Колосов Н. Е. Абсолютная монархия во Франции

   (0 отзывов)

Saygo

Колосов Н. Е. Абсолютная монархия во Франции // Вопросы истории. - 1989. - № 1. - С. 42-57.

Проблема французского абсолютизма в советской историографии рассматривалась в первую очередь в плане социальных предпосылок его возникновения1. Но это лишь один, хотя и существенный ее аспект. Истории государственных учреждений и социальных структур исследователи уделяли сравнительно мало внимания. Социальные предпосылки абсолютизма осмысливались в основном в контексте определенного соотношения классовых сил, охарактеризовать которые пытались главным образом с помощью анализа событий социально-политической борьбы. В данной статье мы пытаемся рассмотреть абсолютную монархию во Франции с точки зрения политической истории "длительной протяженности", т. е. долгосрочных изменений политических структур в их взаимосвязи с эволюцией экономических, социальных и культурных структур.

Само понятие "абсолютизм" восходит к положению римского права о том, что "государь не связан законами". Во многом под влиянием этой этимологии историки и юристы XIX - начала XX в. создали модель абсолютизма как неограниченной монархии, в которой государю принадлежала вся полнота публичной, и в первую очередь законодательной власти. На создании этой модели сказался и конституционный опыт позднеабсолютистских режимов XIX в. (гораздо более мощных, чем те, что существовали в XVI - XVIII вв.). Современная историография отказалась от попыток построить модель абсолютизма XVI - XVIII вв. на основе как восходящей к римскому праву этимологии, так и конституционного опыта XIX века. Сегодня исследователи в поисках рабочей гипотезы, необходимой для определения характерных черт абсолютизма, обращаются к сочинениям политических писателей - его современников.

Собственно, и историки XIX - начала XX в. уже весьма широко использовали политические трактаты эпохи абсолютизма, однако они зачастую модернизировали взгляды их авторов в соответствии с привычными стереотипами конституционных теорий XIX века. Тем самым французам Старого порядка как бы приписывался чуждый им стиль политического мышления, который можно условно назвать абстрактно-теоретическим в отличие от историко-традиционалистского, преобладавшего в политических теориях эпохи абсолютизма. Историки XIX - начала XX в. сводили смысл доктрины абсолютизма примерно к следующему: государству принадлежит монополия на публичную власть, личность государя отождествляется с государством, а неограниченность власти монарха обосновывается происхождением ее непосредственно от бога2. Противоречия, которые встречались в изложении этих идей, относились на счет либо непоследовательности, либо оппозиционности того или иного теоретика.

Однако в свете современных исследований3 эти противоречия составляют органический элемент доктрины абсолютизма, которая во всех своих вариантах неизменно включала два основных пункта: 1) право монарха на неограниченную власть и 2) его обязанность охранять права и привилегии подданных. Эти положения могут показаться взаимоисключающими, но только в рамках типичной для XIX - XX вв. динамической концепции права, которая рассматривает право как человеческое установление, свободно изменяемое людьми. Между тем при Старом порядке с динамической концепцией сосуществовала статическая концепция права как установления божественного, завещанного от предков и нерушимого. Обе концепции, тесно переплетаясь, порождали специфическое правовое мышление, отличное как от современного, так и средневекового (последнее характеризовалось преобладанием статической концепции).

Развитие динамического правового мышления проявилось в XVI в. в создании учения о суверенитете, ставшего основой доктрины французского абсолютизма, однако вплоть до интеллектуальной революции эпохи Просвещения субстрат старого правового мышления во многом определял характер политических теорий. Импозантное здание королевского законодательства, начиная от "больших ордонансов" последних Валуа и кончая кольберовскими кодексами, возвышалось на фундаменте обычного права, десятков локальных кутюм, заново отредактированных в XV - XVI вв. и регулировавших большинство жизненных ситуаций.

Историко-традиционалистский стиль мышления преобладал в сочинениях идеологов абсолютизма. В XVI в. складывается историко-правовая школа, представленная А. Альциато, Ж. Кюжасом, Ш. Дюмуленом, Э. Паскье, Ж. Боденом, Ф. Отманом, которая стала одним из доминирующих интеллектуальных течений французского Возрождения4. Именно под ее определяющим влиянием оформилась доктрина французского абсолютизма.

В "интеллектуальном инструментарии" идеологов абсолютизма отсутствовала такая основополагающая категория государственно-правовой науки XIX в., как теория разделения власти, ставшая достоянием французских политических мыслителей в XVIII веке. Между тем для логически последовательного развития концепции суверенитета необходимо было четкое представление о законодательной власти как самостоятельной и основной форме власти. До некоторой степени это представление получило развитие5, однако более обычным было понимание суверенитета как совокупности королевских прерогатив (этой мысли не чужд и сам Боден). Такой подход был естественным в условиях практического "смешения властей" и сохранявшегося от средневековья представления о юстиции как главной форме власти, когда многие законодательные функции принадлежали судебным в основе своей органам.

С учетом сказанного попробуем резюмировать доктрину французского абсолютизма. Исходным пунктом ее было сформулированное Боденом представление о нераздельности суверенитета, который, по словам видного юриста XVII в. К. Лебре, "не более делим, чем точка в геометрии"6. То, кому принадлежал суверенитет в той или иной стране, ставилось в зависимость от ее конституционной традиции. Франция, естественно, считалась монархией, причем монархией абсолютной. В качестве признаков суверенитета, принадлежавшего французским королям, Лебре перечисляет исключительное право издавать законы, объявлять войну и заключать мир, набирать войска, назначать чиновников, взимать налоги, вершить суд, присваивать дворянское звание простолюдинам, легитимизировать незаконнорожденных, назначать на церковные бенефиции, надзирать за дисциплиной клира и т. д. Однако практически все прерогативы обставлялись оговорками. Королю предлагалось строго соблюдать установленные процедуры издания законов и введения налогов (что предполагало контроль со стороны регистрировавших королевские указы верховных судов), как можно реже вмешиваться в традиционную компетенцию судебных органов, проявлять умеренность в назначении и смещении чиновников, права которых на должности в условиях почти всеобщей продажности последних рассматривались как вполне законные.

Правда, за королем всегда признавалось право настоять на своей воле и нарушить закон, однако это рассматривалось в качестве исключительной меры, допустимой только при чрезвычайных обстоятельствах. В этом и состояла теория т. н. государственного интереса, с оформлением которой при Ришелье доктрина абсолютизма приняла в целом законченный вид. Отметим, что не только публицисты, но и виднейшие государственные деятели французского абсолютизма, такие, как Ришелье и Людовик XIV, полагали, что нарушения законности допустимы лишь в случае крайней государственной необходимости7. Эту точку зрения разделяла и масса королевских чиновников, в подавляющем большинстве получивших юридическое образование и воспитанных в духе почтения к правовой традиции.

Принцип законосообразности правления, как видим, являлся важнейшим элементом доктрины абсолютизма, причем речь шла отнюдь не об этической обязанности государя творить благо, но о признании им совершенно конкретных ограничений его власти традиционными правами и привилегиями корпораций, т. е. разнообразных формальных групп подданных, начиная от трех сословий королевства и кончая отдельными государственными учреждениями, провинциями, городами, мелкими социальными и профессиональными группами.

Если строго следовать государственно-правовым концепциям историков и юристов XIX в., то французский абсолютизм, по-видимому, следовало бы отнести к ограниченным монархиям. Но было бы ошибкой слишком увлекаться таким ходом рассуждений. Гораздо существеннее иное: неприменимость категорий государственно-правовой науки XIX в. для понимания французского абсолютизма, который, как и любой феномен прошлого, подлежит рассмотрению в культурно-историческом контексте его эпохи. Но, разумеется, прежде, чем делать окончательные выводы, необходимо проверить, в какой мере политические концепции XVI - XVII вв. отражают реальность государственного строя того времени.

Прежде всего, следует учесть реальные масштабы материальных возможностей абсолютной монархии8. В начале XVI в. французские короли управляли приблизительно 15-16 млн. подданных с помощью 7 - 8 тыс. чиновников, но уже к 1665 г. после стремительного роста государственного аппарата на 18 млн. жителей королевства приходилось около 46 тыс. чиновников. К 1789 г. число примерно удвоилось, в то время как население страны возросло до 26 млн. человек. Карл VIII в начале Итальянских войн мог выставить примерно 20-тысячную армию, а Генрих II в конце - 40-тысячную, однако еще накануне Тридцатилетней войны армия мирного времени насчитывала 25 тыс. человек. После вступления Франции в Тридцатилетнюю войну армия возросла приблизительно втрое, а к началу XVIII в. в результате непрерывных войн Людовика XIV превысила 200 тыс. человек. К 1789 г. она насчитывала почти 150 тыс. человек.

В начале XVI в. Людовик XII собирал со своих подданных в среднем 3,5 млн. ливров в год, а Генрих II в середине того же столетия - 13,5 млн. ливров. После финансового кризиса, связанного с религиозными войнами, Генрих IV стабилизировал бюджет примерно на уровне 30 млн. ливров, и новый скачок имел место только после вступления Франции в Тридцатилетнюю войну, когда бюджеты нередко превышали 100 млн. ливров. После временной стабилизации при Кольбере бюджеты конца XVII - начала XVIII в. в результате военного перенапряжения порой превышали 400 млн. ливров и практически не опускались ниже 200 млн. ливров. После краха системы Лоу государственный бюджет удалось сбалансировать на уровне 180 млн. ливров, однако к 1789 г. в результате новых войн он превысил 600 млн. ливров.

Трудно достаточно точно соизмерить суммы, в разные эпохи выраженные в турских ливрах, надо только указать, что серебряное содержание турского ливра понизилось с 18 г в начале XVII в. до 4,5 после 1726 г., а рост цен в XVI и XVIII вв. также в несколько раз понизил покупательную способность ценных металлов. Необходимо учесть также рост населения и особенно национального богатства, изменивший относительное значение приведенных цифр. С учетом динамики этих факторов можно выделить следующие периоды финансовой истории Старого порядка: умеренный рост налогов в XVI - начале XVII в., резкое усиление фискального пресса при Ришелье (приведшее, как мы увидим, к структурным сдвигам в государственном аппарате) и при Людовике XIV, "тихий" XVIII век и, наконец, роковой для абсолютизма взрыв накануне революции.

Итак, государственный аппарат, армия и финансовые ресурсы французских королей весьма заметно укрепились за три столетия Старого порядка, причем особенно в XVII веке. Однако материальной силе государства противостояла независимая от него сила общества, правда, постепенно убывавшая по мере роста государства. Только после Фронды была разоружена городская милиция, а массовое привлечение дворян в королевскую армию лишило второе сословие относительной военной независимости от правительства. Еще в 20-е годы XVII в. осада одного мятежного города в, состоянии была на много месяцев приковать все силы королевской армии. Лишь при Людовике XIV монархия добилась решительного военного перевеса над обществом. Но низкая техническая оснащенность аппарата и армии, в частности малые скорости средств передвижения, делала эффективность военного присутствия правительства в отдаленных провинциях сомнительной даже в XVIII веке. Наконец, сам государственный аппарат оставался весьма скромным и к тому же имел ряд важных особенностей (о которых речь впереди), делавших его далеко не столь надежным орудием правительства, как в XIX - XX веках.

В средние века главная часть политической власти принадлежала феодальным сеньорам, городам и церкви. Это было в основе своей самоуправляющееся общество. При абсолютизме отчуждение государства от общества продвинулось далеко вперед, однако в условиях сравнительной ограниченности материальных ресурсов государство еще не могло обладать монополией на публичную власть. Государственный аппарат надстраивался над традиционными структурами самоуправляющегося общества, подчиняя, но не упраздняя их. До самой революции существовали разнообразные формы соучастия подданных в управлении. Политическая власть, несмотря на ее постепенную концентрацию, сохраняла рассредоточенный характер, отчуждение государства от общества не было завершено. Наряду с королевскими чиновниками носителями публичной власти оставались сословно-представительные органы и частные лица.

Несмотря на то, что официальная абсолютистская концепция во многом основывалась на представлении о публично-правовом характере государственной власти, средневековые традиции частноправовой государственности были еще очень сильны при Старом порядке. Это и династическая политика королей, и сеньориальная юстиция, и собственность чиновников на должности, и отношения личной верности, которые в политическом сознании и политической практике французского дворянства XVI - XVII вв. оставались не менее существенным принципом, чем государственное подданство.

Перейдем теперь к характеристике основных государственных учреждений абсолютной монархии и форм участия подданных в управлении9.

Главой государства был король, В его руках не только теоретически, но и фактически сходились все важнейшие нити государственного управления. Власть он осуществлял главным образом посредством королевского совета, в рамках которого был налажен сложный механизм принятия решений в результате многоэтапного обсуждения дел королем и его советниками (иногда - с привлечением других лиц). Если формально король не был связан мнением совета, реально решения монарха обычно выражали коллективную волю совета. Из единого в начале XVI в. органа королевский совет превратился к XVII в. в сложную систему секций и готовивших их заседания бюро10. Все советники фактически назначались королем. С конца XVI в. в совете утверждается почти монопольное господство высшего гражданского чиновничества (робенов), вытеснившего знать и прелатов, которые доминировали в нем еще при последних Валуа.

Совет работал в тесном взаимодействии с руководителями основных ведомств, уже в XVII в. в обиходе называвшихся министрами - канцлером, сюринтендантом (с 1665 г. - генеральным контролером) финансов и статс-секретарями. Последние из простых клерков королевской канцелярии, приставленных к королю для записи его приказов, на протяжении XVI - XVII вв. превратились в некоторое подобие современных министров иностранных дел, внутренних дел, военного и военно-морского. Система министерств сменила средневековую организацию высших коронных чинов, пожизненно назначавшихся, как правило, из высшей знати и обладавших огромным престижем и определенной независимостью от короля. Посты коннетабля (верховный главнокомандующий) и адмирала Франции были фактически упразднены соответственно в 1627 и 1628 годах. Напротив, министры XVII - XVIII вв. почти все происходили из робенов и были сравнительно легко сменяемы королем.

Развитие министерств явилось важнейшим аспектом бюрократизации государственного управления. Министры имели свои бюро, в которых накануне революции служило 670 клерков, В рамках министерств развивалаcь современная практика принятия административных решений (отличная от присущих большинству королевских трибуналов судебно-административных процедур), а в XVIII в. сложился новый тип чиновника-"функционера", глубоко отличного от чиновника-"офисье", собственника своей должности, типичного для Старого порядка11.

Для реализации принятых решений в распоряжении короля имелось несколько типов учреждений, главными из которых были институт губернаторов и чиновные корпорации. Институт губернаторов12 сложился к началу XVI века. В крупные провинции назначались обычно представители высшей знати, а их заместителями (генеральными наместниками) и губернаторами мелких областей, городов и замков - дворяне более низких рангов, часто из числа клиентов "главных" губернаторов. Провинциальные губернаторы рассматривались как полномочные представители короля в своих областях и обладали, особенно в XVI в., огромным престижем и весьма широкой компетенцией, ядром которой являлась военная власть. Но важнее административных были их политические функции - обеспечение лояльности провинций королю.

В основе функционирования института лежали типичные для французского общества, и в первую очередь дворянства XVI-XVII вв., отношения клиентел. Используя свое влияние в правительстве, губернаторы обеспечивали карьеры при дворе, в армии, в аппарате массе провинциальных дворян и чиновников, влияли на распределение пенсий и титулов, решение судебных процессов, защищали в Париже интересы отдельных корпораций и городов. Тем самым они как бы привязывали к себе провинциальное общество узами личной верности. Это создавало почву для опасной самостоятельности губернаторов, и в годы смут многие из них становились выразителями провинциального сепаратизма. Однако неверно было бы видеть в губернаторах преимущественно центробежную силу. Времена полунезависимых феодальных княжеств прошли. Залогом влияния губернаторов на местах были их связи в столице, и твердое правительство, умевшее контролировать распределение почестей, обычно могло использовать губернаторов как один из основных рычагов усиления королевской власти.

Чиновные корпорации представляли собой учреждения иного типа. Это были судебные органы, ведавшие вместе с тем общей и частично финансовой администрацией, и собственно финансовые, в свою очередь имевшие некоторые судебные полномочия. Все они являлись коллегиальными органами, где дела обсуждались в соответствии с традиционной судебной процедурой и решались голосованием. Структура этого аппарата была крайне сложной. Высшее звено его составляли т. н. верховные суды, самым влиятельным из которых был Парижский парламент13. Они обладали правом регистрировать королевские указы и, если находили их незаконными, представлять королю ремонстрации (протесты). Правда, личное присутствие короля в парламенте делало регистрацию обязательной, но это еще не решало дела, ибо местное чиновничество, для которого авторитет парламента стоял очень высоко, могло саботировать указ, разосланный с пометкой о принудительной регистрации, а сам парламент мог и после "королевского заседания" продолжить обсуждение вопроса, возбуждая общественное мнение.

Ниже верховных судов стояли бальяжи (на юге - сенешальства), которым подчинялись низшие юрисдикции - превотства, сержантства и т. д. (названия менялись от области к области). Финансовое управление было поручено финансовым бюро казначеев Франции и подчиненным им бюро элю. И те, и другие ведали разверсткой тальи и контролем за ее сбором соответственно в провинциальном и локальном масштабе.

Должности в королевских трибуналах продавались14. Почти всеобщая продажа должностей была специфической чертой французского абсолютизма. Благодаря ей государственный аппарат обладал определенной независимостью от правительства, которое часто вынуждено было действовать не столько силой приказа, сколько методами косвенного давления на трибуналы. Но не следует и преувеличивать независимость чиновных корпораций. С одной стороны, как отмечал еще Ришелье, "беспорядок (связанный с продажей должностей. - Н. К.) не без пользы составляет часть государственного порядка", материальными интересами привязывая чиновничество к монархии15, с другой - арсенал средств давления на трибуналы был не так уж мал: от угроз и репрессий (высылка из города целого трибунала, запрещение отправлять должность, заключение или изгнание без суда зачинщиков смуты) до использования нескончаемых распрей между учреждениями, удовлетворения тех или иных корпоративных или личных интересов чиновников, создания группы сторонников правительства, рассчитывавших на патронат министров в дальнейших карьерах и т. д.

Конфликты королевской власти и чиновничества составляют важный аспект эволюции абсолютной монархии. Во второй половине XV - первой половине XVI в. магистраты выступали на местах в первую очередь как агенты короны, однако уже в середине XVI в. по мере развития практики продажи должностей обозначается тенденция к формированию в провинции "робенской среды", тесно связанной с местными интересами. Эта тенденция со временем нарастает, и несмотря на проабсолютистские в целом воззрения большинства робенов конфликты между правительством и трибуналами становятся все обычнее. Магистраты стремятся именем короля править в провинции, по возможности избегая контроля из центра. Правда, при Ришелье и Мазарини (в 1624 - 1661 гг.) правительство отстояло свое право на вмешательство в повседневную администрацию королевства. Над "старой бюрократией" чиновных корпораций была надстроена "новая бюрократия" королевского совета, министерств и провинциальных интендантов. Чиновники этих учреждений, обычно владея купленными должностями, главные свои функции выполняли на основе временных комиссий, и их карьера целиком зависела от воли короля. С их помощью правительство сумело добиться контроля за деятельностью трибуналов, конфликты с которыми при Людовике XIV утратили былую остроту.

Однако не следует преувеличивать структурный характер этих сдвигов: король-Солнце был выдающимся мастером компромисса с позиции силы и, решительно пресекая попытки сопротивления своей воле, стремился обеспечить трибуналам их обычные полномочия и привилегии. Самостоятельность чиновных корпораций не была сломлена, и не случайно в XVIII в. именно парламенты стали лидерами антиабсолютистской оппозиции, а многочисленные попытки правительства реорганизовать систему продажи должностей потерпели фиаско. Тем не менее, создание "новой бюрократии" явилось важной вехой на пути развития аппарата управления абсолютизма, рубежом, отделяющим раннеабсолютистский этап (иногда называемый ренессансной монархией) от административной монархии классического абсолютизма, главной особенностью которой стало подмеченное еще А. Токвилем развитие "административной опеки" над местными государственными учреждениями и органами самоуправления со стороны провинциальных интендантов16.

Институт провинциальных интендантов восходит к появившемуся в середине XVI в. обычаю посылать в помощь губернаторам судейских и финансовых чиновников для участия в их советах и организации технической стороны управления. Интенданты назначались из чиновников верховных судов, но особенно часто - королевского совета. Некоторые интенданты уже в эпоху религиозных войн помногу лет задерживались в провинциях, но большинство исполняло краткосрочные комиссии. Лишь после вступления Франции в Тридцатилетнюю войну (1635 г.), когда из-за резкого роста налогов осложнилась обстановка в провинциях, интенданты превратились там в постоянных представителей короны. Это вызвало бурный протест королевских трибуналов, добившихся временного отзыва постоянных интендантов в годы Фронды.

Гораздо меньше интенданты враждовали с губернаторами, которые видели в них компетентных сотрудников и часто добивались назначения на эти посты своих клиентов. Тем не менее, распространение интендантов сопровождалось упадком института губернаторов: те масштабы и методы "ренессансной" централизации, носителями которых были последние, более не удовлетворяли правительство, а стремительный рост королевской армии открыл новые, более эффективные методы контроля над дворянством.

Институт интендантов окончательно стабилизировался при Людовике XIV. Однако неверным было бы представлять их как полновластных тиранов, целиком подавивших провинциальные вольности. Правительство рассматривало интендантов в первую очередь как агентов информации и контроля, и министры жестко пресекали их попытки превысить власть или затронуть полномочия "обычных судей" (т. е. королевских трибуналов). Интенданты подменяли (да и то частично) местные органы власти лишь в финансовой администрации и при проведении в жизнь чрезвычайных правительственных инициатив, особенно в экономической сфере. Для большего у них не было и материальных возможностей: поначалу весь непосредственно подчиненный им аппарат состоял из личных секретарей и нескольких частных информаторов-субделегатов, которым интенданты давали разовые поручения. Правда, к XVIII в. этот штат значительно разросся, постоянные субделегаты (обычно особо уполномоченные чиновники местных трибуналов) появились в большинстве городов королевства, а при самом интенданте сложились бюро с десятками клерков, но и этого, конечно, было мало, чтобы целиком сосредоточить в своих руках управление нередко миллионным населением провинции17. В итоге создание "новой бюрократии" хотя и значительно укрепило королевскую власть, но не привело к полному разрыву с политическими традициями XVI века.

Особое место в политической системе французского абсолютизма занимали финансы, которые Ришелье называл "нервами государства"18. Наиболее традиционным видом доходов были поступления с королевского домена, но они уже с XIII в. стали систематически дополняться "экстраординарными" феодальными "помощами", постепенно превратившимися в ординарные государственные налоги. Основы системы налогообложения оформились во Франции в XV в., когда стали постоянными прямой налог (талья) и косвенные (эд и габель). В разных провинциях королевства они взимались по-разному. Налоговый гнет падал основной тяжестью на центральные и северо-восточные районы - старые области королевского домена; неравномерным было и давление налогового пресса в силу широких привилегий, которыми пользовались духовенство, дворянство, чиновничество и некоторые города.

Присвоенное королями в XV в. право определять размер налогов умерялось, однако, необходимостью считаться с правом верховных судов регистрировать фискальные эдикты, а в ряде провинций - с правом провинциальных штатов вотировать налоги. Наконец, всегда приходилось считаться с реальной платежеспособностью населения и угрозой антифискальных выступлений, отнюдь не редких в XVI - XVII веках. В связи с этим рано возникла необходимость в дополнительных источниках доходов, каковыми с начала XVI в. стали доходы от продажи должностей и государственных рент. В XVII в. монархия все шире стала прибегать к краткосрочным займам у частных лиц. В конце XVII - начале XVIII в. к этому добавились два новых прямых налога - капитация и двадцатина, которые были задуманы как всесословные (впрочем, реальное воплощение их было иным).

В сборе всех видов коронных доходов центральную роль играли финансисты. Этот слой сложился на протяжении XVI - начала XVII в. на основе богатого купечества и банкиров и в дальнейшем представлял собой в значительной мере обособленную и весьма влиятельную социальную группу. Финансисты занимали должности сборщиков податей, целые компании их брали на откуп косвенные налоги. Мелкие в XVI в., эти откупы постепенно укрупнялись, составив в XVIII в. колоссальное частное предприятие - компанию генеральных откупщиков, которой служило около 30 тыс. человек. Финансисты вели торговлю должностями, давали казне краткосрочные займы. Практически при получении любых доходов казна не могла обойтись без кредита финансистов, которые по сути дела давали ей ссуды под залог налоговых и прочих поступлений. Такая система открывала возможности для массы злоупотреблений. Значительную часть средств, ссужаемых государству, финансисты брали в долг, в частности у знати и чиновничества, многие представители которых втайне извлекали выгоду из полулегальных финансовых афер. Однако занятия финансами были рискованными. Исправность государства в выплате долгов оставляла желать лучшего: в сфере частного кредита король-должник пользовался исключительным положением. Доверие общества к финансовым проектам государства было невелико, и социальная база кредита ограничивалась крутом тех, кто надеялся личным влиянием обеспечить относительную безопасность своих вкладов.

В условиях, когда привилегии укрывали от обложения значительную часть национального богатства, верховные суды и провинциальные штаты до известной степени сдерживали рост налогов, государственный кредит покоился на частноправовых основаниях и имел узкую социальную базу, а немалая доля королевских денег утекала в карманы финансистов и знати, финансовая политика короны была блокирована во многих отношениях, и абсолютная монархия находилась в состоянии хронической нехватки денег.

Еще на исходе Столетней войны французские короли первыми в Европе обзавелись постоянной наемной армией - ордонансовыми ротами, главную силу которых составляли рыцари-жандармы. Некоторое военное значение сохраняло дворянское ополчение (бан и арьербан) и отряды свободных стрелков (франтиреров), т. е. фактически земельная милиция. Но они редко привлекались в действующую армию, где, кроме ордонансовых рот, служили баталии наемников-швейцарцев. Ордонансовые роты возглавляли видные аристократы, нередко губернаторы провинций, а формировались эти роты во многом из их клиентов и младших родичей. Они сходят со сцены в начале религиозных войн, когда рыцарская конница окончательно устаревает в военно-техническом отношении. Основу армии составляют теперь наемные роты легкой кавалерии и пехоты, постепенно объединяемые в полки. Полковники и капитаны получали (а нередко и покупали) у короля патенты на набор своих отрядов, которые хотя и оплачивались королевскими казначеями фактически находились в собственности своих предводителей. Это была армия кондотьеров, дисциплина которой поддерживалась личной верностью генералов - королю, офицеров - генералам, а солдат (значительную часть которых составляли дворяне) - офицерам.

Только в середине XVII в. армия была реформирована: передана из-под общего руководства коннетабля и других военачальников из числа знати под власть гражданских чиновников - статс-секретарей войны и армейских интендантов, осуществлявших эффективный политический, административный и финансовый контроль за генералитетом и офицерством, которым были оставлены главным образом чисто военные функции. В результате армия превратилась в весьма надежную силу в руках короля19. На тех же основаниях был реорганизован и флот.

Укрепление государства в эпоху абсолютной монархии сопровождалось значительным расширением его воздействия на общество. С конца XVI и особенно со второй половины XVII в. активизируется экономическая политика правительства, определяемая принципами меркантилизма. Государство смелее вмешивается и в сферу социальных отношений, утверждая тот принцип, что общественные ранги, и в первую очередь дворянское звание, имеют источником королевскую власть. Предпринимаются попытки частичного переустройства общества в соответствии с критериями "пользы", приносимой теми или иными общественными группами. Королевское законодательство начинает проникать в сферы, ранее считавшиеся исключительным доменом церкви (например, брачное право). Разумеется, масштабы и особенно результаты многих попыток государственного регулирования оставались скромными, но и в этом отношении несомненным был рост государства.

На долю существенно потесненной королевскими трибуналами сеньориальной юстиции приходилась тем не менее масса мелких тяжб, что делало ее до конца Старого порядка для крестьян и горожан мелких городков ближайшим воплощением власти. Сельские общины решали значительную часть дел на своих сходах, хотя по финансовым вопросам полагалось запрашивать санкцию интенданта. Общины же ведали раскладкой и сбором тальи. Еще в начале XVI в. многие города, особенно на юге, пользовались почти неограниченным самоуправлением, хотя в старых областях королевского домена и в крупных центрах уже весьма ощутимой была опека над муниципалитетами со стороны королевских трибуналов. На протяжении XVI - начала XVII в. королевская власть все чаще реформировала муниципалитеты, вмешивалась в выборы должностных лиц, особенно же пристально стремилась надзирать за финансовой политикой городов. Впрочем, эти усилия носили довольно бессистемный характер, и только при Кольбере укрепившиеся в провинциях интенданты поставили муниципальные выборы и финансовую администрацию городов под свой постоянный контроль. Тем не менее, городские советы, несмотря на попытки ликвидировать выборность, в большинстве городов продолжали избираться и пусть под опекой, но выполняли значительный объем административной работы.

Главной формой соучастия подданных в управлении являлись сословные ассамблеи20 - генеральные, провинциальные, бальяжные и локальные штаты, а также ассамблеи отдельных сословий. Генеральные штаты, наиболее активно функционировавшие в 20 - 30-е годы XV в., не превратились, однако, в постоянно действующий институт. В силу традиционного во Франции провинциального сепаратизма каждая область предпочитала на своих штатах отстаивать свои привилегии. Генеральные штаты собирались редко и только в годы политических кризисов. Они рассматривались как чисто совещательный орган, функции которого состояли в том, чтобы выработать и вручить королю сводный наказ. Король отвечал штатам в самой общей форме, и хотя реально многие правительственные мероприятия были подсказаны штатами, король проводил их своей властью.

Главными в системе сословного представительства были провинциальные штаты (бальяжные и локальные заметной политической роли не играли). На исходе Столетней войны они имелись не только в окраинных, но и ряде центральных районов королевства, однако в последних они в большинстве исчезли уже в XVI в., ибо не опирались на достаточно прочные традиции автономии. В первой половине XVII в. были ликвидированы штаты в таких традиционно сепаратистских провинциях, как Гиень, Нормандия, Дофинэ. Однако до конца Старого порядка активно функционировали штаты Бургундии, Бретани, Лангедока и Прованса. Они вотировали налоги и обычно сами собирали их, что позволяло им отстаивать провинциальные привилегии. Систему представительных органов дополняли генеральные ассамблеи клира, регулярно созывавшиеся с 1561 года. Они вотировали "добровольный дар" королю (который собирали с помощью своего аппарата), отстаивали общесословные интересы духовенства, имели постоянных генеральных агентов при короле.

Итак, сеньориальная юстиция и представительные учреждения, хотя и понесли значительные потери в XVI - XVIII вв., но сохранились и вошли в политическую систему абсолютной монархии. Между ними и королевской властью при неизбежных и порой ожесточенных конфликтах обычно устанавливалось своеобразное сотрудничество (разумеется, при ведущей роли королевской власти).

Отношения государства и церкви при Старом порядке21 развивались в рамках системы галликанизма, решающим этапом становления которой были XV - начало XVI века. В ее основе лежало подчинение национальной церкви политическому и отчасти административному контролю монархии при сохранении клиром сословно-политической организации и весьма многообразных и эффективных каналов влияния на правительство, позволявших ему отстаивать свои коренные социальные и религиозные интересы. Теоретической основой отношений церкви и государства во Франции была концепция сакральной природы королевской власти: миропомазание делало короля священной персоной, стоящей между клиром и миром, что давало ему в качестве "старшего сына церкви" особые права в отношениях с нею, но вместе с тем налагало на него и особые обязательства. По Болонскому конкордату 1516 г. французские короли получили право назначать кандидатов на вакантные бенефиции, что в значительной мере поставило епископат в зависимость от правительства.

Королевские трибуналы в XVI - XVII вв. ощутимо урезали сферу компетенции церковных судов, используя специальную процедуру отзыва к себе ряда категорий тяжб, а правительство широко практиковало вмешательство в вопросы церковной организации и дисциплины. С 1561 г. приобрела регулярный характер и финансовая эксплуатация клира правительством. Вместе с тем с помощью участия в штатах, собственных генеральных ассамблей и постоянных представителей при короле, благодаря сохранявшемуся хотя и в урезанном виде участию духовных лиц в правительстве (вплоть до постов первых министров), личному влиянию многих прелатов как в придворных кругах, так и в провинциальном обществе, наконец, в силу своей идеологической роли церковь сохранялась как важная политическая сила и при периодически возникавших конфликтах в целом тесно сотрудничала с королевской властью".

Неотъемлемым элементом политической системы Старого порядка являлись политические партии. В раннеабсолютистской Франции основным их типом были аристократические клиентелы, группировавшиеся вокруг крупного государственного деятеля, часто принца крови, и включавшие наряду с военным дворянством многочисленных чиновников, финансистов, людей свободных профессий (в том числе публицистов), представителей муниципальной олигархии и верхушки купечества, с помощью которых гранды пытались (и не без успеха) вовлечь в русло своей политики города. Ключевую роль в таких партиях нередко играли губернаторы провинций. В силу крайнего партикуляризма общественной жизни Франции масса разнородных социальных конфликтов могла сливаться в общенациональные потрясения только по каналам аристократических клиентел.

Большие социальные группы не существовали тогда в качестве более или менее единых политических сил, не имели собственных организаций и программ. Практически не существовало и политических институтов, позволявших им выступать единым фронтом в национальном масштабе. Генеральные штаты не превратились в такой институт, оставаясь лишь эпизодами политической борьбы аристократических группировок. Именно последние, крайне пестрые и вместе с тем мало отличные друг от друга по социальному составу, господствовали на сцене внутриполитической борьбы XVI - первой половины XVII века. Последним конфликтом такого типа была Фронда, показавшая, с какой легкостью и внутренней закономерностью происходил переход от кратковременного противостояния более или менее принципиальных политических программ к усобице грандов22.

В годы самостоятельного правления короля-Солнце аристократические партии выродились в придворные группировки, поскольку многие традиционные механизмы системы клиентел (институт губернаторов, армия кондотьеров и т. д.) были видоизменены. На смену аристократическим партиям пришли финансово-бюрократические группировки23. Обычно они объединяли вокруг влиятельного министра представителей бюрократической элиты, крупнейших финансистов, а порой также военачальников и прелатов, тем более что зачастую бюрократические группировки вступали в союз с придворными. Основой такой партии был родственный клан, создавший широкую клиентелу при дворе и в аппарате и стремившийся воздействовать на короля через королевский совет и придворные связи. Только в последние десятилетия Старого порядка в разных формах (салоны, академии, клубы) начали зарождаться партии принципиально нового типа, объединенные более или менее общей социально-политической программой, которые затем выступили на политической сцене революции.

Итак, государственный аппарат, армия, финансовая система, основы которых были заложены во Франции еще на этапе сословно-представительной монархии, значительно укрепились при абсолютизме. Абсолютная монархия подчинила своему контролю, ощутимо потеснила, иногда реформировала политические институты самоуправляющегося общества. Однако лишь некоторые из них были упразднены, остальные же нашли свое место в политической системе Старого порядка, которая, несмотря на модернизацию, оставалась во многих отношениях глубоко архаичной, теснейшим образом связанной с традициями средневековой государственности. Во многом подготовив гражданское общество и публично-правовое государство XIX в., абсолютная монархия оставалась элементом общества привилегий, и достигнутый ею уровень политической централизации был качественно иным, нежели в послереволюционной Франции. Политическая централизация была подготовлена абсолютизмом, но завершена - революцией.

Какова была социальная сущность французского абсолютизма? Иными словами, каким социальным группам принадлежала политическая власть? В XVI в. - прежде всего высшей знати, господствовавшей в королевском совете, распоряжавшейся армией и во многом контролировавшей провинциальное управление с помощью института губернаторов. В XVII в. аристократия была в значительной степени отстранена от непосредственной политической власти, хотя и сохранила немаловажные позиции, прежде всего в армии и дипломатическом корпусе. Первое место в государственном управлении принадлежало теперь почти исключительно высшему гражданскому чиновничеству, которое юридически считалось полноправной частью второго сословия и, не сливаясь с знатью, представляло собой особую фракцию элиты французского общества.

Однако традиционная точка зрения о политическом бессилии знати, "одомашненной" королем, не отражает реальности, поскольку потеря непосредственной политической власти сопровождалась конституированием аристократии в мощную группу давления, располагавшую многочисленными каналами косвенного влияния на политику. Таковыми были двор, бюрократические группировки, связанные с придворными партиями, тайное участие грандов в кредитовании государства. Наряду с придворной знатью влиятельными группами давления были высший клир, тесно связанный с нею, но располагавший и специфическими для церкви каналами влияния, и финансисты, не только занимавшие должности в аппарате, но и косвенно воздействовавшие на монархию, опутанную сетями денежных обязательств. Именно четырем перечисленным социальным группам, вместе составлявшим сложную по структуре элиту французского общества XVII - XVIII вв., и принадлежала главная часть политической власти.

Вместе с тем на местах значительную власть имели сеньоры (как дворяне, так и буржуа), местное королевское чиновничество и клир, а также муниципальная верхушка, включавшая как чиновников и людей свободных профессий, так и богатое купечество. Вот почему страдает определенной упрощенностью характеристика французского абсолютизма как дворянского государства. Центральная власть была в руках национальной элиты (т. е. лишь незначительной части второго сословия), а на местах к управлению были допущены локальные элиты, включавшие и верхушку третьего сословия. Что касается близкого к деклассированию беднейшего дворянства, то об его участии в политической власти говорить не приходится.

В столкновении учреждений и групп давления рождалась реальная политика абсолютизма, неизбежно отражавшая интересы в первую очередь прямо или косвенно допущенных к власти слоев, что, конечно, не мешало правительству учитывать общенациональные интересы или чаяния иных общественных групп.

Характеристика абсолютизма как феодального государства вытекает из упрощенного представления о дворянстве как непременно феодальном классе. Между тем социально-экономический облик правящих в абсолютистской Франции социальных групп был весьма сложен. В состояния как военного дворянства, так и особенно робенов и финансистов наряду с земельными владениями входили многочисленные государственные и частные ренты, прочие ценные бумаги (в том числе акционерных обществ), доходные дома, а в XVIII в. - нередко и капиталистические предприятия. Значительную часть своих доходов все допущенные к власти категории получали за счет государственных налогов, которые в XVII в. уже нельзя рассматривать как централизованную феодальную ренту24.

Правда, весьма существенную (а у знати нередко преобладающую) долю доходов составляли поступления от сеньорий, однако французскую сеньорию уже в XVI и тем более в XVII - XVIII вв. было бы упрощением характеризовать как чисто феодальную.

Разумеется, в разных районах имелись различные типы сеньорий, однако уже в XV - XVI вв. распространяются, а в XVII - XVIII вв. получают явное преобладание такие, где большую часть доходов составляли не ценз, шампар или иные феодальные платежи, но арендная плата с домена, сдаваемого как в испольную (преимущественно мелкую) аренду и в таком случае выступающую в качестве переходной от феодальной к капиталистической формы землепользования, так и в крупную фермерскую, т. е. уже в основе своей капиталистическую, несмотря на то, что фермер порой выступал и в роли сборщика сеньориальных податей. Следует отметить, что противопоставление частично "обуржуазившегося" ново дворянского землевладения целиком феодальному стародворянскому не получило подтверждения в новейших исследованиях25.

Итак, неточно говорить о французском дворянстве Старого порядка как о феодальном классе - подобно другим общественным группам оно имело сложную социально- экономическую природу. И общество, и государство Старого порядка относились к переходному от феодального к капиталистическому типу.

Наиболее сложен вопрос о причинах возникновения абсолютной монархии. Здесь в первую очередь необходимо учитывать, что абсолютизм был этапом почти тысячелетнего роста государства, начавшегося еще в эпоху преодоления феодальной раздробленности. Логично допустить, что процесс этот имел какие-то общие причины, не сводимые к совокупности частных причин, действовавших на отдельных этапах и в разных районах и так или иначе (порой существенно) модифицировавших его протекание.

В порядке гипотезы отметим, что долговременный рост государства уместно связать с усложнением общественной жизни, в частности совершенствованием хозяйственных форм и методов управления экономикой, а также формированием нового типа личности, постепенно вычленявшейся из родового, общинного, корпоративного коллектива и внутренне высвобождавшейся от предписываемых последним норм поведения, что требовало совершенствовать внешние формы контроля и принуждения. При всей гипотетичности подобного объяснения его невозможно исключить из числа причин возникновения абсолютизма: иначе вся "структура причинности" окажется деформированной.

Направление развития политических структур было задано общим процессом роста европейской цивилизации. Среди частных причин весьма важную роль сыграли внешние войны, которые начиная с XIV - XV вв. в значительной мере стимулировали усиление государственной власти. Следует учесть, что по мере формирования национальных государств этот фактор приобретал все более существенное и "структурное" значение. Сказывалось и постепенное укрепление внутриэкономических связей, хотя, разумеется, было бы слишком прямолинейным объяснять возникновение абсолютизма формированием национального рынка. Последний во Франции не сложился не только в XV - XVI, но даже в XVII - XVIII веках. Политическая централизация королевства явно опережала экономическую, и, разумеется, незавершенность их была во многом взаимообусловлена.

Не вполне убедительны попытки свести объяснение возникновения абсолютизма к борьбе классов, будь то в форме народных восстаний или соперничества дворянства и буржуазии. Французское общество в эпоху абсолютизма сохраняло партикуляристский характер, и дворянству было просто невозможно бороться с буржуазией потому, что они не представляли собой сколько-нибудь единых социально-политических сил. Что касается народных восстаний, то в свете недавних исследований они представляются прежде всего реакцией на усиление налогового гнета, т. е. скорее сопутствующим явлением, возможно, одним из "механизмов" роста государства (вынужденного укреплять аппарат), но отнюдь не причиной этого процесса26.

Главной из частных причин становления абсолютизма нам представляются изменения в социальном положении носителей политической власти эпохи сословно-представительной монархии, т. е. церкви, дворянства и городов. Уже в XIV - XV вв. вассально-ленные отношения как основная форма внутрифеодальных связей стали утрачивать значение и к XVI в. превратились в формальность. Одной из причин этого явилось достигнутое к XIV в. (и вновь к XVI в.) относительное аграрное перенаселение Франции и исчерпание фонда свободных земель. Развитие уже в XII - XIII вв. по мере прогресса товарно-денежного хозяйства внеземельных пожалований создавало почву для иных отношений - службы за жалованье. На смену вассально-ленным связям шли отношения клиентел, которые были лишены мелочной формальной регламентации взаимных обязанностей клиента и патрона, но заимствовали традиционную дворянскую идеологию верности и службы.

Новая система отличалась большей гибкостью и эффективностью. Возможности создания клиентел определялись не только размерами земельных владений, но и способностью извлекать другие доходы, а в этом отношении в особо благоприятном положении находилась королевская власть, тем более в экстремальных условиях Столетней войны, способствовавших развитию фискальной системы. Последняя поначалу была не настолько существенной, чтобы земельные доходы знати утратили политическое значение, но быстро стала достаточно важной ставкой в политической игре. Партии знати начинают борьбу за централизованные источники доходов. Тем самым дворянские клиентелы становятся звеном в системе монархического государства.

Необходимо подчеркнуть, что новые формы связей диктовались внутренней эволюцией второго сословия. Особое значение они приобрели, когда развитие раннекапиталистических отношений усугубило извечную проблему дворянства - проблему доходов. В XVI в. зримо проявилось несоответствие экономических ресурсов феодального землевладения новому ренессансному стандарту жизни, рождавшемуся в центрах раннекапиталистического богатства. Для многих дворянских семей "кризис доходов" XVI в. обернулся обнищанием. Но значительная часть высшего и среднего дворянства сумела перестроить свои сеньории на новый лад, используя метод краткосрочной аренды. В борьбе с "кризисом доходов" дворянство зависело отнюдь не только от королевской власти, но и последняя давала лекарство от болезни. XVI век был отмечен расширением дворянских клиентел, их сплочением на королевской службе. В дальнейшем роль последней для дворянства неуклонно возрастала, хотя сама система клиентел постепенно утрачивала значение. Врастая в структуры абсолютной монархии, дворянство неизбежно утрачивало политическую независимость.

Становление абсолютизма было во многом вызвано и внутренним разложением городского сословия. Возможности финансовой эксплуатации городов уже на этапе сословно-представительной монархии во многом обеспечили королевской власти ресурсы для патроната над дворянством. Разумеется, городская община средневековья никогда не знала полного социального равенства. В ее состав входил влиятельный патрициат, к началу XVI в. установивший в большинстве французских городов олигархические режимы. Однако прочность городскому коллективу придавала относительная однородность его основы - слоя мастеров ремесел. Развитие раннекапиталистических отношений вело к его дифференциации, к поляризации богатства и бедности, что обостряло обстановку в городах и побуждало олигархические муниципалитеты в конфликтных ситуациях обращаться к помощи королевской власти. Но и внутри самой муниципальной олигархии наметился раскол. В составе относительно гомогенного еще в XIV - XV вв. патрициата традиционно имелись три фракции - королевское чиновничество, люди свободных профессий и богатое купечество. На протяжении XVI в. быстрый количественный рост и социальное возвышение чиновничества приводят к отрыву его от двух остальных фракций городской элиты27.

Наличие во Франции Старого порядка многочисленного и влиятельного слоя королевского чиновничества было, пожалуй, наиболее специфической чертой ее социального строя. Начало его формирования относится к XIV - XV векам. Анализируя причины этого явления, можно указать, во-первых, на высокое развитие в средневековой Франции сословного строя и дворянской идеологии, не признававшей престижности купеческих занятий и ориентировавшей буржуа на путь одворянивания по службе, во-вторых, на ограниченные возможности роста купеческих капиталов в силу традиционной - с XIV в. - изолированности королевства от главных мировых торговых путей, наконец, на своеобразный вакуум инициативы и ресурсов, характерный для французской деревни и способствовавший привлечению городских капиталов в сферу землевладения. Рост королевского чиновничества и его постепенный отрыв от буржуазных кругов, к концу XVI в. превративший его верхушку во влиятельное "дворянство мантии", способствовал потере городами политической независимости: при всей двойственности роли королевских трибуналов появление их в городах укрепляло позиции короны. Как и дворянство, города в результате своей социальной эволюции врастали в политическую систему абсолютизма.

Социальное разложение светских сословий коснулось и клира, который пополнялся из их рядов и сохранял с ними тесные связи. Но и внутри первого сословия существовали социальные конфликты, в первую очередь - между прелатами и рядовыми клириками, что облегчило правительству задачу установить контроль за кооптацией епископата, сменившей практиковавшуюся еще в XV в. выборность.

Подведем итоги. Абсолютная монархия во Франции была этапом долговременного процесса роста государства, проявлявшегося в постепенном упрочении публично-правового характера государственной власти, отчуждении государства от общества, развитии политической централизации, укреплении и совершенствовании аппарата управления, расширении воздействия государства на жизнь общества и т. д. Уже переставшее быть феодальным и средневековым, государство не превратилось еще в буржуазное и "новое" - как в социально-экономическом, так и в культурно-историческом смысле.

Примечания

1. Сказкин С. Д. Избранные труды по истории. М. 1973, с. 341 - 356; Люблинская А. Д. Франция при Ришелье. Л. 1982, с. 218.

2. Hitler J. La doctrine de l'absolutisme. P. 1903, pp. 9 - 10.

3. Thuau E. Raison d'Etat et pensee politique a l'epoque de Richelieu. Athenes. 1966; Church W. F. Richelieu and Reason of State. Princeton. 1972; Franklin J. H. Jean Bodin and the Rise of Absolutist Theory. Cambridge. 1973.

4. Kelley D. R. Foundations of Modern Historical Scholarship. N. Y. - Lnd. 1970.

5. Bodin J. Les six livres de la republique. P. 1577, p. 163.

6. Le Bret C. De la souverainete du Roi. P. 1632, p. 71; ср.: Bodin J. Op. cit., p. 176.

7. Church W. F. Op. cit.; Thireau J. -L. Les idees politiques de Louis XIV. P. 1973.

8. Приводимые ниже цифры взяты из: Lot F. Recherches sur les effectifs des armees francaises des guerres d'Italie aux guerres de Religion (1494 - 1562). P. 1962; Mousnier R. Le conseil du Roi de Louis XII a la Revolution. P. 1970, pp. 17 - 20; Histoire economique et sociale de la France. T. I. Vol. I. P. 1977, pp. 34 - 48; Corvisier A. La France de Louis XIV, 1643 - 1715. P. 1979; Morineau M. Budgets de l'Etat et gestion des finances royales en France au XVIIIе siecle. - Revue historique, 1980, t. 536; Bonney R. The King's Debts: Finance and Politics in France, 1589 - 1661. Oxford - 1981.

9. Doucot R. Les institutions de la France au XVIе siecle. Tt, 1 - 2. P. 1948; Mousnier R. Les institutions de la France sous la monarchie absolue. Tt. 1 - 2. P. 1974 - 1980.

10. От Старого порядка к революции. Л. 1988, с. 28 - 51; Antoine M. Le conseil du Roi sous la regne de Louis XV. Geneve. 1970.

11. Church C. H. Revolution and Red Tape. Oxford. 1981.

12. Harding R. R. Anatomy of a Power Elite. New Haven - Lnd. 1978.

13. Shennan J. H. The Parlement of Paris. Lnd. 1968; Moote A. L. The Revolt of the Judges. Princeton. 1971.

14. Люблинская А. Д. Ук. соч., с. 56 - 64.

15. Richelieu A.-J. Testament politique. P. 1947, p. 234.

16. Токвиль А. Старый порядок и революция. М. 1911, с. 52.

17. Emmanuelli F.-X. Un mythe de l'absolutisme bourbonien: l'intendance, du milieu du XVIIе siecle a la fin du XVIIIе siecle. Aix-en-Provence - P. 1981.

18. Об организационных формах и механизме фискально-финансовой системы см.: Люблинская А. Д. Ук. соч., с 37 - 71.

19. Baxter D. C. Servants of the Sword. Urbana. 1976.

20. Major J. R. Representative Government in Early Modern France. New Haven Lnd. 1980.

21. Coudy J. Les moyens (faction de l'ordre du'clerge au conseil du Roi, 1561 - 1715. P. 1952; Blet P. Le clerge de France et la monarchie. Tt 1 - 2. P. 1959.

22. Descimon R., Jouhaud C. La Fronde en mouvement: le development de la crise politique entre 1648 et 1652. - XVII siecle, 1984, N 145.

23. Dessert D., Journet J. L. Le lobby Colbert, un royaume ou ime affaire de famille? - Annales: Economies, Societes. Civilisations, 1975, N 6, Dessert D. Fouquet. P. 1937; Levy C. - F. Capitalisme et pouvoirs au siecle des Lumieres. Tt. 1 - 3. P. - La Haye. 1969 - 1980.

24. Люблинская А. Д. Ук. соч., с. 47.

25. Люблинская А. Д. Франция в начале XVII века. Л. 1959, с. 47; ср.: Constant J. - M. Nobles et paysans en Beauce aux XVIе et XVIII siecles. Lille. 1981, pp 110 - 130; Bottin J. Seigneurs et paysans dans l'Ouest du pays de Caux. 1540 - 1650. P. 1983, pp. 49 - 79, 225 - 244.

26. Люблинская А. Д. Франция при Ришелье, гл. 3.

27. Chevalier B. Les bonnes villes de France du XIVе au XVIе siecles. P. 1982, pp. 129 - 149.




Отзыв пользователя

Нет отзывов для отображения.


  • Категории

  • Темы на форуме

  • Сообщения на форуме

    • Рорик Ютландский и летописный Рюрик
      И где же я был против вагрии ? Давайте выводите лингвисты вагристы . Убедительные Вы не мои . Да только сольетесь заведомо ясно . Уже и с Видукинда слились и в варинов нырнули . А5 же заранее ясно почему. Те хоть мутные но хоть бы что то.
    • Трудности перевода
      Спасибо!  "savaklı", в теории, может быть и опечаткой от "savatlı", текст Челеби арабицей оцифрован - но там я точно ничего не найду...
    • Трудности перевода
      Садаклы - с саадаком, саватлы - в броне. Эти слова очень широко распространены в тюркских языках. Фидаи - совершеннейший иранизм. Так называли еще боевиков Старца Горы. Сейчас так могут назвать громилу или вышибалу. Заслужили. Садаклы - от "са(г)адак" - саадак (обладающий саадаком). Саватлы - от "савыт/сауыт" - броня (обладающий броней). Куш кол - птицекрылый (куш - птица, кол - рука, тут - в смысле, что у них руки - как крылья птиц). Атлы - верховой (ат - конь, атлы - с конем, атсыз - безлошадный). Зорлы - иранизм, от слова "зор" (сила) - "зорлы" - "обладающий силой". Получаем на выходе: "Фидаи, с саадаками и в латах, птицекрылые, могучие". Ну и про "Кырым аскерлериле атланип хазир олдулар" - "они (все эти "птицекрылые фидаи") были готовы выступить с крымскими воинами".  Снова: Садаклы - см. выше. Шафаклы - ???, слова "саваклы" нет, а "шафаклы" - рассветный". М.б. "блистающие, как рассвет" от того, что в доспехах? Силахлы - вооруженный (от "силах" - оружие). Силихтар - категория военного вассала в Османской империи. Кубелы - в доспехах (очень старое слово - "куба", от него происходит название аула "Кубачи" - букв. "Бронники", в иранской кальке - "Зирихгеран"). Зирхлы - в кольчугах (от иранского "зирх" - кольчуга). Т.е. "имел (сахиптерлер) 20 тысяч доблестных, с саадаками, "блистающих, как рассвет" (???), вооруженных и в бронях, т.е. в кольчугах, отъявленных головорезов (зорбалар)". До 20 тысяч воинов, надев (бюрюнюп) кольчуги (зирх), луки (яй), стрелы (ок), латы (кобе) и одежды (донлара) пришли к хану. Донлара - это восточное турецкое слово. Сейчас сохранилось только в восточных областях в деревенском "каба тюркче" и в Азербайджане - "одежды, платья". Вообще, должно быть что-то теплое, т.к. "дон" - это по-турецки "мороз", "донлар" - "заморозок". Скорее всего, что-то, что надевают в холодное время года - стеганка или тулуп. В переводе все это не отражено.  
    • Рорик Ютландский и летописный Рюрик
      Оставив в покое достоверность оного сообщения, просто отметим его, как ещё одно свидетельство, что и средневековые немцы понятия не имели о какой-либо "скандинавистости" Рюрика. Как и поляки(о чём был разбор ранее в теме).   
    • Рорик Ютландский и летописный Рюрик
      Для любителей фантазий и бородатых легенд: Славянское царство. Происхождение славян и распространение их господства. Мавро Орбини (версия XVI века)
  • Файлы

  • Похожие публикации

    • Супоницкая И. М. Дело Розенбергов
      Автор: Saygo
      Супоницкая И. М. Дело Розенбергов // Вопросы истории. - 2016. - № 8. - С. 92-105.
      До недавнего времени супругов Этель и Юлиуса Розенбергов признавали жертвами маккартизма и антисемитизма, ложно обвиненными в передаче СССР секретов атомной бомбы. Многие американцы рассматривали их дело как расправу за коммунистические убеждения. В СССР утверждали, что они — «жертвы военной истерии», а их казнь — «гнусное преступление». «Розенберги были заранее обречены на казнь, — писал К. Федин, — с целью создания сверхрекламного процесса мнимого шпионажа с целью неслыханной по масштабу шумихи, задача которой состояла единственно в разжигании военных страстей»1. Через тридцать лет, в 1983 г., советские академики, выступившие против А. Д. Сахарова, вспомнили о деле Розенбергов, заявив, что власти казнили их, основываясь «на нелепых, гнусных обвинениях. “Улики” сфабриковали секретные службы США», что невинные люди стали «жертвой безжалостного механизма американского “правосудия”»2.
      На судебном процессе 1951 г. Розенберга отрицали свою вину. Глава ФБР Э. Гувер назвал атомный шпионаж «преступлением века». Два президента, Г. Трумэн и Д. Эйзенхауэр, отказались помиловать Розенбергов, ставших первыми американцами, приговоренными за шпионаж к смертной казни в мирное время. О них сняты фильмы, им посвящены книги, в том числе роман Э. Доктороу «Книга Даниила», экранизированный в 1983 году.
      Сыновья Розенбергов не верили, что их отец был шпионом, считая дело фальсифицированным. Историк Э. Фонер сравнил процесс Розенбергов с судом над Сакко и Ванцетти 1920-х гг., заметив, что «он должен служить постоянным свидетельством слабости правосудия»3. В пятидесятилетнюю годовщину казни Розенбергов газета «New York Times» писала: «Дело Розенбергов до сих пор неотступно преследует американскую историю, напоминая нам о несправедливости, которая может произойти, когда нация впадает в состояние истерии»4.
      Однако рассекреченная в США в 1995 г. советская дипломатическая переписка, которая оказалась донесениями спецслужб 1940-х гг. (расшифрована в 1943—1980 гг. по проекту «Венона»), показала, что коммунист Юлиус Розенберг все-таки являлся советским агентом с кодовыми именами «Антенна» и «Либерал»5. Этель, его жена и единомышленница, мать двоих детей, не была завербована по состоянию здоровья. Эта информация подтверждена также документами из архива КГБ, где в 1990-е гг. работал бывший сотрудник спецслужб А. Васильев, опубликовавший две книги в соавторстве с американскими историками. Собранные материалы он передал Библиотеке Конгресса США, выложившей их в Интернет6. В 2013 г. в связи с шестидесятилетием казни Васильев выступил в цикле передач на радиостанции «Свобода»7. Розенбергу также посвятил значительную часть воспоминаний бывший сотрудник советской резидентуры в Нью-Йорке А. Феклисов, курировавший его в 1944—1946 годах8.
      Только в 2008 г. дети Розенбергов, усыновленные еврейской семьей (когда казнили родителей, Майклу было 10 лет, Роберту — 6) и получившие другую фамилию, окончательно поверили в то, что их отец был советским шпионом9. Это произошло после признания близкого друга Розенберга, 91-летнего Мортона Собелла, дяди Морти, как они его называли, отсидевшего в тюрьме 18 лет.

      Дэвид Грингласс

      Рут Грингласс

      Клаус Фукс

      А. С. Феклисов

      Этель и Юлиус Розенберги

      Этель Розенберг

      Схема Грингласса
      Этель и Юлиус Розенберги — дети из бедных семей еврейских иммигрантов, покинувших Российскую империю еще при царизме. В Америке, особенно во время депрессии, был силен антисемитизм; престижные вузы негласно ввели квоты на прием евреев. Поэтому после школы Юлиусу, как немногим его сверстникам, пришлось идти в городской колледж Нью-Йорка. Более половины его класса будущих инженеров-электриков увлекалась коммунистическими идеями, в том числе друзья (М. Собелл, Дж. Барр, У. Пёрл)10. Розенберг стал активистом Лиги коммунистической молодежи, после окончания колледжа женился на Этель Грингласс, члене американского комсомола, разделявшей его взгляды. Оба вступили в компартию.
      Розенберга и его товарищей распределили по оборонным предприятиям. Почти всю войну он проработал в Корпусе связи армии США, пока не был уволен как коммунист. После нападения Германии на СССР, желая помочь России, Розенберг искал контакты с советской разведкой. В конце 1941 г. был завербован Яковом Голосом, бежавшим из ссылки в Америку еще до революции, одним из основателей компартии США и советским агентом. Розенберг работал с С. Семёновым, отвечавшим в нью-йоркской резидентуре за научно-техническое направление, а в 1944—1946 гг. — с Феклисовым. «“Либерал” (Розенберг. — И.С.), — говорится в справке об агентурной сети на 1 февраля 1945 г., — человек с высоким уровнем политического развития, преданный нашему делу. Помощь нашей стране рассматривается им главной целью его жизни. Во время войны со всем нашим народом переживал все горести неудач и радости побед»11.
      Из друзей по школе и колледжу Розенберг создал группу, передававшую информацию о новейших военных разработках США, — одну из наиболее эффективных в истории промышленного шпионажа. Ее основу составляли дети еврейских иммигрантов из Российской империи, в основном инженеры в области электроники. Точное число членов группы, по мнению Васильева, не установлено, поскольку Юлиус не выдал ни одного человека12.
      Первым в 1942 г. Розенберг привлек на свою сторону приятеля по колледжу Джоэля Барра, который тоже работал в лабораториях Корпуса связи армии США, откуда через два года был уволен за коммунистические взгляды, а затем устроился инженером в «Western Electric Со», занимавшуюся разработкой радарных систем. Область интересов Барра — калькуляторы, предшественники компьютеров. Талантливого инженера ценили, но в 1947 г., во время кампании по проверке лояльности госслужащих, он снова был уволен и уехал в Париж заниматься музыкой.
      В шифрограмме от 14 ноября 1944 г. заместитель резидента по научно-технической разведке Л. Р. Квасников (кодовое имя «Антон») сообщал начальнику 1-го управления НКГБ СССР, главе внешней разведки П. М. Фитину (кодовое имя «Виктор»), что «Либерал» завербовал А. Саранта, приятеля Барра; они будут фотографировать материалы и передавать их «Либералу»13. Сарант и Барр добыли материалы новейших разработок по радарам, в том числе радарно-компьютерной установке SCR-584, которая определяет скорость и траекторию полета снаряда «Фау-2», за что Центр премировал их 1 тыс. долл., но те отказались от денег, полагая, что советскому народу они нужнее14.
      С декабря 1942 г. с Розенбергом стал сотрудничать его друг, тоже окончивший колледж Нью-Йорка, Уильям Пёрл, авиационный инженер, один из ведущих экспертов Национального консультативного комитета по аэронавтике, участвовавший в разработке первого в США реактивного истребителя. Пёрл был самым ценным агентом КГБ, он передал 98 работ (5 тыс. страниц), получив премию в 500 долларов15. Член Лиги коммунистической молодежи, Пёрл считал своим долгом помощь России. Он фотографировал материалы и отдавал школьному другу Розенберга Майклу Сидоровичу и его жене Энн — детям российских иммигрантов16.
      Другой приятель Розенберга по колледжу, инженер Собелл из «General Electric», участвовавший в разработке радиолокаторов, вошел в группу в 1944 году. Его мать была коммунисткой, он вместе с женой Хелен тоже увлекся коммунистическими идеями. Собелл передал КГБ подробное техническое описание, а также инструкции по обращению с радарными системами и системами слежения, 40 научно-исследовательских работ (несколько тысяч страниц), признанные Центром «весьма ценными»17.
      Перейдя на фирму «Emerson Radio», выпускавшую радиоэлектронную продукцию для военных нужд, Розенберг добывал для СССР новейшие военные разработки в этой области. Однажды Юлиус принес Феклисову в качестве рождественского подарка готовый радиовзрыватель, на который американцы, как пишет Феклисов, затратили 1 млрд долл, и считали важнейшей военной новинкой после атомной бомбы. В 1960 г. с его помощью был сбит самолет-шпион «Локхид У-2» с летчиком Ф. Пауэрсом18.
      Феклисов вспоминал, что у него с Юлиусом сложились «самые близкие и доверительные отношения». Семёнов, передавая его Феклисову, назвал Розенберга «ценным и перспективным источником». Тот интересовался Советским Союзом, ходил на митинги, где выступали советские люди; слышал Эренбурга; мечтал побывать в СССР, чтобы увидеть своими глазами справедливое общество, которого желал и для Америки. Юлиус был скромным человеком, отказывался обычно от денег, хотя семья жила небогато, в небольшой квартире; он считал, что своей работой вносит вклад в борьбу СССР с фашизмом.
      В отчете о командировке в США от 27 февраля 1947 г. Феклисов («Калистрат») хорошо отзывался о деятельности Розенберга: «За время войны лично от “Л-ла” (Либерала — Розенберга. — И.С.) было получено много ценных материалов для нашей отечеств-й промышленности. Только с марта 1945 года от него были получены подробные комплектные материалы по радарам (AN/APS-2, AN/APS-12, SM, AN/CRT-4, AN/APS-1, AN/APN-12), по аппаратуре для связи на инфракрасных лучах и др. Особо следует отметить переданные нам агентом материалы по взрывной головке типа AN/CPQ-1 и образец самой головки, которые получили наивысшую оценку Совета по радиолокации. Успешная работа “Л-ла” по руков-ву агентами и по снабжению нас ценными секр-ми материалами неоднократно отмечалась центром, а он премировался крупными денежными вознагр-ми. “Л-л” безусловно является до конца преданным нам человеком, накопившим за военные годы значительный опыт нелег-й работы»19.
      Интерес советских спецслужб к Розенбергу вырос, когда его шурин, Дэвид Грингласс, брат Этель, стал работать механиком в лаборатории Джорджа Кистяковского в Лос-Аламосе, где по Манхэттенскому проекту создавалась атомная бомба. Дэвид и его молодая жена Рут, члены Лиги коммунистической молодежи, симпатизировали СССР. В советской шифрограмме нью-йоркской резидентуры центру от 5 декабря 1944 г. приведен отчет Юлиуса Розенберга о вербовке Рут. Когда он поинтересовался, насколько сильны ее коммунистические убеждения, она ответила без колебания, что «социализм для нее — единственная надежда всего мира, а Советский Союз вызывает у нее глубочайшее восхищение». На его вопрос, готова ли она помочь Советскому Союзу, Рут искренне сказала, что «это было бы для нее честью». Она заверила, что Дэвид думает так же20. Рут согласилась перевозить материалы от Грингласса. В отчете 1947 г. о командировке в США Феклисов хвалил супругов: «“Калибр” и “Оса” (Д. Грингласс и Рут. — И. С.) молодые, умные, способные и политически развитые люди, сильно верующие в дело коммунизма и полные желания сделать все возможное в их силах, чтобы оказать как можно большую помощь нашей стране. Они несомненно преданные нам люди... Нужно поставить себе целью воспитать из этой молодой четы квалифиц. агентов и хорошо законспирировать их в стране»21.
      Розенберг стал курьером, передавая советской разведке полученную от Дэвида через Рут информацию. Правда, сведения Грингласса оценивались невысоко, поскольку он не обладал специальным образованием. «Сержант, — говорилось в справке об агентурной сети на 1 февраля 1945 г., — работает в лагере № 2 (в Лос-Аламосе. — И.С.) в качестве механика. Дает общие сведения о работах в лагере. Но деталей не знает»22.
      Успешное испытание в 1949 г. атомной бомбы в СССР стало неожиданностью для Соединенных Штатов; они предполагали, что это произойдет через несколько лет. Когда обнаружилось, что по своим параметрам бомба похожа на американскую, атомный шпионаж стал очевиден. В феврале 1950 г. в Англии был арестован Фукс, который признался в передаче информации СССР. О нем, как и о Розенберге и Гринглассе, спецслужбы узнали благодаря расшифровке советской дипломатической переписки. Фукс выдал своего курьера X. Голда, а тот — Дэвида Грингласса. После ареста Голда весной 1950 г. советская разведка предложила Розенбергам и Гринглассам уехать в Мексику. Юлиус передал Гринглассам деньги для переезда (6 тыс. долл.)23, но у Рут родился ребенок, и они, как и Розенберги, остались, а когда же все-таки согласились, было поздно. В июне арестовали Дэвида. Чтобы спасти жену (она не была судима), он выдал шурина и сестру как своих вербовщиков. В июле 1950 г. был арестован Юлиус Розенберг, в августе — Этель, так как ФБР надеялось, что она повлияет на мужа и склонит его к сотрудничеству со следствием.
      После ареста Грингласса Собелл, не связанный с атомным шпионажем, бежал с семьей в Мексику, но власти выдали его Соединенным Штатам. Советское посольство в Мексике, как объяснил Феклисов, не успели предупредить о внезапном побеге Собелла, поэтому оно не смогло ему помочь. Зато Саранту удалось добраться до Мексики, а оттуда с помощью советских спецслужб переехать в Европу. Тогда же из Парижа исчез его приятель Джоэл Барр; встретившись в Праге, они позднее обосновались в СССР.
      В отличие от остальных арестованных, Розенберга и Собелл ни в чем не признались и заявили о своей невиновности в атомном шпионаже. Отказ от сотрудничества решил их судьбу. Суд длился недолго (6—28 марта 1951 г.). Главными свидетелями обвинения Розенбергов были их родственники Гринглассы, которые утверждали, что видели, как Этель печатала материалы, переданные Дэвидом. Только в 2001 г. Дэвид сообщил о своем лжесвидетельстве, чем хотел облегчить приговор для себя и избавить от тюрьмы жену. Журналист С. Робертс, взявший у него интервью и написавший о нем книгу, отметил низкий уровень морали у Грингласса24.
      На суде Розенберги отказались отвечать о своих политических взглядах, сославшись на Пятую поправку к Конституции США — право не свидетельствовать против себя. Юлиус отрицал вербовку Дэвида, назвав его лжецом, но признался, что в разговорах с друзьями говорил об успехах СССР в ликвидации неграмотности, реконструкции хозяйства, о том, что ему принадлежала главная заслуга в борьбе с фашизмом25.
      Адвокат Розенбергов, Э. Блох, известный защитник представителей левого политического крыла и коммунистов, доказывал виновность Д. Грингласса, который нарушил присягу, украв секретные материалы, и свалил вину на сестру, чтобы спасти жену. «Человек, который свидетельствует против сестры, омерзителен. Можно ли верить такому человеку?» — спрашивал Блох. Он назвал Гринглассов корыстными шпионами, получившими от Голда деньги за информацию. Розенберг, по его мнению, был мишенью: его уволили с государственной службы за членство в компартии. Симпатия к Советской России, союзнику Америки в войне, вполне объяснима: таков же взгляд президента Ф. Рузвельта. Но в 1950 г. ситуация в стране изменилась, и эта «позиция стала проклятием»26. Блох отметил недопустимость судить подзащитных на основании реалий начала 1950-х гг., а не первой половины 1940-х. В заключение речи он заявил о невиновности Розенбергов.
      Прокурор И. Сэйпол, который прославился борьбой с коммунистами и победой в 1950 г. в процессе по делу дипломата Э. Хисса, возразил адвокату, что Розенбергов судят не за их коммунистические взгляды, хотя добавил: «Коммунистическая идеология учит преданности Советскому Союзу, а не собственному правительству»27.
      Перед вынесением приговора Розенбергам судья Кауфман заявил, что считает их «преступление хуже, чем убийство», так как в результате кражи секретов атомной бомбы СССР получил ее значительно раньше, чем ожидалось, поэтому развязал войну в Корее, где погибло 50 тыс. американских солдат. «Этим предательством вы, без сомнения, изменили курс истории, нанеся вред нашей стране». Этель, по его мнению, вместо того, чтобы удержать мужа, помогала ему и стала соучастницей преступления. Он упрекнул Розенбергов в том, что «их преданность делу была выше личной безопасности, они пожертвовали ради него собственными детьми»28.
      12 членов жюри присяжных признали Розенбергов виновными, только один посчитал Этель невиновной. Их приговорили к смертной казни на электрическом стуле. Собелл был осужден на 30 лет тюрьмы за связь с Розенбергом. Его тоже назвали «атомным шпионом», хотя он был специалистом по радарам и не имел отношения к атомным исследованиям. Д. Грингласс, приговоренный к 15 годам тюрьмы, вышел на свободу через 9,5 лет, в 1960 году.
      Розенберги были осуждены по закону о шпионаже 1917 г., но его вторая статья предусматривала смертную казнь или 30 лет тюрьмы за шпионаж только в военное время и в пользу врага, а не союзника, каковым был СССР29. Столь жестокий приговор объясняется, прежде всего, атмосферой холодной войны, напряженной обстановкой как в мире (испытание СССР атомной бомбы, война в Корее), так и внутри страны, где достиг пика маккартизм с антикоммунистической истерией.
      Розенберга считали процесс политическим и в письмах настаивали на признании себя политическими узниками Америки, их сыновей называли «сиротами холодной войны». Потеряв надежду на справедливое решение суда, они обращались к обществу, пытаясь поднять протестное движение. В октябре 1951 г. в письме, опубликованном в «National Guardian», супруги заявили: «Мы простые муж и жена... Подобно другим людям, мы выступаем за мир, потому что не хотим, чтобы наши маленькие сыновья жили под угрозой войны и смерти... Вот почему мы в тюрьме, что служит предупреждением для всех простых людей»30.
      В 1951 г. в США был создан Национальный комитет за справедливость в деле Розенбергов, в котором участвовали У. Дюбуа, П. Робсон, Р. Кент. Английский комитет в защиту Розенбергов выдвинул лозунг: «Чтобы идеалы Рузвельта могли жить, Розенберга не должны умирать». Посол США во Франции Д. Диллон предупреждал госсекретаря А. Даллеса, что «большинство французского народа, независимо от политической ориентации, считает приговор несправедливым с моральной точки зрения». Если их казнят, заявил он, европейская пресса будет считать их жертвами маккартизма. Каждую неделю в Белый дом приходило свыше 20 тыс. писем31. В поддержку Розенбергов выступили А. Эйнштейн, Папа Римский Пий XII, Д. Ривера, Б. Брехт, П. Пикассо. Против смертного приговора для Этель, матери двоих детей, выступил даже глава ФБР Гувер, опасаясь общественного мнения в США.
      ФБР надеялось, запугав Розенбергов, узнать имена неизвестных членов группы, но те не пошли на предательство своих идеалов и друзей, предпочтя смерть. Несмотря на акции протеста, проходившие во многих странах, казнь состоялась 19 июня 1953 г. в Нью-Йорке в тюрьме Синг-Синг. Газета «Известия» опубликовала выдержки из обращения Розенбергов к Эйзенхауэру о помиловании накануне казни: «Мы не можем запятнать свои имена, выступая в качестве лживых свидетелей ради того, чтобы спасти себя. Господин президент, не позорьте Америку, считая условием сохранения нашей жизни признание в совершении преступления, которого мы не совершали»32.
      Эйзенхауэр отказал в помиловании, считая деятельность Розенбергов «осознанным предательством целой нации, которое могло привести к гибели многих тысяч невинных граждан». В письме к сыну, находившемуся в Корее, он назвал Этель «сильной женщиной и очевидным лидером между ними»33. Эйзенхауэр был уверен в участии Розенбергов в атомном шпионаже.
      После ареста Розенбергов нью-йоркская резидентура отправила в Центр предложения по организации им помощи. «С целью облегчения участи Кинга (Розенберга. — И. С.) и его жены и их спасения нами предлагаются след, мероприятия: 1. Использование прессы. Организовать мощную кампанию в нашей и особенно заграничной прессе. Желательно поместить статьи о процессе и в первую очередь в некоммунистической печати. Наша пресса может ограничиться 1—2 статьями, поручить написать к-е рекомендуем, н-р, Эренбургу, для чего представить в его распоряжение по Вашему усмотрению имеющиеся вырезки из амер-х газет». Были предложены даже тезисы для статей в советской печати: «Шпиономания достигла высшего предела; цель ее — грубая антисоветская пропаганда и крестовый поход против КП США; СССР официально признается наихудшим врагом даже в мирное время и даже большим, чем Германия в военное время... Приговор, ставящий антисоветские цели, направлен на ухудшение отношений между СССР и США, а не на улучшение их, чего все ждут. Запугивание населения, так как по одному доносу невинных людей могут приговорить к смертной казни, никто из американцев не может быть уверен в завтрашнем дне. Американцы должны понять, что этот процесс — пробный шар реакции, стремящейся попирать оставшиеся свободы самих американцев и окончательно фашизировать страну. Это — поход против самих амер-в, угроза свободе самих амер-цев. Если приговор не будет отменен, американцам угрожают такие репрессии, какие им не снились»34.
      Но предпринятые пропагандистские меры не помогли. В этом провале Феклисов винит внешнюю разведку КГБ, которая «сделала далеко не все». Нужно было «открыто заявить, что Ю. Розенберг и М. Собелл передавали СССР секретную информацию по разработкам в области радиоэлектроники, использовавшуюся в борьбе против фашистской Германии... И одновременно решительно опровергнуть выдвинутое против Юлиуса Розенберга обвинение в том, что он был организатором атомного шпионажа в США». Этель «полностью невиновна», «она знала о деятельности мужа, но за это не казнят»35.
      Феклисов сокрушался, почему Розенберг не признался на суде, что был советским агентом и выдавал только военные технологии, тогда бы он спас жизнь себе и жене. Однако историк советской разведки Васильев рассказал, что в 1940-е гт. агентам советовали не признаваться, что часто им помогало, поэтому подавляющее большинство советских агентов в Соединенных Штатах остались на свободе. Судьбу Розенбергов Васильев назвал «страшным, ужасным исключением»36.
      Розенберг понимал, что вместе с признанием в шпионаже от него ждут выдачи имен всей группы, чего он как ее организатор делать не стал. Перед казнью Розенбергам установили телефоны в последней надежде получить спасительное признание, но оно не последовало. Гувер и его ведомство не смогли выявить реальных агентов атомного шпионажа и, чтобы скрыть неудачу в своей работе, они объявили Розенберга главной фигурой в краже секретов атомной бомбы, хотя его роль в этом, по мнению многих физиков, невелика.
      Ученые сомневались, что Грингласс, механик со школьным образованием, мог сообщить важные сведения об атомной бомбе. «Человек со способностями Грингласса, — писал Эйзенхауэру перед казнью Розенбергов лауреат Нобелевской премии Г. Юри, — совершенно не способен передать кому-нибудь физические, химические, математические параметры бомбы». Так же считал Р. Оппенгеймер. Через год после казни руководитель Манхэттенского проекта, генерал Л. Гроувс, признал, что данные, полученные от Розенберга, представляют «незначительную ценность». Розенберга, утверждают историки Р. Рэдош и Дж. Милтон, «стали козлами отпущения (scapegoat), которым пришлось заплатить жизнью за шок и испуг Америки из-за потери монополии на ядерное оружие»37.
      Провал Розенбергов Феклисов назвал «одним из самых крупных в послевоенной истории внешней разведки КГБ»38. В нем обвинили заместителя начальника внешней разведки КГБ Г. Овакимяна и начальника отделения Семёнова, которые сделали Голда курьером и для Фукса и для Грингласса. В 1953 г. их уволили из КГБ без пенсии.
      Историк X. Клер, первым изучивший расшифрованную по проекту «Венона» переписку советских спецслужб, полагает, что, если бы эти документы были рассекречены для широкой публики во время судебного процесса Розенбергов, то они едва ли получили бы смертный приговор. А если бы тогда стало известно о деятельности Теодора Холла, то судьи вряд ли назвали Розенбергов «центральными фигурами» в краже секрета атомной бомбы. Этими «фигурами», скорее всего, следует считать Теда Холла и Клауса Фукса39. Именно от них, физиков, шла основная информация о разработке атомной бомбы.
      Талантливый немецкий физик-теоретик, коммунист Клаус Фукс, сын известного теолога и религиозного социалиста, после прихода к власти фашистов эмигрировал в Англию, защитил докторскую диссертацию, работал в лаборатории Макса Борна; позднее получил английское гражданство. В 1941 г. через немецкого коммуниста Ю. Кучинского связался с советской разведкой и через сестру Кучинского, Урсулу, стал передавать материалы о новом оружии. На допросе он рассказал о своих мотивах: «Я полагал, что западные союзники сознательно позволяют России и Германии сражаться друг с другом до смерти. Поэтому я без колебания передал всю информацию, которую имел»40.
      Переехав в США, Фукс участвовал в Манхэттенском проекте, а в 1946 г. вернулся в Англию. По мнению Феклисова, работавшего с ним в 1947—1949 гг., он сообщил «самую ценную секретную информацию». Поняв, что русские близки к завершению работы, он сказал: «Это будет самой большой радостью в моей жизни. И не только в моей. Это станет радостным событием для всех прогрессивных людей. Американской политике атомного шантажа придет конец»41.
      Решение английского суда по делу Фукса, главного атомного шпиона, оказалось намного либеральней, поскольку им был учтен закон, который делал различие в передаче военных секретов во время войны врагам или союзникам. Фукса осудили на 14 лет — наибольший срок за передачу военных секретов дружественному государству, каковым считался СССР, хотя сам Фукс ожидал смертного приговора. Суд учел антифашистскую деятельность Фукса. За примерное поведение он был освобожден через 9,5 лет и уехал в ГДР, став заместителем директора Института ядерных исследований.
      Другим волонтером, искавшим контакты с НКГБ, был талантливый молодой физик Теодор Холл (Хольцберг), сын еврейского иммигранта из Российской империи. В годы Великой депрессии из-за антисемитизма вместе со старшим братом Тед изменил фамилию. Тогда же увлекся социализмом, прочитал «Манифест коммунистический партии», заинтересовался политикой, вступил в прокоммунистический Американский студенческий союз. В 1944 г., в 18 лет, окончил Гарвардский университет и был направлен в Лос-Аламос, став самым молодым физиком в атомном проекте.
      Холл быстро понял разрушительную силу атомной бомбы и, как другие физики, опасался атомной монополии США, считая ее угрозой для безопасности мира. Позднее объяснял, что принял решение связаться с советскими разведчиками без какого-либо влияния (компартии, Лиги коммунистической молодежи), «никогда не был никем завербован». Холл полагал, что в капиталистическом обществе экономический кризис может привести к фашизму, агрессии и войне, как в Италии и Германии. Во время второй мировой войны «разделял общую симпатию к нашему союзнику, Советскому Союзу»42.
      В октябре 1944 г. вместе с приятелем, С. Саксом, Холл отправился в Нью-Йорк, чтобы найти советских разведчиков; встретился с журналистом и советским агентом Сергеем Курнаковым и передал ему материалы о принципе действия атомной бомбы и Манхэттенском проекте, о чем сообщалось в шифрограмме руководителю внешней разведки Фитину. На вопрос Курнакова, почему решил раскрыть секрет атомного оружия именно СССР, ответил: «Нет страны, кроме Советского Союза, которой можно было бы доверить такую страшную вещь... Пусть СССР знает о ее существовании и пусть находится в курсе прогресса опытов и строительства. Тогда на мирной конференции СССР, от которого зависит судьба моего поколения, не окажется в положении державы, которую шантажируют»43.
      Многие физики, подобно Фуксу и Холлу, считали, что Соединенным Штатам следует поделиться секретом атомной бомбы с Советским Союзом, своим союзником. За сотрудничество с СССР в этой области выступал Нильс Бор, в 1944 г. он даже встречался с Черчиллем и Рузвельтом, но политики отвергли его предложение. Американские физики, а в СССР П. Капица, убеждали в необходимости международной кооперации в области ядерной энергии, создании международной организации для контроля над ее использованием.
      На сотрудничестве США и СССР в этой области настаивали и некоторые политики. Бывший вице-президент при Ф. Рузвельте Генри Уоллес 24 октября 1945 г. встретился с представителем советского посольства и одновременно легальным главой резидентуры НКГБ в Вашингтоне Анатолием Горским, зная о его роли в разведке. Он предложил советским ученым, в том числе Капице, приехать в США для знакомства с достижениями в атомной энергетике, что, правда, не встретило отклика у Трумэна44.
      ФБР подозревало в атомном шпионаже и научного руководителя Манхэттенского проекта Роберта Оппенгеймера. В 1930-х гг. он увлекся коммунистическими идеями, даже давал деньги компартии, не афишируя этого45. Его жена и брат Фрэнк были коммунистами. В годы маккартизма Фрэнка Оппенгеймера, тоже физика, отстранили от преподавания в университете. В 1953 г. началось расследование деятельности Р. Оппенгеймера и, хотя доказательств шпионажа в пользу СССР не нашли, он лишился доступа к секретным исследованиям. Документы Васильева подтвердили невиновность ученого, хотя советские спецслужбы предприняли несколько попыток завербовать Оппенгеймера46.
      На судебном процессе Розенбергов судья Кауфман заявил, что после войны природа русского терроризма стала очевидна; что идеализм в отношении СССР исчез, поэтому предательство своих граждан нельзя оценивать как заблуждение и веру в доброту советской власти47. Однако он ошибался. Вера в коммунистическое будущее и справедливость советского режима сохранялась и после войны. Эйнштейн был убежден, что устранить недостатки капиталистической системы можно только с помощью перехода к плановой социалистической экономике, которая будет работать для нужд общества, обеспечивая каждому средства существования и образование, ориентированное на социальные цели48. Коммунисты Э. Хисс, Розенберги и другие готовы были жертвовать ради этого карьерой, семьей, даже собственной жизнью.
      Преданность Розенбергов идее социализма и Советскому Союзу, порядков которого они, в сущности, не знали, поражает. Историки Р. Рэдош и Д. Милтон, работавшие с документами архива ФБР, открытыми для исследователей, нашли отчеты информатора Джерома Тартакова, подсаженного в тюрьме к Розенбергу для слежки за ним. В одном из разговоров Юлиус выразил надежду, что Собелла и Этель сразу отпустят, а ему дадут 30 лет тюрьмы, но просидит он не более 5 лет, поскольку к этому времени «у нас будет “советизированная Америка”»49.
      Розенберги не обманывали сыновей, говоря о своей невиновности в атомном шпионаже, о том, что не предавали собственной родины, так как искренне верили, что своей деятельностью ускоряют приход справедливого советского общества в Соединенные Штаты. Их молчание спасло членов группы, чья вина не была доказана из-за недостатка улик. Только в 1953 г. за лжесвидетельство был осужден Пёрл, отрицавший знакомство с Розенбергом и Собеллом.
      Избежал преследования Холл, поскольку рассекреченные документы «Веноны», где он упоминался под именем Млад, стали известны лишь в 1995 году. Холла и его друга Сакса в 1951 г. допрашивали в ФБР, но они не признали связи с советской разведкой, а материалов против них оказалось недостаточно. В 1962 г. Холл уехал в Англию, переключившись в Кембридже на исследования в области биофизики.
      Холл, как Фукс и Розенберг, тоже не считал себя предателем и не жалел о содеянном. После открытия документов для широкого доступа он решил объяснить мотивы своего поступка, который диктовался опасениями американской монополии на атомное оружие. «Теперь в некоторых кругах, — писал он в 1997 г., за два года до смерти, — меня осуждают как предателя, хотя Советский Союз был не врагом, а союзником Соединенных Штатов... Утверждают даже, что я “изменил курс истории”. Возможно, что “курс истории”, если бы не изменился, привел к атомной войне в прошедшие пятьдесят лет, например, бомба могла быть сброшена на Китай в 1949 г. или в ранние пятидесятые. Ну, если я помог предотвратить это, я принимаю такое обвинение. Но подобный разговор чисто гипотетический». Холл признал, что в 1944 г. был слишком молод, неопытен и ошибался в некоторых вещах, «в частности, в своем взгляде на природу советского государства». Однако заметил, что ему не стыдно за того молодого человека, каким он был50. После его смерти жена Джоан сказала, что Холл не предавал свою страну и свой народ. «Все, что он делал, он делал для людей. Это был гуманный акт. Его мотивы были гуманными»51. То же можно сказать о мотивах Фукса и Розенбергов.
      Удивительно сложилась жизнь Альфреда Саранта и Джоэла Барра, переехавших в 1956 г. в СССР, где их знали как Филиппа Георгиевича Староса и Иосифа Вениаминовича Берга. Они сыграли важную роль в советской науке, став одними из основателей новой отрасли — микроэлектроники; по их инициативе возник ее научный центр в Зеленограде, советской Кремниевой долине. Оба в 1969 г. получили Государственную премию за первую в СССР настольную ЭВМ (УМ-1 и ее модификации УМ-1НХ)52. Сарант и Барр также участвовали в военных проектах, в частности, в создании первой советской ракеты класса «земля-воздух», которая, как полагают историки Хейнс и Клер, использовалась против американской авиации во время Вьетнамской войны53.
      Об их необычной судьбе написаны книги, в том числе документальный роман «Бегство в Россию» Д. Гранина, лично знавшего Бара54. Он, правда, не коснулся американского периода их жизни и деятельности как советских агентов, отметив только их пристальный интерес к делу Розенбергов. Сарант и Барр понимали, что возврат на родину для них невозможен. В СССР, благодаря личному покровительству Хрущёва, они смогли реализовать многие свои проекты. Остались ли они верны идее справедливого социалистического общества? Поколебала ли советская действительность их веру, неизвестно. Лишившись поддержки после отставки Хрущёва, Сарант уехал на Дальний Восток. Он умер в 1979 г. от сердечного приступа, так и не побывав на родине и не став членом-корреспондентом Академии наук, чего добивался. Барр приезжал в Соединенные Штаты в 1990-е гг., но вернулся в СССР.
      Феклисов, приглашенный в 1996 г. для участия в съемках документального фильма о Розенбергах, посетил кладбище, где они похоронены, и сказал над их могилами: «Простите меня и моих товарищей за то, что мы не сумели спасти ваши жизни. Вы герои, а герои не умирают. Вечная вам добрая память и слава....»55
      Работавший с Розенбергом и Фуксом, Феклисов, как и Васильев, считает их героями. Правда, советские граждане до 1990-х гг. ничего не знали о своих героях. Только в 1992 г. 88-летний академик Ю. Харитон, главный конструктор и научный руководитель работ по созданию советской атомной бомбы, долгие годы засекреченный, в газете «Известия» впервые признал, что первый советский атомный заряд был изготовлен по американскому образцу с помощью сведений, полученных от Фукса. «За обширную информацию, которую передавал для советских физиков Клаус Фукс, весь советский народ должен быть ему глубоко благодарен»56.
      После освобождения Фукса из тюрьмы в 1959 г. Харитон обратился к Д. Устинову с предложением наградить ученого, однако оно не нашло поддержки. Об этом же просил Феклисов, ведь все участники создания советской атомной бомбы награждены, включая разведчиков (Феклисову в 1996 г. присвоено звание Героя Российской Федерации), кроме Фукса, который восемь лет помогал советским атомщикам, за что более 9 лет провел в тюрьме. Но президент Академии наук М. В. Келдыш посчитал, что «этот факт умаляет заслуги советских ученых в создании ядерного оружия». Когда после смерти Фукса (в 1988 г.) Феклисов приехал в ГДР и преподнес вдове цветы и подарок, она сказала: «Что же вы так поздно пришли? Клаус 25 лет ждал вас». На рапорт, поданный в 1994 г. Феклисовым о необходимости прекратить молчание и рассказать истинную историю Розенбергов, директор службы внешней разведки Е. Примаков ответил: «Нецелесообразно официально признать, что Юлиус Розенберг был нашим агентом»57.
      Полагаю, что после более чем шестидесятилетнего замалчивания настала, наконец, пора узнать правду о судьбе Розенбергов. Тем более, что материалы, появившиеся в 1990-е гг., позволяют историкам документированно рассмотреть их дело, которое больше не является тайной.
      Примечания
      1. ГРЕКОВ Б.Д. Жертвы военной истерии; ФЕДИН К. Позор навсегда! — Известия. 21.VI.1953.
      2. ДОРОДНИЦЫН А.А., ПРОХОРОВ А.М., СКРЯБИН Г.К., ТИХОНОВ А.Н. Когда теряют честь и совесть. — Там же. 2.VI.1983.
      3. MEEROPOL R., MEEROPOL М. We are Your Sons. The Legacy of Ethel and Julius Rosenberg. Urbana. 1986, p. IX.
      4. Remembering the Rosenbergs. — New York Times. 19.VI.2003.
      5. HAYNES J.E., KLEHR H. Venona: Decoding Soviet Espionage in America. New Haven - London. 2000, p. 297.
      6. WEINSTEIN A., VASSILIEV A. The Haunted Wood. N.Y. 1999; HAYNES J.E., KLEHR H., VASSILIEV A. Spies: The Rise and Fall of the KGB in America. New Haven. 2009; digitalarchive.wilsoncenter.org/collection/86/Vassiliev-Notebooks.
      7. ТОЛЬЦ В. Розенберги и другие. Интерьер с бомбой. № 1—16. 6.07.2013—30.11.2013. svoboda.oig/content/transcript/25038192.html
      8. ФЕКЛИСОВ А. Признание разведчика. М. 1999.
      9. Rosenberg sons acknowledge dad was spy. 17.09.2008: nbcnews.com/id/26761635.
      10. USDIN S.T. The Rosenberg Ring Revealed: Industrial-Scale Conventional and Nuclear Espionage. — Journal of Cold War Studies. 2009, vol. 11, N 3, Summer, p. 96—97.
      11. Агентурная сеть на 1.02.45. VASSILIEV A. Black Notebook, p. 119. (везде в документах сохранено правописание оригинала): digitalarchive.wilsoncenter.org/transcripts/60.pdf.
      12. USDIN S.T. Op. cit., p. 92; ТОЛЬЦ В. Розенберги и другие. Интерьер с бомбой. Передача № 2: svoboda.org/content/transcript/25044725.html
      13. Anton to Victor. 14.XI. 1944: pbs.org/wgbh/nova/venona/inte_19441114.html.
      14. ФЕКЛИСОВ А. Ук. соч., с. 152-157.
      15. HAYNES J.E., KLEHR Н., VASSILIEV A. Op. cit., р. 340.
      16. RADOSH R., MILTON J. The Rosenberg File: A Search for the Truth. N.Y. 1984, p. 121-123; ФЕКЛИСОВ А. Ук. соч., с. 158-162.
      17. USDIN S.T. Op. cit., p. 117; ФЕКЛИСОВ А. Ук. соч., с. 171.
      18. ФЕКЛИСОВ А. Ук. соч., с. 137-142.
      19. VASSILIEV A. White Notebook, № 1, р. 121 —122: digitalarchive.wilsoncenter.org/transcripts/43.pdf
      20. Venona cable. 21.IX.1944: pbs.org/wgbh/nova/venona/inte_19440921.html; VASSILIEV A. Yellow Notebook, № 1, p. 54: digitalarchive.wilsoncenter.org/transcripts/286.pdf.
      21. VASSILIEV A. White Notebook, № 1, p. 120.
      22. Агентурная сеть на 1.02.45. VASSILIEV A. Black Notebook, p. 122; K.G.B. Agent Plays Down Atomic Role of Rosenbergs. — New York Times. 16.HI.1997.
      23. HAYNES J.E., KLEHR H., VASSILIEV A. Op. cit., p. 140.
      24. ROBERTS S. The Brother: The Untold Story of the Rosenberg Case. Random House. 2003. Brother’s Betrayal: npr.org/programs/atc/features/2001/oct/011009.rosenbeigs.html.
      25. Testimony of Julius Rosenberg: law2.umkc.edu/faculty/projects/ftrials/rosenb/ROS_TJRO.HTM.
      26. The Summation of Emanuel Bloch for the Defense: law2.umkc.edu/faculty/projects/ftrials/rosenb/ROS_SENT.HTM.
      27. The Summation of Irving Saypol for the Prosecution. Ibidem.
      28. Judge Kaufman’s Statement Upon Sentencing the Rosenbergs. Ibidem.
      29. The Espionage Actof 1917: digitalhistory.uh.edu/disp_textbook.cfm?smtID=3&psid=3904.
      30. Цит. no: RADOSH R., MILTON J. Op. cit., p. 336.
      31. Ibid., p. 350, 375.
      32. Известия. 21.VI. 1953.
      33. EISENHOWER D.D. Mandate for Change, 1953-1956. N.Y. 1963, p. 224-225.
      34. Письмо от 14.04.51. In: VASSILIEV A. Yellow Notebook, № 1, p. 51-52.
      35. ФЕКЛИСОВ А. Ук. соч., с. 338-340; STANLEY A.К.G.В. Agent Plays Down Atomic Role of Rosenbergs. — New York Times. 16.III. 1997.
      36. ФЕКЛИСОВ А. Ук. соч., с. 340; ТОЛЬЦ В. Розенберги и другие. Интерьер с бомбой. Передача № 13: svoboda.org/content/transcript/25162023.html.
      37. RADOSH R., MILTON J. Op. cit. 433, 446, 449.
      38. ФЕКЛИСОВ А. Ук. соч., с. 178.
      39. Secrets, Lies, and Atomic Spies. 5.11.2002: pbs.org/wgbh/nova/transcripts/2904_venona.html.
      40. HAYNES J.E., KLEHR H. Op. cit., p. 304; Klaus Fuchs confession to William Skardon. 27.1.1950: spartacus.schoolnet.co.Uk/USAfuchs.htm#source.
      41. ФЕКЛИСОВ А. Ук. соч., с. 224, 251.
      42. ALBRIGHT J., KUNSTEL M. Bombshell: The Secret Story of America’s Unknown Atomic Spy Conspiracy, N.Y. 1997, p. 89—90.
      43. Venona cable. 12.XI.1944: pbs.org/wgbh/nova/venona/inte_19441112.html#cable#cable. Письмо Центру от 7 дек. 1944. VASSILIEV A. Yellow Notebook, № 1, p. 20.
      44. WEINSTEIN A., VASSILIEV A. The Haunted Wood. N.Y. 1999, p. 283-284.
      45. HAYNES J.E., KLEHR H. Op. cit., p. 327-330.
      46. HERKEN G. Target Enormoz: Soviet Nuclear Espionage on the West Coast of the United States. 1942—1950. — Journal of Cold War Studies. 2009, vol. 11, N 3, Summer, p. 82-84; HAYNES J.E., KLEHR H., VASSILIEV A. Op. cit., p. 34.
      47. Judge Kaufman’s Statement Upon Sentencing the Rosenbergs: law2.umkc.edu/faculty/projects/ftrials/rosenb/ROS_SENT.HTM.
      48. EINSTEIN A. Why Socialism? — Monthly Review, May 1949: monthlyreview.org/2009/05/01/why-socialism.
      49. RADOSH R., MILTON J. Op. cit., p. 295.
      50. ALBRIGHT J., KUNSTEL M. Op. cit., p. 288-289.
      51. Secrets, Lies, and Atomic Spies. 5.11.2002:.
      52. МАЛИНОВСКИЙ Б.Н. Советский ученый из Америки. В кн.: МАЛИНОВСКИЙ Б.Н. История вычислительной техники в лицах. Киев. 1995, с. 300—311. Малиновский подтвердил историю Староса, которую раньше рассказал американский исследователь Р. Рэдош. После публикации в 1983 г. отрывка из его книги ему позвонил сотрудник Центра российских исследований в Гарварде М. Кучмен, уехавший из СССР в 1975 г., и сообщил, что его соотечественник, тоже эмигрант, Э. Фердман, специалист по микроэлектронике, был знаком с двумя англоговорящими учеными Бергом и Старосом. По фотографиям Саранта и Барра он узнал в них своего учителя и друга Староса и его коллегу Берга. См.: RADOSH R., MILTON J. Op. cit., p. 471.
      53. HAYNES J.E., KLEHR H. Op. cit., p. 300.
      54. USDIN S.T. Engineering Communism: How Two Americans Spied for Stalin And Founded the Soviet Silicon Valley. Yale University Press. 2005; ГРАНИН Д. Бегство в Россию. М. 1995.
      55. ФЕКЛИСОВ А. Ук. соч., с. 344.
      56. ХАРИТОН Ю.Б. Ядерное оружие СССР: пришло из Америки или создано самостоятельно? — Известия. 8.XII.1992.
      57. ФЕКЛИСОВ А. Ук. соч., с. 4, 269, 272.
    • Филимонова М. А. Джон Джей
      Автор: Saygo
      Филимонова М. А. Джон Джей // Вопросы истории. - 2016. - № 7. - С. 28-48.
      Нью-Йорк как колония с самого начала отличался мультикультурализмом. Так, после отмены Нантского эдикта во Франции (1685) около 200 тыс. гугенотов покинуло Францию, многие из которых осели в Нью-Йорке. Потомком такой семьи и был Джон Джей. Несмотря на то, что его фамилия была англизирована, сам он гордился тем, что в его жилах нет ни капли английской крови. В числе беглецов из Франции оказался его прадед Огюст Жэ, уроженец Ла-Рошели. Он сменил в Америке несколько мест, пожил и в Южной Каролине, и в Пенсильвании, но в конечном итоге осел в Нью-Йорке. Здесь он женился на местной девушке и занялся торговыми операциями. Невесту подбирал вдумчиво. Благодаря браку француз оказался в родстве с влиятельными голландскими фамилиями Нью-Йорка — Стёйвесантами и Ван Кортландтами — и мог рассчитывать на то, что его будущее потомство пустит прочные корни в Новом свете. Огюст — отныне Огастес Джей — не слишком держался за гугенотскую веру и национальные традиции. Из его пятерых детей двое были крещены во французской (гугенотской) церкви, двое — в голландской. Сам Огастес Джей был прихожанином англиканской Тринити-Чёрч1. Словом, он выбрал для себя и своих потомков путь ассимиляции в новом мире.
      Торговые дела Джеев процветали, а сами они вполне вписались в американскую жизнь, более того — стали частью колониальной элиты. Питер (отец Джона) успешно торговал мехами, пшеницей, лесом. Он был заботливым отцом многодетной, по тогдашнему американскому обычаю, семьи. К тому времени, когда в 1745 г. родился Джон, в семье было уже шестеро детей. Насколько можно судить, Питер придерживался тех же установок, что и Огастес Джей. Говорили в семье уже только по-английски.
      Школа, куда мальчик отправился в 1753 г., соответствовала все той же мультикультурной среде, которая царила в семье Джеев. Располагалось это учебное заведение в сердце гугенотской диаспоры Нью-Йорка — в городке Нью-Рошель. Часть жителей Нью-Рошели все еще сохраняла в быту французскую речь своих предков, хотя уже понимала английский «довольно хорошо», по мнению англиканского священника Сэмюэля Сибери2. Учителем Джея стал также англиканский священник, Пьер Ступпе. Воспоминания Джона об этом человеке трудно назвать теплыми. Как учитель, Ступпе был некомпетентен. Впрочем, в колониальной Америке это явление было скорее нормой, чем исключением.
      Школа Ступпе в Нью-Рошели, по воспоминаниям Джона, выглядела так: «Ступпе был уроженцем Швейцарии и был известен странными привычками. Не зная света, не интересуясь деньгами, отличаясь рассеянностью, он посвящал каждую минуту досуга научным занятиям, особенно математике. Абсолютную власть над своей персоной и своим хозяйством он доверил жене, столь же скупой, сколь и неаккуратной. Дом священника и все вокруг него приходили в упадок. Мальчиков ждала скудная еда и обильные нотации»3. В окно комнаты, где спали ученики, зимой залетал снег. Преемник Ступпе, прибывший в приход в 1760 г., уверял, что жить в доме священника невозможно, и просил разрешения выстроить новый4. В школе Джон провел три года, а затем учился под руководством частного наставника. Самым ценным, что он вынес из школы Ступпе, был французский язык, который потомок гугенотов Ла-Рошели не мог выучить в семье. Швейцарец Ступпе, со своей стороны, предпочитал общаться именно по-французски. Впоследствии знание французского сослужило хорошую службу в дипломатической деятельности Джея. Вероятно также, что в школьной программе присутствовали любимая Ступпе математика, а также протестантское вероучение (сам Ступпе, хоть и англиканский священник, склонялся к кальвинистской доктрине). Видимо, мальчиков знакомили также с английским правописанием, латынью и греческим.
      Высшее образование Джей, как и большинство представителей нью-йоркской элиты, получил в Королевском колледже (ныне Колумбийский университет). На момент поступления ему исполнилось пятнадцать, что считалось нормальным. Будущий соратник и друг Джея Г. Моррис стал студентом того же колледжа в тринадцать лет, а были студенты и помоложе.
      Условия здесь были получше, чем в школе Ступпе, но все равно не роскошные. Еда была скудной и однообразной; на питание студента отпускалось 13 шиллингов в неделю5. Программа обучения в то время не была профессионально-ориентированной. А. Гамильтон, еще один будущий «отец-основатель» США, смог получить в Королевском колледже неплохие знания в области юриспруденции, но это было уже в 1770-х годах. Во времена Джея (а он поступил в колледж в 1760 г.) основное внимание уделялось классическим языкам, беллетристике, моральной философии6. Словом, это было скорее образование джентльменов, чем подготовка специалистов. Лишь в 1767 г. в колледже появилась медицинская школа.
      Джей не вынес из колледжа глубоких знаний, зато завел целый ряд влиятельных друзей, самым близким из которых стал Роберт Р. Ливингстон, происходивший из одной из самых влиятельных нью-йоркских семей. Особенно успешным студентом Джон не был, но курс все же закончил, что удавалось не всем. Из немногочисленных студентов колониального Королевского колледжа до выпуска доходила лишь половина7.
      В качестве темы выпускной диссертации Джон выбрал «Счастье и выгоды, происходящие от состояния мира». Это было не случайно: только что закончилась Семилетняя война, затронувшая и колонии, так что колонисты переживали эйфорию победы. Восторженное преклонение перед Англией в высшей степени характерно для ранней стадии англо-американского конфликта. Для лоялиста Говарда англичане — это народ, «достигший вершины славы и могущества, предмет зависти и восхищения для окружающих его рабов, народ, который держит в руках равновесие Европы и затмевает искусствами и военной силой любой период древней или новой истории»8. Для патриота О. Тэчера Англия — «страна свободы, гроза тиранов всего мира», которая «достигла таких высот славы и богатства, каких не знала ни одна европейская нация с тех пор, как пала Римская империя»9. Его единомышленник Дж. Отис даже высказывал мечту о всемирной империи под владычеством короля Великобритании10.

      Джею, впрочем, было не до политики. Он должен был выбрать профессию. Отец хотел видеть Джона священником, но тот предпочел юриспруденцию. Выбор сына заставил отца призадуматься. В то время в колониях высоко ценилось юридическое образование, полученное в лондонских Иннах. Питер Джей списался со своими английскими корреспондентами и пришел к выводу, что такое предприятие потребует слишком больших расходов, да и страшновато было отпускать сына за океан. В одном из писем Питер Джей выражал надежду, что трудности избранного поприща не отвратят Джона от юриспруденции11. В итоге, Джон остался в Америке. В 1764 г., закончив колледж, он занялся юридической практикой под руководством Б. Киссэма, а через четыре года стал полноправным юристом. В качестве клерка Джон должен был изучить юридическую технику, делопроизводство, писать письма, завещания, контракты, юридические советы, которые диктовал его патрон. Таким образом юноша узнал немало. Впоследствии он вспоминал Киссэма как «добродетельного и приятного человека, которому многим обязан»12.
      Не будучи столицей империи, Нью-Йорк тем не менее мог представлять немалый соблазн для молодого человека. Географ Дж. Морзе писал, что это «самый веселый» город в Америке, здесь самые элегантные и образованные женщины, здесь непревзойденное гостеприимство13. К чести Джона Джея, он оставался серьезным и вдумчивым юношей и выговаривал за легкомыслие своему другу Роберту Ливингстону14.
      Между тем в Нью-Йорке, как и в других колониях, начиналось бурное противостояние метрополии.
      Первым его проявлением, непосредственно затронувшим Джея, стал Гербовый сбор, вступивший в силу 1 ноября 1765 года. Ни один юридический документ в Америке отныне не имел законной силы без гербовой печати. Но американцы не признали законность Гербового сбора. Нью-йоркские юристы прибегли к «забастовке»: они приняли решение прекратить все тяжбы до тех пор, пока ненавистный закон не будет отменен. В колонии велись только уголовные процессы, в которых гербовая печать не требовалась15. В городе начались волнения. 31 октября взбудораженная Гербовым сбором толпа била окна и валила фонарные столбы с возгласами «Свобода!». По всему городу звонили колокола. Из каретного сарая лейтенант-губернатора Колдена выволокли экипажи и сожгли их вместе с изображениями самого лейтенант-губернатора.
      Трудно сказать, как реагировал на происходящее Джон. Похоже, для него это оказалось неожиданными каникулами. Вместе со своим другом Робертом Ливингстоном он предпочел совершить вояж в Новую Англию.
      Похоже, что и последующее неспокойное десятилетие прошло мимо Джея. Гербовый сбор был отменен. Ввелись и вновь аннулировались Акты Тауншенда. Стараниями патриотов Нью-Йорк украсился «Столпом Свободы», и местные «Сыны Свободы» во главе с Александром Макдугаллом призывали американцев не сдавать позиции. Джей в это время был погружен в сугубо мирные занятия. В 1768 г. он был допущен к юридической практике, а тремя годами позже обзавелся собственной конторой на паях с Робертом Ливингстоном. Друзья отмечали фанатичное увлечение Джея работой. Перегруженность делами даже стала сказываться на здоровье молодого адвоката, и немудрено: в ноябре 1771 г. у Джея было на руках 43 дела одновременно16.
      Все изменилось в 1774 г.: Джею было под тридцать, и он начал подыскивать супругу. Никаких романтических порывов — молодым человеком руководил исключительно трезвый расчет. Как и его прадед, дед и отец, Джей рассчитывал на брак с представительницей нью-йоркской элиты. Поначалу он выбрал клан Де Ланей, сделал предложение вначале одной, а затем и второй девушке из этого клана, но получил подряд два отказа. В итоге его невестой стала очаровательная Сара Ливингстон, из многочисленной и честолюбивой семьи Ливингстонов. Де Ланей были лоялистами, Ливингстоны — патриотами, и семейные связи не могли не повлиять на Джея. Имело значение и то, что патриотом был его собственный отец.
      В том же знаменательном году Джей впервые в жизни заинтересовался политикой. В то время Англия пыталась усмирить непокорный Бостон блокадой его порта. Во всех колониях, в том числе и в Нью-Йорке, шел сбор помощи голодающему городу. Джей вошел в состав комитета, занимавшегося этим вопросом. Тогда же он был избран в состав Первого континентального конгресса, на котором был провозглашен экономический бойкот Великобритании и составлена петиция к королю Георгу III об удовлетворении жалоб колонистов. Участие Джея во всем этом было номинальным: его затмили такие яркие личности, как Дж. Вашингтон, П. Генри, Джон и Сэмюэль Адамсы. Зато он обеспечивал соблюдение бойкота британских товаров в своей родной колонии.
      В мае 1775 г. в Филадельфии собрался Второй континентальный конгресс, который 2 июля 1776 г. принял знаменитую Декларацию независимости. Увы, Джей вновь упустил свой шанс прославиться. При исторических событиях июля 1776 г. он не присутствовал, хотя саму идею независимости поддерживал. Он был занят делами собственной колонии и в 1777 г. стал одним из авторов конституции Нью-Йорка.
      Настоящие его таланты начали раскрываться позже и вдали от родных берегов. В 1779 г. он был назначен послом в Испанию. Связанная «фамильным пактом» с союзницей США Францией Испания казалась перспективным партнером в международных отношениях.
      Итак, Джон и Сара Джеи отправились в незнакомую им Европу. Джей описывал свое путешествие по Испании довольно желчно: «В Кадисе нам сказали, что с собой нужно взять кровати, ветчину, чай, сахар, шоколад и другую провизию, а заодно и кухонные принадлежности, чтобы все это готовить, потому что по дороге мы редко найдем что-либо из перечисленного. Заодно нам сообщили, что путешествуют здесь в экипажах вроде колясок, запряженных шестеркой мулов». В итоге, впрочем, он нашел испанские гостиницы сносными, хотя комнаты кишели блохами и клопами, а мулов обычно размещали под одной крышей с людьми17. В другом письме американский посол жаловался на непомерные расходы. Испанский двор в течение года переезжал то в Мадрид, то в Аранхуэс, то в Эскуриал, то в Сан-Ильдефонсо и Джей вынужден был совершать постоянные дорогостоящие перемещения18.
      Положение посла США невозможно было назвать легким. Джей отмечал, что испанцы почти ничего не знают о США, не осведомлены о последних событиях в этой стране и вообще считают американцев дикарями19. Имели значение и сложившиеся дипломатические традиции. В рамках вестфальской системы международных отношений республики вообще обладали более низким престижем, нежели монархии. Соединенные Штаты к тому же образовались в результате бунта против законного повелителя. В глазах европейских государей новая республика обладала весьма сомнительной легитимностью, даже если их геополитические интересы требовали поддержать «мятежников». При этом Джей не обладал ни европейской славой Франклина, ни его обаянием. Задача его была двоякой: добиться признания Соединенных Штатов Испанией и помощи (финансовой и военной) в Войне за независимость. Выполнить свои задачи Джею не удалось. Он сетовал: «Этот (испанский. — М. Ф.) двор, кажется, очень уважает старый мотив «festina lente», по крайней мере, в отношении нашей независимости»20.
      Конгресс в своих инструкциях к послу в Испании требовал добиться свободной навигации по Миссисипи21. Но Джей с самого начала был убежден: «Если только мы сможем добиться независимости и скорого мира, мы не сможем оправдать продолжение войны и рисковать ее исходом ради завоевания Флориды, на которую мы не имеем прав, или настаивая на навигации по Миссисипи, которая в нынешнем столетии нам не нужна»22. Поэтому он предпочитал вовсе не претендовать на Флориду и уступить Испании навигацию по Миссисипи, при условии, что Испания предоставит США свободный порт на реке.
      В 1785 г. Джею было поручено провести переговоры с испанским представителем Диего де Гардоки по вопросу о Миссисипи. Испания объявила о своем исключительном праве на судоходство по этой реке. Важнейшая (да, фактически, и единственная) транспортная артерия на Западе США оказалась для американцев закрытой. Лишь в декабре 1788 г. им вновь было позволено плавать по Миссисипи до Нового Орлеана и вести там торговлю, а полной свободы судоходства по «отцу вод» они добились лишь в 1795 году. При этом северные штаты были, в общем, готовы отказаться на 25 лет от права навигации, надеясь за счет этого достичь заключения договора с Испанией, а южане, более заинтересованные в освоении Запада, были категорически против компромисса такой ценой23.
      Если переговоры с Испанией все время заходили в тупик, то дипломатическая миссия Джея в Париже обернулась подлинным триумфом. Здесь он должен был вести переговоры с бывшей метрополией о заключении мира. Всего было избрано пять уполномоченных24. Первым был Томас Джефферсон, но он предпочел остаться в родной Виргинии. Вторым — Генри Лоуренс из Южной Каролины, но он был захвачен в плен англичанами и коротал дни в Тауэре. Третий — Джон Адамс — был занят сложными переговорами в Нидерландах. Джей находился в Испании. Начинать переговоры, следовательно, должен был Франклин.
      С английской стороны на переговоры были направлены Р. Освальд и Т. Гренвилл. Поначалу их контакты с Франклином были неофициальными: США все еще считались восставшими колониями, а не независимым государством. Наконец в июне 1782 г. парламент разрешил добиваться мира с Америкой. Переговоры могли начаться. В конце июня в Париж приехал Джей и сразу включился в переговорный процесс. Одновременно он продолжал переговоры с Испании в лице испанского посла в Париже графа Аранды. Эти переговоры не были успешными: Аранда пытался добиться максимальных уступок для своей собственной страны, в частности, он предлагал зафиксировать западную границу США примерно в 500 милях восточнее Миссисипи.
      США желали добиться не только признания своей независимости, но и компенсации за уничтоженное и разграбленное английскими солдатами имущество (а также освобожденных англичанами рабов), свободы торговли с Великобританией и даже отказа Великобритании от Канады. Английские власти, со своей стороны, не собирались заходить так далеко. Как отмечает В. Н. Плешков, ни Георг III, ни его министры, ни парламент просто не приняли бы подобные предложения всерьез25. Да и французские дипломаты, в частности, Верженн, полагали, что американцы требуют слишком многого26. Имели место также региональные интересы. Штаты Новой Англии были крайне заинтересованы в рыбной ловле у берегов Ньюфаундленда. Ловля трески составляла настолько доходную статью бюджета Массачусетса, что даже зал заседаний легислатуры штата был украшен изображением этой рыбы. Южане, со своей стороны, мечтали о свободной навигации по Миссисипи. Огромная река была идеальной транспортной артерией для поселенцев Запада — а южане вели активную экспансию в западном направлении.
      Конгресс, составляя инструкции для своих уполномоченных, находился под влиянием французского посланника Ла Люзерна и профранцузской фракции в своих собственных рядах. Американским представителям на переговорах предлагалось по всем вопросам установить «самые искренние и доверительные» отношения с французской стороной, не заключать никаких договоров без ведома Франции и во всем руководствоваться советом и мнением союзников27. Более полного контроля над американской внешней политикой Франция не могла бы и желать.
      Государственный секретарь Франции по иностранным делам граф де Верженн, прочитав инструкции, выразил свое полное удовлетворение и рассыпался перед Франклином в вежливых заверениях, что у Конгресса «никогда не будет оснований пожалеть, поскольку король принимает близко к сердцу честь Соединенных Штатов, равно как их процветание и независимость»28. Джей и Адамс (последний приехал в Париж в конце октября) этому не верили.
      На переговорах Джей предпочел игнорировать инструкции Конгресса и не консультировался с Верженном. Более того, он сознательно вводил французских союзников в заблуждение. Здесь он не встретил понимания даже у своего лучшего друга Ливингстона, в то время секретаря иностранных дел.
      Исследователи, как правило, объясняют враждебность Джея к Франции его гугенотским происхождением, а также неудачным опытом переговоров в Испании29 (как уже отмечалось, испанские Бурбоны были связаны с французскими так называемым «фамильным пактом»). К тому же, как отмечает российский исследователь Н. А. Краснов, Джей опасался затягивания переговоров французской стороной: Франция рассчитывала этим добиться более благоприятных условий для Испании30.
      10 августа 1782 г. Франклин заболел, и Джею досталась ключевая роль в переговорах. Во время встреч с Освальдом он добивался предварительного признания независимости США, полагая, что переговоры между США и Великобританией должны вестись с позиции равенства двух суверенных государств и никак иначе31. Той же позиции придерживался Адамс32.
      Джей писал Адамсу о взглядах английского премьера лорда Шелберна: «Лорд Шелберн по-прежнему выражает желание достичь мира, но его уверения, не подкрепленные действиями, не могут внушить нам доверие. Он говорит, что наша независимость должна быть признана, но это не сделано, так что его искренность остается сомнительной»33.
      И все же бывшей метрополии Джей доверял больше, чем союзникам США. Позиция Франции и Испании на переговорах казалась ему все более подозрительной. Он откровенно признавался: «Если бы я не нарушил инструкции Конгресса, его достоинство было бы втоптано в прах»34.
      Джей втайне даже от Франклина дал знать в Лондон, что английскому правительству невыгодно затягивать подписание договора с США; что все преимущества в случае промедления будут на стороне Франции; более того, Британии выгоднее не препятствовать США в вопросе о западных землях и Миссисипи. Видимо, этот демарш произвел нужное впечатление.
      5 октября предварительный проект англо-американского договора был составлен. Условия его были выгодны для США, но английское министерство их не одобрило. Освальд получил инструкции настаивать на возвращении довоенных долгов американцев английским кредиторам и на компенсации лоялистам, пострадавшим в ходе Войны за независимость. Беспошлинная торговля и право сушки рыбы на Ньюфаундленде американцам также не предоставлялись.
      Разногласия вызвал и вопрос о границах. Британцы пытались добиться уступки части Старого Северо-Запада, чтобы расселить там лоялистов. Американцы не соглашались. По выражению Франклина, «они хотели сдвинуть свою границу на юг до Огайо и поселить своих лоялистов в Иллинойсе. Мы отказались от таких соседей»35.
      Тот же Франклин сообщал: «Британский посланник отчаянно боролся за два пункта: чтобы были расширены преимущества, предоставленные лоялистам, и чтобы было полностью прекращено наше рыболовство. Мы заставили его замолчать по первому вопросу, пригрозив, что обнародуем отчет о степени вреда, причиненного этими людьми»36. Именно это Франклин в итоге и сделал, пообещав от имени своего правительства выплатить разницу, если окажется, что причиненный лоялистами урон превосходит сумму конфискаций имущества самих лоялистов37. Переговоры по этим вопросам шли тяжело. В конечном счете обе стороны пошли на компромисс. Американцы получали право рыболовства на отмелях Ньюфаундленда и в заливе св. Лаврентия. Что касается лоялистов, то они могли попытаться получить компенсацию за утраченное имущество от правительств штатов.
      30 ноября договор был наконец подписан. Франклин оценивал результат следующим образом: «Мы надеемся, что добились удовлетворительных условий, хотя, отстаивая свои главные требования, мы, возможно, уступили слишком много в пользу лоялистов»38. Примерно такой была и реакция американской общественности. Признание независимости США было, разумеется, встречено ликованием. Зато условия, касающиеся лоялистов, никто и не думал выполнять. В частности, одна из статей мирного договора требовала прекратить конфискации собственности лоялистов, чему штаты и не подумали подчиниться. 12 мая 1784 г. Нью-Йорк принял поправку к акту о конфискации собственности лоялистов. По штату прошла новая волна конфискаций и спекуляции землями тори39.
      Пресса США на редкость единодушно призывала к изгнанию тори из страны. С точки зрения журналистов, гражданский мир с бывшими врагами был невозможен. Автор из Филадельфии, подписавшийся «Брут», резко заявлял: «Альтернативы нет: либо виги, либо тори должны быть изгнаны»40.
      В Нью-Йорке Гамильтон, скрывшись под псевдонимом «Фокион», пытался убедить сограждан считаться с международными договоренностями, но успеха не имел. Джей также убеждал: «За победой и миром, по моему мнению, должны следовать милосердие, умеренность и благожелательность, и мы должны остерегаться запятнать славу революции распущенностью и жестокостью»41. Аргументы, сходные с теми, что приводил «Фокион», Джей излагал Конгрессу. В марте 1787 г. Конгресс постановил, что штаты не имеют права принимать законы, противоречащие Парижскому миру. Все акты, нарушающие данное постановление, должны были быть отменены42.
      Между тем перед США вставали новые проблемы. После войны Конфедерация, состоявшая из тринадцати первоначальных штатов, обнаружила свою непрочность. Штаты мало считались со слабой центральной властью. Еще во время войны Джей предсказывал: «В настоящее время ощущение общей опасности гарантирует наш Союз. У нас нет ни времени, ни склонности спорить друг с другом. Мир даст нам досуг, а праздность часто находит недостойные занятия»43. Так оно и происходило. В 1785 г. американское общество оказалось в состоянии кризиса, отразившегося и на экономике, и на политике США. Основой кризиса была проблема фермерской задолженности. Неблагоприятная конъюнктура тяжело сказывалась на фермерском хозяйстве. В 1785 г. в тюрьмах Филадельфии половину заключенных составляли несостоятельные должники. В Нью-Йорке в 1787—1788 гг. число арестованных за долги достигало 1200 человек44. 29 августа 1786 г. в графстве Гэмпшир (Массачусетс) вспыхнуло восстание. В сентябре были сорваны все судебные заседания в западных и центральных графствах штата, где должны были рассматриваться дела о нарушении долговых обязательств. Повстанцы требовали облегчения положения должников, выпуска бумажных денег, перевода массачусетской легислатуры из Бостона вглубь штата, ликвидации сената45. Во главе повстанцев встал фермер Дэниэль Шейс. Подавить восстание в Массачусетсе удалось лишь весной 1787 года.
      Помимо социальной нестабильности политиков США в 1785— 1786 гг. тревожила перспектива распада Союза. Историк Дж.Т. Мейн не считает эту угрозу серьезной46. Но современники считали такой сценарий развития событий вполне возможным. Между штатами возникали конфликты. Джорджия и Южная Каролина не могли договориться относительно навигации по р. Саванна; Виргиния и Мэриленд вели сходный спор по поводу Потомака. Джорджия и Северная Каролина жаловались на южнокаролинские ввозные пошлины, тяжким бременем ложившиеся на их экономику47. Важное значение имели трения Севера и Юга по вопросам навигации по Миссисипи, освоения Запада, регулирования торговли и т.д. В 1787 г. Мэдисон пророчествовал: «Многие уже видят, а постепенно увидят все, что, если Союз не будет эффективно реорганизован на основе республиканских принципов, то нам могут быть навязаны новшества куда менее приемлемые, или, в лучшем случае, произойдет расчленение империи (sic!) на соперничающие и враждебные конфедерации»48.
      В вопросах внутренней политики Джей солидаризировался со сторонниками укрепления центральной власти — националистами (позже федералистами). Он полагал: «Наша сила, респектабельность и счастье вечно будут зависеть от нашего единства. Многие иностранные державы желали бы видеть нашу страну разорванной на части, ведь тогда мы перестанем быть грозными, и подобное событие предоставит им обширное поле для интриг»49.
      В январе 1787 г. Джей послал Вашингтону свой проект конституции. К этому времени он пришел к окончательному убеждению, что расширение полномочий Конгресса не спасет положения. Он перечислял неисправимые, по его мнению, недостатки больших собраний: медлительность, утечка информации, восприимчивость к иностранному влиянию и местническим предрассудкам. Словом, Конгресс должен был составить лишь нижнюю палату законодательной власти, переизбираемую ежегодно. Верхняя палата, по мнению Джея, должна быть пожизненной. Что касается исполнительной власти, то националистский лидер задавался сакраментальным вопросом: «Будет ли у нас король?» И тут же отвечал: «По моему мнению — нет, пока мы не испытали другие возможности». Вместо короля он предлагал создать пост генерал-губернатора, «ограниченного в своих прерогативах и длительности [полномочий]». Главе исполнительной власти совместно с созданным для этой цели советом Джей предлагал дать право вето. Вопрос о распределении полномочий в Конфедерации Джей решал однозначно в пользу центральной власти. Штаты обязаны сохранить за собой лишь сугубо внутренние вопросы; все их гражданские и военные чиновники должны назначаться и смещаться национальным правительством50. На Конституционном конвенте в Филадельфии аналогичные предложения вносили Г. Моррис и А. Гамильтон. Оба были тесно связаны с Джеем, и трудно решить, не идет ли речь попросту о заимствовании или, возможно, о коллективном проекте нью-йоркских националистов.
      В мае 1787 г. разработка новой конституции началась. В Филадельфии приступил к заседаниям Конституционный конвент. Джей избран не был. Как и вся страна, он с нетерпением ждал результата работы Конвента. Заседания были тайными, и никто не мог сказать заранее, какие же решения будут приняты в филадельфийском Индепенденс-холле. Ходили самые странные слухи, вплоть до того, что Конвент на самом деле подбирает кандидатуру на роль короля Америки. В итоговом документе — федеральной конституции 1787 г. — разумеется, ничего подобного не было. И все же она радикально перераспределяла полномочия между центральной властью и штатами. Конфедерация превращалась в федерацию, совершенно новый тип государственного устройства. Штаты лишались власти, пусть и не в той степени, в какой хотелось бы Джею. Вашингтон подвел итог, с которым, вероятно, согласилось бы большинство националистов. «Некоторые пункты, — писал он Рэндольфу, — никогда... не получат моего одобрения», но «в целом, это лучшая конституция, какую мы можем получить»51. Примерно такого же мнения придерживался и Джей52.
      28 сентября 1787 г. Континентальный конгресс принял решение передать проект новой федеральной конституции на рассмотрение специальным ратификационным конвентам всех тринадцати штатов, составлявших в то время Союз. В эти же дни с текстом ознакомился и Джей. 3 октября он переслал находившемуся в Европе Дж. Адамсу текст новой конституции53.
      На протяжении года конституция, ее достоинства и недостатки были самой обсуждаемой темой американской политики. Известия о завершении работы Конвента были приняты с энтузиазмом. В Филадельфии, например, первое публичное чтение конституции было встречено всеобщим ликованием. В городе звонили все колокола; незнакомые люди на улицах поздравляли друг друга54. Но единодушие оказалось эфемерным. Вскоре началась ожесточенная полемика между сторонниками конституции (федералистами) и ее противниками (антифедералистами).
      Ни один штат не вел таких ожесточенных дебатов по поводу конституции, как Нью-Йорк. В составе Конвента оказалось 46 антифедералистов и лишь 19 федералистов. Лишь в самом городе Нью-Йорк федералисты располагали решающим преимуществом. На выборах в Конвент в городе они получили 2735 голосов, а их противники — лишь 134 голоса55. Но Конвент должен был заседать отнюдь не в Нью-Йорке, а в маленьком Покипси. Антифедералист Дж. Клинтон с удовлетворением констатировал: «Друзья прав человечества превосходят числом адвокатов деспотизма почти вдвое»56. Настроены противники конституции были весьма решительно. Так, Р. Йейтс заверял виргинского единомышленника: «Вы можете рассчитывать на нашу решимость не принимать нынешнюю конституцию без предварительных поправок»57. Правда, на стороне федералистов были такие политики, как Гамильтон, Ливингстон и Джей. Они вели с оппонентами долгие беседы в кулуарах Конвента, стараясь перетянуть их на свою сторону58.
      Джей представлял в ратификационной кампании элитистское крыло федералистов. Некоторые историки полагают, что именно он являлся автором скандальной серии статей, подписанных «Цезарь» и представлявших крайне элитистскую точку зрения. Но главный его вклад в ратификационную кампанию — это, разумеется, участие в памфлетной серии, подписанной коллективным псевдонимом «Публий» и известной под названием «Федералист».
      Среди памфлетной продукции ратификационной кампании упомянутая серия выделилась сразу. Нью-йоркский федералист, писавший под псевдонимом «Курциополис», отмечал, скрывая за иронией восхищение: «Я думаю, что он [Публий] должен быть осужден за государственную измену. Он по-прежнему сеет зло среди читателей. Весь этот город, за исключением сорока или пятидесяти человек, околдован им»59.
      Вклад Джея в написание «Федералиста» меньше по объему, чем у его соавторов Гамильтона и Мэдисона, но не менее ярок.
      Ему, как и следовало ожидать, поручили анализ внешнеполитических аспектов новой конституции. Его перу принадлежали пять выпусков: номера со второго по пятый и номер 64. В первом из них Джей развивал идею естественного единства Соединенных Штатов. Он доказывал, что сама природа создает границы страны: «Судоходные реки и озера образуют цепь вдоль ее границ, словно связывая ее в одно целое, а самые величественные реки в мире, текущие на удобном расстоянии друг от друга, подобно широким дорогам, связывают дружественные народы, помогая им осуществлять обмен и доставку различных товаров»60. Единство происхождения, языка, религии, политических принципов создает единство нации, укрепленное общей борьбой за независимость.
      Последующие номера были посвящены проблеме обороны страны. Джей рассматривал международные отношения с позиций реализма. Он сознавал, что существуют причины войн, устранить которые трудно или вообще невозможно. В то же время он полагал, что единая Америка сможет противостоять агрессии более эффективно, чем тринадцать отдельных штатов. Он риторически спрашивал: «Что представляло бы собой ополчение Британии, если бы английское ополчение подчинялось правительству Англии, шотландское — правительству Шотландии, а уэльсское — правительству Уэльса? В случае иностранного вторжения разве смогли бы эти три правительства со своими армиями (если бы они вообще пришли к согласию) действовать против врага столь же эффективно, как единое правительство Великобритании?»61 Те же соображения, разумеется, были справедливы и в отношении Америки. Здесь Джей выступал как реалист.
      Зато его взгляды на внешнюю политику федерального правительства трудно признать реалистичными. Он считал, что сама по себе федерация будет представлять другим государствам меньше поводов к войне. Единое федеральное правительство не будет нарушать международные договоры и провоцировать возмущение иностранных держав. (Здесь Джей, несомненно, вспоминал о том, как трудно было заставить штаты соблюдать условия Парижского мира). Федеральное правительство, как доказывал Джей, будет и менее агрессивным. По его словам: «Чувство гордости за свой штат и людская гордыня заставляют оправдывать все свои действия, мешают признать ошибки или нарушения и поправить дело. Федеральному правительству в таких случаях не будет мешать гордыня, оно будет спокойно и честно размышлять над тем, как лучше вызволить обе стороны из тех трудностей, в которые они могут попасть»62. Словом, федеральное правительство будет стремиться к предотвращению войны, а не к ее развязыванию.
      Джей также обращал внимание на возможность пограничных конфликтов между штатами, если они останутся разъединенными. Причин для соперничества всегда будет достаточно. Споры из-за территории или ресурсов, конкуренция в торговле, влияние иностранных государств — все это неизбежно приведет к тому, что штаты станут воевать между собой63. В следующем выпуске ту же тему подхватил Гамильтон, пришедший к неутешительному выводу: «Ожидать сохранения гармонии между независимыми, несвязанными суверенными образованиями, лежащими поблизости друг от друга, означает игнорировать общий ход дел человеческих, бросать вызов накопленному вековому опыту»64.
      Работы прервало событие, никак не связанное с ратификационной кампанией. В XVIII в. анатомия была уже признанной основой медицины, но получение трупов для анатомирования оставалось проблематичным. Законного источника необходимых анатомам тел не существовало. Как правило, поставщики анатомических театров прибегали к неаппетитной и противозаконной процедуре: раскапывали по ночам свежие могилы. Подобные сцены были не редкостью даже в XIX веке. В Шотландии в 1827—1828 гг. разыгралась жуткая история Бёрка и Хэра, убивших 16 человек, для перепродажи тел в анатомические театры65. В Америке до таких эксцессов дело не дошло, но нью-йоркские газеты зимой 1787—1788 гг. поместили целый ряд статей об ограблении кладбищ — в особенности тех участков, где хоронили бедняков и негров. В феврале темнокожие ньюйоркцы подали городскому совету петицию с жалобой на похищение тел их друзей и родственников для анатомических целей. В том же месяце «New York Daily Advertiser» рассказала о краже тела белой женщины с кладбища Тринити-Чёрч66. Это уже переполнило чашу терпения. 16 апреля произошел очередной инцидент, связанный с ограблением могилы, и разъяренные ньюйоркцы бросились громить анатомический театр городского госпиталя. Коллекцию анатомических образцов сожгли. Толпа охотилась по всему городу за врачами и студентами-медиками. Власти предпочли поместить незадачливых анатомов в тюрьму для их же собственной безопасности. На следующий день бунтовщики ворвались в Колумбийский колледж (ныне университет). Гамильтона, пытавшегося урезонить толпу, просто оттолкнули в сторону. Но ни в учебных помещениях, ни в комнатах студентов следов анатомирования не нашлось. Тогда мятежники решили взять тюрьму штурмом и линчевать анатомов. Защищать тюрьму взялась нью-йоркская милиция. В завязавшейся схватке погибло двадцать человек, а Джей, неясным образом оказавшийся в гуще баталии, получил удар камнем по голове, едва не расколовший ему череп67. На долгое время он потерял работоспособность.
      Впрочем, к 5 марта Джей поправился настолько, что смог написать еще один выпуск для «Федералиста» (№ 64), посвященный полномочиям Сената в области заключения международных договоров. Он рассматривал два необходимых требования для проведения эффективной внешней политики. Во-первых, текущее законодательство не должно противоречить международным обязательствам государства. Во-вторых, для заключения договоров необходима секретность и оперативность. В обоих случаях Сенат идеально подходит под предъявленные требования. Будучи необходимым элементом законодательного процесса, он сможет позаботиться о соответствии международных договоров и законов внутри страны. Будучи малочисленным (первый состав Сената включал всего 26 человек), он сможет соответствовать и второму условию. Есть и дополнительное преимущество: ведь в Сенате представлены в равной мере интересы всех штатов, так что они не могут быть ущемлены при определении внешнеполитического курса. Джей также полагал, что в данном случае можно не бояться коррупции. Ведь для ратификации договора необходимы голоса двух третей Сената. Так что «только человек, озлобленный на весь мир, склонный всех подозревать в коррупции, может допустить, что президент и две трети сенаторов на это способны. Подобная мысль слишком чудовищна, слишком оскорбительна, чтобы отнестись к ней серьезно»68.
      Джей также составил обращение к народу Нью-Йорка по поводу конституции69. Здесь нет строгого последовательного толкования конституции, как в «Федералисте». Автор просто призывал сограждан ратифицировать документ, касаясь лишь некоторых спорных вопросов, например отсутствия в конституции Билля о правах. Он с торжеством отмечал, что в конституции Нью-Йорка такового тоже нет, но ведь это никак не умаляет свободу граждан штата. Он доказывал, что даже если собрать новый Конституционный конвент, он все равно не сможет предложить ничего лучшего. Не приняв конституцию, Соединенные Штаты ничего не выиграют и лишь погрузятся в хаос.
      Ратификационная кампания завершилась победой федералистов. В 1787—1788 гг. конституцию ратифицировали одиннадцать штатов (в том числе Нью-Йорк).
      При формировании федерального правительства президент Вашингтон предложил Джею пост госсекретаря, но тот отказался и в конечном итоге занял пост Верховного судьи. Суд Джея далеко не столь прославлен, как суд Джона Маршалла. За все пребывание Джея на данном посту (1789—1795) было рассмотрено лишь четыре дела. Наиболее известное из них — Chisholm v. Georgia. В 1792 г. А. Чисхолм из Южной Каролины от имени некоего Р. Фаркуара подал иск к штату Джорджия, задолжавшему истцу за поставки, сделанные еще во время Войны за независимость. Представители Джорджии заявили, что их суверенный штат не может быть привлечен к суду, если только не даст своего согласия на судебный процесс. Джей, как Верховный судья, отверг претензии Джорджии. Он заявил, что суверенитетом обладает не штат, а лишь народ Соединенных Штатов. Теорию, согласно которой США являются союзом тринадцати суверенных штатов, Джей сопоставил со средневековой феодальной раздробленностью — для человека эпохи Просвещения аналогия была убийственной. Он также отверг претензии Джорджии на неприкосновенность. Здесь Джей ссылался на ст. III, разд. 2 конституции, который устанавливал юрисдикцию Верховного суда «по делам, в которых штат является стороной»70. Это было первое в истории Верховного суда решение прецедентного характера, но судьба его оказалась несчастливой.
      Джей в данном случае выступал как последовательный федералист, но американское общество было шокировано столь радикальным отрицанием суверенитета штатов. В Конгрессе был разработан и практически единогласно принят проект поправки к конституции (поправка XI), дающей штату иммунитет от судебного преследования. 7 февраля 1795 г. поправка была ратифицирована штатами71. В том же году в деле Georgia v. Brailsford Джей вынужден был вынести решение, противоположное предыдущему.
      Итак, Джей как Верховный судья отнюдь не блистал, но в эти же годы он активно участвовал в американской политике. Например, осуществляя объезд судебных округов, он пользовался случаем, чтобы рассказать гражданам о позиции президента в отношении нейтралитета США.
      А между тем внешнеполитические вопросы приобретали все большее значение. В 1793 г. началась война между Францией и Великобританией. С первой США были связаны союзным договором, со второй — не менее прочными торговыми отношениями. В 1793—1794 гг. отношения США с Англией обострились настолько, что возникла угроза войны между ними. Поводом для раздоров были нападения Англии на американские суда, перевозившие товары для Франции, а также взаимные нарушения условий Парижского мира 1783 года. Англичане отнюдь не спешили выводить свои гарнизоны из фортов на западной границе США. Американцы, в свою очередь, всемерно затягивали выплату дореволюционных долгов британским кредиторам и возвращение лоялистам конфискованной собственности. Между тем, отношения двух стран ухудшались. К 1 марта 1794 г. около 250 американских судов были под конвоем приведены в британские порты, их грузы конфискованы, а экипажи заключены в тюрьму или насильственно завербованы в британский военный флот.
      Вашингтон был обеспокоен возможностью войны с Великобританией и угрозой, которая исходила от индейцев, подстрекаемых английской Канадой. Лидеры федералистов поддержали предложенные Конгрессом меры по укреплению обороноспособности страны. В то же время они надеялись, что до разрыва с Англией дело не дойдет. От нормализации англо-американских отношений зависело процветание американской морской торговли, реализация экономической программы Гамильтона. Для урегулирования отношений в Лондон и был послан Джей.
      Официальные инструкции, в значительной мере составленные Гамильтоном, предписывали Джею заключить с Англией торговое соглашение, добиться от нее соблюдения прав нейтрального мореплавания и компенсации за уже захваченные американские суда и грузы. Джей должен был также урегулировать вопрос о нарушениях Парижского мира. Англо-американский договор, известный как договор Джея, действительно был заключен 19 ноября 1794 года. Но американский представитель зашел в своих уступках британской стороне куда дальше, чем позволяли инструкции. Согласно договору Джея, на 12 лет экономические отношения двух стран устанавливались на основе «взаимной и полной свободы судоходства и торговли». На практике это означало, что Великобритания более чем на десятилетие гарантировала себя от протекционистских тарифов со стороны США. Ее же уступки американцам были весьма незначительны: снимался запрет на торговлю с британской Вест-Индией. Однако разрешение касалось лишь судов водоизмещением до 70 тонн; к тому же они могли ввозить патоку, сахар, хлопок, какао и кофе только в США. Реэкспортная торговля не допускалась. Причем это условие было сформулировано так, что угрожало чрезвычайно выгодной для США фрахтовой торговле колониальными товарами, которые американские купцы вывозили из вест-индских владений других европейских держав. Кроме маленькой уступки в отношении Вест-Индии, Англия обязывалась вывести войска из западных фортов (и летом 1796 г. это обязательство было выполнено). Подтверждалось право навигации обеих сторон по Миссисипи.
      Однако Соединенным Штатам запрещалось принимать каперские корабли враждебных Англии стран. Англия сохраняла за собой право захватывать французские товары (включая продовольствие), перевозимые на американских судах. Английская сторона отвергла предложения, запрещавшие использовать в англо-американских конфликтах индейские племена. Джею не удалось разрешить вопрос о насильственной вербовке американцев в английский флот. Не было в договоре и упоминаний о компенсации за рабов, уведенных англичанами во время Войны за независимость. Словом, булыдая часть острых вопросов осталась неурегулированной72.
      Главным и едва ли не единственным положительным результатом договора Джея было то, что он предотвратил немедленную войну с Англией. Правда, при этом он привел к новому обострению отношений с Францией. Договор был для США неравноправным, и даже такой убежденный сторонник сближения с Англией, как Гамильтон, счел, что за сохранение мира приходится платить слишком дорого.
      На стенах домов появлялись надписи вроде: «Проклятие Джону Джею! Проклятие каждому, кто не проклинает Джона Джея!! Проклятие каждому, кто не зажжет свечу в окне и не просидит всю ночь, проклиная Джона Джея!!!» Газеты бушевали. Республиканская «Aurora», например, критиковала назначение Джея, ссылаясь на его общеизвестную пробританскую позицию73. Его поведение в Лондоне, по мнению республиканцев, было и «малодушным», и достойным «придворного лизоблюда». Например, когда до США дошел слух, что во время приема у королевы Джей поцеловал ей руку, республиканская пресса раздула из этого эпизода громкий скандал. По мнению оппозиции, за такое унижение перед монархиней американский посланник заслужил, «чтобы его губы иссохли до костей»74.
      Так или иначе, 18 ноября 1794 г. договор был подписан. Сессия Сената, посвященная его обсуждению, началась 8 июня 1795 года. В верхней палате большинство было за федералистами, и все же правящей партии с трудом удалось набрать 2/3 голосов, необходимых для его ратификации. Комментарий «Aurora» был ядовитым: Незаконнорожденный ублюдок тьмы едва набрал конституционное большинство, необходимое для ратификации»75.
      В Чарльстоне британский флаг проволокли по уличной грязи, а копию договора сжег городской палач. В Нью-Йорке в Гамильтона, пытавшегося произнести речь в защиту Джея, полетели камни. В Филадельфии в июле 1795 г. прошли три антиджеевских митинга. В ходе первого из них сожгли чучело Джея, в ходе третьего — сожгли копию договора под окнами английского посла Хэммонда и разбили окна в доме сенатора-федералиста У. Бингэма76.
      Общей темой федералистов было то, что Джей «заключил лучший договор, какой только мог»77. Серию статей в защиту договора написали Гамильтон и массачусетский федералист Р. Кинг. Сам Джей выступал в роли консультанта для обоих соавторов. От него Гамильтон и Кинг узнали многие подробности предыстории договора, которые использовали в своих статьях. В роли «Камилла» Гамильтон пытался сделать во внешней политике то, что «Федералист» сделал во внутренней: создать некий универсальный свод принципов, которыми США могли бы руководствоваться в дальнейшем. Он тщательно и методично разбирал статьи договора, обходил молчанием его неприятные стороны и доказывал, что Джей добился от Великобритании максимума возможных уступок. Требовать от англичан большего, уверял Гамильтон-«Камилл», значило бы навлечь на себя ту самую войну, избежать которой было основной задачей Джея. «И поскольку наш посланник не следовал этим безумным курсом, — иронизировал Гамильтон, — поскольку он не говорил языком владетельного паши, обращающегося к трепещущему рабу, его нелепо обвиняют в том, что он поверг права свободных людей к стопам монарха»78. Противодействовать аргументации федералистских лидеров, равно как и авторитету Дж. Вашингтона, республиканцы не смогли. Осенью 1795 г. настроения начали меняться. 21 июля в Нью-Йорке, а 11 августа в Бостоне состоялись митинги в защиту договора79.
      В середине августа Вашингтон поставил свою подпись. «Aurora» комментировала: «Президент вознаградил народ Соединенных Штатов за доверие и любовь, нарушив конституцию, заключив договор с ненавистной американцам державой и приняв воззвания к нему против договора с самым откровенным презрением. Людовик XVI, в зените своей власти и блеска, никогда не наносил своим подданным столь сильного оскорбления»80. Между тем, подпись президента не стала финальной точкой в дебатах вокруг договора. Для его реализации, в частности, для деятельности предусмотренных им арбитражных комиссий, требовались средства. В декабре Вашингтон обратился к депутатам Палаты представителей, прося их выделить необходимые ассигнования. Это включило в борьбу еще одну инстанцию. Именно ее республиканцы пытались сделать своим последним плацдармом. 26 апреля республиканец А. Галлатин в продуманной речи разобрал договор постатейно, доказывая, что никаких преимуществ для своей торговли американцы не получают81. Однако федералисты также сумели вдохновить поток петиций в защиту договора. Авторами были и легислатуры штатов, и частные лица. Один только федералистский мемориал графства Отсего (Нью-Йорк) содержал ок. 5 тыс. подписей82. Поток федералистских петиций заметно влиял на настроения конгрессменов, и республиканское большинство в нижней палате стремительно сокращалось. Окончательным ударом стала необычайно яркая речь федералиста Ф. Эймса, которую проправительственные газеты дружно провозгласили лучшей из всех, когда-либо произнесенных в США83. Эймс прямо назвал борьбу за власть между исполнительной и законодательной ветвями важнейшей причиной дебатов вокруг договора. Он доказывал, что, поскольку договор уже ратифицирован президентом и Сенатом, как того и требует конституция, то он имеет обязательную силу, и Палата представителей не может его отвергнуть. Он рассмотрел его основные условия в самом благоприятном свете, какой только смог им придать. Характерно, что Эймс ссылался на общественное мнение, склоняющееся в пользу договора. Если он так вредит внешней торговле США, как доказывают республиканцы, то почему его одобрили торговцы? Нельзя же предположить, что они не заинтересованы в развитии торговли с Вест-Индией или не сознают своих собственных интересов!84 В заключение Эймс заявил: «Этот договор, подобно радуге на краю тучи, указывает нашему взору, где бушует гроза, и в то же время служит верным предвестием ясной погоды. Если мы отвергнем его, яркие краски поблекнут — он станет зловещим метеором, сулящим бурю и войну»85. После выступления Эймса Палата представителей после некоторых колебаний приняла решение о выделении необходимых средств («за» — 51 голос, «против» — 48)86.
      Еще будучи в Великобритании, Джей был избран на пост губернатора штата Нью-Йорк. На этом посту он оставался до 1801 г., но лавров не снискал. Дважды он участвовал в президентских выборах, но каждый раз получал обидно малое число голосов: пять выборщиков проголосовали за него в 1796 г. и всего один — в 1800. После того, как президентом стал Т. Джефферсон, и партия федералистов оказалась в оппозиции, Джей принял решение оставить политическое поприще. Он удалился в свой особняк в графстве Вестчестер, где вел жизнь джентльмена-фермера. Здесь с удобствами разместилось его многочисленное семейство. Семья Джеев была многодетной. Сара подарила мужу двух сыновей и четырех дочерей. Старший из сыновей, Питер Огастес, подобно Джону Куинси Адамсу, сопровождал отца в его дипломатической миссии в Европе и впоследствии избрал политическую карьеру. Однако федералистская партия к тому времени находилась в глубоком кризисе, и молодой Джей так и не добился существенных успехов. Его младший брат, Уильям, написал первую биографию Джона Джея.
      Дом Джея в графстве Вестчестер сохранился и в настоящее время является музеем. Это был дом, выстроенный в колониальном стиле, с большим грушевым садом, с рядом лип, посаженных вдоль фасада. Комнаты позднее украсились гравюрами с картин Джона Трамбулла «Битва при Банкер-хилл» и «Смерть генерала Монтгомери», подаренными Джею самим художником. Здесь же висела копия картины Бенджамина Уэста, изображавшая Джея в числе американских представителей на мирных переговорах в Париже. До наших дней сохранился китайский фарфоровый сервиз с монограммой JJ, подаренный Джону и Саре Джей к свадьбе. Большую часть продуктов к столу Джея производила его собственная ферма; специи, вино, морепродукты доставлялись из Нью-Йорка. Женщинам семьи Джей не было нужды заниматься готовкой: в семье трудились белые и чернокожие слуги, а также несколько рабов87. В то же время Джей являлся основателем и первым председателем Нью-йоркского общества по освобождению рабов. Не все члены общества считали свои аболиционистские принципы несовместимыми с владением рабами, но Джей своих все же освободил, когда счел, что они отработали свою стоимость.
      Долгие годы жизнь Джея ограничивалась домашним кругом. Лишь один раз он вмешался в политическую жизнь страны: в 1819 г. встал вопрос о принятии в Союз штата Миссури. Миссури находился севернее официальной границы распространения рабства (36°30' с.ш.), но тем не менее должен был быть принят как рабовладельческий штат. После англо-американской войны 1812—1815 гг. Миссури заселялся главным образом южанами-рабовладельцами, хотя его земли плохо подходили для выращивания хлопка. Вопрос о том, будет ли Миссури рабовладельческим или свободным штатом, встал с неожиданной остротой, причем он имел не столько экономический, сколько политический смысл. В это время население южных штатов уступало населению Севера, и было очевидно, что в дальнейшем разрыв увеличится. Между 1790 и 1810 гг. население штата Нью-Йорк выросло почти на 182 %, и он превратился в самый населенный штат Союза. Виргиния, которая в 1790 г. была крупнейшим штатом США, за то же время имела прирост населения лишь на 26 % и утратила лидирующее положение. Между тем, от численности населения зависело число депутатов штата в Палате представителей и в коллегии выборщиков на президентских выборах. Южане опасались нарушения равновесия в Сенате, где представительство их интересов определялось общим числом рабовладельческих штатов. Поэтому они были возмущены попыткой запретить рабство в Миссури, который мечтали присоединить к собственной секции. Джей счел необходимым откликнуться на проблему. В письме к Э. Будино, политику из Нью-Джерси, он отразил собственную точку зрения: Конгресс имеет полное право запретить рабство в новых штатах, и ни один новый рабовладельческий штат не должен быть принят в Союз88. Бескомпромиссная позиция Джея не была принята американским истеблишментом. Миссури был принят как рабовладельческий штат, а разногласия Севера и Юга улажены за счет компромисса, который на три десятка лет снял напряженность в отношениях Севера и Юга, но в то же время четко обозначил их как противостоящие друг другу секции Союза.
      В 1829 г. Джея разбил паралич, вероятно, в результате инсульта. Через три дня он скончался. Его похоронила на созданном им самим семейном кладбище. Оно и сейчас принадлежит потомкам семьи Джеев.
      Примечания
      1. STAHR W. John Jay: Founding Father. N.Y. 2012, p. 2-7.
      2. BOLTON R. History of the Protestant Episcopal Church in the County of Westchester. N.Y. 1855, p. 471.
      3. Цит. no: CARLO P.W. Huguenot Refugees in Colonial New York: Becoming American in the Hudson Valley. Brighton-Portland. 2006, p. 108.
      4. Ibid., p. 108-109.
      5. JOHNSON H.A. John Jay: Colonial Lawyer. Washington, D.C. 2006, p. 10, n. 34.
      6. MCCAUGHEY R. Stand, Columbia: A History of Columbia University. N.Y. 2012, p. 30.
      7. Ibid., p. 33.
      8. Pamphlets of the American Revolution, 1750—1776. Vol.l. Cambridge-Mass. 1965, p. 533.
      9. Ibid., p. 490.
      10. Ibid., p. 449.
      11. JAY J. The Correspondence and Public Papers: 4 vols. 1763—1826. N.Y. 1971, vol. 1, p. 1.
      12. JAY W. Life of John Jay: with Selections from His Correspondence and Miscellaneous Papers: 2 vols. N.Y. 1833, vol. 1, p. 179.
      13. MORSE J. The American geography: or, a view of the present situation of the United States of America. L. 1792, p. 257.
      14. JOHNSON H.A. Op. cit., p. 37.
      15. Ibid., p. 27-28.
      16. Ibid., p. 93.
      17. JAY J. Op. cit., vol. 1, p. 333-335.
      18. Ibid., p. 339.
      19. Ibid., p. 341.
      20. Ibid., p. 343. Festina lente (лат.) — поспешай медленно.
      21. Ibid., p. 435,461.
      22. Ibid., p. 329.
      23. Американский экспансионизм. Новое время. М. 1985, с.11 —15; ЛУЦКОВ Н.Д. Миссия Гардоки в США: проблемы западных земель и судоходства по Миссисипи в испано-американских отношениях в 1784—1789 гг. — Американский ежегодник. 1986, с. 183—201; FABEL R.F. An Eighteenth Colony: Dreams for Mississippi on the Eve of the Revolution. — Journal of Southern History, vol. 59 (November 1993), р. 647—672; История внешней политики и дипломатии США. 1775—1877. М. 1994, с. 75-83.
      24. Journals of the Continental Congress. 1774—1789: 34 vols. Washington. 1904—1937, vol. 20, p. 615,619, 627-628.
      25. ПЛЕШКОВ B.H. Внешняя политика США в конце XVIII века. (Очерки англо-американских отношений). Л. 1984, с. 77.
      26. Напр. см.: JAY J. Op. cit., vol. 2, p. 390.
      27. Journals of the Continental Congress, vol. 20, p. 651—652.
      28. FRANKLIN B. The Works of Benjamin Franklin, including the Private as well as the Official and Scientific Correspondence, together with the Unmutilated and Correct Version of the Autobiography: 12 vols. N.Y. 1904, vol. 9, p. 25.
      29. ПЛЕШКОВ B.H. Ук. соч., с. 93; КРАСНОВ Н.А. США и Франция: дипломатические отношения, 1775—1801 гг. М. 2000, с. 141; BRECHER F.W. Securing American Independence: John Jay and the French Alliance. L.-Westport, ct. 2003, p. 9—10.
      30. JAY J. Op. cit., vol. 2, p. 346; КРАСНОВ Н.А. Ук. соч., с. 143.
      31. JAY J. Op. cit., vol. 2, p. 376, 382, 404-405.
      32. Ibid., p. 328-329.
      33. Ibid., p. 325.
      34. Ibid., p. 353.
      35. FRANKLIN B. Op. cit., vol. 10, p. 41.
      36. Ibid., p. 39.
      37. КРАСНОВ Н.А. Ук. соч., с. 157.
      38. FRANKLIN В. Op. cit., vol. 10, p. 35.
      39. MCDONALD F.E. Pluribus Unum: The Formation of the American Republic, 1776— 1790. Indianapolis. 1979, p. 81—82; УШАКОВ B.A. Американский лоялизм. Консервативное движение и идеология в США в 1760—1780-е гг. Л. 1989, с. 175—176, 185.
      40. Brutus. Independent Gazetteer (Philadelphia). 10.V.1783.
      41. HAMILTON A. The Papers: 27 vols. N.Y.-L. 1961-1987, vol. 3, p. 460.
      42. Journals of the Continental Congress, vol. 31, p. 798—802; vol. 32, p. 124—125, 177—184.
      43. JAY W. Op. cit., vol. 2, p. 69.
      44. ЛЕНЦ С. Бедность: неискоренимый парадокс Америки. М. 1976, с. 109.
      45. MINOT G.R. History of Insurrections in Massachusetts in 1786 and of the Rebellion Consequent Thereon. N.Y. 1971, p. 85—87.
      46. MAIN J.T. The Antifederalists. Critics of the Constitution. 1781 — 1788. Chapel Hill. 1961, p. 283-284.
      47. ALDEN J.R. The South in the Revolution. 1763—1789. Baton Rouge. 1957, p. 375.
      48. MADISON J. The Writings: 9 vols. L.-N.Y. 1910, vol. 2, p. 340.
      49. JAY J. Op. cit., vol. 2, p. 330.
      50. Ibid, vol. 3, p. 226-228.
      51. WASHINGTON G. The Writings from the Original Manuscript Sources, 1745—1799: 39 vols. Washington, D.C., 1931—1944, vol. 29, p. 358. Cp. оценку Гамильтона и Мэдисона: HAMILTON A. The Papers, vol. 4, p. 253; MADISON J. The Papers. Congressional Series: 17 vols. Chicago-Charlottesville. 1962—1991, vol. 10, p. 206—210.
      52. JAY J. Op. cit., vol. 3, p. 258.
      53. Ibid., p. 255.
      54. The Documentary History of the Ratification of the Constitution: 27 vols. Madison. 1976-2016, vol. 2, p. 131.
      55. BROWN R.H. Redeeming the Republic: Federalists, Taxation and the Origins of the Constitution. Baltimore. 1993, p. 214.
      56. The Documentary History of the Ratification of the Constitution, vol. 9, p. 824.
      57. Ibid., p.825. См. также: SMITH M. An Address to the People of the State of New York Shewing the Necessity of Making Amendments. N.Y. 1788.
      58. COUNTRYMAN E. A People in Revolution: The American Revolution and Political Society in New York, 1760—1790. Baltimore-L. 1981, p.276.
      59. New York Daily Advertiser. 18.1.1788.
      60. ГАМИЛЬТОН А., МЭДИСОН ДЖ., ДЖЕЙ ДЖ. Федералист. М. 1994, с. 34-35.
      61. Там же, с. 46.
      62. Там же, с. 42.
      63. Там же, с. 48—51.
      64. Там же, с. 52.
      65. См.: КОУТИ К. Недобрая старая Англия. СПб. 2013, с. 182—192.
      66. New York Daily Advertiser. Febr. 1788.
      67. LOVEJOY B. The Gory New York City Riot that Shaped American Medicine. URL: smithsonianmag.com/history/gory-new-york-city-riot-shaped-american-medicine-180951766/?no-ist. Всего c 1765 no 1854 гг. в Америке произошло 17 аналогичных мятежей.
      68. Федералист, с. 423—429.
      69. The Debates in the Several State Conventions on the Adoption of the Federal Constitution: 4 vols. Washington, D.C. 1836, p. 496—502.
      70. Chisholm v. Georgia (1793). URL: supreme.justia.com/cases/federal/us/2/419/case.html. Текст конституции 1787 г. цит. по: США. Конституция и законодательные акты. М. 1993, с. 29—49.
      71. США. Конституция и законодательные акты, с. 42; МИШИН А.А., ВЛАСИХИН В.А. Конституция США: политико-правовой комментарий. М. 1985, с. 281—283.
      72. Treaties and Other International Acts of the United States of America. 1775—1863: 8 vols. Washington, D.C. 1931 — 1948, vol. 2, p. 245—267.
      73. General Advertiser (Aurora). 9, 18.IV, 19.V. 1794. Историю назначения Джея см.: ПЛЕШКОВ В.Н. Ук. соч., с. 232-234.
      74. Aurora. 18.XI.1794; Boston Independent Chronicle. 3, 10, 13.XI.1794.
      75. Aurora. 26.VI.1795.
      76. Dunlap and Claypool’s American Daily Advertiser. 18, 25, 28.VII.1795; Columbian Centinel. 25.VII.1795; American Minerva. 17, 25.VII.1795; Boston Independent Chronicle. 13, 27.VII.1795; AMES N. Jacobin and Junto, or Early American Politics as Viewed in the Diary of Dr. Nathaniel Ames, 1758—1822. Cambridge-Mass. 1931, p. 58—60.
      77. Gazette of the U.S. 13.VII.1795; American Minerva. 22, 29.VII, 8.VIII.1795.
      78. The Argus. 5.VIII.1795.
      79. New York Journal. 29.VII.1795; Dunlap and Claypool’s American Daily Advertiser. 28. VII, 24.VIII.1795; Gazette of the U.S. 24.VIII. 1795; American Minerva. 21.VIII.1795.
      80. Aurora. 22.VI11.1795.
      81. Annals of Congress. 4 Cong. 1 Session, p. 1183—1202.
      82. KURTZ S.G. The Presidency of John Adams: The Collapse of Federalism, 1795—1800. Philadelphia. 1957, p. 66; ELKINS S., MCKITRICK E. The Age of Federalism. The Early American Republic, 1788—1800. N.Y.-Oxford. 1993, p. 446.
      83. Hanp.: Gazette of the U.S. 25.V.1796; American Minerva. 25.V.1796.
      84. AMES F. The Speech in the House of Representatives... on 28.IV.1796. Boston. [1796], p. 22.
      85. Ibid., p. 50.
      86. Annals of Congress. 4 Cong. 1 Session, p. 1291.
      87. О доме Джона Джея и его современном состоянии см.: URL: johnjayhomestead.org/explore/jays-bedford-house.
      88. JAY J. Op. cit., vol. 4, p. 430-431.
    • Ивонина Л. И. Станислав Лещинский
      Автор: Saygo
      Ивонина Л. И. Станислав Лещинский // Вопросы истории. - 2016. - № 2. - С. 17-44.
      «Истинный философ не должен ни слишком возвышать, ни слишком унижать в своем мнении какое-либо звание. Он должен наслаждаться удовольствиями жизни, не будучи их рабом: богатством, не прилепляясь к оному, почестями без гордости и хвастовства. Он должен претерпевать несчастия без боязни и без надменности; почитать ненужным все то, чего он не имеет, и достаточным все, что имеет». Считается, что эти слова принадлежат одной из самых заметных фигур европейского масштаба первой половины XVIII в. — дважды польскому королю и герцогу Лотарингскому Станиславу Лещинскому1. Мало сомнений в том, что их автор имел в виду, прежде всего, самого себя. Насколько правдив этот возможный автопортрет, и в какой степени ему соответствует жизненный путь Станислава I?
      Образ этого человека, отраженный в немногочисленных биографиях, достаточно противоречив. Отечественные авторы его не жалуют, точнее, в большинстве своем относятся к нему скептически или нейтрально, как к фигуре исторически второстепенной. Феофан Прокопович называл Станислава «незаконным королем польским», а его политику — «неистовством, вероломством и безстудством». В 1734 г. Прокопович посвятил Лещинскому эпиграмму, в которой отмечал, что слава дважды торопилась в его «дом», но «не дошла и стала»2. «Лещинский действительно мог нравиться: он был молод, приятной наружности, честен, жив, отлично образован, но у него недоставало главного, чтоб быть королем в такое бурное время, недоставало силы характера и выдержливости», это человек, не обладавший «... ни блестящими способностями, ни знатностию происхождения, ни богатством...», — отзывался о нем С. М. Соловьёв3. Малоизвестный шляхтич, «мягкий и уступчивый» ставленник Карла XII, а затем и Людовика XV, «дубликат» польского короля — самые распространенные характеристики, данные Лещинскому российскими историками вплоть до сегодняшнего дня. При этом их внимание ограничивается рамка­ми его военно-политической деятельности4.
      В зарубежной историографии ситуация несколько иная. Специальные работы о Станиславе Лещинском принадлежат перу французских и польских историков. Современники польского короля во Франции характеризовали его как фигуру позитивную и многогранную, что связано как с политической линией Версаля, так и с политико-просветительской деятельностью Лещинского в Европе. «Энциклопедия» Дидро и д’Аламбера оценила его жизнь как выдающуюся и достойную подражания. Вольтер, для которого Польша была частью Сарматии (позднеантичное название Восточной Европы, основным населением который были сарматы), познакомился с Лещинским в 1725 г. и много общался с ним в Люневиле в 1748—1749 годах. Взгляды французского просветителя в отношении польского короля эволюционировали: в «Истории Карла XII» (1731 г.) он предстает героем, философом и справедливым государем, противостоящим орлам России и Австрии. После Полтавской битвы Станислав, превосходя Карла умом и интеллигентностью, мобилизовал дезорганизованные силы, как мог, чтобы самому защищать то, что бросил шведский король. Тем не менее, как в «Истории Российской империи правления Петра Великого», так и «Истории Карла XII» Вольтер, возвышая Станислава над шведом, подчеркивал в конечном итоге превосходство того, кто основал Петербург, над тем, кто украсил Нанси. Лещинский у него — человек разумный и дружелюбный, образец религиозной терпимости, покровитель искусств и наук. Управляя Лотарингией, он сделал больше всех «сарматских» королей на берегах Вислы. Со временем просветитель пришел к выводу, что король Станислав, противостоя могущественным силам и политическому союзу Станислава Августа Понятовского и России, спасителем отчизны быть не мог. А Ж.-Ж. Руссо оценивал Лещинского, как «более чем добродетельного гражданина, который для своей отчизны делает все, что может»5.
      Не обошли Станислава I вниманием и немецкие просветители, в частности, Иоганн Готфрид Гердер. В 1798 г. в одной из поэм Гердер представил разделы Польши как предостережение для Германии, а в 1802 г. написал поэму о Станиславе Лещинском, на примере которого обрисовал стереотипы Просвещения. В одной строфе поэмы он обращался к Польше: «Горе тебе, о Польша!», а в другой — к Лещинскому: «Но счастье, Станислав, тебе!». Автор воспевал геркулесовы усилия последнего, вознагражденные «империей наук и искусств», но не в Польше, а в Лотарингии. В поэме словно подразумевалось, что Лещинскому повезло, когда он потерял Польшу, недостойную просвещенного монарха6.
      В Лотарингии образ Станислава исключительно богатый и многоаспектный — как архитектора, искусствоведа, литератора, ученого, хозяйственника и правителя. Его общественную и писательскую деятельность рассматривают как попытку создания представительского государства, а место Лещинского в памяти благодарных лотарингцев можно выразить словами из статьи «Лотарингия» в той же «Энциклопедии»: «... правление его было очень счастливым. Еще долго ее жители будут с благодарностью вспоминать имя того, кто был им настоящим отцом». В последние годы во Франции в нем, прежде всего, видят символ интеллектуального расцвета Лотарингии XVIII в. и наравне с другими выдающимися деятелями вписывают его имя во французскую культуру Просвещения. 2005 год явился апогеем его памяти: 250-летний юбилей основания площади Станислава в Нанси привел к многочисленным торжествам под названиями «Нанси — 2005, век Просвещения» и, более того, — «Нанси — столица Просвещения»7.
      В Польше образ Станислава выглядит довольно размытым. В ряду польских королей Лещинский занимает последнее место, не принадлежит он и к пантеону народных героев. Как отмечает польский историк М. Форуцкий, он не служит образцом ни ныне популярной в Польше карьеры на Западе, ни способности распространения польской культуры в Европе, ни даже мецената, не представляется в целом значимой и его политическая или писательская деятельность. Ярлык несчастного короля в Польше и изгнанника за границей заслонил его лучшие стороны: в польской историографии его признавали респектабельным, правдивым, но слабым; считали добродетельным, но сомневались в его философских способностях. Его «амбициозное правление» в Лотарингии рассматривалось как нечто среднее между политическим экспериментом и драмой на европейской арене, в которой Станислав играл роль вымышленного героя. Так, известный исследователь конфликтов на Балтике и политической истории XVIII в. Э. Чеслак, анализируя жизненный путь Лещинского, прежде всего, в контексте политических и военных событий эпохи, поместил его в «круг шведской политики сверхдержавы» и в «круг французской политики»8.
      На рубеже тысячелетий ситуация изменилась. В связи со вступлением Польши в НАТО (1999) и ЕЭС (2004) «европейская» фигура Станислава Лещинского приобрела значимость. В современных польских работах его даже называют «лекарем больной Отчизны», акцентируя внимание на его просветительской деятельности. Польские историки отмечают, что фигура Станислава занимала одно из самых значительных мест в польско-французских отношениях, не столько политических, сколько культурных, и являлась своеобразным посредником между Польшей и Западом. Подчеркивается, что интеллектуальная мысль Лещинского в русле польской реформаторской линии века Просвещения была смешением сарматских и европейских теорий, а ее республиканские идеи оказали влияние на интеллектуальный генезис Французской революции9.
      Тому, что представление о Станиславе Лещинском колеблется в диапазоне от пренебрежительного отношения до апологетики, способствовала и головокружительная история его жизни — история молодого человека, ставшего в 22-летнем возрасте познаньским воеводой; пана из Рыдзыны, претендовавшего на королевскую корону; польского короля-пилигрима, скитающегося по Европе в надежде, что судьба вернет его на родину; коронованного изгнанника, который выдал свою дочь за самого завидного жениха в Европе; философа эпохи Просвещения, который свои лотарингские владения превратил в одно из просвещенных мест континента.
      Критическое отношение к этому королю как к «человеку ниоткуда», малоизвестному, в значительной степени рассеивается, если принять во внимание его генеалогию. Станислав Лещинский, появившийся на свет 20 октября 1677 г. во Львове (Лемберг), происходил из знатной великопольской семьи, носившей герб Венява. На этом гербе в золотом поле находится воловья голова черного цвета с рогами, загнутыми наподобие полумесяца. В ноздрях у вола — круг или кольцо, сплетенное из древесных ветвей. Фигура в нашлемнике чаще изображается как обращенный вправо лев с короной на голове и мечом в правой лапе. Есть версия, что этот герб появился в Польше в связи с прибытием в 966 г. чешской княжны Данбрувки (Дубравки, Dąbrówka), ставшей женой польского короля Мечислава I (935—992). Согласно легенде, род Лещинских ведет свою историю от древней чешской фамилии Перштейнув (Persztejnów). Сама же фамилия происходит от великопольского местечка Лешно. Среди предков Станислава были примас, канцлер, епископы, воеводы, казначеи, гетманы. Его прапрадед Рафал Лещинский, воевода Белзский, при Сигизмунде III (1566—1632) занимал одно из видных мест среди кальвинистской шляхты, но перед смертью в 1636 г. перешел в католичество. Сын Рафала Богуслав Лещинский исполнял за свою жизнь много должностей — генерального старосты великопольского, подскарбия великого коронного (казначея), подканцлера коронного и др. В конце 1641 — начале 1642 г. он, как и его отец, отказался от кальвинизма и стал католиком. Несмотря на смену вероисповедания, Богуслав продолжал поддерживать протестантов. Многие ценили его ораторское искусство, но считали эгоистичным и бесчестным и даже подозревали в растрате денег и королевских драгоценностей. Несмотря на это, дед Богуслав любил говорить: «Кто хочет найти Божью кару, тому надо найти сокровище»10.




      Отец Станислава Рафал Анджей Лещинский (1650—1703) по количеству должностей обогнал Богуслава. Самыми значимыми среди них были: воевода калишский и познаньский, генеральный староста великопольский и воевода ленчицкий, посол в Турции и подскарбий великий коронный. Рафал Анджей был также известен как поэт и оратор, оставивший после себя рукопись «Дневник посольства в Турцию 1699 г.» («Dyaryjusz poselstwa do Turcyi, w roku 1699 odbytego»), которая ныне хранится в Российской Национальной библиотеке (Санкт-Петербург), и историческую поэму «Хотин» («Chocim»). В 1676 г. он женился на Анне Яблоновской (1660—1727), дочери каштеляна краковского и гетмана великого коронного Станислава Яна Яблоновского. Станислав был их единственным ребенком и продолжателем рода. Как видно, все Лещинские были интеллектуально развиты и склонны к творческому и философскому осмыслению действительности.
      Как последнего представителя дома, Станислава берегли и воспитывали под надзором святого отца и домашних учителей. Одаренный живым умом, мальчик быстро постигал тайны различных наук, развивавших его природные способности. Он рос здоровым и веселым, отличаясь добротой, щедростью, храбростью и свободолюбием. К 17 годам Станислав в совершенстве владел латынью и бегло говорил по-испански (его гувернер был испанцем); хорошо разбирался в математике, а особенно в механике; писал стихи и прозу. В 18 лет молодой шляхтич был избран на сейм, где обратил на себя внимание не только других послов, но и короля Яна III Собеского (1629—1696). Станиславу не сиделось в Польше. Поставив целью изучить жизнь других народов, в 1695 г. он отправился на Запад. Сначала он появился при дворе императора Священной Римской империи в Вене, затем посетил Испанию, Рим, где имел аудиенцию у папы Иннокентия XII, Флоренцию, Венецию и, наконец, оказался во Франции.
      Как известно, двор Короля-Солнце Людовика XIV (1643—1715) считался образцовым для всей Европы и представлял собой своеобразную модель «метрополии», обязательную для подражания «местными артистами». Двор являлся «цивилизатором» дворянства, что было актуально для Франции и значительной части континента. Своей политикой французский монарх не только заставил, но и привлек дворян ко двору, при котором превыше всего ценились искусства, придворный церемониал и остроумная беседа. Всепроникающее влияние Франции выразилось в повсеместной моде на все французское и в роли французского языка как международного средства общения, дипломатии и культуры11. Неудивительно, что Франция покорила молодого путешественника своим величием, научными и культурными достижениями. Благодаря рекомендациям, перед Станиславом открывались все двери, а в Версале он довольно близко сошелся с молодым герцогом Бургундским. Только весть о смерти Яна Собеского и письмо отца заставили его вернуться на родину12.
      Юность закончилась, начиналась полная непредсказуемых поворотов жизнь. В Польше было неспокойно. Здесь следует сказать о том, что эпоху Вестфальской системы в международных отношениях в Европе (1648—1815), особенно до Французской революции конца XVIII в., в литературе часто называют временем «дворов и альянсов». В области международного права в то время господствовал принцип равновесия сил между государствами, во внутренней политике все более укреплялась монополизация власти, обозначенная большинством историков термином «абсолютизм»13. Подобная ситуация была характерна для подавляющего большинства европейских государств. Исключением стали пережившие реформы буржуазного характера Великобритания и Республика Соединенных Провинций Нидерландов, а также Речь Посполитая, сохранившая архаические структуры «шляхетской республики», вступившая в полосу кризиса и ставшая «яблоком раздора» для целого ряда сильных держав — как представителей «западной формы монополизации», так и «восточной». Все это сказалось на выборах нового короля, расколовших Польшу на фракции и посеявших новые противоречия в Европе, только что пережившей Девятилетнюю войну (1689—1697) и готовившуюся к борьбе за испанский трон на западе и за Балтику на северо-востоке.
      После смерти Яна Собеского начался бурный период межкоролевья. Кандидатов на престол было много: сын покойного короля Якуб Собеский, герцог Лотарингский Леопольд, маркграф Людвиг Баденский... Магнатами даже поднимался вопрос о кандидатуре дяди Станислава гетмана Яблоновского. Но главными претендентами были Франсуа-Луи, 3-й принц де Конти, известный как Великий Конти, и саксонский курфюрст Фридрих II Август Веттин (Август Сильный). Фактически с 1697 г. началось континентальное противостояние между Россией и Францией в польском вопросе. Пётр I противился только одному кандидату — принцу Конти — потому что Версаль находился в дружественных отношениях с Османской империей и враждебных с Австрийским домом. К тому же французский посол Мельхиор де Полиньяк проинформировал польских вельмож об обещании Стамбула заключить с Польшей мир и возвратить ей Каменец-Подольский, если королем будет избран французский принц. Поэтому Пётр в посланном в Варшаву письме заявил, что, если магнаты поддержат Конти, то это сильно скажется на взаимоотношениях России с Речью Посполитой.
      17 (27) июня 1697 г. прошли двойные выборы: одна партия провозгласила Конти, другая — курфюрста Саксонского. Для поддержки Августа, который пообещал царю оказать России поддержку в борьбе с Османской империей и Крымским ханством, Пётр двинул к литовской границе войско князя Ромодановского. Хотя Конти и был избран королем Речи Посполитой большинством голосов, он отказался от короны, убедившись, что не справится с силами соперника: литовский гетман Сапега не выполнил свое обещание оказать ему помощь, к тому же в Польшу шло саксонское войско. Август II использовал пассивность француза и отправился на Вавель, по дороге привлекая к себе знать. По закону, установленному сеймом, коронацию можно было провести только с использованием символов, находившихся в Вавельском хранилище. Дверь в сокровищницу была закрыта на восемь замков, ключи от которых хранились у восьми сенаторов. Шестеро из них были сторонниками Конти. Дверь нельзя было открыть, а ее взлом считался святотатством. Август не растерялся, и коронационные символы вынесли через отверстие в стене, оставив дверь в нетронутом состоянии. Он принял католичество и 15 сентября 1697 г. был коронован в Вавельском кафедральном соборе. Август хорошо помнил фразу великого французского короля Генриха IV Бурбона: «Париж стоит мессы»14.
      Во время избирательной кампании Станислав вместе с отцом вначале поддерживал кандидатуру королевича Якуба Собеского. Рафал Лещинский часто повторял, что «лучше вольно жить в опасности, чем в спокойной неволе». За молодого Собеского выступил и примас Польши архиепископ Гнезненский Михал Стефан Радзиевский. Человек огромных амбиций и ненасытной жадности, он вскоре принял сторону принца Конти и стал бесспорным лидером профранцузской партии. В сложившихся обстоятельствах Лещинские признали победу Августа Сильного и подписали его элекцию (избрание)15.
      Нетрудно догадаться, что возвышению молодого Лещинского во многом способствовали его отец и дядя. Еще в 1696 г. по воле отца Станислав принял должность старосты Одолановского. В 1697 г. оценивший его переход на свою сторону Август II сделал его в 1699 г. воеводой Познани. Произошли перемены и в личной жизни. 10 мая 1698 г. в Кракове Станислав вступил в брак с Екатериной (Катаржиной) Опалинской, дочерью старосты и кастеляна Яна Карла Опалинского. В следующем году на свет появилась их первая дочь Анна, которая умерла незамужней в 1717 г., а в июне 1703 г. родилась вторая дочь Мария, которой будет суждено стать королевой Франции. Союз молодых супругов основывался как на расчете, так и на взаимной глубокой симпатии. Долгие годы Станислав был верен жене, не замечая других женщин.
      Тем временем, в Европе назревали две войны — Северная (1700— 1721 ) и война за Испанское наследство (1701 — 1714). Как король Польши Август Сильный устраивал Империю и Россию, но никак не Швецию или Францию. Дипломатическая и военная «возня» вокруг Речи Посполитой крепко связала интересы всех коалиций в испанском и северном конфликтах. А сама она стала идеальной территорией для свободных прогулок любого иностранного войска и для его содержания за счет разобщенного во всех отношениях населения.
      Во внутренней политике Август II пытался проводить централизаторскую политику, но традиции шляхетской вольницы оказались сильнее. Кроме короля и Речи Посполитой (Республики), действовавших, чаще всего, в противоположных направлениях, в стране существовали многочисленные фракции шляхты, возглавлявшиеся крупнейшими магнатами. Эти фракции проявляли самостоятельность и во внешнеполитических вопросах и нередко вступали в вооруженные конфликты друг с другом. Так, Великое княжество Литовское переживало гражданскую войну, и одна из воюющих сторон, возглавляемая магнатами Бенгтом и Казимиром Сапегами, не раз взывала к шведской помощи, поскольку сторонники Августа во главе с Григорием Огинским и Михаилом Вишневецким одерживали в этой войне верх.
      Политическая анархия особенно усилилась во время Северной войны.
      Постоянная междоусобица была благодатной почвой для вмешательства иностранных дипломатов, и не только соседних государств. Польские магнаты часто ставили личные амбиции выше государственных интересов, и во время внешней опасности страна была не в состоянии организовать свою оборону. Что, собственно, и произошло при вступлении в Польшу армии «Северного Александра» — шведского короля Карла XII16.
      В марте 1698 г. Август II заключил соглашение с датским королем Кристианом V, а в августе того же года провел тайное совещание с Петром I в Раве-Русской недалеко от Львова, где обсуждался план совместной наступательной войны против Швеции. Его сопровождал гетман Яблоновский, политическое влияние которого в Польше было весьма значимым. Наконец, 21 ноября 1699 г. представители Августа генерал Карлович и Паткуль подписали в Москве Преображенский союзный договор с Петром от имени саксонского курфюрста (Речь Посполитая присоединилась к Северному союзу только в 1704 году). Договор предусматривал взаимные обязательства в войне против шведов, ликвидацию шведского господства над восточной Прибалтикой, передачу Лифляндии и Эстляндии Августу II, а Ингрии и Карелии — России, для которой выход к Балтийскому морю был наиважнейшей задачей.
      В феврале 1700 г. саксонские войска осадили Ригу, но вопреки ожиданиям Августа II ливонская знать его не поддержала. Наступление шведов в августе того же года вынудило Копенгаген заключить Травендальский мирный договор и отказаться от союза с польским королем. Сняв осаду Риги, Август отступил в Курляндию, что позволило Карлу XII перебросить часть своего войска по морю в Пернов (Пярну). 19 (30) ноября 1700 г. шведы нанесли тяжелое поражение русскому войску в сражении под Нарвой. После этого Карл XII решил не продолжать активные военные действия против русской армии, а нанести основной удар по войскам Августа II, намереваясь превратить Речь Посполитую в буферную зону между шведами и русскими. В июле 1701 г. шведские силы, не встретив серьезного сопротивления, пересекли Двину и заняли Ливонию. Затем последовало их вторжение на польскую территорию, приведшее к нескольким крупным поражениям армии Августа II. В 1702 г. была взята Варшава, одержаны победы под Торунью и Краковом, а в 1703 г. — у Данцига и Познани17.
      После вступления Карла XII в Польшу там оформились три основные политические силы: во-первых, это сторонники короля Августа, не желавшие подчиняться шведам. При этом они не были едины по стратегическим вопросам, ибо Август был даже согласен на раздробление польских земель при условии сохранения его власти и мог договориться об этом с кем угодно. Большинство членов его Государственного совета справедливо признавало, что Польшу легко победить, но трудно подчинить, и поэтому необходимо постоянно бороться и добиваться хоть видимости единства. Две другие группировки готовы были пойти на подчинение шведам, конечно, в собственных интересах — это партия Сапегов и шляхта, руководимая кардиналом-примасом Радзиевским. Карл же, подчинивший, но не могущий контролировать Польшу, желал любой ценой иметь здесь «собственного» короля. В этом заключалась его польская дипломатия уже с начала Северной войны — он заявлял, что новый король, в отличие от непокорного Августа, принесет полякам мир.
      В начале войны Рафал и Станислав Лещинские, как и большинство магнатов и шляхты, не желали поддерживать внешнюю политику Августа, могущую усилить его власть в Речи Посполитой. Но против короля тоже не выступали. В 1702 г. Рафал, ставший подскарбием коронным, заметил: «Я поляк, равно как и мой сын..., и мы будем служить королю до тех пор, пока он правит в интересах народа». Тогда же старший Лещинский принял участие в переговорах с Карлом XII, превратившихся на деле в фарс. Польское посольство красноречиво пыталось убедить Карла не вступать на их территорию, и при этом просило отдать назад пушки, которые забрала у них саксонская армия и которые стали трофеями шведов. В конце аудиенции польские послы рассорились между собой и стали размахивать саблями. Тогда Карл в первый раз увидел, с кем ему придется иметь дело в Польше. Примас Михал Радзиевский поначалу тоже пытался быть посредником между обоими королями, но, в конце концов, выступил против Августа Сильного и на сейме в Люблине в 1703 г. перешел на сторону Швеции18.
      В принципе, в первые годы XVIII в. еще никто в Речи Посполитой и за ее пределами не помышлял, что молодой Лещинский, находившийся в тени отца и дяди, наденет корону. Сам Станислав, конечно, тоже. С Карлом XII он впервые встретился на аудиенции в июне 1702 г. в Варшаве, куда он прибыл в сопровождении отца, примаса Радзиевского и других магнатов. Шведский король заявил послам, что не изменит своего решения о детронизации Августа. Он заметил молодого человека, деликатность и открытость которого ему понравились, и сказал приближенным: «Наконец, я познакомился с поляком, который будет моим другом!»19 Но делать королем познаньского воеводу Карл еще не думал.
      Смерть отца в январе 1703 г., сделавшая его главой рода, и развитие событий многое изменили в судьбе Станислава. В конце 1703 г. в письме к Республике шведский король назвал угодную ему кандидатуру на трон — сына знаменитого короля Яна Собеского Якуба. Но Август немедленно арестовал Якуба Собеского и отправил в Саксонию. Карл, впрочем, не особенно огорчился, бросив знаменитую фразу: «Ничего, мы состряпаем полякам другого короля»20. И предложил польский престол брату Якуба Александру, который и принес в Варшаву новость о заключении старшего Собеского с просьбой о помощи. Но Александр отказался от сомнительной чести перебежать дорогу брату. А когда Карл предложил корону стороннику Собеских старому магнату Опалинскому, тот не принял ее даже под угрозой лишения своего имущества. Шведский король и генерал Арвид Хорн, которого он оставил в Варшаве во время своих военных «польских прогулок» 1703—1704 гг., уже отчаивались найти «подходящего поляка». Выход был найден в лице молодого познаньского воеводы, понравившегося Карлу. Михалу Радзиевскому, который предпочитал видеть на польском троне иностранца, пришлось смириться с этой кандидатурой.
      И здесь возникает вопрос, который историки либо обходят, либо освещают очень скупо: почему Станислав согласился принять корону? Чтобы ответить на него, надо попытаться взглянуть на происходившее его глазами. Честолюбие не будем сбрасывать со счетов, но не оно было главным в этом историческом решении. Большую роль в том, что Станислав согласился стать королем, сыграл его провиденциализм, позже проявившийся в его высказываниях и сочинениях. Отсюда его склонность повиноваться судьбе и браться за дело, которое ему предлагают. Врожденная интеллигентность только дополняла эту его особенность. И, разумеется, немалое значение имел его опыт познания. Путешествуя по Европе и общаясь с разными людьми, он, возможно, не видел особой опасности для Польши временно идти в русле шведской политики. Ведь шведское государство второй половины XVII — первой половины XVIII в. было своеобразным политическим феноменом. Экспансия шведов в Северо-Восточной Европе и Германци радикально отличалась от имперской экспансии других государств раннего Нового времени в том, что она не являлась более или менее спонтанным выбросом энергии, генерированной экономически, политически и духовно превосходящими, либо обделенными слоями общества, а была ответом на внешние изменения. Швеция была империей по необходимости, результатом политики центральных властей. Личная инициатива не играла здесь никакой роли, и шведы почти не эксплуатировали завоеванные территории на Балтике и в Германии в экономических целях21.
      Еще важно то, что молодой Лещинский являл собой тип образованного, мыслящего патриота своей родины, мечтавшего о ее процветании. В этом плане влияние на него мог оказать и дядя Ян Станислав Яблоновский, который сначала поддерживал Августа, а затем стал приверженцем своего племянника. Примечательно, что Август II приказал арестовать Яблоновского и заключил в крепость Кенигштайн. После освобождения из заключения Яблоновский оставил политическую деятельность и занялся сочинительством. Он писал о недостатках современной ему польской жизни, осуждал принцип liberum veto, из-за которого Польше грозят большие неприятности, и призывал своих соотечественников «освободиться от грехов» и произвести улучшения во всех сферах жизни.
      В любом случае, первый раз Станислав стал королем по чистой случайности. Он был образованным человеком из знатной семьи, с безупречным прошлым, но еще не обладал влиянием и не успел проявить характер. Молодой человек показался шведскому королю подходящей фигурой на должность марионеточного правителя Польши. При этом сам Лещинский полагал, что королем он будет временно, до освобождения Якуба Собеского из заключения.
      14 января 1704 г. созванный в Варшаве Радзиевским сейм при обещании выплаты 500 000 талеров, подкрепленной угрозой шведского оружия, объявил Августа низложенным за вступление в войну против Швеции без согласия Республики. Началось бескоролевье, а вместе с ним и выборы нового короля. Среди кандидатов опять всплыло имя принца Конти, из поляков на должность короля, помимо Лещинского, претендовали великий гетман коронный Иероним Любомирский и воевода витебский и великий гетман литовский Сапега. Карл XII возложил ответственность за выборы на Хорна, а сам оставался в предместье Варшавы Блони. Перед выборами Станислав заявил: «Только свободный голос народа может вознести меня на трон — иначе, что станет с нашей свободой, если Карл просто назначит меня королем?» На это генерал Хорн ответил, что его господин просто считает его лучшим кандидатом, способным избавить Польшу от неприятностей22.
      Историк Анджей Загорский полагает, что выборы Лещинского являлись комедией и фарсом при участии шведской армии, нескольких подкупленных сенаторов и пьяной шляхты. Это было действительно так, многие магнаты выборы просто проигнорировали. Например, Радзиевский, обидевшись на то, что при выборе короля шведы не прислушались к его мнению, сказался больным, а после выборов заявил, что они не были свободными. 12 июля 1704 г. Станислав Лещинский был избран польским сеймом королем Речи Посполитой. Когда епископ Познаньский Николай Швенцицкий трижды прокричал его имя и трижды спросил присутствующих, согласны ли они иметь королем этого человека, зал ответил троекратными выкриками «виват» и подбрасыванием шапок в воздух. Хорн перестраховался: в толпу шляхтичей он запустил больше ста переодетых шведов, громко кричавших на латыни «виват, король Станислав!»
      Второй король Речи Посполитой не имел ни денег, ни хорошей армии, поэтому попросил Карла ссудить ему 300 тыс. риксдалеров на содержание войска, с которым он вместе со шведами может предпринять поход в Саксонию и «утвердиться в любви своего народа». Но ни денег, ни армии Станислав пока не получил — шведский король хотел выждать и посмотреть, как он будет вести себя до коронации, чем совершил немалую ошибку. Карл оттолкнул от себя многих видных поляков, которые, подобно Иерониму Любомирскому, уже на следующий день после выборов задумались, а не переметнуться ли опять к Августу. Сейм, собравшийся в Сандомире, организовал Сандомирскую конфедерацию, объединившую сторонников Августа II и объявившую о непризнании Станислава Лещинского королем. Все это происходило в условиях ожесточенных междоусобиц и под воздействием угроз, подкупа, а также лестных обещаний преследующих свои интересы соседних держав — России, Швеции и Пруссии, вступавших в переговоры сразу со всеми польскими группировками. При этом Швеция и Россия являлись непримиримыми противниками, а Пруссия, связанная обязательствами в войне за Испанское наследство со Священной Римской империей и Морскими державами, оставалась нейтральной.
      В августе 1704 г. был заключен Нарвский договор между Петром и Августом о союзе против Швеции, согласно которому Речь Посполитая официально вступала в войну на стороне Северного союза. Вместе с Саксонией и сторонниками Августа Россия развернула военные действия на польской территории. В сентябре того же года Августу удалось совершить внезапный рейд из-под Львова на север и взять Варшаву. Он пленил весь немногочисленный столичный гарнизон вместе с Хорном, но Лещинскому со 150 всадниками охраны удалось бежать. Коронная армия отказалась его поддержать, а Любомирский открыто перешел на сторону Августа23.
      Лишь после вторичного взятия Варшавы шведами состоялась торжественная коронация Станислава I. Кардинал-примас в надежде исправить положение рассчитывал на римскую курию, но та фактически повернулась спиной к польским проблемам. Поэтому Радзиевский, прикрываясь тем, что выборы Лещинского нарушали традицию, передал функции коронации другому лицу. 4 октября 1705 г. Львовский епископ Йозеф Зелинский возложил золотую корону на чело Станислава и вручил ему скипетр. Эти регалии были специально изготовлены на средства полевой армии шведов для нового короля (еще одна корона предназначалась для королевы) взамен древних, которые забрал с собой Август Сильный. Станислав стал называться «Божьей милостью королем Польским, великим князем Литовским, Русским, Прусским, Мазовецким, Жмудьским, Ливонским, Смоленским, Северским и Черниговским». После коронации королевские регалии увезли в шведскую Померанию. Лещинский сознавал непрочность своего положения и, принимая корону, втайне от Швеции дал Собеским письменное обязательство передать ее Якобу после его освобождения. Но ему пришлось просидеть на троне 5 лет вплоть до Полтавского сражения 27 июня 1709 г., после которого он без затруднений пошел навстречу желаниям Петра I и отказался от короны. Унижения, которые ему пришлось перенести за это время, прежде всего от своего покровителя, он принимал и как гордый шляхтич, не имевший права отказаться от избранного пути, и как философ-стоик с присущим ему провиденциализмом.
      В ноябре 1705 г. между Карлом XII и Станиславом Лещинским был заключен союзный договор, согласно которому Карл, в частности, обязывался при условии победы над Россией вернуть Речи Посполитой территории, утраченные ею в последней войне. Это означало, что Польше могли быть возвращены земли, которые, согласно Андрусовскому перемирию 1667 г. и «Вечному миру» 1686 г., перешли к России. Но политический раскол в Польше не позволил шведскому королю достичь там полного господства — надо было заставить Августа отречься от польской короны. 3 февраля армия шведского фельдмаршала Реншельда, насчитывавшая 12 тыс. солдат, нанесла поражение у Фрауштадта 30-тысячной саксонской армии, включая 1 500 русских. В июле того же года Карл XII вторгся в Саксонию24.
      24 сентября 1706 г. был опубликован манифест Шведского короля, расположившегося в Альтранштедте (несколько миль от Лейпцига), согласно которому война приостанавливалась на 10 недель. Параллельно Карл XII стал грозить Августу лишением уже не только статуса польского короля, но и саксонского курфюрста. Скоро в городе появились послы Августа II Пфингстен и Имгоф с полномочиями вести со шведами переговоры и подписать договор о мире. Требования шведского короля включали отречение Августа от польской короны в пользу Станислава Лещинского, выход из всех союзов против шведов, разрыв отношений с Россией, освобождение плененных им членов «шведской партии», расположение шведской армии на зимние квартиры в Саксонии и ряд других моментов. 13 октября договор, означавший полную капитуляцию Августа, был подписан. В парафировании мирного договора чисто символическое участие принял и Станислав. Во время одного из торжественных обедов Карл хотел намеренно столкнуть обоих королей, заставляя Августа подойти к «сопернику» и пожать ему руку. Чтобы избежать неловкости Станислав, сделав приветственный жест издали, поспешил удалиться. В апреле 1707 г. Август формально поздравил его с принятием польской короны25.
      Произошедшие события породили целую волну международных дебатов и разнообразных вариантов политических группировок и союзов в дальнейшем. На период осени 1706 — весны 1707 г. Альтранштедт стал центром пристального внимания всей Европы. В сложившейся военно-политической ситуации того времени Станислав Лещинский, а не Август Сильный, оказался наиболее приемлемой фигурой в роли польского короля для стран — участников параллельной войны за Испанское наследство. Ведь их главной целью в случае, если Карл XII не станет их союзником, было, по крайней мере, нейтрализовать шведов и направить их силы в любую другую сторону — лишь бы подальше от военных действий на Западе.
      Однако Карл XII ясно шел к конфликту с Империей, заявив, что никакого марша на Москву не будет. Поначалу предложения Версаля о сотрудничестве были восприняты им благосклонно, но вскоре ситуация изменилась. В апреле 1707 г. в Альтранштедт прибыли имперский посол князь Вратислав и главнокомандующий силами Великого союза Великобритании, Нидерландов и Империи герцог Мальборо, а в мае французский командующий герцог Виллар предпринял наступление в Нидерландах. Тогда же трансильванский князь Ракоци выступил против Вены, в чем проявилась традиционная восточная политика Франции. Расхождение интересов Ракоци и Карла в Речи Посполитой привело к отклонению последним предложений французов. Согласись Карл XII направить свой удар против Империи, а не Петра, Франция, вероятно, вышла бы абсолютным победителем в войне за Испанское наследство и стала гегемоном в Европе. Конечно, шведский король не желал этого, да и интересы его лежали в иной плоскости. Поэтому в Альтранштедте выиграла в итоге не французская дипломатия, а герцог Мальборо, направивший шведов на восток. Великобритания одной из первых признала королем Польши Станислава Лещинского26.
      В связи с отказом от трона Августа Сандомирская конфедерация испытывала большие затруднения: многие из ее членов пошли на компромисс с Лещинским. Как заметил польский историк А. Камински, соединение эмансипационных стремлений Августа с намерениями Республики могло бы создать преграду вмешательству царя в польские проблемы. Но конфликт между «золотой свободой» и короной помешал этому и предоставил возможность Петру I, играя роль посредника, навязать польским партиям свою волю. В марте 1707 г. в Жолкиеве у Львова ему удалось предотвратить распад Сандомирской конфедерации и возобновление союза 1704 года. Попутно русский царь поочередно предлагал на польский трон кандидатуры Александра Меньшикова, своего сына Алексея, Якуба Собеского, Михала Вишневецкого, имперского главнокомандующего принца Евгения Савойского и даже князя Ракоци. Первые две кандидатуры были сразу отвергнуты польскими магнатами, а Вишневецкий летом 1707 г. перешел на сторону Лещинского27.
      В этих обстоятельствах Станислав, веря в договор 1705 г. с Карлом XII, надеялся на лучшее и, как мог, помогал своему покровителю. Иного выхода он не видел. Еще до того, как шведский король твердо решил двинуть свою армию в Россию, Лещинский стал готовить там «пятую колонну». Письма княгини Анны Дольской, по первому мужу Вишневецкой, свидетельствуют, что уже в конце 1705 г. появился замысел перехода украинского гетмана Ивана Мазепы на сторону шведов. Впрочем, Мазепа не спешил вступать в открытую борьбу за «волю Украины» под шведским флагом. Сначала получаемые им от Станислава Лещинского письма он пересылал Петру I. Так, когда Мазепа в сентябре 1705 г. находился в лагере под Замостьем, к нему прибыл тайный посланник польского короля Франтишек Вольский. Выслушав Вольского, Мазепа приказал его арестовать и допросить, а привезенные письма отослать царю. Но параллельно Мазепа начал двойную игру. Прибыв в ноябре 1705 г. в Дубно на Волыни, гетман посетил Белую Криницу, где встретился с Анной Дольской, а по возвращении в Дубно велел своему генеральному писарю Орлику послать княгине шифр для дальнейшей переписки. В конце 1707 г. к нему прибыл иезуит Заленский с универсалом от Лещинского. В нем говорилось, что для «преславного казацкого народа» пришла пора сбросить с себя ярмо чужого и несправедливого господства и возвратиться «к давним свободам и вольностям под отеческое и наследственное господство польского королевства». Заметно, что Станислав не рассматривал Мазепу как равноправного партнера по переговорам, а обращался и к нему и ко всему войску Запорожскому как «польский король, правдивый от веков государь Украины» к своим подданным, как «милосердный отец к блудным сыновьям», которые должны вернуться под его власть.
      Согласно сообщению лютеранского пастора и придворного проповедника Карла XII Нордберга, в октябре 1707 г. у короля Станислава был тайный посланец от гетмана, который сообщил, что «Мазепа предлагает королю польскому и шведскому свое содействие и... обещает устроить мосты для шведского войска, если короли станут покровительствовать его намерениям. Московское войско, которого будет в Украине тысяч шесть или семь, будет истреблено». Договор Мазепы с Лещинским предусматривал, что вся Украина с Северским княжеством, Черниговом, Киевом и Смоленском присоединится к Речи Посполитой, а гетман будет вознагражден княжеским титулом, а также Полоцким и Витебским воеводствами на правах, какими обладал герцог Курляндский. Фактически Мазепа и Лещинский вернулись к идеям Гадячского договора 1658 г. между Гетманщиной и Польшей, в очередной раз планируя создание Речи Посполитой трех народов28.
      Поскольку сторонники Августа II в Польше не признали Станислава королем и не порвали союза с Россией, в 1707—1709 гг. он не отправился с Карлом XII в поход на восток, как предполагалось ранее, и не соединился с Мазепой. Король был вынужден оставаться на родине и держать при себе шведский корпус генерала Эрнста фон Крассова. 8 июля 1709 г. шведы потерпели сокрушительное поражение от Петра I под Полтавой. Нельзя сказать, что эта новость для Станислава стала неожиданной — он видел, как сложно удерживать власть в Речи Посполитой и ему, и шведам. После отречения Лещинского от трона Сандомирская конфедерация отменила все постановления его правления, в том числе и в пользу диссидентов29. Политика веротерпимости, за которую ратовал не чуждый идеям развивавшегося Просвещения король, оказалась в Польше неприемлемой.
      В целом, два крупных военных конфликта первой четверти XVIII столетия выявили как своих победителей, так и жертв. Одной из последних и явилась Речь Посполитая, которая, тем не менее, изрядно истощив шведов на своей территории, отвела угрозу выступления Карла XII на западе и отвлекла его от более жесткой и прямой борьбы с Россией.
      Станислав бежал с семьей в померанский Штеттин, а оттуда в Швецию, поселившись в городе Кристианстад. Семья Лещинских была популярна в Швеции, их часто приглашали на приемы, а Екатерина Лещинская подружилась с вдовствующей королевой Гедвигой Элеонорой. С позволения еще отчаянно цеплявшегося за войну Карла XII в 1714 г. они переехали в княжество Цвайбрюккен, которое шведский король предоставил Станиславу во владение. В 1716 г. саксонский офицер Лакруа совершил покушение на Лещинского, которого спас Станислав Понятовский — по иронии судьбы, отец последнего короля Польши Станислава II Августа Понятовского (правил в 1764—1795 гг.).
      Несмотря на то, что для Швеции война уже превратилась в оборонительную и шла на ее собственной территории, Карл XII в 1717 г. начал свой последний поход против Норвегии. 3 мае 1718 г. на Аланских островах между Швецией и Россией начались мирные переговоры. Однако это не могло ни спасти уже никем не поддерживаемого, но по-прежнему непримиримого короля, закончившего свой жизненный путь в Норвегии у крепости Фредриксхаль в 1718 г., ни предотвратить распад Шведской империи. В январе 1719 г. Лещинский был вынужден покинуть свое княжество и просить герцога Лотарингии Леопольда I об убежище, после чего с разрешения Версаля поселился в Виссембурге (Висамбуре) в Эльзасе. Скоро судьба улыбнулась поверженному скитальцу — в 1725 г. его дочь Мария стала невестой юного французского короля Людовика XV. После свадьбы Станислав с женой перебрался в замок Шамбор30.
      Опека Лещинского Францией органично вписывалась в русло дипломатии Версаля. Еще во время войны за Испанское наследство послы Людовика XIV стремились склонить на свою сторону шведов, чтобы с их помощью восстановить былое преобладание Франции на континенте. Тем не менее, в своих стараниях разрушить тонкую стену, пока еще отделявшую конфликты на западе и на востоке, Франция обращала внимание не только на Швецию, но и на Россию. В рамках дипломатической практики французской внешней политики XVII—XVIII вв. — «Восточного барьера» — Версаль стремился поддерживать связи со странами, находившимися на периферии Вестфальской системы — Швецией, Польшей, Османской империей. В XVII в. это позволяло обезопасить Францию от войны с австрийскими и испанскими Габсбургами, а в XVIII в. ее Департамент иностранных дел обратил внимание на Россию, в частности, на ее политику в Речи Посполитой. Как писал Вольтер в предисловии к «Истории Российской империи при Петре Великом» (1759—1763), для Европы открытие России в XVIII в. было сопоставимо с открытием Америки.
      Поэтому еще в Альтранштедте французский представитель Безенваль, стараясь добиться посредничества Швеции на Западе, пристально наблюдал за поведением русских послов. Возможность вступления Петра в Великий союз вынудила тогда Версаль направить Порту и крымских татар против России. Параллельно французская дипломатия старалась навязать свое посредничество в русско-шведском конфликте с условием — чтобы иметь мир со Швецией, Россия должна признать Лещинского, а, следовательно, и шведские завоевания в Польше31. Теперь же, после падения Шведской империи и отречения второго польского короля, Версаль просто был обязан предоставить ему достойное убежище. И, как будет видно из дальнейших событий, рассматривал его фигуру как козырную карту в европейской политической игре.
      Брак между Людовиком XV и Марией Лещинской состоялся, когда жениху было 15 лет, а невесте — 22. Восьмилетней испанской инфанте Марии-Анне-Виктории, с которой Людовик XV обручился в 1722 г., было еще рано выходить замуж. В окружении короля опасались, что он умрет без потомков, поэтому надо было найти жену, которая могла бы ему быстро родить сына. Департамент иностранных дел выбрал 99 европейских незамужних принцесс, из числа которых реально на французский престол могли претендовать лишь семнадцать.
      Когда портрет Марии Лещинской был представлен королю, Людовик не смог скрыть своего восхищения и объявил Совету, что женится на полячке. Считается, что кандидатура дочери уже не правящего монарха была выбрана для того, чтобы не втянуть Францию в какую-либо политическую коалицию. С другой стороны, распространена точка зрения, что этот союз устроили Луи IV герцог де Бурбон-Конде, который после смерти Регента Филиппа Орлеанского в 1723 г. стал первым министром короля, и его возлюбленная маркиза де При с целью сохранить и упрочить свое влияние. Маркиза внушила герцогу мысль расстроить женитьбу короля на инфанте в пользу более зрелой супруги и отправила художника Пьера Робера в Виссембург написать портрет Марии. Когда художник отослал холст во Францию, семья Лещинских с трепетом стала ожидать приговора министра.
      Станислав был удивлен и восхищен честью, не соответствовавшей значению его дома, и давал дочери такие советы: «Отвечайте на упования короля полным вниманием к его персоне, абсолютным повиновением его желаниям, доверием к его чувствам и вашей природной добротой к его стремлениям. Старайтесь всем сердцем угодить ему, повинуйтесь со всем удовольствием, избегайте того, что может доставить ему малейшее огорчение, и пусть единственным объектом ваших забот станет его драгоценная жизнь, его слава и его интересы». Станислав рассуждал как частный и честный человек, а герцог Бурбон-Конде и маркиза де При надеялись иметь от Марии куда больше, чем почтительность к супругу, рассчитывая, что она окажется в их власти. Кроткая и благочестивая молодая королева с умеренным честолюбием столкнулась с запугиванием и с огорчением и изумлением наблюдала другую сторону ее возвышения. Впрочем, это длилось недолго — в 1726 г. герцог был удален от дел32.
      Несмотря на эти неприятности, поначалу брак был счастливым. Мария родила Людовику 10 детей, но спустя время разница в возрасте и склонность короля к развлечениям разрушили их союз. В придворной жизни Версаля с 1730-х гг. Мария была оттеснена на второй план, а ключевую роль при дворе и нередко в политике играли сменявшие друг друга молодые фаворитки Людовика XV. Но именно в эти годы дом Лещинских приобрел особую международную значимость.
      1733—1735 гг. были для Станислава временем поисков, нового обретения, защиты и одновременно утраты польской короны. Это наиболее известный и исследованный в литературе этап его жизни, когда в его деятельности доминировали политические, военные и дипломатические проблемы.
      Вечером 11 сентября 1733 г. на широком поле под Варшавой, где собралось до 60 тыс. шляхты на конях, под проливным дождем в течение 8 часов первое лицо в Речи Посполитой после смерти короля примас — архиепископ Гнезненский Теодор Анджей Потоцкий — объезжал ряды блиставших доспехами и гремящих оружием всадников, громкими криками выражавших свою волю. Большинством голосов был избран Станислав Лещинский. Примас торжественно произнес: «Так как Царю царей было угодно, чтобы все голоса единодушно были за Станислава Лещинского, я провозгласил его королем Польским, великим князем Литовским и государем всех областей, принадлежащих этому королевству...». Такой выбор не был делом случая — все тщательно готовилось заранее. 1 февраля 1733 г. скончался Август II Сильный. А уже в апреле-мае того же года Теодор Потоцкий созвал конвокационный сейм, провозгласивший исключение иностранных кандидатов на польский трон33. Это были, в сущности, последние свободные выборы польского короля в истории.
      Вопрос о новом короле Речи Посполитой обсуждался правительствами европейских стран еще задолго до смерти Августа II. Никто кандидатуру vivente rege (выборы короля при жизни предыдущего) не готовил так долго и тщательно, как это делала в 1731—1732 гг. французская дипломатия. Симпатии к Станиславу Версаль подкреплял большими суммами (было уплачено 3 млн ливров), и французскому послу Монти удалось склонить на сторону нужного кандидата влиятельные кланы Потоцких и Чарторыйских. Интересы Франции в Польше и, соответственно, кандидатуру Лещинского поддерживали Испания, Королевство Сардиния, Швеция и Турция.
      Еще в декабре 1732 г. в Берлине между Россией, Австрией и Пруссией был подписан договор, по которому стороны обязывались сохранять внутреннее устройство Польши и не допускать на ее престол ставленника Франции. В качестве нового польского короля предлагалась кандидатура португальского принца Эммануэля. Но этот договор в действие так и не вступил: венский двор его не ратифицировал, да и португальский принц не имел никаких шансов на престол Польши — только партия единственного и законного сына и наследника Августа Сильного саксонского курфюрста Фридриха Августа могла реально противостоять Станиславу Лещинскому и его сторонникам. Россия, Австрия, а также Дания твердо стали на сторону саксонского курфюрста, который, в отличие от отца, признал 25 августа 1733 г. императорский титул за Анной Иоанновной, а по получении польского престола обязался добиться его признания и в Речи Посполитой. Кроме того, он обещал не претендовать на Лифляндию и сохранить старый образ правления в Курляндии и Польше. По договору с Австрией от 17 июля 1733 г. Фридрих Август отказался от прав на наследство Габсбургов и признал Прагматическую санкцию, разрешавшую наследование трона в Вене по женской линии. Пруссия в разгоравшемся конфликте заняла двойственную позицию, опасаясь усиления влияния России в Прибалтике и германских княжествах, а также имея виды на часть польских земель34. Великобритания и Нидерланды придерживались нейтралитета, хотя британская пресса, подробно освещая события накануне и во время войны за Польское наследство (1733—1735), симпатий к Станиславу не проявляла. Так, летом 1733 г. «Лондонский журнал» сообщал, что «нейтралы в Польше будут голосовать за любого, кроме короля Станислава...», и что русская армия генерала Ласси «вступила в Литву и марширует в Польшу»35.
      Перед Людовиком XV стояла задача не только обеспечить Станиславу выигрыш на выборах, но и сделать так, чтобы он появился над Вислой раньше, чем его конкурент. Поэтому он отправил к польским берегам эскадру в составе девяти кораблей, трех фрегатов и корвета под командой графа де ля Люзерна. Официально считалось, что эскадра будет конвоировать корабль «Le Fleuron», на борту которого будет находиться Станислав. Но в ночь с 27 на 28 августа в Бресте на «Le Fleuron» поднялся шевалье де Трианж в костюме претендента на польский трон, а сам Лещинский отправился в Польшу инкогнито по суше. В заблуждение была введена вся Европа и даже вездесущая британская пресса, сообщившая о прибытии Станислава на корабль. Сам он добирался в родные края через Мец, Дюссельдорф и Берлин под именем Эрнста Брамбака, приказчика купца Георга Бавера, в роли которого выступал шевалье Данделот. В Варшаве Станислав остановился в доме де Монти, а 9 сентября неожиданно появился в костеле Святого Креста, что шляхта восприняла с энтузиазмом36.
      После избрания Лещинского Версаль посчитал свою миссию выполненной, и французские корабли, стоявшие на рейде в Копенгагене, отправились обратно в Брест. Но судьба Станислава была решена не в Варшаве.
      Несогласные с этим выбором ушли на другой берег Вислы в предместье Прагу. Меньшинство шляхты и магнатов отправило в Россию «Декларацию доброжелательности» с призывом защитить «форму правления» в Речи Посполитой. В числе «доброжелательных» были: маршалок великий коронный Юзеф Мнишек, епископ Краковский Ян Липский, Радзивиллы, Любомирские, Сапеги и др. Петербург получил реальный повод для вмешательства, чем и не замедлил воспользоваться. В Польшу было решено ввести уже стоявший на границах «ограниченный контингент» войск из 18 полков пехоты и 10 полков кавалерии, плюс иррегулярные силы (13 тыс. казаков и 3 тыс. калмыков) общей численностью 30 тыс. солдат. Эту армию возглавил губернатор Лифляндии генерал-аншеф Пётр Ласси. 20 сентября он вошел в предместье Варшавы Прагу, а 24 сентября противники Лещинского в количестве 1 тыс. человек избрали на престол Фридриха Августа Саксонского под именем Августа III. Так началась война за Польское наследство37.
      22 сентября Лещинский в сопровождении посла Монти и своих сторонников бежал из Варшавы и укрылся в Данциге (Гданьске). Было образовано несколько конфедераций по всей Речи Посполитой, которые начали гражданскую войну со сторонниками Августа III. Но Станислав, понимая, что они вряд ли способны противостоять русской армии, рассчитывал на французскую помощь. Решение проблемы он видел во вторжении французских сил в Саксонию: тогда его зять сможет сделать с Августом III то же самое, что в свое время сделал Карл XII с Августом II, то есть заставить отказаться от короны Польши. Опытный человек, знавший ситуацию на родине, он писал дочери Марии: «Если король Людовик не овладеет Саксонией, то я буду вынужден покинуть Польшу и возвратиться во Францию». Он помнил, что Август II больше дорожил Саксонией, нежели польской короной, и вполне оправданно полагал, что и его сын думает так же. И если у России и Австрии не окажется приемлемого кандидата, то у него есть шанс утвердиться в Варшаве.
      Тем временем Август III с корпусом саксонцев (10 тыс. чел.) вступил в Польшу и 1 января 1734 г. короновался в Вавельском соборе. Желал ли Людовик идти в Саксонию или нет, но к Данцигу эскадру послал. Ласси опередил его, начав осаду города 22 февраля 1734 г. всего с 12 тыс. человек. По мнению Ласси, снабженный хорошей артиллерией Данциг нельзя было штурмовать с такой ничтожной артиллерией и армией, как та, что была в его распоряжении. Осторожность его не понравилась в Петербурге, и в марте Ласси на посту командующего русско-саксонскими силами сменил фельдмаршал Буркхарт Христофор фон Миних — скорее талантливый инженер-гидротехник, нежели полководец. Впоследствии и Миних получил упреки за долгую осаду и за допущение бегства Лещинского из города. Оправдываясь, фельдмаршал писал: «В Данциге было 30 000 вооруженных войск, я же не располагал и 20 000, чтобы вести осаду, а между тем линия окружения крепости простиралась на девять немецких миль» (1 немецкая миля составляла примерно 8 км). Тем временем, английская печать сообщала, что город окружен почти 100 тыс. опытных солдат38.
      В условиях осады Станиславу Лещинскому приходилось нелегко. Польский гарнизон с учетом ополчения и шведских волонтеров насчитывал примерно 40 тыс. чел., но реально боеспособных солдат было около 15 тысяч. При этом магистрат города вынес решение, что за размещение и кормежку солдат платит сам король, хотя горожане готовы были помочь ему с провизией. Станислав вел себя деликатно и с присущим ему терпением ожидал французской помощи в количестве 4—9 тыс. человек. Примас же публично заявил, что «не сдвинется с места, даже если обстоятельства сложатся не так, как хотелось бы»39.
      Тем временем Миних опубликовал манифест, в котором декларировалось, что все сторонники Лещинского будут считаться врагами своего Отечества, если в течение 14 дней не перейдут на сторону Августа, а король Станислав должен покинуть город. Ожидаемой реакции на этот Манифест не поступило. Расположив свою артиллерию на холмах, Миних стал бомбить Данциг, производя 60 выстрелов в сутки ради экономии, и получая в ответ из осажденного города 200 выстрелов. Как замечали современники, почти все ядра разрывались в воздухе, а сам Миних признавался, что эти обстрелы «более страшат, чем вредят»40.
      Несмотря на ряд тяжелых боев у стен Данцига, город держался. В апреле Ласси обеспечил безопасность коммуникаций русской армии, разбив сторонников Станислава под командованием воеводы Любельского Тарло и каштеляна Чирского Радзинского. Но штурм форта Хагельсберга перед главными южными воротами Данцига 9 мая закончился для осаждавших полной неудачей. У Лещинского оставалась связь с морем по рукаву Вислы, где у впадения реки в море находился форт Везельмюнде. Это позволяло получать снабжение от шведов и дожидаться обещанного французского десанта. Как раз в день неудачного штурма Хагельсберга французская эскадра адмирала Жана-Анри Берейла (Барая) встала на рейде Данцига. Но война за Польское наследство имела европейский масштаб и велась не только в восточном направлении. Параллельно Версаль активно воевал в Италии, что, разумеется, распыляло его силы. К тому же Швеция и Турция, несмотря на дипломатию министра иностранных дел кардинала Флери, занимали выжидательную позицию, что охлаждало пыл французов. И на полуострове Вестерплятге — небольшой территории между Везельмюнде и морем — высадились всего 3 пехотных полка бригадира Ламотта де Лаперуза, насчитывавших 2400—2500 человек41.
      Полки поступали под командование Лещинского и маркиза де Монти, который приказал Ламотту сесть на заготовленные суда на Висле и идти в Данциг. Сам флот должен был крейсировать у Пилау для пресечения доставки вооружения и припасов к осадной армии. Французский десант счел этот план опасным и выступил против отплытия флота в Пилау, чтобы иметь последнюю возможность для спасения короля Станислава в случае падения города. Берейл поддержал это мнение, заявив о скором подходе второй эскадры, после чего он смог бы эффективно противодействовать русскому флоту. В ночь с 14 на 15 мая французский отряд тихо сел на корабли и флот отплыл к Копенгагену, что вызвало отчаяние в городе. Посовещавшись со Станиславом, Монти срочно написал рапорт Людовику XV о возмутительных действиях Ламотта: «Европа убедилась, что Ваше Величество выслал войска только для видимости, собираясь пожертвовать Данцигом и его бедными горожанами». В результате французский посол в Копенгагене де Плело, дождавшись подхода кораблей, посовещался с офицерами, и 20 мая эскадра вместе с ним повернула обратно к Данцигу42.
      Второй раз французская эскадра появилась у блокированного города 24 мая. Небольшой отряд полковника Юрия Лесли (1 тыс. чел.) оказался зажатым между десантом и гарнизоном города. К несчастью для защитников Данцига, французы потратили два дня на обустройство лагеря, и за это время к Миниху прибыл саксонский 7-тысячный корпус герцога Саксен-Вейссенфельского. Атака Ламотта на русские укрепления 27 мая закончилась неудачей: проводник провел солдат по болотам и вывел прямо на русские позиции. В результате французы, замочившие в болотах патроны, были разбиты. Одним из первых был убит граф де Плело, на теле которого насчитали около 20-ти пулевых и штыковых ран. Параллельно 2 тыс. поляков попытались атаковать левый фланг русских, но были отбиты и отступили обратно в город. В этом бою русская и саксонская артиллерия впервые с начала осады выпустила больше снарядов, чем гарнизон — 539 против 30043.
      12 июня к Данцигу подошел русский флот адмирала Гордона в составе 16 линейных кораблей, 6 фрегатов и 7 других судов. Неудивительно, что Берейл отошел к Копенгагену, едва только узнал о приближении Гордона. Ламотт попросил трехдневного перемирия, в ходе которого были утверждены условия капитуляции, а 24 июня французы сдались. В этот же день сдался и польский гарнизон Везельмюнде под командованием капитана Пацерна. Положение Данцига стало безнадежным, и 28 июня магистрат города начал переговоры о капитуляции. Главным условием русской стороны была выдача Станислава Лещинского и посла де Монти.
      30 июня 1734 г. Данциг капитулировал и присягнул королю Августу. Но еще 29 июня, поняв, что магистрат склоняется к его выдаче, Станислав Лещинский бежал из города в одежде простолюдина. Горожане выдали Миниху французских агентов, примаса Потоцкого и графа Станислава Понятовского. На город была наложена контрибуция в 2 млн талеров, в том числе 1 млн за побег Станислава. В плен сдались де Монти, подскарбий великий коронный граф Франтишек Оссолинский, печатник Сераковский, сеймовый маршалок Рачевский и комендант генерал-майор Штайнфлихт, 1197 наемников, 2147 французских солдат и офицеров и 5 коронных полков. Но на верность новому королю присягнуло всего 936 человек. 21 июля Данциг посетил Август III, который в сопровождении Миниха поднялся на борт бомбардирского корабля «Дондер». А в декабре 1734 г. французы, за исключением Монти, которого Анна Иоанновна считала лично виновным в военном столкновении России с Францией, были отпущены на родину. Монти освободили только по просьбе императора Карла VI в конце 1735 года44.
      Некоторое время о Станиславе не было слышно, по Польше ходили слухи, что он бежал в Турцию. Объявился же он в Кенигсберге, где прусский король Фридрих Вильгельм I предоставил ему для пребывания свой дворец. Даже в крестьянской одежде, прячась от чужих глаз, Станислав не терял надежды на успех своего дела и не утратил силы духа. Он часто общался с Богом и верил, что Всевышний его не оставит, о чем свидетельствуют его записки об этом тяжелом периоде его жизни. Он говорил: «Возвращаясь,... я целиком отдаю свою судьбу в руки Провидения...»45.
      Фридрих Вильгельм I принял его по-королевски, надеясь выторговать у своего гостя в случае успеха часть территорий Курляндии или Поморья. Кроме того, в Польше продолжали борьбу его многочисленные сторонники. Воевать с ними приходилось, в основном, саксонцам, поскольку русские войска стали гарнизонами в Северной и Центральной Польше, а Ласси был отправлен на Рейн в помощь Австрии. Не прекратил сопротивления Адам Тарло, который в начале февраля 1635 г. с 6—7 тыс. чел. двинулся в Калиш, чтобы соединиться с Лещинским. Несмотря на прибывшие подкрепления саксонцев и поляков, ему удалось добиться определенных успехов в районе Калиша и Познани. Но благодаря поддержке Ласси, который послал к Ченьстохову 12 тыс. солдат, объединенные русско-саксонские силы разбили в ряде боев Тарло, а также отряды Радзинского и Загвойского. Вспышка партизанской борьбы имела место и в северных воеводствах, но вскоре тоже была потушена. Однако стоит заметить, что воины Станислава большей частью занимались грабежом имущества сторонников Августа46.
      3 октября 1735 г. Франция заключила в Вене прелиминарный мирный договор с Австрией, в соответствии с которым Версаль признавал Августа III королем Речи Посполитой. При условии отречения Станислава Лещинского от польской короны за ним пожизненно закреплялся королевский титул и передавались герцогства Лотарингия и Бар, которые после его смерти должны были отойти к Франции в качестве приданого его дочери Марии. Зять и наследник императора Священной Римской империи Карла VI герцог Лотарингский Франсуа III в качестве компенсации за Лотарингию получал Пармское герцогство в составе Пармы и Пьяченцы и Великое герцогство Тосканское после смерти последнего из Медичи — Великого герцога Джан Гастоне Медичи. Россия согласилась с этим прелиминарным соглашением и присоединилась к Венскому мирному договору от 18 ноября 1738 г., в основном, повторявшему ранее оговоренные условия. Война за Польское наследство завершилась.
      26 января 1736 г. Станислав в очередной раз подчинился судьбе и отрекся от престола Речи Посполитой, а в мае отправился во Францию. После смерти Джан Гастоне Медичи в июле 1737 г. он стал герцогом Лотарингии и герцогом Бара, а его супруга Екатерина — герцогиней. В 1738 г. Лещинский продал свои владения Лешно и Рыдзыну графу Александру Йозефу Сулковскому.
      «Я король поляков, я потерял мое королевство два раза, но Провидение предоставило мне другое королевство, в котором я сделаю больше хорошего, чем все короли Сарматов...», — с таким настроением въезжал новый герцог в свою резиденцию, которую он разместил в Люневиле, в 25 км на юго-восток от столицы Лотарингии Нанси. В средствах он не нуждался, получая каждый год 2 млн ливров. По его распоряжению развернулось грандиозное строительство в Нанси и Люневиле. В 1740 г. его придворным архитектором стал Эре де Корни, в лице которого Станислав нашел прекрасного исполнителя своих архитектурных замыслов. В Люневиле появились великолепный дворец в стиле рококо и церковь. Перед дворцом Станислав построил фонтан, напоминающий петергофского Самсона, а в центре Нанси приказал создать площадь в честь Людовика XV, которая впоследствии была названа именем его самого.
      В 1750 г. Лещинский основал в столице Лотарингии в здании старого Иезуитского Королевское общество наук и литературы, во­шедшее в историю как «Академия Станислава». Параллельно он учредил две премии по 600 ливров каждая, вручавшиеся ежегодно 2 февраля. Одна премия присуждалась ученым, другая — литераторам и художникам. Указом Станислава от 28 декабря 1750 г. в Нанси появилась публичная библиотека, управление которой король поручил своей Академии. Библиотеке и Академии Лещинский оказывал постоянную денежную помощь: с 1751 по 1773 гг. общество получило примерно 80 тыс. ливров, и половина из них была истрачена на нужды библиотеки. Первоначально собрание книг располагалось в галерее Оленей дворца герцога, затем — в ратуше, а в 1788 г. оно было переведено в здание Университета. Часть фонда библиотеки состояла из польских манускриптов, которые и по сей день хранятся в ней. Книги публичной библиотеки Нанси имели экслибрис, состоявший из трех гербовых щитов, расположенных по горизонтали. Центральный, самый крупный щит — герб короля Польши Станислава Лещинского, который обрамляли орденские цепи со знаками орденов Святого Духа и Святого Михаила.
      Будучи христианским философом, Лещинский отличался большой веротерпимостью, и не только к христианским конфессиям. Так, в 1638 г. он интерпретировал право жительства евреев в Лотарингии в благоприятном для них смысле. Все главы семей — мужчины и их женатые сыновья — считались принадлежавшими к одной семье, был также отменен закон о заключении всех сделок с евреями только в присутствии нотариуса. В 1753 г. был опубликован указ герцога, разрешавший евреям селиться в 28 населенных пунктах, ранее для них закрытых, но налоги, которые платили евреи, выросли.
      Основанная еще в 1730 г. Люневильская фаянсовая мануфактура к 1749 г. благодаря польскому королю приобрела статус королевской. Местный фаянс был и ранее востребован в Европе, но с тех пор приобрел еще большую популярность. Когда однажды Людовик XV спросил своего тестя, как ему удается сделать счастливыми своих подданных, Станислав ответил: «Любезный сын! Люби свой народ — вот и вся моя тайна»47.
      В Лотарингии дважды король Речи Посполитой не только посвящал себя любимым занятиям — науке, искусству и благотворительности. Обладая довольно мягким, приятным и даже патриархальным нравом, в своей вотчине Станислав создал особое искусство наслаждения жизнью, несколько похожее на жизнь в Версале своей элегантностью и хорошим вкусом. Но все же атмосфера в Люневиле отличалась от Версальской: здесь не было места скуке — каждодневной проблеме в резиденции Людовика XV. Люневиль стал убежищем для всех тех, кто во Франции или еще где-то не ладил с властями или церковью. Самого Лещинского многие считали тайным масоном. Как раз в его время масонство из Великобритании активно стало проникать во Францию — в 1730-х гг. в Париже насчитывалось пять лож.
      Особенно свободно развивались ложи за пределами французской столицы, куда не досягал зоркий глаз полиции. Так, в феврале 1738 г. масоны устроили в Люневиле большой пир. Торжество началось концертом, а в полночь под звуки великолепного оркестра открылся бал, в смежных комнатах шла игра в карты. Братья-масоны и лица обоих полов ожидали прибытия короля Станислава, и, не исключено, что он ненадолго посетил это мероприятие.
      Во времена Лещинского его дворец в Люневиле являлся центром польско-французских связей, в его резиденции бывали самые известные знаменитости, которых он покорял не только теплым приемом и прекрасным вкусом, но и глубокими мыслями. Остроумный Вольтер свой приезд в Лотарингию обосновал очень просто: «Вот я и в Люневиле! И почему? Здесь очаровательный дом короля Станислава!» Просветитель прибыл вместе со своей возлюбленной Эмилией дю Шатле, супругой маркиза дю Шатле. Станислав разместил их в самых шикарных апартаментах своего дворца, путешественники посетили и его летнюю резиденцию в Коммерси. Король тогда стал свидетелем вторгшейся в жизнь Вольтера трагедии: мадам дю Шатле пылко влюбилась в молодого и красивого офицера Сен-Ламбера. Просветитель ее простил. Позже в «Кандиде» Вольтер отметил, что «ссылка» Станислава Лещинского в Лотарингию предоставила ему больший масштаб для добрых дел, нежели «обычные махинации» королей воюющей Европы.
      Интеллектуальную атмосферу Люневиля также хвалил Руссо, с которым Станислав нередко вступал в острую полемику. Король убедительно доказывал, что роль науки и образования, которые служат людям для познания истины, не должна быть дискредитирована. В свидетельствах просвещенных современников Лещинский предстает мудрым и добрым правителем, монархом-философом, а также чародеем, обладавшим удивительным талантом совершать неожиданные чудеса. Одним из таких «чудес» было создание современной «ромовой бабы». В один прекрасный день популярный тогда пирог «кугелькопф» показался королю слишком сухим, и ему пришло в голову окунуть его в вино. Получившийся вариант настолько понравился Станиславу, что он решил назвать новый десерт по имени своего любимого героя — Али-Бабы и приказал повару усовершенствовать рецепт. Для приготовления бабы стали использовать тесто для бриошей (сладких французских булочек) с добавлением изюма.
      В красивом дворце каждый жил, как хотел, не думая о запретах и ограничениях, а добрый король Станислав — меньше, чем кто бы то ни было. И в 60 лет, которые он с размахом отметил в 1748 г., он был еще крепок, как в молодости48.
      В отличие от Станислава, его супруга так и не приспособилась к жизни в Лотарингии, скучая по родной Польше. «Добросердечная, домашняя и любившая благотворительность женщина, в то же время достаточно суровая и скучная личность», — так описывали ее современники. Ее тоску усиливало и то, что как только в жизни Станислава наступило спокойствие, у него появилось немалое количество любовниц, чему Екатерина не могла помешать. Фаворитки менялись одна за другой: Екатерина и Анна Мария Оссолинские, Мария Луиза де Линангес, мадам де Бассомпьер, мадам де Камбресс... А с 1745 г. у герцога были постоянные отношения с маркизой де Буффлер, которую некоторые злые языки наградили поэтическим, хотя и язвительным именем «госпожа Сладострастие». Как и Станислав, маркиза любила веселье, свет, искрящиеся остроумием игры и старалась окружать себя самыми изысканными умами.
      В марте 1747 г. Екатерина Лещинская скончалась. Людовик XV почтил ее память памятной церемонией в Соборе Нотр-Дам в Париже. Могила Екатерины находится в Нотр-Дам-де-Бонсекур на выезде из Нанси, специально построенной в 1738 г., чтобы стать фамильной усыпальницей Лещинских49.
      Занимаясь благотворительностью и наслаждаясь жизнью, Станислав не забывал о Родине и внимательно следил за развитием событий в Европе. Ситуация в Польше при Августе III еще больше ухудшилась. Как и отец, он предпочитал проводить время в тихой Саксонии, а не в буйной Польше. Сеймы тоже не могли оказать благотворное влияние на развитие государства. Во-первых, не было сильной исполнительной власти, которая бы могла реализовать решения сеймов. Во-вторых, принцип единогласия при принятии решений приводил к блокированию большинства предложений. С 1652 по 1764 гг. из 55 сеймов было сорвано 48, и треть из них — голосом всего одного депутата. Положение финансов Речи Посполитой было плачевным, а католическое духовенство упорно требовало новых ограничений в правах православных и протестантов. Внешнюю политику Августа нельзя было назвать успешной, хотя вел он ее исключительно как курфюрст Саксонии, что позволило Польше тридцать лет отдыхать от войн. В 1741 г. во время Первой Силезской войны (1740—1742) он в союзе с державами, не признавшими Прагматическую санкцию, воевал против императрицы Марии-Терезии. Однако обеспокоенный успехами Фридриха II Прусского, в 1742 г. он заключил союз с Марией-Терезией и вступил во вторую Силезскую войну (1744—1745). В 1744 г. Фридрих вторгся в Саксонию и Богемию, штурмом взял Прагу, а в следующем году дважды разбил австро-саксонские войска. Только по Дрезденскому миру 1745 г. Август получил обратно свои саксонские территории. Пользуясь отсутствием короля в Речи Посполитой и его вступлением в войну как саксонского правителя, Станислав через своих сторонников безуспешно пытался прощупать почву в Варшаве относительно своего возвращения на трон.
      Еще один раз он выставил свою кандидатуру в короли после смерти Августа III в 1763 году. Прямая военная интервенция России, в отличие от 1730-х гг., тогда была проведена без оглядки на другие державы. Петербург действовал под прикрытием конфедерации, организованной Августом и Михалом Чарторыскими, и всячески подчеркивал, что русские войска введены исключительно по просьбе Речи Посполитой. Завершившийся в июне 1764 г. конвокационный сейм постановил не допускать иностранных кандидатов и выбирать короля только из поляков, а также признал за Екатериной II императорский титул. Нужно заметить, что даже среди сторонников России не было единства в избрании польского короля. Виды на престол имели Август Чарторыский, его сын Адам Казимир, М. К. Огинский, С. Любомирский. Кандидатурами Пястов с противной стороны являлись гетман коронный Ян Клеменс Браницкий и Станислав Лещинский, который, несмотря на солидный возраст, ощущал себя способным быть полезным Родине. Не стоит сбрасывать со счетов и его желание на склоне лет удовлетворить свое честолюбие.
      Скоро отряды Кароля Станислава Радзивилла и Браницкого потерпели поражение от русских войск. Оба магната бежали за пределы Польши. Под давлением русского и прусского послов первым кандидатом на престол стал возлюбленный императрицы Екатерины граф Понятовский. В августе 1764 г. спокойно прошел избирательный сейм, на котором графа единогласно избрали королем под именем Станислав II Август Понятовский. Назвавшись Станиславом II, новый король словно подчеркивал свое уважение к Станиславу I. Уже в декабре того же года Понятовский писал Лещинскому о своем желании сотрудничества, а не противоборства с французской дипломатией. Станислав I тактично, но прямо ответил, что не может быть и речи о признании нового польского короля версальским двором.
      Отличительной чертой последнего бескоролевья была пассивность польской шляхты и неспособность магнатов организовать сопротивление российской интервенции. Характерным примером в этом отношении была позиция сторонника Лещинского Роха Яблоновского, считавшего «вольную элекцию» фикцией и утверждавшего, что избрание короля Польши целиком находится в руках великих держав. Противоборствующие магнатские группировки надеялись исключительно на иностранную поддержку, хотя не говорили об этом открыто, что свидетельствовало об упадке польской шляхетской государственности50. Проектами своих реформ Станислав Лещинский и пытался ее спасти.
      Общаясь с просветителями и своими соотечественниками, Станислав немало размышлял и писал. Историки справедливо подчеркивают, что последний из Лещинских, кроме «врожденной интеллигентности» обладал огромным житейским опытом. Еще среди перипетий Северной войны, когда «на коне», когда «под ним», этот случайно попавший в короли шляхтич, видевший немало на своем пути, будучи в робе или в жакете, в военной или в крестьянской одежде, желал править свободной Сарматией. Он был готов использовать шведскую, турецкую, французскую помощь и платить за нее кусками польской земли над Вислой, Двиной или Днепром. Имел ли он уже тогда свое видение возрожденной Польши? Пожалуй, да. В Цвайбрюккене, в Виттемберге, в Шамборе он много читал и наблюдал, контактировал с восторженными поляками и к 1733 г. приобрел облик патриота-реформатора.
      Такой человек скрывался под обложкой анонимного издания 1733 г. под названием «Свободный голос, защищающий свободу» («Glos wolny wolność ubezpieczający»), или его французского варианта 1749 г. «Свободный голос гражданина» («La voix libre du citoyen»). Многолетний промежуток между оригиналом и переводом стал поводом для размышлений об истинном авторстве текста. Кроме того, имели место французские редакции 1753 и 1754 гг., свой трактат автор также включил в «Сочинения добродетельного философа» («Oeuvres du philosophe bienfaisant»). С конца века Просвещения начались его польские переиздания, трактат анализировал известный российский и польский юрист, историк, журналист, библиотекарь Александр Рембовский (1876)51.
      Лотарингский эрудит и архивист Петр Бойе, посвятивший свою жизнь научному наследию Лещинского, полагал, что, во-первых, польское издание не вышло ранее французского, а, во-вторых, Лещинскому помогали два поляка — Анджей и Йозеф Залуцкие, и два француза — дипломат Терсье и литератор Солиньяк, которые и составили польский текст. Король же приписал его одному себе и пере­вел на французский. Над этим открытием задумались польские ученые. Т. Корзон пришел к выводу, что Станислав не мог писать трак­таты в период бескоролевья, а также пребывая в Лотарингии между 1737 и 1741 гг., ибо на это время приходился отъезд Залуцкого из Люневиля в Польшу. А Рембовский нашел в библиотеке Красинских части собственноручного текста «Свободного голоса» Лещинского 1749 г., значительно отличавшиеся от известного издания. Рембовский считал, что дата 1733 г. носила только пропагандистски-символическое значение.
      Так или иначе, историки приходят к выводу, что король писал для мыслящей элиты Запада урывками и сам пробовал переводить свой текст на французский язык. Приглашенный поправить его сочинение Солиньяк заметил: «Сир, это хорошо, но это не французский язык. Позвольте мне это сделать». И сделал все несколько иначе, добавив от себя половину предисловия, которое породило «легенду Лещинского» — кандидата в короли, который в 1733 г. шел на выборы уже с готовыми реформами. Противоречий между редакциями текста нет, но они настолько разнятся, что порождают дискуссии52.
      Какой видел Станислав современную ему Польшу? «Мы похожи на тех, кто живут в старых домах, хоть и с опасением, что они могут развалиться, не заботясь об их восстановлении, предпочитая думать о своих личных интересах и говорить: как мой отец или дед жил, так и я хочу жить». «Речь Посполитая наша — старый дом, разъедаемый молью. Если он будет стоять без обороны и реформ, соседи захватят наши земли или поделят между собой»53.
      Ядро зла, по Лещинскому, заключалось в «нашей свободе», которая представляет собой «быстрый поток, который трудно остановить». Польская свобода — Божий дар, но она провоцирует мысли шляхтича о том, «чтобы его мнение превалировало над другими» и «не будет ли несвободой терпеть от равного себе?» Станислав не предлагал устанавливать диктатуру, поскольку «единственным нашим диктатором является Речь Посполитая». Покончить с монархизмом он тоже не желал и склонялся к тому, чтобы избегать как плохих своих традиций, так и заграничных примеров. По его мнению, «надо заложить фундамент единой и полной власти Речи Посполитой и дать ей свою структуру»54. О том, как это сделать, Станислав размышлял в разделах своего сочинения о функциях клира, короля, Сената, министров, сейма. Ряд разделов посвящен войску, казне, состоянию народа, праву и политике.
      «Божьему помазаннику» должны принадлежать уважение подданных, церемониал, влияние — и ничего больше. Он должен сознавать, что правит свободными людьми. Нужно так организовать общество, чтобы король не мог, как выражается Станислав, «ловить рыб в мутной воде». В деспотических монархиях подданные терпят от короля страх и милость, а король польский должен их любить. Он раздает высшие духовные и военные должности и милости, заботится о казне, но при нем существует полновластный Совет. Большинство же должностей должны быть результатом выборов.
      Вместе со своим Советом король осуществляет исполнительную власть в государстве. Законодательная власть принадлежит Сенату, хотя в характеристике идеала Сената, состоящего из епископов, воевод, каштелянов и министров, Станислав путается. Его изначальная идея заключалась не в разделении властей, а в их согласительном статусе. Король не может править без министров, без сейма, без народа, но и те не могут существовать без короля55.
      После выхода в свет в 1748 г. трактата Монтескье «О духе законов» Станислав уточнил свое мнение о деятельности и правах министров. Он считал, что статус министра обязывает отвечать за все акции короля. Единственное, за что король отвечает лично, — за старопольские принципы. Лещинский уважал болезненный для Польши принцип «liberum veto», называя его «привилегией свободы нашей» и «в некоторых обстоятельствах способом спасения отчизны». Но считал, что на сеймиках его применение не годится. Король-философ был озабочен тем, как может один случайный человек отбирать представительство у целого воеводства и предлагал, чтобы тот, за кого голосовало меньшинство, мог ехать по своему желанию депутатом на сейм без письменного мандата. В другой редакции сочинения Лещинский предлагал, чтобы ни один сейм или трибунал, или даже сеймик не начинался без присутствия уполномоченных центральной власти, что могло положить конец беспорядку на сеймиках56.
      При этом важна мысль Станислава о том, чтобы не воеводства предлагали кандидатов для выборов в короли, а сам король предлагал их Сенату. В такой ситуации будущий король лучше разбирался бы в делах двора, нежели огромная толпа выборщиков. Его проект выборов предназначался не только для защиты государства от бескоролевья и войн за престол, но и от конкуренции иностранных кандидатов, которые воспитывались в атмосфере деспотизма и поэтому могли игнорировать польские обычаи, а именно свободу. Из рассуждений Лещинского, в целом предлагавшего усовершенствовать работу сейма и изменить порядок проведения выборов короля, заметно, что польская «свобода» для него — не хаос, а осознанная необходимость.
      Касаясь военной сферы, Станислав подчеркивал, что «народ наш имеет отважную душу, которая готова вступить в бой в экстремальных условиях без особой подготовки... Либо мы врагов не боимся, либо осторожность и отвага у нас не совместимы друг с другом». Войско Речи Посполитой должно быть сравнимо с армиями соседей, но реально проблему защиты границ может решить создание 100-тысячной регулярной армии57.
      Идеи Просвещения особенно повлияли на экономические и социальные воззрения польского короля. Станислав сокрушался по поводу свободы церкви от налогообложения и монополий воеводств, когда шляхтич нередко не знает, кому платит, и выступал за прогрессивный налог, в том числе и на армию. Фактически он склонялся к экономическому демократизму. В наиболее радикальном разделе своего сочинения — «Плебеи» — Лещинский, считая сельское хозяйство источником благосостояния Речи Посполитой, предлагал освободить крестьян от крепостной зависимости, заменить барщину оброком и окружить их, а также мещан, заботой государства58.
      В области международных отношений Станислав делил государственный строй Европы на монархии и республики, причем к последним он причислял Англию, Нидерланды, Швецию, Венецию, Швейцарию, Геную и Польшу. По его мысли, они могли бы создать альянс для решения общих внутренних и внешних проблем, который бы полюбовно разрешал споры между своими членами и предлагал посредничество другим враждующим государствам. Было бы еще лучше, если бы нашлись люди (возможно, масоны), которые бы раньше, чем Англия и Голландия, могли осуществить этот великий проект. Его реализацию обязательно должна поддержать Франция, как самая влиятельная держава Европы. Место же для своей дважды потерянной отчизны Лещинский видел в Восточной Европе: там Польша должна стать примером для России, Австрии и Турции59. Так лотарингский герцог, который считался космополитом и пацифистом, оказался в этом памятнике политической мысли Просвещения королем-патриотом.
      В более пространном труде Станислава «Сочинения добродетельного философа» находится целый ряд размышлений, ставших результатом его долгой жизни. Многие мысли короля стали крылатыми. Так, например, он писал: «Высшие званья часто можно сравнить с гробницами, покрытыми пышными титулами, но под которыми находится только гниль и тление», или: «Желание с излишеством пользоваться своим правом есть средство его потерять»60.
      Жизнь Станислава Лещинского оборвалась внезапно и неожиданно. В 88 лет он еще не жаловался на здоровье, не утратил ясности мысли и полноты ощущений. Правда, смерть внука, дофина Франции Луи Фердинанда в 1765 г. потрясла его сердце. Его все чаще по вечерам можно было видеть у камина с литературой религиозного характера в руках. В ночь на 23 февраля 1766 г. Станислав, как обычно, отослал камердинера из своих покоев, устроившись с книгой. Было зябко, и когда он помешал угли в камине, по комнате распространилось приятное тепло. Король задремал и не почувствовал, как от случайной искры загорелось его платье. Уже полностью объятый пламенем, он нашел в себе силы позвонить слугам, но те оказались довольно далеко и прибежали на помощь тогда, когда во дворце стал явственно чувствоваться запах дыма. Доктора оказались бессильны. Еще несколько часов Станислав кротко терпел ужасные муки, находя в себе силы общаться с окружавшими его людьми. Перед смертью он успел поблагодарить Бога за удачно сложившуюся жизнь61.
      Есть и другая версия гибели короля, которой охотно делятся нансийцы. Устроившись в кресле у камина, король выпил изрядную порцию доброго вина, и поэтому заснул, а когда загорелся, не сразу почувствовал боль...
      Станислав был похоронен около супруги в Нотр-Дам-де-Бонсекур в Нанси. Скульптура на его усыпальнице изображает возлегшего на ложе короля, причем корона Польши находится не на его голове, а стоит рядом. Дважды примерял ее на себя Станислав и оба раза терял. Там же захоронено сердце королевы Франции Марии, ненадолго пережившей отца и скончавшейся в 1768 году. Примечательно, что в церкви Нотр-Дам-де-Бонсекур находится и мраморная доска с благодарственной надписью на латыни императору Александру Павловичу от польских воинов перед их возвращением на родину по поводу их милостивого прощения царем за службу Наполеону.
      И после смерти приключения Станислава Лещинского не закончились. Во время Французской революции в 1793 г. могила короля была разграблена, а его кости разбросаны. Часть из них удалось собрать в маленький ящик и вывезти в Польшу, однако в 1830 г. останки стали трофеем русских войск, подавивших польское восстание, и оказались в Петербурге. Только в 1858 г. в присутствии брата Александра II великого князя Константина Николаевича они были захоронены в Вавельском кафедральном соборе в Кракове.
      Уход Станислава I из жизни стал началом процесса окончательного присоединения Лотарингии к Франции. Дворец в Люневиле опустел и возродился лишь при Наполеоне в 1801 г., когда здесь между Францией и Австрией был подписан Люневильский мирный договор, положивший конец второй антифранцузской коалиции. Муниципальные власти сделали из него музей, в котором содержится уникальная коллекция фаянса и керамики, а также экспозиция, иллюстрирующая производство фаянса в Средние века. В 2003 г. музей едва не уничтожил сильный пожар — тогда сгорело его южное крыло вместе с библиотекой, покоями Лещинского и церковью62.
      Во время Французской революции статуя Людовика XV на Королевской площади Нанси была низвергнута и заменена аллегорией Победы. Саму же площадь сначала переименовали в Народную, а затем в площадь Наполеона. Но после Июльской революции 1830 г. площадь получила название площади Станислава, и на ней появился бронзовый памятник королю. Плас Станислас образует единый градостроительный ансамбль с Плас-де-ла-Карьер и Плас-д’Альянс, с которыми ее соединяют полукруглые колоннады и триумфальная арка. В 1983 г. ЮНЕСКО признало ансамбль из этих трех площадей эпохи Лещинского памятником Всемирного наследия, а в 2007 г. выпуском двух монет Французский монетный двор отметил 330-летний юбилей Станислава I. На аверсе монет изображен его портрет и герб. На реверсе — площадь Станислава в Нанси с памятником Лещинскому.
      Подведем итоги. Мечтателем Станислав Лещинский не был никогда: человек действия, он хотел возвратиться на польский трон несколько раз, хотел осчастливить мир вечным покоем и окончил жизнь как активный добродетельный философ и просвещенный правитель. В истории Лотарингии дважды король Польши стал одним из самых известных героев и был прозван Станиславом Благодетелем. Он являлся одним из первых польских просветителей, а его общественная деятельность способствовала распространению во Франции польской проблематики. Однако для роли короля на родине он оказался прискорбным образом негоден, и в значительной степени благодаря игре «дворов и альянсов» на европейской арене эпохи Просвещения.
      Одним из первых среди политиков Европы Станислав I распознал будущую роль России в судьбе Польши и международных делах. Однако примкнув в силу своих политических представлений и по воле, как он считал, судьбы, к противникам России, он, на редкость удачливый человек в жизни, обрек себя на неудачу в стремлении управлять страной, в которой появился на свет.
      Примечания
      1. Северная пчела. 21.V.1825, № 61.
      2. ПРОКОПОВИЧ Ф. О Станиславе Лещинском. Сочинения. М. 2013, с. 221.
      3. СОЛОВЬЁВ С.М. История России с древнейших времен. Т. 15. М. 1999.
      4. ТАРЛЕ Е.В. Северная война и шведское нашествие на Россию. Соч. T. X. М. 1959, с. 442-443; ГРИГОРЬЕВ Б. Карл XII. М. 2006, с. 166-167.
      5. ВОЛЬТЕР. История Карла XII. Собр. сочинений. Т. 2. М. 1998, с. 411; ROUSSEAU J.-J. Observations de Jean-Jacques Rousseau. Genève. 1751, p. 61; PIECHURA K. Opinia Woltera na temat osobowości Stanisława Leszczyńskiego. Stanislas Leszczyński: Roi, politician, écrivain, ecene. Leszno. 2001, s. 155—159; Experiencing the Garden in the Eighteenth Century. Bern. 2006, p. 161.
      6. AMOLD R. Gesphichte der Deutschen Polienlitteratur: von den Anfängen bis 1800. Halle. 1900, S. 145.
      7. MURATORI-PHILIP A. Stanislas Leszczyński: aventurier, philosophe et mecene des Lumières. Paris. 2005; BONNEFONT J.-CL. Stanislas philosophe. La vie culturelle à l’époque de Stanislas. Actes du colloque de Nancy, Palais du Gouvernement, 30 septembre, 1er octobre 2005. Langres. 2005, p. 73—83; ROSSINOT A. Stanislas: Le roi philosophe. La Fleche. 1999; MAGUIN FR., FLORENTIN R. Sur les pas de Stanislas Leszçzynski. Nancy. 2005.
      8. CIEŚLAK E. W obronie tronu króla Stanisława Leszczyńskiego. Gdańsk. 1986; EJUSD. Stanisław Leszczyński. Wrocław-Warszawa-Kraków. 1994; FORYCKI M. Stanisław Leszczyński. Sarmata i europejczyk 1677—1766. Posnań. 2006, s. 7.
      9. FORYCKI M. Op. cit., s. 8-10; KONOPCZYŃSKI W. Polscy pisarze polityczni XVIII wieku. Kraków. 2012, s. 53.
      10. KONOPCZYŃSKI W. Op. cit., s. 52.
      11. LA BRIYERE. Caractères de la Cour. Firmin-Didot. 1890, p. 178; BELY L. Les relations internationales en Europe — XVIIe —XVIIIe siècles. Paris. 1992, p. 80—81; DUCHHARDT H. Krieg und Frieden im Zeitalter Ludwigs XIV. Düsseldorf. 1987, S. 101; HABERMAS J. Strukturwandel der Öffentlichkeit. Neuwied am Rhein. 1962; BLANNING T. The Culture of Power and the Power of Culture. Old Regime Europe 1660-1789. Oxford. 2002, p. 5, 76-77.
      12. Stanisław Leszczyński i polska w pierwszej połowie XVIII wieku. T. 1. Warszawa. 1858, s. 2—8; LECH M.J. Stanisław Leszczyński. Warszawa. 1969, s. 18—31.
      13. SCHILLING H. Europa urn 1700. Eine Welt der Hofe und Allianzen und eine Hierarchie der Dynastien. Preussen 1701. Eine europäische Geschichte Essays. Berlin. 2001, S. 12; EJUSD. Europa zwischen Krieg und Frieden. Idee Europa. Entwürfe zum «Ewigen Frieden». Ordnungen und Utopien für die Gestaltung Europas von der pax romana zur Europäischen Union. Berlin. 2003, S. 24—25.
      14. СЕН-СИМОН. Мемуары. Кн. 2. M. 1991, с. 165; GODLEY E. The Great Conde. L. 1915, p. 93-594.
      15. Stanisław Leszczyński i polska w pierwszej połowie XVIII wieku, t. 1, s. 5, 25—41.
      16. МОЛЧАНОВ H.H. Дипломатия Петра Великого. M. 1991, с. 186—187; ГРИГОРЬЕВ Б. Ук. соч., с. 130-131.
      17. HUGHES L. Russia in the Age of Peter the Great. New Haven. 1998, p. 26—38.
      18. ГРИГОРЬЕВ Б. Ук. соч., с. 138; Leszczyński i polska w pierwszej połowie XVIII wieku, t. 1, s. 46.
      19. Leszczyński i polska w pierwszej połowie XVIII wieku, t. 1, s. 48.
      20. Die eigenhändigen Briefe König Karls XII. Berlin. 1894, S. 22.
      21. ROBERTS M. The Swedish Imperial Experience. 1560—1718. Cambridge. 1979, p. 1—2.
      22. Leszczyński i polska w pierwszej połowie XVIII wieku, t. 1, s. 85.
      23. ГРИГОРЬЕВ Б. Ук. соч., с. 177, 183.
      24. ВОЗГРИН В.Е. Россия и европейские страны в годы Северной войны. История дипломатических отношений в 1697—1710 гг. Л. 1986, с. 159—160; HUGHES L. Op. cit., р. 28—30.
      25. ТАРЛЕ Е.В. Ук. соч., с. 452; ГРИГОРЬЕВ Б. Ук. соч., с. 217.
      26. Die eigenhändigen Briefe König Karls XII, S. 29; Посланец Петра Великого A.A. Матвеев в Париже. — Исторический архив. 1996, № 1; ВОЗГРИН В.Е. Ук. соч., с. 162.
      27. KAMIŃSKI A. Konfederacja sandomierska wobec Rosji w okresie poaltransztadzkim 1706-1709. Wrocław. 1969, s. 142
      28. ЯКОВЛЕВА Т.Г. Мазепа — гетман: в поисках исторической объективности. — Новая и новейшая история. 2003, № 4, с. 58—60; СЕРЧИК В. Полтава, 1709. М. 2003, с. 83.
      29. НОСОВ Б.В. Установление российского господства в Речи Посполитой. М. 2004, с. 397.
      30. Die eigenhändigen Briefe König Karls XII, S. 84; Leszczyński i polska w pierwszej połowie XVIII wieku, t. 1, s. 100—102.
      31. Ouvres de Louis XIV. T. VI. Paris. 1806, p. 184—185; HASSSINGER E. Brandenburg-Preussen, Schweden und Russland. 1700—1713. München. 1953, S. 204.
      32. ШОССИНАН-НОГАРЕ Г. Повседневная жизнь жен и возлюбленных французских королей. М. 2003, с. 34—35.
      33. FORYCKI М. Op. cit., s. 130; ROSTWOROWSKI Е. Historia powszechna. Wiek XVIII. Warszawa. 1977, s. 487.
      34. История внешней политики России. XVIII век. М. 2000, с. 81; ROSTWOROWSKI E. Ор. cit., s. 488.
      35. The London Journal. 14,25.VIII.1733, № 740.
      36. Ibid. 28.VIII.1733, № 740; FORYCKI M. Op. cit., s. 128-129.
      37. История России. С начала XVIII до конца XIX века. М. 1998, с. 170; ШИРОКОГРАД А.Б. Германия: противостояние сквозь века. М. 2008, с. 66.
      38. The London Journal. 1733—1734, Feb. 16, № 764.
      39. ВЕЛИКАНОВ В. Война за польское наследство. Борьба в Польше и участие России в этом конфликте. — Воин. 2005, № 18, с. 44; Stanisław Leszczyński i polska w pierwszej połowie XVIII wieku, t. 2, s. 97.
      40. ВЕЛИКАНОВ В. Ук. соч., с. 44; The London Journal. Feb. 16, 1733-1734, № 764; March 30, 1734, № 770; May 4, 1734, № 775.
      41. ВЕЛИКАНОВ В. Ук. соч., с. 46-47; ROSTWOROWSKI Е. Op. cit., s. 488.
      42. МУРАВЬЁВ M.A. Действия на море в ходе войны за польское наследство 1733— 1735 гг. Владычествую четырьмя. Эпизоды из истории Русского парусного флота первой половины XVIII века. Львов. 2001, с. 62—63; CIEŚLAK Е. W obronie tronu króla Stanisława Leszczyńskiego, s. 52—53.
      43. НЕЛИПОВИЧ С.Г. Союз двуглавых орлов. Русско-австрийский военный альянс второй четверти XVIII в. М. 2010, с. 131.
      44. Там же, с. 131-132; МУРАВЬЁВ М.А. Ук. соч., с. 73. АНИСИМОВ М.Ю. Российская дипломатия в Европе в середине XVIII века. М. 2012, с. 34.
      45. FORYCKI М. Op. cit., s. 133; LESZCZYŃSKI S. Opis ucieczki z Gdańska do Kwidzyna. Olsztyn. 1988, s. 8—9.
      46. ROSTWOROWSKI E. Op. cit., s. 488; ВЕЛИКАНОВ В. Ук. соч., с. 49.
      47. Stanisław Leszczyński i polska w pierwszej połowie XVIII wieku, t. 2, s. 103—108; Experiencing the Garden in the Eighteenth Century, p. 162.
      48. GOŁKA M. Stanisław Leszczyński jako polemista Jana Jakuba Rousseau. — Dialogi o kulturze i edukacji. 2012, № 1, s. 59—69; FORYCKI M. Op. cit., s. 8, 150.
      49. BOYE P. La cour polonaise de Lunéville (1737—1766). Paris-Nancy-Strasbourg. 1926, p. 97—120; TYSZCZUK R. The story of an Architect King. Stanislas Leszczyński in Lorraine 1737-1766. Bem. 2007, p. 221-301.
      50. НОСОВ Б.В. Ук. соч., р. 172, 176, 299.
      51. KONOPCZYŃSKI W. Op. cit., s. 53.
      52. Ibid., s. 54-55.
      53. LESZCZYŃSKI S. Głos wolny wolność ubezpieczający. Kraków. 1858, s. 6—7.
      54. Ibid., s. 9-10.
      55. Ibid., s. 29-39, 49-57.
      56. Ibid., s. 74-78, 58-59.
      57. Ibid., s. 79-100, 108-119, 155-170.
      58. Ibid., s. 68-69, 102-107, 120-131.
      59. Ibid., s. 70-71.
      60. LESZCZYŃSKI S. Oeuvres du philosophe bienfaisant. T. I. Paris. M DCC LXIII, p. 232-233.
      61. Stanisław Leszczyński i polska w pierwszej połowie XVIII wieku, t. 2, s. 124—125.
      62. CHAPOTOT S. Les jardins du roi Stanislas en Lorraine. Preface de Francois Pupil. Metz. 1999, p. 48—52.
    • Чиняков М. К. Гийом-Мари-Анн Брюн
      Автор: Saygo
      Чиняков М. К. Гийом-Мари-Анн Брюн // Вопросы истории. - 2016. - № 8. - С. 13-32.
      Маршал Первой империи Франции Гийом-Мари-Анн Брюн мало известен российскому читателю, хотя во время Голландской кампании 1799 г. он прославился как противник русских войск. Брюн первым среди двадцати шести наполеоновских маршалов попал в опалу. Он был единственным среди них автором художественного произведения; единственным, опубликовавшим собственную авторскую работу до Великой Французской революции 1789 г.; единственным, дружившим со знаменитыми деятелями Революции Ж.-Ж. Дантоном, К. Демуленом и др. якобинцами; единственным, не имевшим дворянского герба, и единственным из наполеоновских маршалов, принявшим мученическую смерть от разъяренной толпы.
      Биография Брюна неоднократно рассматривалась французскими историками и в меньшей мере — отечественными1. Однако основное внимание уделялось преимущественно обстоятельствам его гибели и вопросам реабилитации. Менее изученными темами до сих пор остаются: деятельность Брюна во время Революции; история его отношений с Демуленом, Дантоном и др. революционерами; характеристика профессиональной военной деятельности Брюна; личная жизнь маршала и его времяпровождение во время опалы. Из опубликованных источников о жизни Брюна известен только небольшой сборник с малозначимыми документами, например, касательно его отношений с родственниками и родным городом2.
      О предках маршала империи мы знаем очень немного. Даже неизвестен род занятий его деда Жана Брюна (Brune), кроме того факта, что в Лимузене семья принадлежала к богатой буржуазии. Отец будущего маршала Этьен Брюн (1715—?) работал адвокатом парламента в Брив-ла-Гайард провинции Лимузен (совр. департамент Коррез) и одновременно исполнял должность королевского прокурора в том же городе. В 1755 г. Этьен женился на Жанне (?—1765), дочери незнатного дворянина де Вьельбан, служившего вместе со своим братом во французской Королевской гвардии. В семье Этьена и Жанны было двое детей — Маргарита и будущий маршал, родившийся 13 марта 1763 г. (дом с соответствующей памятной доской сохранился до сегодняшних дней). Гийом был ровесником Ж.-Б.-Ж. Бернадота и Ю. А. Понятовского (первый был старше на четыре месяца, второй — на шесть дней). Крестный отец Брюна был уважаемым человеком в Бриве, крестная мать принадлежала к знатному дворянскому роду. Ничто в жизни Брюна не выдавало будущего приверженца идей Революции.


      Гийом-Мари-Анн Брюн родился, как тогда говорили, с «бархатной судейской шапочкой на голове»3: его отец и все ближайшие родственники будущего маршала по отцовской линии в большинстве являлись судейскими чиновниками. Поэтому Брюну-младшему была уготована должность в магистратуре или профессия адвоката. Получив классическое образование в бривском коллеже Священноучителей (сегодня в этом здании расположены органы городского самоуправления), в 1783 г. Брюн уехал в Париж для изучения права в Коллеж де Франс. Однако он не намеревался идти по стопам отца — предоставленный самому себе, с отцовскими деньгами юноша не устоял перед соблазнами столичной жизни. Брюн-младший предпочитал посещать не учебное заведение, а кафе и игорные дома.
      В Париже он пытался реализовать свои скрытые таланты; например, посещал литературный салон мадам Дюплесси. Чтобы заработать себе на жизнь, Брюн нанялся в качестве рабочего в типографию Н. де Боневиля, который его вскорости уволил. Возможно, работа у Боневиля оказала определенное влияние на Брюна, ибо хозяин типографии был масоном, одним из тех, кто в начале июля 1789 г. призывал штурмовать Бастилию, и хорошо знал отца-основателя США Т. Пейна. В процессе работы у Брюна возникло честолюбивое желание создать собственный литературный труд: он написал и опубликовал в 25 лет 190-страничное художественное произведение в стихах и прозе «Живописное и сентиментальное путешествие по западным провинциям Франции»4. Эта работа не привлекла большого внимания читателей, зато автор приобрел полезные знакомства в прессе. Возможно, именно в этот период Брюн и познакомился с Демуленом, Дантоном и другими будущими знаменитыми деятелями Революции — Ж.-П. Маратом, Л.-М.-С. Фрероном, Ф.-Ф.-Н. Фабром д’Эглантином, М. Робеспьером и, возможно, с О.-Г.-Р. Мирабо. По другим сведениям, Брюн узнал Демулена через Люсиль Дюплесси, дочь хозяйки литературного салона, будущей мадам Демулен, чей портрет, точнее карандашный набросок, он написал приблизительно в 1788 г., не показав мужественность Люсиль, как это было принято5.
      Не позднее 1788 г. Брюн женился, вопреки мнению отца, на Анжелике-Николь Пьер (1765—1829), полировщице металла (некоторые называли ее прачкой), на три года младше себя, «простой и доброй»6 (брачный контракт они подписали только 2 сентября 1795 г.). Как и Брюн, в Париже она была приезжей — из г. Арпажон, провинции Иль-де-Франс, но, в отличие от Брюна, происходила из бедной семьи. У мадемуазель Пьер был, как минимум, один брат, потомком которого являлся автор нескольких биографических работ о маршале, полковник П.-П. Вермейль де Коншар (1837—1936). Герцогиня Л. д’Абрантес, хорошо знавшая супругов, вспоминала: «Маршал был признателен супруге за их семейное счастье и уютный домашний очаг; она, в свою очередь, относилась к нему со всей нежностью любящего женского сердца»7. Детей супруги никогда не имели (как и Мармоны и Серюрье, но Серюрье имели внуков от приемной дочери). Маршальша Брюн воспитала двух приемных девочек, которые, вероятно, не были официально удочерены. Они вышли замуж, и их дальнейшая судьба неизвестна8.
      Великую Французскую революцию Брюн воспринял с огромной радостью, в соответствии с пылкостью 26-летнего возраста и, вероятно, как величайшую надежду на положительное изменение своей жизни и реализацию его политических идей преобразования окружающего мира. Одним из первых, как и полагалось истинному патриоту, он записался в парижскую Национальную гвардию и был выбран капитаном гренадер, но не ощутил в себе призвания к военному ремеслу. Копируя деятельность друга Демулена, Брюн отдался целиком новому модному занятию — изданию книг и газет.
      Издательское дело увлекло Брюна, и он стал основателем и главным редактором вышедшей 15 сентября 1789 г. ежедневной 8-страничной газеты «Исторический сборник», сменившей в течение недели несколько названий. Первоначально тематика газеты была неоригинальной для эпохи: она публиковала так называемые общественные слухи, скабрезные анекдоты о королеве Марии-Антуанетте и дофине Людовике, предостерегала о заговорах против Революции и осуждала «аристократов».
      С 1 ноября 1789 г. у газеты Брюна появился совладелец, некий Ж.-Л. Готье де Сионне, журналист правых взглядов, а затем — роялист Ф. Журньяк де Сен-Меар, после чего тематика издания резко изменилась. Брюн, ярый сторонник революционных преобразований, вступил с ними в конфликт, в результате которого ушел из газеты, не пользовавшейся большим успехом. С 16 декабря того же года Готье стал единственным владельцем газеты до ее закрытия 10 августа 1792 г.; при новом издателе и главном редакторе газета стала называться «Малый Готье»9. Брюн не опускал руки: в 1790 г. он опубликовал некую 16-страничную работу о горнорудном деле10 и стал основателем второй газеты — «Пробуждение, или Парижская газета». Неудача постигла его и здесь: он смог издать только четырнадцать номеров (с 16 февраля по март 1790 г.).
      Пробы в журналистике и издательском деле не принесли Брюну ни денег, ни славы, и он сменил пристрастия, целиком отдавшись политике. Вместе с Дантоном, Маратом и Демуленом он способствовал созданию в апреле 1790 г. клуба Кордельеров (иногда Брюна, справедливо или нет, называли верной тенью Дантона11). В следующем году Брюн отметился в одном из ярких событий Революции — в июне 1791 г. вместе с Дантоном и Демуленом он вошел в число разработчиков петиции, призывавшей не подчиняться незаконной власти короля-изменника. 15 июля прошло знаменитое совещание в доме Дантона в узком кругу единомышленников, где присутствовал и будущий маршал, и где обсуждались возможности свержения монархии и установления республики. По информации свидетеля, Брюн в тот день держал крайне антимонархические речи и на возражение, что «добрые граждане не вооружены», воскликнул: «И у республиканцев штыки найдутся!»12
      17 июля на Марсовом поле, по призыву клуба Кордельеров, собрались многие тысячи парижан, чтобы поставить подписи под петицией, но Дантон с друзьями, вероятно, и Брюном, в силу политических причин, не явился на поле, где безоружная демонстрация была расстреляна Национальной гвардией, после чего началось судебное преследование авторов петиции и организаторов демонстрации. Брюна арестовали в ночь с 9 на 10 августа; Дантону и Демулену удалось бежать. Однако 30 августа Брюна выпустили на свободу — судя по всему благодаря вмешательству его влиятельных друзей.
      Возможно, политический дебют оказал серьезное влияние на становление личности будущего маршала, и он, не найдя вдохновения ни в журналистике, ни в издательском деле, ни в политике, решил вернуться к военному делу, значимость которого в своей жизни в качестве капитана гренадер парижской Национальной гвардии он пока не сумел или, скорее всего, не успел осознать. К удивлению многих Брюн увлекся новой профессией.
      В октябре 1791 г. 28-летний Брюн записался во 2-й батальон Сен-Уазских волонтеров (батальон родного департамента его жены), входивший в состав Рейнской армии под командованием генерала Ф.-К. Келлермана, будущего наполеоновского маршала, и 18-го стал батальонным адъютантом, хотя его офицерский чин остался неизвестным. На этом посту Брюн занимался реквизицией лошадей и повозок для армейских нужд, о чем маршал О.-Ф.-Л. де Вьес де Мармон, недоброжелательно настроенный к окружающим, рассказывал: «Поскольку в эту эпоху предпочтение отдавалось самым суровым и жестоким мерам, Брюну приказывали добывать лошадей прямо на улице, останавливая повозки и тут же распрягая их. Чтобы придать подобного рода мерам вид законности, Брюна назначили батальонным адъютантом. Теперь представьте, как Брюн, высокий мужчина, с огромными ручищами, перегораживал бульвары и отнимал лошадей у их хозяев. Таковы были его первые воинские подвиги...»13
      В течение долгих месяцев Брюн, вероятно, не принимал никакого участия в боях. Он вернулся в Париж 5 сентября 1792 г., спустя менее месяца после свержения монархии, за пару дней до своего назначения в Военное министерство, где он, вероятно, по настоянию Дантона, стал главным комиссаром по военным перевозкам, и пару дней спустя после того, как была обезглавлена М. Т. Л. Савойская, принцесса де Ламбаль, в убийстве которой авиньонцы обвиняли Брюна в день его смерти. Критики Брюна утверждали, во-первых, что, если он не участвовал в убийстве принцессы, он вполне мог участвовать в других сентябрьских убийствах, произошедших после 3 сентября (например, в версальской резне 9 сентября). Во-вторых, они сомневались, что Брюн мог прибыть в Париж 5 сентября из селения Родемак, которое на тот момент в течение свыше месяца удерживали пруссаки14.
      Боевое крещение Брюн, вероятно, получил в Бельгии 6 ноября 1792 г. в одном из самых знаменитых сражений «войн за свободу» — при Жемаппе. Затем он участвовал в неудачном для французов сражении при Неервиндене, после которого успешно восстановил дисциплину в павших духом воинских частях. Под командованием будущего наполеоновского маршала Ж.-Б. Журдана Брюн сражался и при Гондшооте (Ондскоте, Гондскоте).
      В июле 1793 г. Брюн впервые отправился воевать против мятежников внутри Франции в качестве начальника штаба и командующего авангардом «Прибрежной Шербургской армии» и способствовал победе при Брекуре над бретонскими федералистами (поднявшимися против столичного статуса Парижа) под командованием генерала Ж.-Ж. Пюизе, когда мятежники разбежались при первых же артиллерийских залпах. Спустя месяц, 18 августа, 30-летний Брюн получил эполеты бригадного генерала, в один год с восемью будущими маршалами.
      С декабря 1793 г. по апрель 1795 г. генерал служил в Военном комитете Конвента и 17-м военном округе (Париж). Именно в этот период жизнь Брюна находилась под серьезной угрозой — в марте 1793 г. был арестован Дантон с единомышленниками. Но Брюна никто не арестовывал, что говорит либо о его небывалой изворотливости, либо о положительном отношении к нему Робеспьера, ибо на гильотине оказались те, кого Брюн хорошо знал: Дантон, Демулен и Фабр д’Эглантин. Когда Робеспьер сменил Дантона на эшафоте, Брюн опять же остался не только в стороне, но и на свободе. Судьба явно благоволила ему.
      Точная дата встречи Брюна с Бонапартом неизвестна, но, скорее всего, она состоялась незадолго до подавления мятежа 13 вандемьера IV года Республики (5 октября 1795 г.) в Париже, где бригадный генерал Брюн действовал под его командованием, проявив в полной мере твердость и беспощадность, без колебаний применив против мятежников артиллерию. Возможно, в этот период или немногим ранее Брюн приобрел нового покровителя в лице П.-Ф.-Ж. Барраса.
      После успехов в подавлении протестов внутри страны, в сентябре 1796 г. Брюн продолжил боевую службу под началом Бонапарта в «Италийской армии». Под его руководством, командуя бригадой в составе дивизии А. Массены, Брюн участвовал в знаменитых Итальянских кампаниях 1796—1797 гг., где неоднократно доказал мужество и храбрость в сражениях при Арколе, Риволи, осаде Мантуи. 13 января 1797 г. Бонапарт написал Жозефине: «Мундир генерала Брюна пули пронзили семь раз, даже не оцарапав его. Вот что значит быть счастливчиком!»15 Через три месяца, в день подписания Леобенского перемирия, Бонапарт отметил заслуги 34-летнего Брюна, присвоив ему 17 апреля 1797 г. самый высший чин во французской республиканской армии — дивизионного генерала. Утверждение чина Директорией состоялось 7 ноября того же года.
      В том же году генерал Дезе, ближайший сподвижник Бонапарта, характеризовал Брюна так: «Брюн — бригадный генерал, тридцати трех лет от роду, достаточно высокий мужчина, с черными волосами, продолговатым, немного узким внизу лицом цвета, как у желтушного больного, с большими черными глазами... Смелый, умный, особенно в области штабной работы». Хорошо знавшие Брюна Демулен и Дантон называли его «гигантом» («Patagon»), намекая на его рост, а герцогиня Абрантес уверяла читателей в элегантной внешности Брюна. Адъютант маршала Ж. Вижье говорил о «радушии его манер и доброте его сердца, навсегда привязывавшего к нему людей»16. Мармон соглашался с Вижье, но в целом отзывался о маршале отрицательно: «Голова Брюна напоминала библиотеку с плохо расставленными книгами... Счастье ему благоприятствовало в течение всей карьеры: без таланта, без храбрости, без дарований и без военного образования, он связал свое имя с довольно громкими успехами». Французский драматург и баснописец А.-В. Арно, лично знавший Брюна, уверенно говорил о его образованности, способности декламировать по памяти Горация, видя в нем не лишенного «тщеславия человека, но простого и скромного»17.
      В январе 1798 г. Директория, скорее всего по инициативе Барраса, перевела Брюна на пост командира Гельветическим обсервационным корпусом на границе со Швейцарией. Скорее всего, причиной для оставления Брюна во Франции послужило намерение Барраса иметь при себе проверенного и решительного генерала на непредвиденный политический случай.
      Желая полностью подчинить швейцарские кантоны, Париж решил учредить вместо Швейцарской конфедерации очередную «дочернюю республику» и доверил Брюну выполнение этой миссии. В рамках исполнения ответственной задачи Брюн проявил хитрость и гибкость: в ожидании подкреплений он вступил в затяжные переговоры с Берном, а после прибытия войск легко выполнил предписания Парижа: 2 марта он начал боевые действия, а уже 5-го вошел в капитулировавший перед французами Берн, даже не пытавшийся создать видимость сопротивления. В качестве трофеев Брюну достались огромные арсеналы и продовольственные склады и, самое главное, — семь миллионов франков, из которых часть пошла на финансирование Египетского похода Бонапарта, как и четыре миллиона франков контрибуции. Брюн, вероятно окрыленный успехом, попытался было реализовать собственные политические амбиции, подражая Бонапарту, создавшему в июне 1797 г. Цизальпинскую республику со столицей в Милане: 16 марта Брюн объявил о намерении создать на территории Швейцарии три самостоятельных де-юре республики: Тельговию (страна Вильгельма Телля), Гельвецию и Роданию (Роданус — латинское наименование реки Рона). Через четыре дня Директория выразила живейший протест Брюну и, опираясь на недовольство проектом местного населения, оставила Швейцарию как единое целое18.
      Начало войны второй коалиции (1798—1801) Брюн встретил на посту командующего «Италийской армии», располагавшейся в Северной Италии, в частности, на территории Цизальпинской республики, в которой парижская Директория решила провести конституционные преобразования с целью утверждения своей власти. Выполняя предписания Барраса, Брюн произвел государственный переворот19. В ночь на 18 октября он приказал трем директорам из пяти (в республике, как и во Франции, существовала Директория) и нескольким десяткам депутатов уйти в отставку, заменив всех на итальянских якобинцев, прямо, как 18 фрюктидора V года Республики (4 сентября 1797 г.) в Париже Бонапарт руками генерала Ожеро сместил и арестовал двух директоров. В результате в Милане к власти пришли местные республиканцы, что напугало Париж, принявшего радикальное решение: Директория аннулировала изменения, введенные Брюном и Фуше, отозвала их обоих и восстановила изгнанных директоров и депутатов.
      Брюна отправили в противоположном направлении, на север, в Батавскую республику, где с 8 января 1799 г. он возглавил немногочисленную голландско-французскую «Батавскую армию» (30—35 тыс. чел.). По мнению Барраса, генерала отправили в Голландию не столько в опалу, сколько желая на деле проверить его полководческие способности20. Вряд ли Брюн мог подозревать, что во главе этой армии он спасет Францию.
      Генерал оказался на новом посту в один из важнейших моментов существования страны. Во второй половине 1799 г. началось новое наступление на республику: с севера и юга. Пока на юге французы уходили к Альпам, оставляя позиции в Италии австро-русским войскам генерал-фельдмаршала А. В. Суворова, а Бонапарт находился в отрезанном от Франции Египте, Брюн пытался спасти родину на северных ее границах. Франция опять, как в 1792 г., стояла на грани гибели.
      27 августа на территорию Батавской республики, с целью ее захвата, начал высаживаться экспедиционный корпус англо-русских войск (всего 40—45 тыс. чел.) под командованием брата английского короля герцога Йоркского. Начало кампании не предвещало Брюну ничего хорошего: сразу же при высадке первых частей неприятеля голландцы оставили важный пункт, и весь их флот без единого выстрела спустил флаги.
      19 сентября англо-русские войска атаковали французов при селении Берген, но из-за неорганизованности своего командования наступавшие потерпели неудачу. Хотя противники к концу сражения оказались там же, где и до начала боевых действий, и понесли приблизительно равные потери, французы имели больше шансов праздновать победу, поскольку в плен к Брюну попал командующий русскими войсками генерал-лейтенант И. И. Герман, что нанесло сильный удар по боевому духу русских войск. 2 октября, при Алькмааре (второе сражение при Бергене), стороны к вечеру вновь остались на прежних позициях, но ночью Брюн, опасаясь обхода, тайно отвел войска на заранее подготовленные позиции.
      Несмотря на достигнутые успехи, положение экспедиционного корпуса оказалось более чем сложное: сопротивление Брюна, регулярно получавшего подкрепления и активно усиливавшего оборонительные позиции, не ослабевало; население оказалось на стороне французов. Напротив, англо-русские силы потеряли почти половину личного состава не столько убитыми и ранеными, сколько в силу быстро распространявшихся болезней; обеспечение войск питанием, боеприпасами находилось на критической отметке21.
      6 октября произошло третье (и последнее) сражение — у Бакума (Кастрикума), где союзники, сохраняя стратегическую инициативу, вновь атаковали Брюна. В свою очередь, Брюн, воспользовавшись медлительностью нападавших, провел удачную контратаку сначала против русских войск, затем против английских, и только благодаря упорству и стойкости русских войск французам не удалось одержать победу. Брюн опять оставил позиции. Однако союзники не имели больше сил для развития успеха и в ночь на 8 октября отступили, бросив больных и раненых. В конце октября командующий английскими войсками Р. Эберкромби с грустью свидетельствовал: «Меня не надо было убеждать в достижении успеха в Голландии, как бессмысленно убеждать человека в отсутствии чего-либо»22.
      Серьезные разногласия между русским и английским военным командованием вкупе с резким уменьшением боевого состава привели к краху экспедиции. Не ожидая повелений из Лондона, герцог Йоркский вступил в переговоры с Брюном, и 18 октября 1799 г. в Алькмаар стороны подписали соглашение о прекращении военных действий и эвакуации союзников из пределов Батавской республики. 22 ноября Брюн с гордостью сообщил военному министру Л.-А. Бертье: «Англо-русские войска полностью очистили территорию Батавской республики»23. Но голландский флот Брюну вернуть не удалось.
      Победа в Голландии имела большое значение и потому, что на юге 25—26 сентября командующий Дунайской и Гельветической армиями дивизионный генерал Массена нанес поражение у Цюриха войскам коалиции под командованием генерала от инфантерии А. М. Римского-Корсакова. Возможность угрозы вторжения во Францию резко ослабла.
      В честь победы Брюн получил от правительства комплект почетного оружия (пара пистолетов системы Н.-Н. Буте и сабля); одну из парижских улиц назвали Гельдерской (на этой улице в доме двадцать семь, жил герой А. Дюма «Монте-Кристо» Фернан де Морсер), а Законодательный корпус Батавской республики преподнес победителю почетную саблю.
      Наполеон высоко оценивал деятельность Брюна в Голландской кампании и на Св. Елене расточал похвалы маршалу: «Брюн был провозглашен “Спасителем Батавской республики”... Он не просто спас Голландию — он спас Францию от иноземного нашествия»24. Военный теоретик А.-А. Жомини также хвалил действия Брюна, упрекнув его только в отсутствии воли при обсуждении вопроса о возвращении батавского флота25. Можно отметить, что, хотя Брюну не удалось одержать значимой победы на поле боя и вернуть флот, генерал сумел оказать достойное сопротивление численно превосходившему противнику и организовать эффективную, активную оборону.
      Уходивший 1799 год был отмечен не только победами Массены и Брюна, но и знаковым событием в истории Франции — приходом к власти 9—10 ноября Бонапарта. С какими чувствами Брюн отнесся к возвышению Бонапар­та, не очень ясно. Возможно, Брюн даже завидовал его карьере26, как, например, Ожеро. По крайней мере, из-за «миланского дела» Брюн вряд ли сожалел о кончине Директории.
      После прихода к власти Первому консулу Бонапарту достались внутренние и внешние проблемы Франции. В частности, продолжавшаяся война на западе страны, на территории бывшей провинции Бретань, где к 1800 г. все еще действовали шуаны, а в районах соседней Нормандии — вандейцы. Начало нового витка вооруженного сопротивления, по-прежнему усиленно поощряемого Лондоном, пришлось на 1799 г. — год наивысшего противостояния Франции и Европы. В ходе боевых действий (до 18 брюмера) командующему республиканской «Английской армии» генералу Г.-М.-Т. д’Эдувилю удалось начать успешные переговоры с мятежниками.
      После прихода к власти Бонапарта и провозглашения им политики достижения мира с восставшими мнения последних разделились: часть их, уставшая от войны, соглашалась на условия Парижа, другая готовилась продолжать боевые действия, рассчитывая не столько на поддержку местного населения, сколько на английских военных, эмигрантов и даже русские войска27.
      Для подавления сопротивления мятежников Бонапарт назначил 14 января 1800 г. командующим «Западной армией» (бывшая «Английская армия») победителя англо-русской экспедиции, прибывшего в департамент Морбиан, где вооруженное сопротивление возглавляли живые легенды шуанов Ж. Кадудаль и А.-К.-М. Пике де Буаги, не считая других командиров. Четыре дня спустя, благодаря дипломатии Эдувиля, все вандейские главари подписали Монфоконский мир, но Бонапарт выказал недовольство его условиями и даже не направил в адрес Эдувиля никаких соответствовавших случаю слов благодарности28.
      31 января Брюн издал прокламацию на французском и бретонском языках в адрес населения, шуанов, священников, призывая сложить оружие и обвиняя в братоубийственной войне Англию, которая, бесстыдно обманывая доверчивых бретонцев, «вручила им оружие для братоубийственной войны»29. Одновременно Брюн занялся налаживанием обеспечения войск, обращая особое внимание на вопросы поддержания дисциплины, предупреждая солдат о неминуемой ответственности за причиненные гражданскому населению злодеяний под лозунгом «без дисциплины нет ни армии, ни славы»30.
      11 февраля произошло историческое событие — в замке Борегар враждовавшие стороны достигли компромисса: Кадудаль обязывался прекратить вооруженную борьбу против Парижа на подконтрольной ему территории в обмен на восстановление религиозных прав, государственную защиту священников, амнистию шуанам и обеспечение неприкосновенности собственности гражданского населения. Правда, жесткость Брюна чуть было все не испортила: он заставил население содержать войска за собственный счет и дерзко вмешивался в полномочия гражданской администрации, вызвав сильное недовольство вчерашних шуанов31.
      Борегардский мир биографы Брюна оценивают высоко, ибо он положил конец войнам против шуанов, длившимся с 1792 года. Фактически так оно и было, но главная причина прекращения сопротивления шуанов крылась не в действиях Брюна, а, во-первых, в общей усталости местного населения от жестокости боевых действий в течение восьми лет; во-вторых, в мудрой политике Первого консула по умиротворению Бретани и Вандеи.
      Апологеты Брюна забывают и о третьем, самом главном факторе, повлиявшем на прекращение сопротивления бретонцев, — о роли Эдувиля, во многом подготовившего почву для победы Брюна. Брюн прибыл в Морбиан уже после заключения важного для Парижа Монфоконского мира, фактически остановившего войну шуанов, руководители которых предпочитали общаться, как и раньше, с Эдувилем, занявшим при Брюне пост начальника штаба32.
      В августе Бонапарт назначил Брюна командующим «Италийской армии» вместо Массены. Это назначение явно свидетельствовало о доверии Бонапарта, поскольку Массену сняли за злоупотребление должностным положением в корыстных целях, и именно Брюну предстояло завершить начатое Бонапартом в Италии после блестящей победы при Маренго. С другой, Брюну поручался второстепенный фронт, поскольку главный удар должен был нанести командующий Рейнской и Гельветической армиями генерал Ж.-В.-М. Моро.
      К концу 1800 г. войска враждовавших сторон стояли по обе стороны реки Минчо: австрийская армия под командованием генерала Г. Й. И. Беллегарда (90 тыс. чел., включая гарнизоны крепостей) — на левом берегу, Брюн (56 тыс. чел.) — на противоположном. Перед переправой через Минчо он забыл предупредить об изменении срока начала действий командующего войсками правого фланга генерала П.-А. Дюпона33, который с трудом отстоял переправу 25 декабря и спас Брюна от более чем вероятной катастрофы. Наполеон жестко упрекал Брюна за его поведение: «...исправить ошибки главнокомандующего и его помощников, проистекавшие из их безрассудных амбиций, смогли только жизни бесстрашных французских солдат. Главнокомандующий, штаб-квартира которого находилась в двух лье (8—10 км. — М. Ч.) от места сражения, предоставил правому крылу, которое, как он знал, находилось уже на левом берегу, биться один на один с австрийцами, не имея возможности ничем помочь ему. Подобное поведение не нуждается в комментариях»34.
      Хотя Итальянскую кампанию Брюн выиграл, Бонапарт в изложении генерала Ш.-Т. де Монтолона на Св. Елене высказался в адрес командующего «Италийской армии» весьма критически: «Итальянская кампания доказала ограниченность способностей Брюна, и Первый консул больше не использовал его на ответственных постах»35. Во время всей кампании Брюну изначально повезло, что Беллегард предоставил французам инициативу, отказавшись от разработки собственных наступательных планов. В любом случае, победа была налицо, и заключение Люневильского мира между Парижем и Веной принесло Брюну очередные награды: Брешиа преподнесла ему почетную саблю, а Турин поставил мраморный бюст.
      В послевоенный период Брюну выпала возможность получить всемирную известность. Его друг генерал T.-А. Дави де Лапайетери 25 июля 1802 г. предложил ему стать крестным отцом своего сына: «Вчера утром моя жена родила сильного малыша, весом девять фунтов и ростом 18 дюймов... А ты знаешь, какая у меня для тебя потрясающая новость? Я хочу, чтобы именно ты стал бы крестным отцом моего ребенка!». Через четыре дня Брюн ответил: «Друг мой, есть одно предубеждение, которое мешает мне выполнить твою просьбу. Я уже пять раз был крестным отцом, и пять раз мои крестники умирали... После смерти последнего из них я дал себе зарок больше никогда не становиться крестным отцом»36. Несколько десятилетий спустя несостоявшийся крестник Брюна впишет свое имя золотыми буквами в мировую литературу — его сын Дави де Лапайетери, с 1786 г. взявший себе фамилию матери Дюма, стал писателем мирового значения под именем Александр Дюма-отец.
      11 сентября 1802 г. Первый консул сменил амплуа Брюна, назначив генерала послом в Турцию, отношения с которой к 1802 г. из-за вторжения Бонапарта в Египет уже были урегулированы. С одной стороны, причина избрания Брюна крылась в славе генерала как победителя русских, англичан и австрийцев, не участвовавшего в бонапартовском Египетском походе, чтобы Брюн своим присутствием не напоминал султану Селиму III о прошлом конфликте. С другой стороны, учитывая назначение Ланна в ноябре того же года послом в Португалию, Бонапарт явно стремился удалить от Парижа обоих зав­зятых республиканцев, особенно столь одиозную личность, как Брюн. Провозглашение Империи состоялось без них. Вероятно, именно данное обстоятельство было превалирующим, ибо Бонапарт не мог не понимать, что при монархическом престоле имидж генерала-якобинца мог сказаться отрицательным образом на престиже Франции, как и его присутствие среди послов Петербурга, Вены и Лондона.
      Итоги миссии Брюна, встретившего в Стамбуле свое 40-летие, оказались неоднозначными37. С одной стороны, он поддержал престиж Франции, добился выхода французских торговых кораблей в Черное море, и именно Брюн наладил первые дипломатические контакты Франции с Персией. С другой, он не выполнил предписания об обеспечении выплат компенсаций Парижу за изъятую Стамбулом во время войны с Францией собственность, неуверенно действовал во время разрыва с Англией после Амьенского мира, проиграл схватку за признание Наполеона императором.
      Именно в Стамбуле 41-летний Брюн узнал о присвоении ему маршальского жезла — несмотря на его республиканское прошлое и взгляды, Наполеон не имел никакого права проигнорировать его победу в 1799 г., но назначил его лишь девятым среди шестнадцати в так называемом первом списке маршалов. Девятым Брюн оказался среди всех маршалов и по возрасту, в котором получил маршальский жезл. Однако нельзя забывать и о возможном (дополнительном) желании Наполеона повысить статус посла в Турции.
      Судя по всему, Брюн остался верен Революции: он никогда не стремился к титулам и вместе с десятком других маршалов не получил ни единой должности при императорском дворе. Правда, 2 июня 1815 г. Наполеон возвел Брюна в пэры Франции и сан графа, но ipso facto (явочным порядком), то есть маршал не получил ни герба, ни соответствовавших документов. С другой стороны, Баррас сомневался в истинной приверженности Брюна республиканизму, полагая, что ореол пылкого республиканца маршалу создала дружба с Демуленом и Дантоном, факт которой использовали недоброжелатели Брюна38.
      Вернувшись во Францию, избравшую императора, бывший кордельер и якобинец Брюн, оказавшись словно чужой в «маршальском списке», исполнил тяжелую для себя обязанность принесения присяги на верность монарху в качестве маршала Первой империи. По мнению генерала П.-Ш. Тьебо, известного уничижительным отношением ко всем, с кем ему приходилось общаться, «костыль Брюну пошел бы лучше, чем маршальский жезл, слишком короткий для его роста и слишком тяжелый для его руки»39.
      Брюн получал знаки признательности от Первого консула и императора. Он был награжден орденом Почетного легиона — крестом шевалье (1803), Большим офицерским крестом (1804), Большим крестом (1805) и стал кавалером двух иностранных орденов: Итальянского королевства — крест командора ордена Железной короны (1806) — и Неаполитанского королевства — большой крест ордена Обеих Сицилий (вероятно, в период Ста дней). Первая реставрация принесла Брюну крест шевалье ордена Св. Людовика.
      После провозглашения Франции Империей широкомасштабная подготовка Наполеона к высадке в Англии не оставила маршала без дела. С сентября 1805 г. Брюн возглавил Булонский военный лагерь, где занимался строительством укреплений, формированием и обучением моряков для действий на суше, одновременно контролируя границу с Батавской республикой. Однако Наполеон, помня об участии Брюна в Итальянской кампании 1800 г., не взял его в Австрийскую кампанию 1805 г., как и четверых маршалов: Журдана, Ф.-Ж. Лефевра, Массену и Монсея. Впрочем, Журдан и Массена в 1805 г. воевали в Италии, Лефевр командовал частями Национальной гвардии, а Монсей возглавлял жандармерию.
      Во время Прусской кампании 1806 г. Наполеон 15 декабря назначил Брюна генерал-губернатором Ганзейских городов (Гамбург, Любек, Бремен). На этом посту Брюн решал одну из самых насущных задач Франции и Наполеона — обеспечение эффективной деятельности Континентальной блокады.
      Вновь на посту командующего войсками Брюн оказался спустя четыре месяца, 29 апреля 1807 г., когда император поставил его вместо Мортье командиром Обсервационного корпуса. Мортье, не завершив осаду мощной крепости Штральзунд и важного острова Рюген, подписал в Шлаткове 18 апреля перемирие и был отозван Наполеоном на осаду Кольберга.
      15 мая шведский генерал Х. Х. фон Эссен известил Брюна об отказе короля Швеции Густава IV ратифицировать перемирие на французских условиях. Для урегулирования спора Эссен 3 июня пригласил Брюна на встречу с королем40.
      4 июня произошла историческая встреча маршала и Густава. Переговоры шли за закрытыми дверями, без свидетелей. Сопровождавший маршала очевидец — батальонный командир инженерных войск Л. Лежён — вспоминал: «...маршал вышел из-за дверей бледный, серьезный и явно скрывающий гнев... Усевшись вместе с маршалом в карету, я услышал от него то, что произошло, и что я должен был передать императору: Густав, хотя был неоднократно разбит войсками маршала, предложил ему повернуть оружие против Франции вместе с войсками союзников во имя победы Людовика XVIII»41. Переговоры были прерваны.
      С другой стороны, шведский штаб-офицер Ш. Ж. Б. Сюрамен, хорошо знавший Густава IV, но не присутствовавший на аудиенции короля с Брюном, сомневался в самом факте переговоров о возможном переходе маршала на сторону Людовика XVIII и, кроме того, обвинял маршала в том, что он, как только услышал тему беседы, сразу же не прервал ее и не ушел, тем более, что она выходила за рамки оговоренной заранее повестки дня переговоров, и условия, в которых они протекали, вполне позволяли Брюну хлопнуть дверью42.
      3 июля Густав денонсировал перемирие, но успех сопутствовал Брюну: 20 августа Штральзунд капитулировал, и Брюну достались 400 пушек и огромное количество провианта и боеприпасов. 7 сентября в Штральзунде маршал подписал договор, по которому остров Рюген достался французам без единого выстрела, а шведский флот уходил в свои воды.
      Хотя Брюн победоносно завершил Померанскую кампанию, 27 октября 1807 г. император подверг его критике, отправив из армии с сохранением маршальского жезла. Как известно, причин для этого были две.
      Во-первых, Наполеон оказался недоволен условиями капитуляции: в тексте конвенции, заключенной с противником, маршал позволил себе написать дважды «французская армия» вместо «армия его величества», и упомянул титул императора как «главнокомандующего армии его императорского величества французов, короля Италии» только один раз, в конце документа43. Взбешенный умалением титулования, Наполеон воскликнул: «Со времен Фарамонда мир не видел ничего подобного!»44 (Фарамонд — король салических франков в V в., мифический предок династии Меровингов).
      Во-вторых, Наполеон решил «примерно» наказать маршала за систематическое воровство. Уже в 1798 г. Брюна упрекали в присвоении казенных денег при продаже во время усмирения Бордо осенью 1793 г. нескольких табунов лошадей, предназначавшихся для нужд армии45. Брюна обвиняли в «покупке» перемирия с Берном; в разграблении бернской сокровищницы после взятия города; в воровстве на посту генерал-губернатора Ганзейских городов и т.д. Как говорили во времена Империи, существовала даже поговорка: «грабить по-брюновски»46.
      Но можно назвать еще третью и четвертую причины. В качестве третьей, в 1815 г. Наполеон на Св. Елене указал следующую: «Брюн потерял мое уважение из-за его поведения со шведским королем в переговорах о Штральзунде». Четвертую причину указал Вижье, полагавший, что Наполеон наказал маршала за его нежелание нанести полный разгром шведам и, возможно, изменить пробританскую политику шведского престола в пользу Парижа47.
      Причины семилетней опалы маршала представляют большой интерес. По первому пункту обвинений можно сказать, что к 1807 г. императору не требовались маршалы, могущие ему служить напоминанием о Революции. Думается, именно поэтому обвинения Наполеона в адрес маршала из-за политически неграмотного составления документа стали не причиной опалы Брюна, а предлогом для его увольнения из армии.
      По второму пункту обвинений французский биограф маршала и его апологет Вермейль де Коншар и некоторые другие, менее известные, традиционно говорили о несправедливом отношении Наполеона к Брюну.
      Во-первых, Наполеон на Св. Елене, называя Брюна «отважным расхитителем»48, снисходительнее относился к маршалу, чем ранее. Например, Наполеон протестовал против обвинений Брюна в воровстве в Швейцарии: «Брюна несправедливо обвиняли в злоупотреблении должностным положением в Швейцарии, и история воздаст ему справедливость»49.
      Во-вторых, генерал Тьебо, открыто обвинявший Массену и Мармона в казнокрадстве, признавал в маршале честность и патриотизм, не упуская случая постоянно ругать Брюна за отсутствие у него военных талантов50.
      В-третьих, если Брюн и занимался неблаговидными делишками (скорее всего, он действительно ими занимался), совершенно очевидно, что он не шел ни в какое сравнение со своими беззастенчивыми коллегами. Так, широко известно о легендарном воровстве Массены, «короле Иллирии» «Мармоне I», «фургонах Ожеро», картинной галерее Ж. де Сульта.
      Третья и четвертая причины отправки маршала в опалу требуют, безусловно, серьезной научной проработки. Во-первых, насколько имели основания сомнения Наполеона в верности ему Брюну в переговорах с Густавом? Если верить публикации короля 11 августа 1807 г. в шведской официальной «Почтовой и королевской газете» стенограммы переговоров с Брюном, преданность маршалу действительно могла вызвать сомнения51. С другой стороны, подлинность текста остается под вопросом. Во-вторых, Швеция придерживалась строгой пробританской политики, что требовало от Наполеона нанести серьезное поражение Густаву, но Брюн разрешил неприятелю с оружием, боеприпасами и обозами беспрепятственно вернуться на родину.
      В любом случае, участие Брюна в наполеоновских кампаниях окончилось. С 1807 по 1815 гг. Брюн не принимал никакого участия в Наполеоновских войнах, проживая в построенном в X в. замке Сен-Жюст-ан-Валь (с 1888 г. Сен-Жюст-Соваж) в департаменте Марна, приобретенном им 2 июня 1797 г., где и встретил два своих юбилея: 45-летие и 50-летие. По данным адъютанта маршала Вижье, Брюн вернулся к гражданской жизни без всякого сожаления, «предав забвению несправедливость двора и блеск своих триумфов, и отказывая во всем правительству, потакавшему деспотизму, противоречившему свободолюбию характера маршала и суровости его принципов»52. Свободное время, по данным самого осведомленного биографа Брюна, маршал проводил в занятиях литературными изысканиями и сельским хозяйством, пытаясь вернуться на военную службу53. Однако никаких воспоминаний он не оставил. Удивительно, что Брюн, начинавший на заре жизни как журналист и издатель, не использовал свободное время для возобновления творчества.
      В апреле 1814 г. Брюн незамедлительно поддержал Людовика XVIII после отречения императора, но королевская власть отнеслась к нему, по понятной причине его прошлого, настороженно. Брюна даже не поставили во главе военного округа, как девять из двадцати маршалов. С другой стороны, во времена Реставрации Брюна не третировали, как Л. Н. Даву.
      Во время Ста дней 51-летний Брюн перешел на службу к императору. Истинные мотивы возвращения Брюна не очень понятны — он пошел на службу именно к Наполеону или в знак протеста против возрождения Старого порядка? Нельзя не учитывать не только политическое неприятие Брюна дореволюционной монархии, но и личные обиды на Людовика XVIII. Но принял ли Наполеон Брюна на службу только в силу великодушия, в качестве некоей компенсации за «померанскую» опалу? В начале Ста дней император якобы сказал: «Вызовите мне маршала Брюна — это твердый и сильный духом человек, на которого я могу с легкостью рассчитывать»54. Опираясь на последнюю фразу, можно предположить: либо Брюн пришел к Наполеону не добровольно, а по его приказу; либо желание Брюна вернуться на службу совпало с желанием Наполеона вернуть маршала в строй.
      В апреле 1815 г. Наполеон назначил Брюна командующим 8-м военным округом и Барским обсервационным корпусом (5,5 тыс. чел). По замыслу императора, Брюн должен был держать в повиновении Прованс и защищать область от возможного вторжения интервентов. Однако Брюн не имел поддержки ни у местных властей, ни у населения, пребывавшего в неопределенности после восстановления Наполеона на престоле. Единственной опорой маршала стали его войска, но их малочисленность не внушала оптимизма в деле удержания порядка, не говоря уже об успешной обороне от австрийцев с суши и англичан с моря. Тем не менее, Брюн принялся активно налаживать жизнь войск. По мнению капитана 1-го ранга Ж. Гривеля, адъютанта морского префекта Тулона, маршал «проявил желание оказаться достойным недавно засвидетельствованного ему доверия Наполеона»55.
      24 июня Брюн узнал о поражении при Ватерлоо, оказавшем большое влияние на морально-психологическое состояние офицеров и солдат. После прибытия в Тулон маркиза Ш. Ф. Риффардо-Ривьера, назначенного королем командующим 8-м военным округом, маршал, полностью убедившись в политических изменениях в стране, 26 июля официально сложил с себя полномочия в пользу маркиза.
      После отставки Брюну требовалось убыть в Париж для отчета о своих действиях на посту командующего округом и обсервационным корпусом. Первоначально он решил отправиться в столицу морем через Гавр, но получил отказ у англичан. По версии Гривеля, Брюн добровольно отказался от этого, ибо «войска, постоянно возбуждаемые ложными слухами со стороны плебса Тулона, могли заподозрить в отъезде Брюна намерение бросить их на произвол судьбы»56.
      В три часа пополудни 1 августа 52-летний Брюн, одетый в гражданское платье, с соответствовавшими документами от Ривьера и от австрийцев, выехал из Тулона в Париж в сопровождении эскорта от 14-го конно-егерского полка. На протяжении пути местное население не жаловало Брюна, например, около Экс-ан-Прованса, где маршалу удалось избежать серьезной опасности для жизни.
      Утром 2 августа коляска и одноколка въехали в Авиньон: в коляске находился маршал, в одноколке — два его адъютанта. О последних часах жизни Брюна известно достаточно подробно, за исключением некоторых второстепенных деталей57.
      Агрессивно настроенная толпа авиньонцев, помнивших об участии Брюна в революционном терроре, не дала ему выехать из города, и он оказался блокированным на постоялом дворе «Королевский дворец», лишившись помощи адъютантов, которых бунтовщики бросили в подвал под охрану вооруженных часовых. (Адъютантов, ожидавших с минуты на минуту расправы, только вечером того же дня доставили к префекту, благодаря которому им удалось убыть в Лион.)
      Оставшись в одиночестве, Брюн был обречен. В комнату к маршалу ворвались несколько человек, пробравшихся через окно в коридоре (по другой версии, маршал сам открыл им дверь). Убийца, оказавшийся за спиной Брюна, выстрелил ему в голову и попал маршалу прямо в сонную артерию. Прибывшие на место трагедии врач и судейский чиновник констатировали смерть и, невзирая на входное отверстие пули в затылке маршала, вынесли вердикт о самоубийстве Брюна, ставший официальной версией его смерти.
      Однако даже кончина Брюна не успокоила толпу, не желавшую расходиться. Когда через несколько часов гроб с телом маршала понесли на кладбище, его останки вытащили из гроба и за ноги потащили тело к Роне, где его сбросили в воду; по дороге труп не переставали колоть кинжалами, а когда он оказался в реке, убийцы открыли по нему беспорядочный огонь из ружей и пистолетов.
      Рона унесла тело Брюна до окрестностей Тараскона (20 км южнее по прямой линии), и выбросила на берег, где оно, засыпанное речным песком, оставалось около двух месяцев без погребения, пока на останки не обратили внимание случайные прохожие. Некий садовник тайно похоронил Брюна во рву соседнего участка. Ярость против маршала, возбуждаемая глупыми и не имевшими ничего общего с действительностью россказнями, оказалась настолько сильной, что вдове маршала пришлось ждать до 24 декабря 1817 г., то есть два с половиной года, прежде чем получить останки супруга, которые она сохранила в своем замке Сен-Жюст до самой смерти.
      Она горько оплакивала мужа, и в память о нем высадила липовую аллею около их «фамильного» замка (в древнегреческой мифологии липа символизировала супружескую любовь). Мадам Абрантес сравнила смерть Брюна с убийством К. Кончини, маршала д’Анкра, произошедшего почти двести лет назад, в апреле 1617 г., во времена Людовика XIII58. Через несколько дней после его смерти парижане вырыли его останки, протащили по всему Парижу, забросали камнями, избили палками, подвесили за ноги к виселице на мосту через Сену, а затем разрубили на куски и сожгли59.
      В начале прошлого века французский ученый Э. Бонналь выдвинул версию о преднамеренном убийстве Брюна, главным организатором которого он назвал маркиза Ривьера60. Во-первых, Бонналь обратил внимание на то, что сопровождавший маршала эскорт был снят с Брюна именно накануне прибытия в Авиньон. Приказ об этом мог отдать королевский комиссар, маркиз Ривьер, обладавший на тот момент всей полнотой власти в регионе, а никак не командир полка, имевший славу отважного офицера. Во-вторых, сразу после убийства маршала Ривьер оставил пост командующего 8-м военным округом, и на него посыпались награды: 17 августа, спустя менее двух недель, он стал пэром Франции, 29-го получил чин генерал-лейтенанта; в 1816 и 1819 гг. Ривьер стал кавалером самых престижных орденов Старого порядка. В-третьих, Бонналь привел отрывок из неопубликованной ранее записи Ривьера об аудиенции с королем сразу после прибытия из Тулона в Париж. Ривьер отметил, что Людовик дал поцеловать себе руку и сказал: «Дорогой мой Ривьер, я доволен вами»61.
      В течение нескольких лет после смерти маршала, во Франции господствовала официальная точка зрения о его самоубийстве. Вдова Брюна твердо встала на защиту доброй памяти своего мужа и упорно пыталась добиться справедливости, невзирая на многочисленные отказы французской бюрократии. Судебный процесс об убийстве Брюна, открывшийся в Риоме только 13 октября 1819 г., протекал очень медленно. Обвинялись двое: портной Фарж и портовый грузчик Гедон по кличке «Рокфор», но первый к тому моменту скончался, а второй находился в бегах. Однако маршалыыа добилась определенной победы: суд опроверг первоначальное мнение о самоубийстве ее мужа и 5 февраля 1821 г. вынес решение о намеренном убийстве Брюна Гедоном, приговорив «Рокфора» к смертной казни заочно. Однако Гедона так и не нашли, хотя ходили слухи, что его видели на улицах Авиньона. Но кто в действительности произвел роковой выстрел, осталось до конца невыясненным.
      Вдова достойно расплатилась по всем судебным издержкам и уединилась от всех. В 19 час. 30 мин. 1 января 1829 г. она скончалась. Следуя ее завещанию, ее и останки супруга были похоронены (3 января) на местном кладбище в Сен-Жюсте в одной могиле, в присутствии двух тысяч человек, включая всех представителей местных гражданских и военных властей. 2 марта того же года местный муниципалитет объявил их захоронение вечным, оплачиваемым за счет казны (по французским законам место могилы необходимо оплачивать; по истечении двух-трех десятков лет, если за это место никто не платит, могилу сносят, а в нее хоронят другого усопшего). Памятник, сохранившийся к 2016 г. на кладбище, был воздвигнут за счет средств капитана бывшей Императорской гвардии Наполеона I.
      Франция не забыла о маршале: его имя выгравировано на восточной стороне Триумфальной арки; в честь Брюна названы улицы в Бриве и парижский бульвар в так называемом Маршальском бульварном кольце. На центральной площади родного города маршала, 3 октября 1841 г., в торжественной обстановке, при огромном стечении горожан, была поставлена статуя в его честь, выполненная за счет пожертвований горожан, городских властей и иных лиц, включая маршалов Удино, Г.-Ж.-Ж. Молитора и Н.-Ж. Мезона, а также короля Швеции Карла XIV Юхана (бывшего маршала Бернадота). В 2015 г. Брив почтил 200-летие со дня гибели маршала. Дом в Авиньоне, где размещался постоялый двор «Королевский дворец», находился к 2016 г. в целости и сохранности (в июне 1837 г. Стендаль провел в этом доме одну ночь); о трагических событиях повествует памятная доска.
      Не достигнув успеха ни в журналистике, ни в издательском деле, ни в политике, Брюн полностью отдался военному делу. Не имея военного образования, он показал себя хорошим организатором и выиграл все кампании. Однако стоит отметить, что Брюна выручало удивительное везение: в Голландской кампании неприятель отступил в силу неподготовленности к экспедиции, в Итальянской он победил благодаря упорству французских войск во главе с Дюпоном, в Померанской — противник был слишком слаб. Кроме того, Брюну не хватало твердости воли довести начатое до конца: его победы были бы более значимыми, если бы он сумел при заключении перемирий с герцогом Йоркским и Густавом IV настоять на самых выгодных для Франции условиях.
      Примечания
      1. КУРИЕВ М.М. Маршалы Наполеона: групповой портрет. — Very Important Person. 1991, № 1, с. 60—63; ТРОИЦКИЙ Н.А. Маршалы Наполеона. — Новая и новейшая история. 1993, № 5, с. 174; ШИКАНОВ В.Н. Созвездие Наполеона. М. 2002; BOURGOIN. Esquisse historique sur le Maréchal Brune. T. 1—2. Paris. 1840; MARMOITON. Le Maréchal Brune et la Maréchale Brune. Paris. 1900; VERMEIL DE CONCHARD. Le Maréchal Brune pendant la Première Restauration et les Cent-Jours jusqu’à sa mort. Brive. 1915; EJUSD. Études historiques sur le Maréchal Brune. Brive. 1918; EJUSD. Le Maréchal Brune. Études historiques. Paris. 1935; MAYNÉGRE M. Le Maréchal Brune. Sorgues. 1991; VERGNE M. Le Maréchal Brune: la toge et l’épée. Paris. 1996.
      2. VERMEIL de CONCHARD. Correspondance de Brune. Tulle. 1924.
      3. CHARDIGNY L. Les Maréchaux de Napoléon. Paris. 1977, p. 54.
      4. BRUNE. Voyage pittoresque et sentimental dans plusieurs des provinces occidentals de la France. Paris. 1788. Работа была переиздана в 1802 и 1806 годах.
      5. GAUTHEROT G. Les drames de l’échafaud. Camille Desmoulins. — Revue belge. 1924, t. 3, № 4, p. 332; SOBOUL A. Dictionnaire historique de la Révolution française. Paris. 1989, p. 160; CLARETIE J. Camille Desmoulins. Lucie Desmoulins. Paris. 1875, p. 132. В оформлении последней книги использован эскиз Брюна.
      6. Цит. по: ABRANTÈS L. d’. Mémoires sur la Restauration. T. 3. Bruxelles. 1836, p. 262.
      7. ABRANTÈS L. d’. Op. cit., p. 262. Cp.: THIËBAULT. Mémoires. T. 2. Paris. 1894, p. 113-114.
      8. VALYNSEELE J. Les Maréchaux de Premier Empire. Paris. 1957, p. 128—129; VERMEIL de CONCHARD, Correspondance de Brune, p. 52—53.
      9. BRUNET J.-CH. Manuel du libraire et de l’amateur de livres. Paris. T. 4. 1839, p. 604—605.
      10. SOLAGES de. Observations sur les concessions des mines de charbon de terre. Paris. 1790.
      11. Encyclopédie catholique. T. 4. Paris. 1842, p. 502; ALLONVILLE A.F. d’., BEAUCHAMP A. de. Mémoires tirés des papiers d’un homme d’état. T. 5. Paris. 1832, p. 353 (note).
      12. Цит. no: MATHIEZ A. Le Club des Cordeliers pendant la crise de Varennes et le massacre de Champs de Mars. Paris. 1910, p. 230. См. также: ESTRÉE P. d’. Le Père Duchesne. Hébert et la Commune de Paris (1792—1794). P. [1909], p. 58.
      13. MARMONT. Mémoires du maréchal Marmont, duc de Raguse de 1792 à 1841. T. 2. Paris. 1857, p. 156.
      14. Biographie universelle, ancienne et moderne. Supplément. T. 59. Paris. 1835, p. 368, 377-378; ABRANTES L. d` Op. cit., p. 214.
      15. Цит. no: VERMEIL de CONCHARD. Notice historique sur le Maréchal Brune. In: Bulletin de la Société scientifique historique et archéologique de la Corrèze. T. 40. Brive. 1918 (janvier-mars), p. 283 (note).
      16. Journal de voyage du general Desaix. Suisse et Italie. 1797. Paris. 1907, p. 139; Correspondance inédite de Camille Desmoulins. Paris. 1836, p. 182; ABRANTES L. d` Op. cit., p. 213; VIGIER J. de. Notice sur le Maréchal Brune. — Journal des sciences militaries. 1827, t. 7, p. 135.
      17. MARMONT. Op. cit., p. 157; ARNAULT A.V. Souvenirs d’un Sexagénaire. T. 2. Paris. 1833, p. 290-291.
      18. Le Moniteur Universel. 1798, № 190, 29.III.1798, p. 757; Genève française (1798—1813). Genève. 1998, p. 171—172, 176—178; DONNET A. La Révolution valaisanne de 1798. T. 2. Lausanne. 1998, p. 54—61.
      19. BARRAS P. Mémoires de Barras, membre du Directoire: Le Directoire du 18 Fructidor au 18 Brumaire. T. III. Paris. 1896, p. 276; FOUCHÉ J. Mémoires. T. 1. Paris. 1824, p. 51; SOBOUL. P. Dictionnaire historique de la Révolution française. Paris. 1989, p. 160-161; DUNN-PATTISSON M.A. Napoleon’s Marshals. London. S.d., p. 272; MADELIN L. Fouché. T. 1. Paris. 1901, p. 218; ЕГОРОВ A.A. Фуше. Ростов-на- Дону. 1998, с. 85—87; LEFEBVRE G. La France sous la Directoire. Paris. 1977, p. 631-633.
      20. BARRAS P. Op. cit., p. 276.
      21. ЕГОРОВ А.И. Конфуз союзного войска. — Родина. 1996, № 6, с. 41; МИЛЮТИН Д.А. История войны России с Францией в царствование Императора Павла I в 1799 году. Т. 5. СПб. 1852, с. 75.
      22. ABERCROMBY R. Memoir. Edinburgh. 1861, p. 200, 204. См. также: ANONYM. The Campaign in Holland. 1799. London. 1861, p. 66.
      23. Цит. no: GACHOT ÉD. Jourdan en Allemagne et Brune en Hollande. Paris. 1906, p. 310.
      24. JOURQUIN J. Dictionnaire des Maréchaux du Premier Empire. Paris. 2001, p. 179; НАПОЛЕОН. Избранные произведения. M. 1956, с. 382.
      25. JOMINI. Histoire critique et militaire des guerres de la Révolution T. 12. Paris. 1822, p. 221.
      26. Éncyclopédie catholique.., p. 504.
      27. CHASSIN CH.L. Les pacifications de l’Ouest (1794-1801-1815). T. 3. Paris. 1899, p. 569; SAGERET É. Morbihan et la chouannerie morbihannaise sous le Consulat. T. 1. Paris. 1911, p. 537.
      28. SICOTIERE de la. Louis de Frotté et les insurrections normandes (1793—1832). T. 2. Paris. 1889, p. 404-405.
      29. Цит. no: ERLANNING E. La résistance bretonne à Napoléon (1799—1815). Paris. 1986, p. 73.
      30. Ibidem.
      31. SAGERET É. Op. cit. T. 2. Paris. 1911, p. 54—56.
      32. ROBIQUET P. Le général d’Hédouville. Bonaparte et l’abbé Bemier. In: La Révolution française, t. 40 (janvier-juin 1901), p. 552—554; SICOTIERE de la. Op. cit., p. 471—472.
      33. Guerres de la Révolution française et du Premier Empire. Paris. T. 7. 1876, p. 233; JOMINI. Op. cit. T. 4. Paris. 1843, p. 330, 333-334.
      34. MONTHOLON CH.T. Mémoires pour servir à l’histoire de France, sous Napoléon. T. 2. Paris. 1823, p. 75. См. также: MARMONT. Op. cit., p. 166—167; HEADLEY Napoleon and his Marshals. T. 2. Chicago. 1846, p. 106—107; DUMAS M. Précis des événemens militaires: Campagne de 1801. T. 2. Paris. 1817, p. 249—254; Guerres de la Révolution française.., p. 249, 259.
      35. MONTHOLON CH.T. Op. cit., p. 82.
      36. Цит. no: GLINEL Ch. Alexandre Dumas et son oeuvre. Paris. 1884, p. 19—20.
      37. Correspondance de Napoléon. T. 8. Paris. 1861, p. 69—71; COQUELLE P. L’ambassade du Maréchal Brune à Constantinople (1803—1805). — Revue d’histoire diplomatique. 1904, 18e année, p. 64—66; ALLONVILLE A. d`, BEAUCHAMP A. de. Mémoires tirés des papiers d’un homme d’État. T. 9. Paris. 1825, p. 360—361; MARMOITON. Op. cit., p. 89—90; VINSON D. «Napoléon en Perse»: genèse, perspectives culturelles et littéraires de la mission Gardane (1807—1809). — Revue d’histoire littéraire de la France. 2009, vol. 109, p. 882, 885.
      38. BARRAS P. Op. cit., p. 277.
      39. THIÉBAULT. Mémoires. T. 3. Paris. 1894, p. 131.
      40. Цит. no: VERMEIL de CONCHARD. Entrevue de Schlatkow, en Poméranie, avec le roi de Suède et convention de Stralsund (1807). In: Bulletin de la Société scientifique historique et archéologique de la Corrèze. T. 40. Brive. 1918 (janvier-mars), p. 77.
      41. LEJEUNE. De Walmy à Wagram. Paris. 1895, p. 66-67.
      42. SUREMAIN. Mémoires. Paris. 1902, p. 82-84.
      43. VIGIER J. de. Précis historique de la campagne faite en 1807 dans la Poméranie suédoise. Limoges. 1825, p. 90—92.
      44. Цит. no: VERMEIL de CONCHARD. Entrevue de Schlatkow.., p. 86.
      45. DANICAN A. Op. cit., p. 5-6.
      46. Непереводимая игра слов: фамилия маршала переводится как «сумерки» (brune) и созвучна при произношении слову «туман» (brume). См.: КОЛЕНКУР А. де. Мемуары. Поход Наполеона в Россию. Смоленск. 1991, с. 342; MARMONT. Op. cit., р. 158; STENGLER G. La société française pendant le Consulat. Paris. 1908, p. 158.
      47. REGENBOGEN L. Napoléon a dit. Paris. 1998, p. 306; VIGIER J. de. Précis historique.., p. 116-117.
      48. Цит. no: JOURQUIN J. Op. cit., p. 179.
      49. Цит. no: VERMEIL de CONCHARD. Notice.., p. 285.
      50. THIÉBAULT. Mémoires. T. 2. Paris. 1894, p. 35, 102; t. 3, p. 129-131, 362.
      51. GEFFROY A. Des intérêts du Nord Scandinave dans la Question d’Orient. — Revue des deux mondes. 1855, t. 11, p. 149—150. См. также: Anecdotes sur Buonaparte et son Gouvernement. Paris. 1814, p. 26—32.
      52. VIGIER J. de. Notice.., p. 135.
      53. VERMEIL de CONCHARD. Notice historique.., p. 296.
      54. Цит. no: VAULABELLE ACH. de. Histoire des deux Restaurations: jusqu’à l’avènement de Louis-Philippe, de janvier 1813 à octobre 1830. T. 4. Paris. 1860, p. 4.
      55. GRIVEL. Mémoires. Paris. 1914, p. 369.
      56. GRIVEL. Op. cit., p. 387; VIEL-CASTEL L. de. Sir Hudson Lowe et la captivité de Sainte-Hélène. — Revue des deux mondes. 1855, t. 9, p. 299.
      57. ABRANTÈS L. d’. Op. cit:, p. 240—259; ANONYME. Le procès des assassins du Maréchal Brune. Riom. 1821; BOURGOIN. Op. cit., t. 2, p. 262—268; LAMBOT. Le Maréchal Brune à Avignon en 1815. Paris, 1840; DUMAS A. Nouvelles impressions (Midi de France). T. 2. Paris. 1841, p. 99—114; ANONYME. Assassinat du Maréchal Brune, suivi du procès Guindon dit Roquefort. Avignon. 1847; SAINT-MARTIN. Le Maréchal Brune à Avignon. Paris. 1878; VERMEIL de CONCHARD. L’assassinat du Maréchal Brune. Episode de la Terreur Blanche. Paris. 1887; MARMOITON. Op. cit., p. 137—145; HOUSSAYE H. 1815. La seconde abdication. La Terreur blanche. Paris. 1905, p. 450— 461; VERMEIL de CONCHARD. Le Maréchal Brune pendant la Première Restauration et les Cent jours jusqu’à sa mort. In: Bulletin de la Société scientifique historique et archéologique de la Corrèze. T. 36. Brive. 1914 (janvier-mars), p. 285—296; BARNOUIN. L’assasinat du maréchal Brune. Melun. 1937; CARLI A. Quelques documents inédits sur l’assassinat du Maréchal Brune. Avignon. 1942; BROUSSE V., GRANDCOING PH. Les grandes affaires criminelles politiques. Paris. 2010, p. 68—71.
      58. ABRANTES L. d’. Op. cit., p. 271.
      59. Некоторые очевидцы утверждали, что останки Кончини были съедены. См.: ДЖОНС К. Париж. М.-СПб. 2006, с. 251.
      60. BONNAL ÉD. Les royalistes contre l’Armée. T. 2. Paris. 1906, p. 25—36; См. также: PELLEPORT. Souvenirs. T. 2. Paris. 1857, p. 142; CASTELLANE. Journal. T. 1. Paris. 1896, p. 309-310; ORLÉANS F.-PH. Souvenirs de 1810 à 1830. Genève. 1993, p. 231.
      61. Цит. no: BONNAL ÉD. Op. cit., p. 36.
    • Игнатченко И. В. Адольф Тьер в годы Июльской монархии во Франции (1830-1848 гг.)
      Автор: Saygo
      Игнатченко И. В. Адольф Тьер в годы Июльской монархии во Франции (1830-1848 гг.) // Вопросы истории. - 2010. - № 5. - С. 110-126.
      Французский либерализм в 30 - 40-е гг. XIX в., в период, когда вся политическая власть во Франции полностью находилась в руках либералов, претерпел в своих идейно-политических воззрениях определенную эволюцию. Наиболее ярко это проявилось во взглядах Адольфа Тьера. Он был одним из наиболее ярких представителей французского либерализма XIX в., являясь также крупным политиком в годы Июльской монархии во Франции (1830- 1848 гг.). Тьер дважды возглавлял французское правительство (в 1836 и 1840 гг.), дважды занимал пост главы МИД Франции (одновременно с должностью премьер-министра), был министром внутренних дел (в 1832, 1834 - 1836 гг.), министром торговли и общественных работ в 1833 году. В 40-е гг. XIX в. Тьер выступал в качестве лидера парламентской оппозиции министерству Сульта-Гизо.
      Ключевым понятием для французского либерализма с конца XVIII - начала XIX в. была свобода. Однако Июльская революция 1830 г. во Франции, приведшая либералов к власти, и последовавшая за ней нестабильность новой политической системы, острая политическая борьба за власть выдвинули на первый план другое ключевое понятие для французских либералов того времени - порядок, который, начиная с 30-х гг. XIX в., постепенно становится таким же основополагающим и неотъемлемым понятием для французского либерализма, как и свобода.

      Июльская революция 1830 г. стала началом политической карьеры Тьера. Журналист и редактор парижской газеты "Насьональ", он сыграл значительную роль в революции. Тогда он был рупором либеральной оппозиции министерству Полиньяка, выступавшей против ограничения политических свобод, вызванных принятием ордонансов 26 июля 1830 года1. Признанием этих заслуг явилась миссия, порученная Тьеру крупными либеральными политиками Франции, - вести переговоры с семьей герцога Орлеанского Луи-Филиппа, чтобы тот согласился занять французский престол. В загородной резиденции Орлеанов, замке Нейи, Тьер выступал в качестве полномочного представителя единого лагеря французских либералов и успешно справился с возложенным на него ответственным поручением - в конечном итоге герцог Орлеанский Луи-Филипп дал согласие на выставление своей кандидатуры в качестве нового правителя Франции. В то же время неоценимую услугу либералам оказали их политические оппоненты - республиканцы, которые никого не смогли предложить в качестве главы Французской республики, кроме престарелого Лафайета, очень быстро отказавшегося от этого предложения. В отличие от них, либералы проявили большую организованность в период "трех славных дней", 27 - 29 июля 1830 г., и благодаря талантам Тьера как переговорщика выдвинули кандидатуру Луи-Филиппа Орлеанского, оказавшуюся безальтернативной.
      Непримиримыми врагами Июльской монархии во Франции - нового политического режима, установившегося в результате Июльской революции 1830 г., стали легитимисты и республиканцы. Легитимисты, сторонники свергнутой династии Бурбонов, не могли смириться с потерей трона и стремились восстановить утерянную ими власть. Республиканцы считали, что либералы украли у них победу, ведь на баррикадах с войсками Карла X сражались именно сторонники республиканцев. Они также были недовольны ограниченным характером реформ, проводимых в годы Июльской монархии. В то же время среди самих либералов не было абсолютного единства мнений в выборе дальнейшего политического пути, по которому должна была пойти Франция. Так, уже в самые первые годы Июльской монархии во французском парламенте выделились две политические группировки, которые условно определялись как "партия движения" (левые либералы) и "партия сопротивления" (правые либералы). Сторонники "движения" являлись немногочисленной группой, в которую входили Лаффит, Лафайет и Одилон Барро. Приверженцы этой группы выступали за продолжение реформ, рассматривая Июльскую революцию 1830 г. лишь как исходную точку в реформировании политической системы Франции. Подавляющее большинство парламентариев относилось к сторонникам "сопротивления". В эту группировку входили Казимир Перье, Франсуа Гизо, Андрэ Дюпэн и большинство видных политических деятелей того времени. Они считали, что принятие Хартии 1830 г. завершило перестройку политической системы во Франции, и поэтому противились дальнейшим изменениям в общественной жизни. Для борьбы с оппозицией, не согласной с ограниченным характером проводимых реформ, они избрали жесткий, репрессивный внутриполитический курс, проводником которого стал глава правительства и одновременно министр внутренних дел (с 1831 по 1832 г.) Казимир Перье.
      Немного позднее "партия движения" и "партия сопротивления" трансформировались в целый ряд династических группировок либералов, принципиально не отличавшихся друг от друга. Правый фланг либералов был представлен доктринерами, главой которых был Франсуа Гизо. На левом фланге выделялась Левая династическая с ее лидером Одилоном Барро. В центре находились так называемая "третья партия" (ее лидерами были Андрэ Дюпэн и Пасси), а также группировка "левого центра" (образовавшаяся к 1836 г.) во главе с Адольфом Тьером.
      Возросшая актуальность проблемы порядка была связана со сложной внутриполитической ситуацией во Франции и, прежде всего, с теми беспорядками, которые постоянно лихорадили французское общество в 30-е гг. XIX века. Серьезным испытанием для нового режима стали крупные волнения, произошедшие в Париже 14 и 15 февраля 1831 года. Поводом к ним послужила похоронная процессия в честь герцога де Берри, устроенная легитимистами в церкви Сен-Жермен л'Оксерруа по случаю годовщины со дня его убийства в 1820 году. Власти разрешили легитимистам провести заупокойную мессу в Сен-Жермен л'Оксерруа. Однако небольшой инцидент в церкви между легитимистами и сторонниками Июльской монархии, недовольными самим фактом похоронной церемонии, перерос в погромы по всему Парижу. Беспорядки сопровождались серьезными разрушениями. Так, например, был до основания разрушен дом архиепископа Парижского, симпатизировавшего Бурбонам. Любопытно, что эти погромы были организованы сторонниками Июльской монархии, желавшими таким странным способом еще больше утвердить Июльскую монархию и показать всем легитимистам их непопулярность во Франции2.
      Год спустя, 5 - 6 июня 1832 г., новый мятеж потряс французскую столицу. Погребальная процессия по случаю похорон генерала Ламарка, популярного среди республиканцев, послужила толчком к массовым беспорядкам, устроенным республиканцами и симпатизирующими им парижанами. Только на второй день армии удалось справиться с восставшими.
      Эти мятежи прошли перед глазами Адольфа Тьера. Он пришел к выводу, что правительство левого либерала Лаффита, одного из лидеров "партии движения", не может справиться с сохранением политической стабильности. Почти сразу после беспорядков, 13 марта 1831 г., был сформирован новый кабинет министеров под председательством Казимира Перье. Он согласился на этот пост, став одновременно министром внутренних дел, только при условии, что его политика "сопротивления", заключавшаяся в первую очередь в подавлении любых выступлений оппозиции, будет принята. Во внутренней политике это означало применение к демонстрантам и оппозиции любых мер принуждения, разрешенных законом.
      Из переписки с доверенным лицом Тьера, немецким бароном Котта фон Коттендорфом, хорошо видно, что Адольф Тьер одобрил курс К. Перье. Тьер восхищался его умением жестко пресекать любые беспорядки (яркими примерами служат подавление Лионского восстания 1831 г. и восстания в Гренобле в 1832 году). Тьер также ценил организаторский талант Перье. Однако он сознавал, что далеко не все во Франции одобряли его политику. "Кто-то может сказать, что никогда не было столь непопулярного министерства" - писал Тьер своему берлинскому респонденту3.
      Уже в августе 1831 г. Тьер публично высказался в парламенте за политику "сопротивления", проводимую министерством Перье, и влился, таким образом, в ряды "партии сопротивления". С парламентской трибуны он провозгласил: "Мы говорим: надо сопротивляться... мы министры сопротивления"4. Далеко не последнюю роль в этом политическом выборе сыграла харизма Перье, ставшего для Тьера в каком-то смысле негласным наставником в политике. Доподлинно неизвестно, какие отношения связывали этих двух крупных политических деятелей Июльской монархии, но из личных бумаг Тьера становится понятным, что он пристально следил за всеми действиями нового главы правительства и думал, как бы он сам поступил в той или иной ситуации, с которой сталкивался Перье.
      Неожиданная смерть Казимира Перье от холеры в конце апреля 1832 г. поставила перед властью много проблем. Король Луи-Филипп, сосредоточивший в своих руках все полномочия премьер-министра, не мог так же успешно, как Перье, осуществлять административный контроль и умело проводить жесткую линию во внутренней политике. 10 октября 1832 г. был, наконец, сформирован новый кабинет министров под председательством маршала Сульта. Главную роль в нем играли доктринеры Виктор де Бройль и Франсуа Гизо, а также симпатизировавший этой политической группировке Тьер. Принципы, исповедуемые доктринерами, отражали его собственные идеалы о представительной монархии, совпадали со стремлением утвердить общественно-политический порядок на фоне постоянных народных волнений. В то же время, в воспоминаниях депутата-доктринера и близкого друга Тьера с начала 30-х гг. XIX в. Шарля Ремюза встречается утверждение, что Тьер не был доктринером. Как отмечал историк Июльской монархии Поль Тюро-Данжен, защита Тьером политики "сопротивления" поставила его в ряд "самых консервативных либералов в палате депутатов"5.
      В новом правительстве Адольф Тьер занял пост министра внутренних дел, поскольку король дал ему право выбора министерства. Об этом, уже пятом, созыве правительства в течение чуть более двух лет с установления новой монархии, Гизо в своих мемуарах написал следующее: "Оно меня совершенно устраивало. Оно объединяло, за исключением господина Дюпэна, тех людей, которые в 1830 г. первыми провозгласили и поддержали политику сопротивления против революционного духа, и кто в 1831 г. помогал Казимиру Перье вести политику энергично и извлечь из этого выгоду"6.
      Адольфу Тьеру в новой должности сразу же пришлось столкнуться с трудностями. В 1832 г. главная угроза стабильности Июльской монархии стала исходить от легитимистов. Активизация легитимистов на западе Франции, вызванная высадкой там герцогини де Берри, матери претендента на престол от Бурбонов, заставила Тьера прибегнуть к решительным действиям в деле поимки герцогини - лидера заговорщиков. Своим появлением во Франции герцогиня, уроженка Сицилии, хотела воодушевить французских легитимистов и призвать их к вооруженной борьбе против Июльской монархии. Ее цель - добыть корону Франции для своего несовершеннолетнего сына герцога Бордосского, являвшегося претендентом на трон от легитимистов.
      После ареста де Берри в палату депутатов поступило множество петиций. В одних требовалось, чтобы герцогиня как частное лицо отвечала по всей строгости закона, поскольку она стремилась нарушить общественный порядок в стране. В других петициях, напротив, раздавались призывы в пользу исполнения закона о ссылке, принятого в 1830 г. в отношении старшей ветви Бурбонов, по которому высылка за границу являлась простой и быстрой процедурой. Специальная парламентская комиссия, изучившая содержание этих петиций, постановила, что правительство само должно решить судьбу герцогини. Правительство хотело выслать герцогиню за рубеж, руководствуясь законом о ссылке. Однако левые депутаты Людр и Бриквиль не согласились с этим решением. Они резонно указывали, что, если герцогиня ограничилась бы только нарушением закона о ссылке, возвратившись во Францию в 1832 г., ее немедленно выслали бы вновь за границу. Однако де Берри призывала к восстанию, поэтому ее следовало судить так же, как и всех остальных.
      В парламентской речи Тьер высказался против того, чтобы де Берри отвечала перед судом7. Действия Тьера продемонстрировали, что он выступал за аристократизм власти и против демократии. Глава Левой династической Одилон Барро позднее вспоминал в своих мемуарах: "Господа де Бройль и Тьер подняли много шума, говоря о грозивших опасностях для дела общественного спокойствия, если бы пришлось проводить такой процесс. Они заговорили об армии в восемьдесят тысяч человек, которая понадобилась бы в качестве силы для осуществления закона. Это являлось одновременно преувеличением и признанием слабости"8. Сам Барро хотел судить герцогиню, а потом помиловать, чтобы заставить Европу уважать Францию. Тьер объяснял свою позицию недостаточностью улик. Для суда нужны свидетельства очевидцев, а их, по мнению Тьера, не было9. Иными словами, Тьер использовал все свое красноречие, чтобы обелить преступные действия герцогини, которые для всех были очевидны. Его доводы не выглядят убедительными. Главная задача правительства после захвата герцогини в итоге свелась к недопущению суда над ней только на том основании, что она была членом королевского дома Франции.
      Тьер сделал все возможное, чтобы максимально минимизировать последствия "дела де Берри" для сторонников легитимизма во Франции. Он пригласил к себе на обед в министерство внутренних дел видного адвоката и лидера легитимистов в палате депутатов Пьера Антуана Берье. После обеда Тьер показал ему красную папку с документами, где хранились различные письма и материалы, с помощью которых можно было надолго упрятать в тюрьму около 60 видных легитимистов, друзей и сторонников Берье. Тьер, сказав, что никто больше не увидит эту папку, включая даже самого короля, бросил все эти государственные бумаги в огонь.
      Стремление Тьера привлечь на сторону Июльской монархии легитимистов отнюдь не случайно. Еще в книге "Монархия 1830 года", опубликованной в 1831 г., Тьер писал: "Июльское правительство привлекло на свою сторону всех бывших роялистов, которые любят порядок, законы, умеренную свободу, которые все это искали при Бурбонах, и которые этого не нашли, которые с возмущением видели клятвопреступление и нарушение законов и которые привержены к Луи-Филиппу как к последней надежде порядка и свободы, к правительству, которое еще в силах реализовать то, о чем они мечтали: союз свободы и монархии"10. Основная опасность для Июльской монархии, считал Тьер, исходила от республиканцев, поэтому он, вероятно, считал, что для защиты монархических институтов, логичнее блокироваться с умеренными легитимистами. Вероятно, именно в легитимистах Тьер видел естественных союзников в борьбе с республиканцами в будущем.
      Политики и журналисты продолжали упрекать Тьера в связи с эпизодом по захвату де Берри. Поэтому в правительстве посчитали, что на время надо отправить Тьера в отставку, пока шумиха в прессе не поутихнет. В результате 1 января 1833 г. Тьер стал министром торговли и общественных работ, тем самым, обменявшись портфелями с Аргу. Граф Аргу стал новым главой МВД Франции11.
      В марте 1834 г. в связи с усилением протестных настроений среди рабочих и ростом забастовочного движения во Франции французское правительство инициировало принятие законопроекта, направленного против ассоциаций. По статье 291 Уголовного кодекса, действовавшего во Франции, запрещалось собираться ассоциациям более двадцати человек. Поэтому республиканцы, главным образом, "Общество прав человека", стали собираться секциями, не превышающими двадцати человек, и соблюдали закон. Правительство предложило запретить собираться секциям менее двадцати человек, то есть, вообще запретить любые формы политических объединений во Франции.
      Этот законопроект вызвал оживленные дебаты в парламенте. Депутаты, исповедующие левые взгляды, в том числе глава Левой династической Барро, не одобряли предложения правительства. Их поддержали в палате депутатов лидер легитимистов в парламенте Пьер Антуан Берье и знаменитый поэт Беранже. Все они резонно замечали, что сами либералы при Реставрации принимали участие в различных собраниях, а теперь новые руководители страны их запрещают. Этим законом, считали некоторые депутаты, правительство подавляет свободу12. Адольф Тьер горячо защищал новый законопроект по запрету ассоциаций. По его мнению, эти меры служили защитой социального порядка13. Тьер считал, что любая критика режима может осуществляться только в рамках беседы электората со своими властями14. Однако Тьер "забыл", что из 32 млн. французов право голосовать имели только 250 тыс. человек. Разрыв между так называемой "pays reel" (все население) и "pays legal" (граждане, имевшие право голоса) был колоссальным. Постоянно ссылаясь на Великобританию, как идеал политического устройства15, Тьер не обращал внимания на то, что в либеральной Англии уже в 1832 г. был принят "Акт о реформе", по которому голосовал каждый тридцатый британец, а во Франции вплоть до свержения Июльской монархии, голосовал только один из 155 - 165 французов16.
      После долгих дебатов 25 марта 1834 г. депутаты одобрили этот законопроект, горячо поддерживаемый министрами Тьером и Аргу. В современной мировой историографии этот закон воспринимается скорее негативно. Еще Тюро-Данжен в XIX в. недоумевал, как можно было подвести любые организации "под одну гребенку"? Современная британская исследовательница Ирэн Коллинс назвала этот закон "важным шагом назад в сторону менталитета Реставрации"17.
      Девятого апреля, в день, когда судили арестованных в феврале 1834 г. мютюэлистов - членов общества взаимопомощи, в Лионе началось восстание. В самом его начале Адольф Тьер, вернувшийся к этому времени на должность министра внутренних дел, давал совет префекту департамента Рона: "Позвольте, чтобы в вас выстрелили, но когда это произойдет, действуйте беспощадно"18. Примечательно, что еще в 1831 г. в книге "Монархия 1830 года" Тьер написал: "Если бы правительство хотело пролить кровь патриотов, оно бы лишь позволило им начать восстание и затем разгромило бы его; но моральное правительство не должно действовать таким образом"19. Действия министра Тьера в 1834 г. противоречили его взглядам, высказанным всего лишь три года назад. Стоит отметить, что уже во время волнений 5 - 6 июня 1832 г. Тьер предлагал использовать вооруженную силу для подавления бунта и советовал королю не колебаться и принять "суровые меры, единственно эффективные в подобном случае"20.
      Подавление Лионского восстания превратилось в бойню. За три дня сражений погибло сто семьдесят человек со стороны восставших и сто тридцать со стороны "сил порядка"21. Адольф Тьер в письме префекту де Гаспарену призывал местные власти быть более решительными в отношении восставших: "Насколько я Вам рекомендовал в феврале избежать любых столкновений, настолько сегодня я рекомендую Вам быть энергичным, если святилище правосудия будет нарушено". По приказу Тьера арестовали 150 лидеров Общества прав человека22. Однако 13 - 14 апреля вспыхнуло новое восстание, на этот раз в Париже. На его подавление было брошено 40 тыс. человек под командованием генерала Бюжо. Восстание вошло в историю как "резня на улице Транснонэн". На этой улице был ранен один офицер. Солдаты ворвались в дом, из которого, как предполагали, мог быть произведен выстрел, и перерезали всех, кто там находился, включая стариков, женщин и детей.
      Адольф Тьер оказался в очень неудобном положении, когда ему пришлось оправдывать свои действия перед палатой депутатов. Резкий всплеск насилия, сопровождавший подавление армией восставших рабочих и республиканцев, должен был сильно подпортить имидж Тьера в общественном сознании и вызвать немало сомнений у парламентариев.
      Тьер в своей речи по делу в Лионе старался возложить всю ответственность за произошедшее только на восставших - на небольшую кучку заговорщиков-анархистов. Но было хорошо известно, что в восстании приняли участие простые рабочие, а это противоречило уверениям Тьера. Министр-депутат пытался свести причины восстания только к политическим требованиям небольшой группы бунтарей. Глава МВД Франции проигнорировал социальные и экономические причины, которые заставили рабочих выйти на улицы.
      Открытая конфронтация, ставка на насилие, полная неприязнь к каким бы то ни было реформам (а излишнее стремление к переменам Тьер как раз и считал причиной бедствий большинства режимов23) - именно это характеризует действия Тьера в 1834 году.
      Логическим завершением восстаний в апреле 1834 г. явился суд над апрельскими обвиняемыми, который был назван французским историком Луи Грегуаром "одним из самых главных событий царствования Луи-Филиппа"24. Процесс начался в мае 1835 г. и продлился до января 1836 года. Палата пэров была преобразована в судебную палату - высшую конституционную инстанцию и уполномочена определить меру наказания подсудимым.
      Адольф Тьер активно поддерживал идею суда пэров над апрельскими обвиняемыми. Если Левая династическая хотела амнистии для арестованных, то Тьер желал скорейшего суда над ними, "чтобы свершилось правосудие". 1 декабря 1834 г. Тьер поднялся на трибуну, чтобы "со всей силой атаковать сторонников амнистии. По этому вопросу он был готов пойти на министерский кризис... На этот раз он показал себя сторонником энергичных репрессий и протестовал против всякой меры милосердия"25.
      Тьер открыто выступил за суровые наказания апрельским обвиняемым. Вероятно, он так боялся повторения 1793 г., что был готов пойти даже на министерский кризис, лишь бы только наказать бунтарей, которые не имели возможности выразить свое мнение и действовать легальными методами. Адольф Тьер постоянно твердил, что "Июльское правительство всегда было милосердным"26. То же самое он повторил и в речи от 5 декабря 1834 г., то есть, уже после кровавого подавления Лионского и Парижского восстаний, отметив, что "Июльская монархия не проливала кровь своих врагов, а Реставрация делала это даже в мирное время"27. Однако, как отметил французский историк Ж. Тюлар, в годы Июльской монархии крови пролилось больше, чем при Реставрации28.
      Либеральный журналист в эпоху правления Карла X, к апрелю 1834 г. Тьер настолько стал заботиться о поддержании общественного порядка и осуществлении политического контроля, что любое новшество воспринималось этим политиком как некий заговор и попытка разрушить существовавший порядок вещей. Поскольку Тьер даже в мыслях не допускал идею проведения каких бы то ни было переговоров и обсуждений с реальной оппозицией, то единственным путем для него стала открытая конфронтация. Следствием выбора такой политики стало желание Тьера максимально сурово осудить участников восстаний 1834 года.
      Период после весны 1834 г. для министра внутренних дел был не менее сложным и напряженным. Между осенью 1834 г. и летом 1835 г. властями было раскрыто семь покушений на короля еще на стадии их подготовки. Как вспоминал Ф. Гизо, "на смену восстанию пришло убийство (assassinat)"29. Наиболее известным стало покушение бывшего члена "Общества прав человека" Фиески 28 июля 1835 года. Оно оказало огромное впечатление на современников30. В ответ был нанесен мгновенный удар по республиканцам, которых с самого начала, несмотря на отсутствие улик, обвинили в этом преступлении. Исполнитель покушения Фиески, бакалейщик Пепин и Мори, бывшие члены "Общества прав человека", были приговорены к смерти и казнены 19 февраля 1836 года.
      Правительство решило пойти на серьезное ограничение свободы прессы в стране, призвав на свою сторону общественное мнение. Одним из главных инициаторов законопроектов, ущемлявших свободу слова во Франции, выступил Адольф Тьер. Как отметил его близкий друг Шарль Ремюза, "Тьер занял воинственную позицию и сделал это с помощью жестких формулировок. "Да, - сказал он громко, - мы являемся министерством сопротивления"31.
      Адольф Тьер вынес на голосование палат сразу три законопроекта. Предлагалось заменить суды присяжных по уголовным делам на суды пэров. Отныне суд пэров мог проводить судебные заседания и выносить постановления без присутствия обвиняемых; голосовали тайно, и решения принимались простым большинством голосов. Законопроект о прессе определял новые правонарушения, за которые следовали наказания: любое оскорбление короля, его власти, его министров каралось огромным штрафом в 10 - 50 тыс. франков и большим тюремным сроком; было запрещено провозглашать себя республиканцем32 или легитимистом. Покрытие судебных издержек и штрафы резко возросли, более чем вдвое увеличивалась сумма предварительного залога. Вводилась жесткая цензура в печати и предварительная театральная цензура, очень сильно ограничившая свободу слова и прессы. Сентябрьские законы устанавливали предварительную цензуру на все виды иллюстраций. С 1835 г. любые карикатуры, сатира, стихи подпадали под систему "предварительного разрешения".
      Сентябрьские законы 1835 г. стали высшей точкой, кульминацией политики "сопротивления", начатой еще Казимиром Перье в марте 1831 года33. Близкий друг и политический соратник Тьера Шарль де Ремюза вспоминал в своих мемуарах: "Во всяком случае, сентябрьские законы являют собой высшую точку политики сопротивления"34.
      Законы вызвали крайнее негодование и возмущение в стране. "С появлением этих законопроектов они встретили жесткую оппозицию. Вся пресса восстала", - отмечал Тьер35. Патриарх французского либерализма, престарелый Ройе-Коллар, возмущался дерзостью министра. Как автор "протеста" журналистов 1830 г. мог отречься в 1835 г. от всего того, что защищал ранее36?
      Другой областью приложения усилий Тьера стал театр. В речи о театральной цензуре, произнесенной 29 августа 1835 г. в палате депутатов, Тьер недвусмысленно высказался за цензуру в театрах: "Цензура - это единственно возможная вещь", - заявил министр внутренних дел. Тьер уверял, что никакого спектакля без предварительного разрешения министра внутренних дел или префекта полиции быть не может: "Надо выбрать между двумя системами: или принять систему предварительного разрешения, или систему репрессий". Необходимо отметить, что в речи о дотациях театрам, произнесенной годом ранее, Тьер заявлял: "Могут заключить, что я хочу драматическую цензуру: нет, я ее не хочу"37.
      Единственное средство для решения всех проблем в первой половине 30-х гг. XIX в. Тьер видел только в подавлении любых форм выступлений оппозиции. Однако усиление репрессивного законодательства не избавило страну от волнений - крупное восстание произошло в Париже в 1839 году. Покушения на короля также продолжались в течение всего правления Луи-Филиппа.
      Консервативная эволюция взглядов либерала Адольфа Тьера в первой половине 30-х гг. XIX в., несомненно, проходила под воздействием внешних факторов - постоянных волнений и бунтов во Франции. Из этих мятежей Тьер всегда выходил "человеком порядка", то есть противником социальных и политических реформ, борцом за существующий общественный строй. Как и всякий сторонник "партии сопротивления" Тьер выступал против дальнейшего реформирования социально-политической системы Франции. Тьер был убежден, что все дискуссии должны вестись только в парламенте, отказывая большей части населения Франции в праве голоса ввиду крайне высокого имущественного ценза в годы Июльской монархии во Франции. Главным врагом Тьера выступали левые силы, а в качестве инструментария было выбрано расширение законодательной базы уголовного преследования и системы мер наказания, а также сделана ставка на насилие. Любые выступления оппозиции приводили к еще большему ужесточению репрессивного аппарата. Никаких паллиативных действий Тьер не предпринимал ни до, ни после восстаний 1834 г., и даже не задумывался об этом.
      22 февраля 1836 г. Тьер впервые возглавил правительство, как оказалось ненадолго, всего на 6 месяцев. Чтобы стать премьер-министром, Тьеру пришлось порвать с группировкой доктринеров. Левые либералы надеялись, что его приход станет началом реформ в государстве, поскольку разрыв с доктринерами должен был означать отказ от продолжения прежней внутренней политики, проводимой министерством доктринеров. "Был подходящий момент для Тьера, - писал О. Барро, - чтобы изменить систему, которой следовали до того времени, и пойти по пути либеральных реформ. Казалось, к этому его призвало общественное мнение. Почти всеобщие возгласы требовали амнистии как первого шага в этом направлении. Но либо из-за того, что он не был достаточно уверен в своей абсолютной поддержке, либо оттого, что его мысли не соответствовали такому повороту, Тьер, по крайней мере, внутри страны едва ли отказался от старой политики"38.
      Основными вопросами внутренней политики оппозиционная пресса считала в 1836 г. следующие: будет ли и дальше правительство придерживаться репрессивных "сентябрьских законов" в области прессы; состоится ли политическая амнистия для осужденных за участие в апрельских восстаниях; будет ли проведена избирательная реформа и расширен состав избирателей.
      Адольф Тьер в период своего первого министерства в 1836 г. не располагал ни конкретной программой действий, ни стабильным большинством в парламенте. Поэтому свой внутриполитический курс он определил как отказ от любых политических реформ, удовлетворившись тем багажом, который наработал предыдущий кабинет министров. В правительстве Тьера боялись, что какое-нибудь решение может вызвать бурное негодование одной из фракций в палате депутатов. Возможно поэтому в течение всей парламентской сессии Тьер старался избегать обсуждений политических вопросов. Проведение политических реформ или открытый отказ от них могли спровоцировать правительственный кризис, ведь Тьер лишился бы поддержки в парламенте.
      Внутренняя политика Тьера существенно не отличалась от внутренней политики, проводимой ранее доктринерами. Основное внимание в период своего короткого министерства Тьер сосредоточил на внешней политике, где попытался заручиться поддержкой левых депутатов. Однако излишнее стремление Тьера осуществить военную интервенцию в соседнюю Испанию стало причиной его скорой отставки.
      Через четыре года Тьер вновь на короткий срок возглавил правительство. Второе министерство Тьера было сформировано 2 марта 1840 г, как следствие внутриполитических рокировок и закулисных интриг. Это министерство в точности походило на его первое правительство: Тьер, как и в 1836 г., не имел четкой политической программы и не обладал стабильным парламентским большинством. Частью стратегии Тьера было, как это уже произошло в 1836 г., на оставшийся срок парламентской сессии занять палату депутатов хозяйственными и административными законопроектами. Была внесена масса предложений, некоторые действительно были важными. Они, как предполагалось, должны были получить поддержку всех фракций.
      В то же время Тьер пошел на некоторое расширение существовавшей амнистии по политическим правонарушениям, чего требовали левые депутаты. Но одновременно он категорически отказался проводить избирательную реформу и снижать избирательный ценз. Вместе с тем, период с 1836 по 1840 г. характеризуется некоторым ослаблением политики "сопротивления", проводимой ранее доктринерами, сглаживанием самых резких и неприглядных форм этой политики. Политический оппонент Тьера и глава французских доктринеров Франсуа Гизо назвал этот внутриполитический курс Тьера "политикой уступок"39.
      Дважды став главой правительства, Адольф Тьер ни разу не воспользовался полученным шансом провести реформы, требуемые парламентской оппозицией. В книге "Полная история господина А. Тьера" приводятся его слова, которые можно считать политической программой, по крайней мере, на первое десятилетие Июльской монархии: "Я не являюсь тем, кого называют новатором. В целом у меня нет склонности к реформам. Я был бы новатором пятьдесят лет назад, при старой французской монархии, которая, хотя и была цивилизована в плане нравов, но была варварской в смысле законов. Я был бы им (новатором. - И. И.) в старых европейских монархиях, где человеческие права не признаны и не уважаемы. Но в обществе, сотрясаемом революцией последние пятьдесят лет, где все законы были изменены, я не могу быть сторонником реформ. По моему убеждению, надо не создавать новые институты, а учиться, как использовать те, что уже существуют"40. Таким образом, сам Адольф Тьер объяснял свой консерватизм, неприятие реформ отсутствием необходимости в каких-либо изменениях режима.
      После отставки в 1840 г. Адольф Тьер ушел в тень. Он погрузился в исторические исследования, договорившись об издании первых 10 томов "Истории Консульства и Империи", которые ему только предстояло написать. По контракту, подписанному еще в 1839 г., историк получал 500 тыс. франков - колоссальную сумму по тем временам. Это позволило Тьеру впервые стать крупным собственником - нотаблем. Конечно, Тьер не забывал и о политике и периодически вступал в дебаты с Гизо, и, в целом, с министерством Сульта-Гизо. Однако исторические исследования отнимали много времени и вызывали куда больший интерес, чем политика. Поэтому его выступления в парламенте носили спорадический характер и далеко не всегда были заметны. Его редкие появления на парламентской трибуне в начале 1840-х гг. были связаны, прежде всего, с необходимостью защитить внешнеполитический курс, проводимый в период его министерства.
      Тем временем Франсуа Гизо, новый министр иностранных дел и, по существу, главное лицо в правительстве, объявил, что новое министерство будет бороться с любыми проявлениями анархии с помощью репрессий и будет придерживаться "сентябрьских законов" во внутренней политике. Гизо предложил еще больше ужесточить законы о прессе и применять положения этих законов к любым печатным материалам. Как заметил американский историк Дж. Эллисон, "его методы не одобрялись ни палатой, ни даже его друзьями"41.
      Приход Гизо в правительство в 1840 г. стал важным рубежом в эволюции взглядов Тьера. Тьер, порвавший с доктринерами еще в 1836 г., больше не вступал в союз с этой политической группировкой. В речи от 25 февраля 1841 г. Тьер даже осторожно высказался в пользу небольших изменений юридического характера в формулировках "сентябрьских законов", главным защитником которых он был ранее42.
      Однако в этой же речи Тьер отметил, что ни он, ни его политические сторонники не требуют проведения избирательной реформы, хотя в перспективе Тьер ее уже не исключал. Тьер призвал создать центристское большинство43. Эту идею развил его политический соратник с конца 30-х гг. XIX в. Дювержье де Оран в издании "Revue des Deu Monde"44. Он говорил, что единственный путь для создания стабильного большинства - это союз умеренных правых с умеренными левыми. Очевидно, Тьер думал, что создание такого большинства поможет ослабить позиции Гизо. Новая группировка должна была пропагандировать умеренные реформы и быть ведомой, конечно же, Тьером. В феврале 1842 г. казалось, что эти ожидания могут оправдаться. Одна из реформ, предложенная Дювержье де Ораном, очень долго обсуждалась в палате. Смысл этой реформы заключался в том, что депутаты не смогут быть функционерами - чиновниками в министерствах. Однако этот прогрессивный законопроект не получил поддержки.
      Благодаря дружбе с депутатом Дювержье де Ораном, разделявшим принципы "левого центра" - парламентской фракции, руководимой Тьером, Тьер сблизился с группой Одилона Барро уже к концу 1841 года. Этот шаг можно объяснить стремлением Тьера усилить свою фракцию, блокируясь с противниками политики Гизо.
      В письме к Тьеру Дювержье советовал своему другу проявлять больше политической активности: "Я убежден, что путем постоянных выступлений ты увеличишь свое влияние в большей степени, чем уменьшишь его. В Англии руководители парламентских фракций, входящие в министерство или находящиеся в оппозиции, всегда готовы высказать свое мнение по любому поводу, по финансам в равной степени, как и по политике, по законодательству, так же как и по торговым вопросам. Ты - единственный человек во всей Франции, который может это сделать, а господин Гизо, единственный достойный тебя конкурент в политике, не продержится и минуты, сражаясь с тобой по разным вопросам... Гизо, мы говорили, хорош для бури, но когда дискуссия достигла определенной точки, но дела еще в целом требуют обсуждения, он плох, тогда как Тьер продолжает уверенно держаться..."45. По мнению Дювержье, Тьер был гораздо более разносторонним политическим деятелем, чем Гизо. Тьер интересовался большим кругом вопросов, связанных с финансами, внутренней и внешней политикой, проблемами армии, культурой. В этом Тьеру, несомненно, помогло и его журналистское прошлое - в 20-е гг. XIX в. он постоянно писал статьи по разной тематике.
      После продолжительного отсутствия на трибуне парламента Тьер вернулся туда в январе 1844 г., чтобы раскритиковать политику правительства при обсуждении традиционного ежегодного послания королю. Тьер высказался за то, чтобы время от времени проводить полезные реформы. Идти на уступки периодически - в этом и состоит искусство управления, - заявил Тьер. Он признался, что является противником прогресса, боится его. Он не сторонник реформ, но признает их необходимость во Франции46.
      По всей видимости, не последнюю роль в позиции Тьера сыграл приход к власти доктринеров, заявивших о возвращении к крайне жесткому внутриполитическому курсу, проводимому еще Казимиром Перье в начале 30-х гг. XIX века. По мнению Тьера, к 1836 г. общественный порядок был восстановлен, и поэтому "политика сопротивления" уже не соответствовала политической ситуации во Франции.
      Заметным событием в общественно-политической жизни Франции стало подписание соглашения о союзе между Тьером и Барро в декабре 1845 года. В их планы входило в два раза увеличить число выборщиков и установить налог в 100 франков. Это союзническое соглашение было связано с желанием Тьера усилить свой "левый центр", объединив усилия с Левой династической накануне очередных парламентских выборов. Но это не привело к победе. В июле 1846 г. на очередных всеобщих выборах победу одержал Гизо.
      Тьер окончательно определился с политическим выбором. Он присоединился к Барро и Дювержье, которые требовали реформ. Этому во многом способствовали наблюдения, сделанные Тьером в ходе его поездок по стране. Наилучшим образом это показано в письме Тьера, написанном 22 августа 1846 г. своему близкому другу, знаменитому историку Ф. Минье. "Я провел три недели в Гавре. Я редко когда так усердно трудился.... Все радовало меня... Я увидел восхищенных рабочих. Гавр - это единственный французский порт, в котором царит такая же обстановка, как в Англии... Я могу предположить, что не жалею о потере власти, но в Гавре я сожалел оттого, что не был морским министром. Морской министр мог бы сделать много полезных вещей. Но неспособность нашего правительства к управлению выходит за любые рамки. Если бы у меня было время, я рассказал бы тебе такое, что сильно бы тебя удивило. Моими информаторами выступали правительственные агенты торговой палаты, сформированной из консерваторов. Гавр обязал меня защищать все его интересы, и при всем этом город назначил своим депутатом того, кто принадлежит к партии министерства, но который, как они говорят, глупый, неспособный человек, не знающий простейших вещей о своем регионе. Но они избрали его в качестве жеста своего неосознанного повиновения. Вот дух сегодняшнего дня. Время бунтов прошло. Эпоха покорности наступила. Она также закончится. Но тем временем власть делает то, что она хочет, не делает того, чего сама не желает, и является хозяином, как Наполеон в свое время. Не потому что она (власть. - И. И.) покрыта славой, полна достоинств, или имеет особую полезность, но потому что настал час господства....
      ...дать маленькое благоразумие стране, не толкая ее к войне, обязать ее не тратить впустую деньги, организовать войска, предохранить, ее в частности, от развращенного коррумпированного правосудия и воспрепятствовать администрации заниматься избирательными махинациями...
      Тут ничего интересного. Полномочия палаты депутатов подтверждены. Люди клевещут друг на друга; ни у кого нет убеждений, но все верят, что совершаются незаконные деяния. Ты даже не представляешь, что они делают. Они откладывают судебные приговоры во время судебных процессов, чтобы держать адвокатов в состоянии зависимости. Они прощают осужденных, они освобождают от воинской службы... избирательная реформа неизбежна..."47.
      Тьер неожиданно для себя увидел коррумпированность чиновников, и это заставило его изменить мнение о внутриполитическом положении во Франции. Такой резкий поворот в его взглядах можно объяснить только тем, что до 1840 г. Тьер постоянно находился в Париже, возглавляя различные министерства, и мало ездил по стране. После отставки в 1840 г. у него появилась возможность путешествовать и узнать много нового о жизни в провинции.
      Поначалу союз с Барро представлялся Тьеру тактическим маневром с тем, чтобы усилить свое влияние в палате депутатов, и укладывался в рамки исключительно политической борьбы во французском парламенте. Но уже с лета 1846 г. произошел существенный сдвиг в эволюции взглядов Адольфа Тьера. Отныне его союз с Барро - это не только политическая комбинация, но уже и новая идеологическая установка.
      Выборы 1846 г. показали, что у группы Тьера-Барро нет никаких шансов на формирование собственного правительства, пока не будет реализована избирательная реформа. Эта группировка не обладала парламентским большинством, ей не с кем было блокироваться во французском парламенте. Чтобы получить в новом составе парламента больше мест и оказывать существенное влияние на принятие политических решений, нужно было заручиться поддержкой большего числа выборщиков.
      По избирательному закону от 1831 г. многие адвокаты, физики, естествоиспытатели, образованные люди - французская интеллигенция, цвет нации, представители среднего класса - не имели возможности голосовать. Конституционалисты (так в годы Июльской монархии называли сторонников группы Тьера-Барро) требовали теперь, чтобы "таланты" имели право избирать депутатов. С 1847 г. проведение реформ - парламентской (проблема совмещения парламентского мандата с должностью чиновника) и, главное, избирательной (вопрос о расширении состава избирателей и снижения избирательного ценза) - стало постоянным требованием оппозиции. Гизо был одним из очень немногих, кто сопротивлялся этой инициативе, считая, что существует огромный разрыв между "способностями" и "умом"48.
      Неизвестно, какую цифру Тьер считал оптимальной для установления нового избирательного ценза. Вероятно, он мог пойти на предложение Дювержье, высказанное в марте 1847 г., об увеличении числа избирателей на 200 тыс. человек, а депутатов - с 459 до 53849. Однако этот законопроект и последующий, вынесенный на обсуждение Шарлем Ремюза, были отклонены палатой.
      Исполнительная власть стремилась заполнить палату депутатов чиновниками, работавшими в различных министерствах и судебных инстанциях и получавшими жалованье от правительства. При этом каждый раз во время выборов министерство Сульта-Гизо осуществляло различные манипуляции, чтобы как можно больше чиновников заняли депутатские кресла. Сторонники реформ, ведомые Барро и Тьером, не стремились воспрепятствовать чиновникам заполучить депутатское кресло, но они хотели ограничить их число. Только таким путем, как они считали, можно было добиться независимости законодательной власти.
      Это в целом являлось политической программой конституционалистов в 1846 году. Каждый из лидеров этой группы имел свое особое мнение по тому или иному вопросу, но в целом их видение проблем совпадало. Поэтому общая концепция Тьера в отношении реформ разделялась Барро, Ремюза и Дювержье де Ораном. План Адольфа Тьера предусматривал общее снижение налоговых ставок для участия в голосовании, постепенное увеличение числа коллегий выборщиков. Тьер предлагал, чтобы в парламенте было представлено большее число депутатов от крупных городов50. В этом последнем положении можно усмотреть влияние, которое оказало на Тьера его посещение Англии и наблюдения, сделанные в этой стране, в предыдущем 1845 году.
      Союз между Тьером, Барро и Дювержье был рассчитан на парламентские выборы 1846 года. Большинство членов этого союза были конституционалистами, сторонниками конституционно-монархической модели государственного устройства. Но одновременно Барро и Дювержье стали объединяться с левыми депутатами Панье, Маррастом и Мари, и это соединение переросло в союз "левого центра" с левыми, то есть, конституционалистов с республиканцами. Тьер был заинтересован в этом движении, поскольку оно делало группировку Тьера и Барро еще более влиятельной. Он довольно хорошо знал Барро, Дювержье был его близким другом, а Марраст в качестве редактора газеты "Насьональ" поддерживал Тьера в его критике политики Гизо в период с 1840 по 1846 год. Этот союз был создан для борьбы с парламентской коррупцией и для расширения избирательного корпуса. По мнению Тьера, это было правильно, но он боялся, что с ростом числа сторонников их требования перейдут границы, установленные самим Тьером, который выступал за умеренное расширение избирательного корпуса, и не более того.
      Чтобы популяризировать свои требования, парламентская оппозиция решила действовать, как это обычно практиковалось в Англии, то есть, организовывать политические банкеты и выступать с петициями, тем более что существовавшее законодательство запрещало проведение митингов и демонстраций. Публиковались также статьи в газетах и выпускались брошюры в пользу проведения реформ.
      Первый банкет был проведен в Шато-Руж в Париже 9 июля 1847 года. Тогда Дювержье и Барро выступали с тостами, в которых они яростно нападали на правительство и его политику. Их критика порой доходила до основ самой монархии и монархического устройства.
      Проведение банкетов раскололо оппозицию. Далеко не все хотели участвовать в них. Так, отказались Тьер, Ремюза и Дюфор51. Чем это было вызвано? Одилон Барро считал, что Тьер не хотел участвовать в банкетах, потому что был "слишком близок к власти"52. Напротив, Алексис де Токвиль недоумевал: "почему, окруженный своими близкими друзьями, он (Тьер. - И. И.) оставался немым и неподвижным, тогда как уже три месяца Барро путешествовал по всей стране, выступая с речами?"53. Действительно, отношение Тьера к банкетной кампании 1847 г. было довольно двусмысленным. С одной стороны, он в принципе выступал за проведение банкетов в пользу реформ, но в то же время всегда отказывался в них участвовать. Очень интересным в этой связи выглядит мнение самого Тьера, высказанное им в письме от 14 июля 1847 г. к госпоже Досн, своей теще, о первом банкете, на котором Тьер не присутствовал. "Банкет реформаторов беспокоит многих умных людей, и это очень неразумное, неполитичное действие со стороны наших друзей, которые находятся в оппозиции"54. Вероятно, уже тогда Тьер боялся, что банкеты взбудоражат французское общество, нарушат общественное спокойствие. По всей видимости, он хотел влиять на правительство Гизо, используя только полномочия парламента, не прибегая к уличной демократии. Кроме того, когда Тьер понял, что многие банкеты организовывались республиканцами для своих личных целей, и на них оскорбляли короля55, он, очевидно, не захотел в них участвовать.
      Позднее, когда Тьер писал воспоминания о революции 1848 г. во Франции, он объяснил свою позицию следующим образом: "Эти банкеты, задуманные в конце сессии 1847 г. избирательным комитетом Парижа как требования реформ, предложенных господами Дювержье де Ораном и де Ремюза, приветствовались всеми, кто входил в левую оппозицию, но они внушали мне очень мало энтузиазма и очень много тревог. Мне не нравились довольно грубые компании, которые там, как правило, собирались, и я боялся, что агитации, вдохновляемые этими собраниями, были не совсем мирными. Более того, я знал, что мне придется слушать речи, которые не совпадали с моим прошлым и моими воззрениями. По этим причинам я отказывался посещать их, и поэтому у меня есть причина поздравить самого себя, поскольку в течение короткого времени они настолько возбудили общественное мнение, что для тех, кто старался все делать спокойно, наступило состояние большой тревоги. Я верил, что новые выборы дадут оппозиции парламентское большинство, не прибегая к возбуждению общественных чувств"56.
      Тьер произнес в парламенте несколько заметных речей, в которых жесточайшей критике подвергался весь внешнеполитический курс Гизо. Однако он никогда не ругал саму монархию. Он критиковал политику, принципы, самого Гизо, но не монарха. "Король правит, но не управляет" - знаменитая максима, высказанная Тьером еще в 1830 г. в газете "Насьональ". По всей видимости, Тьер был верен этому принципу и в 1848 году. Гизо управляет. Следовательно, ответственность несет Гизо, а не король, - так считал Тьер. К королю Тьер был привязан и испытывал к нему дружеские, уважительные чувства57.
      Общая ситуация в стране ухудшалась. К этому добавились еще и плохие урожаи, наводнения, проблемы на бирже - все это, в конечном счете, подрывало авторитет правительства Гизо. Оппозиция надеялась убедить Гизо пойти на уступки. Но когда открылась очередная сессия палаты в декабре 1847 г., стало понятно, что Гизо не собирается уступать требованиям оппозиции.
      Тьер в те дни сделал очень многое, чтобы разубедить Барро, Дювержье и других левых либералов, желавших непременно участвовать в банкете 20 февраля 1848 г., ставшим прологом революции 1848 г. во Франции. Но его действия были напрасны: его политические друзья не прислушивались к его мнению, а король слишком медлил с принятием каких бы то ни было решений. Поэтому, когда Луи-Филипп 24 февраля 1848 г. обратился к Тьеру с просьбой возглавить министерство, уже ничего нельзя было сделать - революция началась.
      Взгляды А. Тьера в период Июльской монархии прошли определенную эволюцию. В этой эволюции воззрений Тьера можно выделить четыре этапа. Первый этап - период с 1830 по 1835 г. - характеризуется несомненным доминированием в его взглядах идеи порядка над свободами. Более того, ради поддержания общественного порядка Тьер выступал даже за сокращение ранее предоставленных свобод, таких как свобода прессы и свобода собраний. Основным врагом на тот момент выступали левые силы, поэтому Тьер был готов блокироваться даже с умеренными легитимистами, недавними ярыми противниками режима Июльской монархии. Его позиция по вопросам внутренней политики в этот период полностью совпадала с позицией доктринеров, правых либералов, главой которых в парламенте выступал Гизо.
      Второй этап охватывает время с 1836 по 1840 год. В этот период Тьер дважды ненадолго возглавлял правительство. Его основные интересы лежали в области внешней политики, и поскольку король дал Тьеру возможность выбора министерского портфеля, он возглавил МИД Франции в 1836 и 1840 годах. Тьер уделял большую часть времени внешнеполитическим вопросам. Внутриполитический курс Тьера характеризуется полным отказом от проведения политических реформ, требуемых оппозицией, в частности левыми либералами во главе с Барро. В то же время Тьер постепенно стал отходить от "партии сопротивления", ярким представителем которой он был ранее, в пользу ослабления, смягчения политики "сопротивления". Этот внутриполитический курс был назван Франсуа Гизо "политикой уступок"58. Примером корректировки прежнего доктринерского курса стало некоторое расширение существовавшей амнистии по политическим правонарушениям, на которое пошел Тьер в период своего второго министерства в 1840 году. Такой поворот в воззрениях Тьера объясняется, во-первых, тем, что к 1836 г. общественный порядок в стране был в основном установлен, а, во-вторых, обострившейся политической борьбой во французском парламенте. В 1836 г., чтобы возглавить правительство, Тьер был вынужден порвать с доктринерами. Однако в идейном плане Тьер до 1840 г. еще оставался сторонником "партии сопротивления". В период своих двух правительств Тьер отказался от наиболее резких форм этого внутриполитического курса, проводя, по сути, мягкий вариант прежней политики "сопротивления".
      Третий этап начинается примерно с конца 1840 г. и продолжается до декабря 1845 - июля 1846 г. В это время Тьер начал задумываться о необходимости очень ограниченных политических реформ. Вместе с тем, позиция Тьера в этот период была довольно двусмысленной. Когда Тьер возглавлял правительство до конца октября 1840 г., он категорически отказался проводить избирательную реформу, но уже через несколько месяцев, когда во главе правительства негласно встал Гизо (официально главой министерства был маршал Сульт, а Гизо возглавлял МИД Франции), Тьер уже допускал саму возможность проведения этой реформы. Не последнюю роль в этом выборе сыграло стремление Гизо вновь вернуться к политике "сопротивления" в ее самом жестком варианте.
      Наступление четвертого этапа связано с соглашением Тьера-Барро, заключенным в декабре 1845 г., и с парламентскими выборами в июле 1846 года. Этот заключительный период в эволюции взглядов Тьера завершается Февральской революцией 1848 г. и крушением политического режима либералов - Июльской монархии во Франции. Если поначалу этот союз рассматривался Тьером только как политический ход и объяснялся желанием усилить парламентскую группировку, ведомую Тьером, то после проигрыша на парламентских выборах в июле 1846 г. Тьер сделал окончательный выбор, пойдя на союз с левыми либералами. Занимая позицию центра в парламенте либералов, Тьер полностью признал необходимость ограниченных политических реформ. Этому способствовали, в том числе, и поездки Тьера по Франции.
      Таким образом, во внутренней политике Тьер полностью отошел от правых либералов и "партии сопротивления", в рядах которой он начинал свою политическую деятельность сразу после Июльской революции 1830 года. Тем не менее, даже в конце 40-х гг. XIX в. Тьера нельзя причислить к левым либералам. Признав необходимость проведения некоторых политических реформ, Тьер подчеркивал их ограниченный характер, и занимал позицию либерала-центриста. Но революция 1848 г. во Франции вновь поставила на первый план "порядок", и это отразилось на политических взглядах самого Тьера, возглавившего в годы Второй республики во Франции "партию порядка".
      Примечания
      1. Согласно этим ордонансам практически полностью отменялась свобода прессы, избранный парламент распускался и назначались новые выборы. При этом повышался ценз, по которому лишь богатые землевладельцы получали право на участие в выборах.
      2. THUREAU-DANGIN P. Histoire de la monarchie de juillet. Vol. 2. P. 1888, p. 16.
      3. Bibliotheque Thiers, fonds Thiers, 1-re serie, ms 1251, lettre N 126.
      4. THIERS A. Discours parlementaires de m. Thiers. Vol. I. P. 1879, p. 400.
      5. REMUSAT CH. Memoires de ma vie. Vol. 3. P. 1960, p. 12; THUREAU-DANGIN P. Op. cit, vol. 2, p. 41.
      6. GUIZOT F. Memoires pour servir a l'histoire de mon temps. Vol. 3. P. 1860, p. 3.
      7. THIERS A. Op. cit., vol. 1, p. 520.
      8. BARROT O. Memoires posthumes de Odilon Barrot. Vol. 1. P. 1875, p. 274.
      9. THIERS A. Op. cit., vol. 1, p. 524.
      10. EJUSD. La monarchie de 1830. Berlin. 1831, p. 95.
      11. DOSNE E. Memoires de Madame Dosne. Vol. 1. P. 1928, p. 28.
      12. THIERS A. Discours parlementaires de m. Thiers., vol. 1, p. 251.
      13. DOSNE E. Op. cit., vol. 1, p. 47.
      14. Bibliotheque Thiers. Fonds Thiers, 1-re serie, ms 34, dossier 1, fol. 27.
      15. THIERS A. Discours parlementaires de m. Thiers., vol. 1, p. 150.
      16. БРИГГС Э., КЛЭВИН П. Европа нового и новейшего времени. С 1789 г. и до наших дней. М. 2006, с. 89.
      17. THUREAU-DANGIN P. Op. cit, vol. 2, p. 236 - 237; COLLINS I. The government and the newspaper press in France, 1814 - 1881. L. 1959, p. 63.
      18. HALEVY D. Le Courrier de M. Thiers. P. 1921, p. 60.
      19. THIERS A. La monarchic de 1830, p. 142.
      20. EJUSD. Histoire complete de m. A. Thiers. P. S.d., p. 26.
      21. GUIRAL P. Adolphe Thiers ou de la necessite en politique. P. 1986, p. 95.
      22. THIERS A. Histoire complete de m. A. Thiers, p. 32; THUREAU-DANGIN P. Op. cit., vol. 2, p. 245.
      23. THIERS A. Discours parlementaires de m. Thiers, vol. 1, p. 359.
      24. ГРЕГУАР Л. История Франции в XIX веке. Т. 2. М. 1894, с. 30.
      25. THIERS A. Histoire complete de m. A. Thiers, p. 35.
      26. EJUSD. La monarchie de 1830, p. 36.
      27. EJUSD. Discours parlementaires de m. Thiers, vol. 1, p. 422.
      28. TULARD J. Les Revolutions 1789 - 1851. P. 1985, p. 329.
      29. GUIZOT F. Op. cit., vol. 3, p. 304.
      30. DINO D. Chronique de 1831 a 1862. Vol. 1. P. 1909, p. 354.
      31. REMUSAT CH. de. Op. cit., vol. 3, p. 122.
      32. С этого времени все сторонники установления республики стали называть себя радикалами.
      33. BARROT О. Op. cit., vol. 1, p. 281; THUREAU-DANGIN P. Op. cit., vol. 2, p. 328.
      34. REMUSAT CH. de. Op. cit., vol. 3, p. 137.
      35. THIERS A. Histoire complete de m. A. Thiers, p. 42.
      36. CHRISTOPHE R. Le siecle de monsieur Thiers. P. 1966, p. 115.
      37. THIERS A. Discours parlementaires de m. Thiers, vol. 3, p. 171; vol. 3, p. 173; vol. 2, p. 312.
      38. Ibid., vol. 1, p. 294.
      39. GUIZOT F. Op. cit., vol. 4, p. 144.
      40. THIERS A. Histoire complete de m. A. Thiers, p. 86.
      41. ALLISON M. S. J. Thiers and the French monarchy. Boston. 1926, p. 293.
      42. THIERS A. Discours parlementaires de m. Thiers, vol. 5, p. 496.
      43. Ibid., vol. 5, p. 494 - 518, 545.
      44. De l'etat actuel des partis en France et de la necessite d'une transaction. - Revue des Deux Mondes. 1841, vol. 28, p. 453 - 502.
      45. Bibliotheque Nationale de France (BNF.). Papiers de Thiers. Nouvelles Acquisitions Franchises (NAF.), N 20616, fol. 4. Lettre de Duvergier de Hauranne a Thiers de 27.VI.1841.
      46. THIERS A. Discours parlementaires, vol. 6, p. 262 - 264.
      47. Bibliotheque Thiers, fol. 546 - 547. Lettre de Thiers a Mignet de 22.VIII.1846.
      48. Le Moniteur de 27.III.1847.
      49. BNF. NAF, N 20617. Lettre de Duvergier de Hauranne a Thiers de 23.VII.1847.
      50. Ibid.
      51. TUDESQ A. -J. Les grands notables en France (1840 - 1849): etude historique d'une psychologie sociale. Vol. 2. P. 1964, p. 967.
      52. BARROT O. Op. cit., vol. 1, p. 463.
      53. TOCQUEVILLE A. de. Souvenirs. P. 1864, p. 19.
      54. Lettre de Thiers a madame Dosne de 14.VII.1847. Correspondance. M. Thiers a Mme Thiers et a Mme Dosne. Mme Dosne a M. Thiers (Correspondance). P. 1904, p. 163.
      55. ALLISON M. S. J. Op. cit., p. 330.
      56. THIERS A. Notes et souvenirs de M. Thiers. 1848. Revolution du 24 fevrier. P. 1902, p. 3 - 5.
      57. Lettre de Thiers a madame Dosne de 8.VII.1847. Correspondance, p. 149.
      58. GUIZOT F. Op. cit., vol. 4, p. 144.