Колосов Н. Е. Абсолютная монархия во Франции

   (0 отзывов)

Saygo

Колосов Н. Е. Абсолютная монархия во Франции // Вопросы истории. - 1989. - № 1. - С. 42-57.

Проблема французского абсолютизма в советской историографии рассматривалась в первую очередь в плане социальных предпосылок его возникновения1. Но это лишь один, хотя и существенный ее аспект. Истории государственных учреждений и социальных структур исследователи уделяли сравнительно мало внимания. Социальные предпосылки абсолютизма осмысливались в основном в контексте определенного соотношения классовых сил, охарактеризовать которые пытались главным образом с помощью анализа событий социально-политической борьбы. В данной статье мы пытаемся рассмотреть абсолютную монархию во Франции с точки зрения политической истории "длительной протяженности", т. е. долгосрочных изменений политических структур в их взаимосвязи с эволюцией экономических, социальных и культурных структур.

Само понятие "абсолютизм" восходит к положению римского права о том, что "государь не связан законами". Во многом под влиянием этой этимологии историки и юристы XIX - начала XX в. создали модель абсолютизма как неограниченной монархии, в которой государю принадлежала вся полнота публичной, и в первую очередь законодательной власти. На создании этой модели сказался и конституционный опыт позднеабсолютистских режимов XIX в. (гораздо более мощных, чем те, что существовали в XVI - XVIII вв.). Современная историография отказалась от попыток построить модель абсолютизма XVI - XVIII вв. на основе как восходящей к римскому праву этимологии, так и конституционного опыта XIX века. Сегодня исследователи в поисках рабочей гипотезы, необходимой для определения характерных черт абсолютизма, обращаются к сочинениям политических писателей - его современников.

Собственно, и историки XIX - начала XX в. уже весьма широко использовали политические трактаты эпохи абсолютизма, однако они зачастую модернизировали взгляды их авторов в соответствии с привычными стереотипами конституционных теорий XIX века. Тем самым французам Старого порядка как бы приписывался чуждый им стиль политического мышления, который можно условно назвать абстрактно-теоретическим в отличие от историко-традиционалистского, преобладавшего в политических теориях эпохи абсолютизма. Историки XIX - начала XX в. сводили смысл доктрины абсолютизма примерно к следующему: государству принадлежит монополия на публичную власть, личность государя отождествляется с государством, а неограниченность власти монарха обосновывается происхождением ее непосредственно от бога2. Противоречия, которые встречались в изложении этих идей, относились на счет либо непоследовательности, либо оппозиционности того или иного теоретика.

Однако в свете современных исследований3 эти противоречия составляют органический элемент доктрины абсолютизма, которая во всех своих вариантах неизменно включала два основных пункта: 1) право монарха на неограниченную власть и 2) его обязанность охранять права и привилегии подданных. Эти положения могут показаться взаимоисключающими, но только в рамках типичной для XIX - XX вв. динамической концепции права, которая рассматривает право как человеческое установление, свободно изменяемое людьми. Между тем при Старом порядке с динамической концепцией сосуществовала статическая концепция права как установления божественного, завещанного от предков и нерушимого. Обе концепции, тесно переплетаясь, порождали специфическое правовое мышление, отличное как от современного, так и средневекового (последнее характеризовалось преобладанием статической концепции).

Развитие динамического правового мышления проявилось в XVI в. в создании учения о суверенитете, ставшего основой доктрины французского абсолютизма, однако вплоть до интеллектуальной революции эпохи Просвещения субстрат старого правового мышления во многом определял характер политических теорий. Импозантное здание королевского законодательства, начиная от "больших ордонансов" последних Валуа и кончая кольберовскими кодексами, возвышалось на фундаменте обычного права, десятков локальных кутюм, заново отредактированных в XV - XVI вв. и регулировавших большинство жизненных ситуаций.

Историко-традиционалистский стиль мышления преобладал в сочинениях идеологов абсолютизма. В XVI в. складывается историко-правовая школа, представленная А. Альциато, Ж. Кюжасом, Ш. Дюмуленом, Э. Паскье, Ж. Боденом, Ф. Отманом, которая стала одним из доминирующих интеллектуальных течений французского Возрождения4. Именно под ее определяющим влиянием оформилась доктрина французского абсолютизма.

В "интеллектуальном инструментарии" идеологов абсолютизма отсутствовала такая основополагающая категория государственно-правовой науки XIX в., как теория разделения власти, ставшая достоянием французских политических мыслителей в XVIII веке. Между тем для логически последовательного развития концепции суверенитета необходимо было четкое представление о законодательной власти как самостоятельной и основной форме власти. До некоторой степени это представление получило развитие5, однако более обычным было понимание суверенитета как совокупности королевских прерогатив (этой мысли не чужд и сам Боден). Такой подход был естественным в условиях практического "смешения властей" и сохранявшегося от средневековья представления о юстиции как главной форме власти, когда многие законодательные функции принадлежали судебным в основе своей органам.

С учетом сказанного попробуем резюмировать доктрину французского абсолютизма. Исходным пунктом ее было сформулированное Боденом представление о нераздельности суверенитета, который, по словам видного юриста XVII в. К. Лебре, "не более делим, чем точка в геометрии"6. То, кому принадлежал суверенитет в той или иной стране, ставилось в зависимость от ее конституционной традиции. Франция, естественно, считалась монархией, причем монархией абсолютной. В качестве признаков суверенитета, принадлежавшего французским королям, Лебре перечисляет исключительное право издавать законы, объявлять войну и заключать мир, набирать войска, назначать чиновников, взимать налоги, вершить суд, присваивать дворянское звание простолюдинам, легитимизировать незаконнорожденных, назначать на церковные бенефиции, надзирать за дисциплиной клира и т. д. Однако практически все прерогативы обставлялись оговорками. Королю предлагалось строго соблюдать установленные процедуры издания законов и введения налогов (что предполагало контроль со стороны регистрировавших королевские указы верховных судов), как можно реже вмешиваться в традиционную компетенцию судебных органов, проявлять умеренность в назначении и смещении чиновников, права которых на должности в условиях почти всеобщей продажности последних рассматривались как вполне законные.

Правда, за королем всегда признавалось право настоять на своей воле и нарушить закон, однако это рассматривалось в качестве исключительной меры, допустимой только при чрезвычайных обстоятельствах. В этом и состояла теория т. н. государственного интереса, с оформлением которой при Ришелье доктрина абсолютизма приняла в целом законченный вид. Отметим, что не только публицисты, но и виднейшие государственные деятели французского абсолютизма, такие, как Ришелье и Людовик XIV, полагали, что нарушения законности допустимы лишь в случае крайней государственной необходимости7. Эту точку зрения разделяла и масса королевских чиновников, в подавляющем большинстве получивших юридическое образование и воспитанных в духе почтения к правовой традиции.

Принцип законосообразности правления, как видим, являлся важнейшим элементом доктрины абсолютизма, причем речь шла отнюдь не об этической обязанности государя творить благо, но о признании им совершенно конкретных ограничений его власти традиционными правами и привилегиями корпораций, т. е. разнообразных формальных групп подданных, начиная от трех сословий королевства и кончая отдельными государственными учреждениями, провинциями, городами, мелкими социальными и профессиональными группами.

Если строго следовать государственно-правовым концепциям историков и юристов XIX в., то французский абсолютизм, по-видимому, следовало бы отнести к ограниченным монархиям. Но было бы ошибкой слишком увлекаться таким ходом рассуждений. Гораздо существеннее иное: неприменимость категорий государственно-правовой науки XIX в. для понимания французского абсолютизма, который, как и любой феномен прошлого, подлежит рассмотрению в культурно-историческом контексте его эпохи. Но, разумеется, прежде, чем делать окончательные выводы, необходимо проверить, в какой мере политические концепции XVI - XVII вв. отражают реальность государственного строя того времени.

Прежде всего, следует учесть реальные масштабы материальных возможностей абсолютной монархии8. В начале XVI в. французские короли управляли приблизительно 15-16 млн. подданных с помощью 7 - 8 тыс. чиновников, но уже к 1665 г. после стремительного роста государственного аппарата на 18 млн. жителей королевства приходилось около 46 тыс. чиновников. К 1789 г. число примерно удвоилось, в то время как население страны возросло до 26 млн. человек. Карл VIII в начале Итальянских войн мог выставить примерно 20-тысячную армию, а Генрих II в конце - 40-тысячную, однако еще накануне Тридцатилетней войны армия мирного времени насчитывала 25 тыс. человек. После вступления Франции в Тридцатилетнюю войну армия возросла приблизительно втрое, а к началу XVIII в. в результате непрерывных войн Людовика XIV превысила 200 тыс. человек. К 1789 г. она насчитывала почти 150 тыс. человек.

В начале XVI в. Людовик XII собирал со своих подданных в среднем 3,5 млн. ливров в год, а Генрих II в середине того же столетия - 13,5 млн. ливров. После финансового кризиса, связанного с религиозными войнами, Генрих IV стабилизировал бюджет примерно на уровне 30 млн. ливров, и новый скачок имел место только после вступления Франции в Тридцатилетнюю войну, когда бюджеты нередко превышали 100 млн. ливров. После временной стабилизации при Кольбере бюджеты конца XVII - начала XVIII в. в результате военного перенапряжения порой превышали 400 млн. ливров и практически не опускались ниже 200 млн. ливров. После краха системы Лоу государственный бюджет удалось сбалансировать на уровне 180 млн. ливров, однако к 1789 г. в результате новых войн он превысил 600 млн. ливров.

Трудно достаточно точно соизмерить суммы, в разные эпохи выраженные в турских ливрах, надо только указать, что серебряное содержание турского ливра понизилось с 18 г в начале XVII в. до 4,5 после 1726 г., а рост цен в XVI и XVIII вв. также в несколько раз понизил покупательную способность ценных металлов. Необходимо учесть также рост населения и особенно национального богатства, изменивший относительное значение приведенных цифр. С учетом динамики этих факторов можно выделить следующие периоды финансовой истории Старого порядка: умеренный рост налогов в XVI - начале XVII в., резкое усиление фискального пресса при Ришелье (приведшее, как мы увидим, к структурным сдвигам в государственном аппарате) и при Людовике XIV, "тихий" XVIII век и, наконец, роковой для абсолютизма взрыв накануне революции.

Итак, государственный аппарат, армия и финансовые ресурсы французских королей весьма заметно укрепились за три столетия Старого порядка, причем особенно в XVII веке. Однако материальной силе государства противостояла независимая от него сила общества, правда, постепенно убывавшая по мере роста государства. Только после Фронды была разоружена городская милиция, а массовое привлечение дворян в королевскую армию лишило второе сословие относительной военной независимости от правительства. Еще в 20-е годы XVII в. осада одного мятежного города в, состоянии была на много месяцев приковать все силы королевской армии. Лишь при Людовике XIV монархия добилась решительного военного перевеса над обществом. Но низкая техническая оснащенность аппарата и армии, в частности малые скорости средств передвижения, делала эффективность военного присутствия правительства в отдаленных провинциях сомнительной даже в XVIII веке. Наконец, сам государственный аппарат оставался весьма скромным и к тому же имел ряд важных особенностей (о которых речь впереди), делавших его далеко не столь надежным орудием правительства, как в XIX - XX веках.

В средние века главная часть политической власти принадлежала феодальным сеньорам, городам и церкви. Это было в основе своей самоуправляющееся общество. При абсолютизме отчуждение государства от общества продвинулось далеко вперед, однако в условиях сравнительной ограниченности материальных ресурсов государство еще не могло обладать монополией на публичную власть. Государственный аппарат надстраивался над традиционными структурами самоуправляющегося общества, подчиняя, но не упраздняя их. До самой революции существовали разнообразные формы соучастия подданных в управлении. Политическая власть, несмотря на ее постепенную концентрацию, сохраняла рассредоточенный характер, отчуждение государства от общества не было завершено. Наряду с королевскими чиновниками носителями публичной власти оставались сословно-представительные органы и частные лица.

Несмотря на то, что официальная абсолютистская концепция во многом основывалась на представлении о публично-правовом характере государственной власти, средневековые традиции частноправовой государственности были еще очень сильны при Старом порядке. Это и династическая политика королей, и сеньориальная юстиция, и собственность чиновников на должности, и отношения личной верности, которые в политическом сознании и политической практике французского дворянства XVI - XVII вв. оставались не менее существенным принципом, чем государственное подданство.

Перейдем теперь к характеристике основных государственных учреждений абсолютной монархии и форм участия подданных в управлении9.

Главой государства был король, В его руках не только теоретически, но и фактически сходились все важнейшие нити государственного управления. Власть он осуществлял главным образом посредством королевского совета, в рамках которого был налажен сложный механизм принятия решений в результате многоэтапного обсуждения дел королем и его советниками (иногда - с привлечением других лиц). Если формально король не был связан мнением совета, реально решения монарха обычно выражали коллективную волю совета. Из единого в начале XVI в. органа королевский совет превратился к XVII в. в сложную систему секций и готовивших их заседания бюро10. Все советники фактически назначались королем. С конца XVI в. в совете утверждается почти монопольное господство высшего гражданского чиновничества (робенов), вытеснившего знать и прелатов, которые доминировали в нем еще при последних Валуа.

Совет работал в тесном взаимодействии с руководителями основных ведомств, уже в XVII в. в обиходе называвшихся министрами - канцлером, сюринтендантом (с 1665 г. - генеральным контролером) финансов и статс-секретарями. Последние из простых клерков королевской канцелярии, приставленных к королю для записи его приказов, на протяжении XVI - XVII вв. превратились в некоторое подобие современных министров иностранных дел, внутренних дел, военного и военно-морского. Система министерств сменила средневековую организацию высших коронных чинов, пожизненно назначавшихся, как правило, из высшей знати и обладавших огромным престижем и определенной независимостью от короля. Посты коннетабля (верховный главнокомандующий) и адмирала Франции были фактически упразднены соответственно в 1627 и 1628 годах. Напротив, министры XVII - XVIII вв. почти все происходили из робенов и были сравнительно легко сменяемы королем.

Развитие министерств явилось важнейшим аспектом бюрократизации государственного управления. Министры имели свои бюро, в которых накануне революции служило 670 клерков, В рамках министерств развивалаcь современная практика принятия административных решений (отличная от присущих большинству королевских трибуналов судебно-административных процедур), а в XVIII в. сложился новый тип чиновника-"функционера", глубоко отличного от чиновника-"офисье", собственника своей должности, типичного для Старого порядка11.

Для реализации принятых решений в распоряжении короля имелось несколько типов учреждений, главными из которых были институт губернаторов и чиновные корпорации. Институт губернаторов12 сложился к началу XVI века. В крупные провинции назначались обычно представители высшей знати, а их заместителями (генеральными наместниками) и губернаторами мелких областей, городов и замков - дворяне более низких рангов, часто из числа клиентов "главных" губернаторов. Провинциальные губернаторы рассматривались как полномочные представители короля в своих областях и обладали, особенно в XVI в., огромным престижем и весьма широкой компетенцией, ядром которой являлась военная власть. Но важнее административных были их политические функции - обеспечение лояльности провинций королю.

В основе функционирования института лежали типичные для французского общества, и в первую очередь дворянства XVI-XVII вв., отношения клиентел. Используя свое влияние в правительстве, губернаторы обеспечивали карьеры при дворе, в армии, в аппарате массе провинциальных дворян и чиновников, влияли на распределение пенсий и титулов, решение судебных процессов, защищали в Париже интересы отдельных корпораций и городов. Тем самым они как бы привязывали к себе провинциальное общество узами личной верности. Это создавало почву для опасной самостоятельности губернаторов, и в годы смут многие из них становились выразителями провинциального сепаратизма. Однако неверно было бы видеть в губернаторах преимущественно центробежную силу. Времена полунезависимых феодальных княжеств прошли. Залогом влияния губернаторов на местах были их связи в столице, и твердое правительство, умевшее контролировать распределение почестей, обычно могло использовать губернаторов как один из основных рычагов усиления королевской власти.

Чиновные корпорации представляли собой учреждения иного типа. Это были судебные органы, ведавшие вместе с тем общей и частично финансовой администрацией, и собственно финансовые, в свою очередь имевшие некоторые судебные полномочия. Все они являлись коллегиальными органами, где дела обсуждались в соответствии с традиционной судебной процедурой и решались голосованием. Структура этого аппарата была крайне сложной. Высшее звено его составляли т. н. верховные суды, самым влиятельным из которых был Парижский парламент13. Они обладали правом регистрировать королевские указы и, если находили их незаконными, представлять королю ремонстрации (протесты). Правда, личное присутствие короля в парламенте делало регистрацию обязательной, но это еще не решало дела, ибо местное чиновничество, для которого авторитет парламента стоял очень высоко, могло саботировать указ, разосланный с пометкой о принудительной регистрации, а сам парламент мог и после "королевского заседания" продолжить обсуждение вопроса, возбуждая общественное мнение.

Ниже верховных судов стояли бальяжи (на юге - сенешальства), которым подчинялись низшие юрисдикции - превотства, сержантства и т. д. (названия менялись от области к области). Финансовое управление было поручено финансовым бюро казначеев Франции и подчиненным им бюро элю. И те, и другие ведали разверсткой тальи и контролем за ее сбором соответственно в провинциальном и локальном масштабе.

Должности в королевских трибуналах продавались14. Почти всеобщая продажа должностей была специфической чертой французского абсолютизма. Благодаря ей государственный аппарат обладал определенной независимостью от правительства, которое часто вынуждено было действовать не столько силой приказа, сколько методами косвенного давления на трибуналы. Но не следует и преувеличивать независимость чиновных корпораций. С одной стороны, как отмечал еще Ришелье, "беспорядок (связанный с продажей должностей. - Н. К.) не без пользы составляет часть государственного порядка", материальными интересами привязывая чиновничество к монархии15, с другой - арсенал средств давления на трибуналы был не так уж мал: от угроз и репрессий (высылка из города целого трибунала, запрещение отправлять должность, заключение или изгнание без суда зачинщиков смуты) до использования нескончаемых распрей между учреждениями, удовлетворения тех или иных корпоративных или личных интересов чиновников, создания группы сторонников правительства, рассчитывавших на патронат министров в дальнейших карьерах и т. д.

Конфликты королевской власти и чиновничества составляют важный аспект эволюции абсолютной монархии. Во второй половине XV - первой половине XVI в. магистраты выступали на местах в первую очередь как агенты короны, однако уже в середине XVI в. по мере развития практики продажи должностей обозначается тенденция к формированию в провинции "робенской среды", тесно связанной с местными интересами. Эта тенденция со временем нарастает, и несмотря на проабсолютистские в целом воззрения большинства робенов конфликты между правительством и трибуналами становятся все обычнее. Магистраты стремятся именем короля править в провинции, по возможности избегая контроля из центра. Правда, при Ришелье и Мазарини (в 1624 - 1661 гг.) правительство отстояло свое право на вмешательство в повседневную администрацию королевства. Над "старой бюрократией" чиновных корпораций была надстроена "новая бюрократия" королевского совета, министерств и провинциальных интендантов. Чиновники этих учреждений, обычно владея купленными должностями, главные свои функции выполняли на основе временных комиссий, и их карьера целиком зависела от воли короля. С их помощью правительство сумело добиться контроля за деятельностью трибуналов, конфликты с которыми при Людовике XIV утратили былую остроту.

Однако не следует преувеличивать структурный характер этих сдвигов: король-Солнце был выдающимся мастером компромисса с позиции силы и, решительно пресекая попытки сопротивления своей воле, стремился обеспечить трибуналам их обычные полномочия и привилегии. Самостоятельность чиновных корпораций не была сломлена, и не случайно в XVIII в. именно парламенты стали лидерами антиабсолютистской оппозиции, а многочисленные попытки правительства реорганизовать систему продажи должностей потерпели фиаско. Тем не менее, создание "новой бюрократии" явилось важной вехой на пути развития аппарата управления абсолютизма, рубежом, отделяющим раннеабсолютистский этап (иногда называемый ренессансной монархией) от административной монархии классического абсолютизма, главной особенностью которой стало подмеченное еще А. Токвилем развитие "административной опеки" над местными государственными учреждениями и органами самоуправления со стороны провинциальных интендантов16.

Институт провинциальных интендантов восходит к появившемуся в середине XVI в. обычаю посылать в помощь губернаторам судейских и финансовых чиновников для участия в их советах и организации технической стороны управления. Интенданты назначались из чиновников верховных судов, но особенно часто - королевского совета. Некоторые интенданты уже в эпоху религиозных войн помногу лет задерживались в провинциях, но большинство исполняло краткосрочные комиссии. Лишь после вступления Франции в Тридцатилетнюю войну (1635 г.), когда из-за резкого роста налогов осложнилась обстановка в провинциях, интенданты превратились там в постоянных представителей короны. Это вызвало бурный протест королевских трибуналов, добившихся временного отзыва постоянных интендантов в годы Фронды.

Гораздо меньше интенданты враждовали с губернаторами, которые видели в них компетентных сотрудников и часто добивались назначения на эти посты своих клиентов. Тем не менее, распространение интендантов сопровождалось упадком института губернаторов: те масштабы и методы "ренессансной" централизации, носителями которых были последние, более не удовлетворяли правительство, а стремительный рост королевской армии открыл новые, более эффективные методы контроля над дворянством.

Институт интендантов окончательно стабилизировался при Людовике XIV. Однако неверным было бы представлять их как полновластных тиранов, целиком подавивших провинциальные вольности. Правительство рассматривало интендантов в первую очередь как агентов информации и контроля, и министры жестко пресекали их попытки превысить власть или затронуть полномочия "обычных судей" (т. е. королевских трибуналов). Интенданты подменяли (да и то частично) местные органы власти лишь в финансовой администрации и при проведении в жизнь чрезвычайных правительственных инициатив, особенно в экономической сфере. Для большего у них не было и материальных возможностей: поначалу весь непосредственно подчиненный им аппарат состоял из личных секретарей и нескольких частных информаторов-субделегатов, которым интенданты давали разовые поручения. Правда, к XVIII в. этот штат значительно разросся, постоянные субделегаты (обычно особо уполномоченные чиновники местных трибуналов) появились в большинстве городов королевства, а при самом интенданте сложились бюро с десятками клерков, но и этого, конечно, было мало, чтобы целиком сосредоточить в своих руках управление нередко миллионным населением провинции17. В итоге создание "новой бюрократии" хотя и значительно укрепило королевскую власть, но не привело к полному разрыву с политическими традициями XVI века.

Особое место в политической системе французского абсолютизма занимали финансы, которые Ришелье называл "нервами государства"18. Наиболее традиционным видом доходов были поступления с королевского домена, но они уже с XIII в. стали систематически дополняться "экстраординарными" феодальными "помощами", постепенно превратившимися в ординарные государственные налоги. Основы системы налогообложения оформились во Франции в XV в., когда стали постоянными прямой налог (талья) и косвенные (эд и габель). В разных провинциях королевства они взимались по-разному. Налоговый гнет падал основной тяжестью на центральные и северо-восточные районы - старые области королевского домена; неравномерным было и давление налогового пресса в силу широких привилегий, которыми пользовались духовенство, дворянство, чиновничество и некоторые города.

Присвоенное королями в XV в. право определять размер налогов умерялось, однако, необходимостью считаться с правом верховных судов регистрировать фискальные эдикты, а в ряде провинций - с правом провинциальных штатов вотировать налоги. Наконец, всегда приходилось считаться с реальной платежеспособностью населения и угрозой антифискальных выступлений, отнюдь не редких в XVI - XVII веках. В связи с этим рано возникла необходимость в дополнительных источниках доходов, каковыми с начала XVI в. стали доходы от продажи должностей и государственных рент. В XVII в. монархия все шире стала прибегать к краткосрочным займам у частных лиц. В конце XVII - начале XVIII в. к этому добавились два новых прямых налога - капитация и двадцатина, которые были задуманы как всесословные (впрочем, реальное воплощение их было иным).

В сборе всех видов коронных доходов центральную роль играли финансисты. Этот слой сложился на протяжении XVI - начала XVII в. на основе богатого купечества и банкиров и в дальнейшем представлял собой в значительной мере обособленную и весьма влиятельную социальную группу. Финансисты занимали должности сборщиков податей, целые компании их брали на откуп косвенные налоги. Мелкие в XVI в., эти откупы постепенно укрупнялись, составив в XVIII в. колоссальное частное предприятие - компанию генеральных откупщиков, которой служило около 30 тыс. человек. Финансисты вели торговлю должностями, давали казне краткосрочные займы. Практически при получении любых доходов казна не могла обойтись без кредита финансистов, которые по сути дела давали ей ссуды под залог налоговых и прочих поступлений. Такая система открывала возможности для массы злоупотреблений. Значительную часть средств, ссужаемых государству, финансисты брали в долг, в частности у знати и чиновничества, многие представители которых втайне извлекали выгоду из полулегальных финансовых афер. Однако занятия финансами были рискованными. Исправность государства в выплате долгов оставляла желать лучшего: в сфере частного кредита король-должник пользовался исключительным положением. Доверие общества к финансовым проектам государства было невелико, и социальная база кредита ограничивалась крутом тех, кто надеялся личным влиянием обеспечить относительную безопасность своих вкладов.

В условиях, когда привилегии укрывали от обложения значительную часть национального богатства, верховные суды и провинциальные штаты до известной степени сдерживали рост налогов, государственный кредит покоился на частноправовых основаниях и имел узкую социальную базу, а немалая доля королевских денег утекала в карманы финансистов и знати, финансовая политика короны была блокирована во многих отношениях, и абсолютная монархия находилась в состоянии хронической нехватки денег.

Еще на исходе Столетней войны французские короли первыми в Европе обзавелись постоянной наемной армией - ордонансовыми ротами, главную силу которых составляли рыцари-жандармы. Некоторое военное значение сохраняло дворянское ополчение (бан и арьербан) и отряды свободных стрелков (франтиреров), т. е. фактически земельная милиция. Но они редко привлекались в действующую армию, где, кроме ордонансовых рот, служили баталии наемников-швейцарцев. Ордонансовые роты возглавляли видные аристократы, нередко губернаторы провинций, а формировались эти роты во многом из их клиентов и младших родичей. Они сходят со сцены в начале религиозных войн, когда рыцарская конница окончательно устаревает в военно-техническом отношении. Основу армии составляют теперь наемные роты легкой кавалерии и пехоты, постепенно объединяемые в полки. Полковники и капитаны получали (а нередко и покупали) у короля патенты на набор своих отрядов, которые хотя и оплачивались королевскими казначеями фактически находились в собственности своих предводителей. Это была армия кондотьеров, дисциплина которой поддерживалась личной верностью генералов - королю, офицеров - генералам, а солдат (значительную часть которых составляли дворяне) - офицерам.

Только в середине XVII в. армия была реформирована: передана из-под общего руководства коннетабля и других военачальников из числа знати под власть гражданских чиновников - статс-секретарей войны и армейских интендантов, осуществлявших эффективный политический, административный и финансовый контроль за генералитетом и офицерством, которым были оставлены главным образом чисто военные функции. В результате армия превратилась в весьма надежную силу в руках короля19. На тех же основаниях был реорганизован и флот.

Укрепление государства в эпоху абсолютной монархии сопровождалось значительным расширением его воздействия на общество. С конца XVI и особенно со второй половины XVII в. активизируется экономическая политика правительства, определяемая принципами меркантилизма. Государство смелее вмешивается и в сферу социальных отношений, утверждая тот принцип, что общественные ранги, и в первую очередь дворянское звание, имеют источником королевскую власть. Предпринимаются попытки частичного переустройства общества в соответствии с критериями "пользы", приносимой теми или иными общественными группами. Королевское законодательство начинает проникать в сферы, ранее считавшиеся исключительным доменом церкви (например, брачное право). Разумеется, масштабы и особенно результаты многих попыток государственного регулирования оставались скромными, но и в этом отношении несомненным был рост государства.

На долю существенно потесненной королевскими трибуналами сеньориальной юстиции приходилась тем не менее масса мелких тяжб, что делало ее до конца Старого порядка для крестьян и горожан мелких городков ближайшим воплощением власти. Сельские общины решали значительную часть дел на своих сходах, хотя по финансовым вопросам полагалось запрашивать санкцию интенданта. Общины же ведали раскладкой и сбором тальи. Еще в начале XVI в. многие города, особенно на юге, пользовались почти неограниченным самоуправлением, хотя в старых областях королевского домена и в крупных центрах уже весьма ощутимой была опека над муниципалитетами со стороны королевских трибуналов. На протяжении XVI - начала XVII в. королевская власть все чаще реформировала муниципалитеты, вмешивалась в выборы должностных лиц, особенно же пристально стремилась надзирать за финансовой политикой городов. Впрочем, эти усилия носили довольно бессистемный характер, и только при Кольбере укрепившиеся в провинциях интенданты поставили муниципальные выборы и финансовую администрацию городов под свой постоянный контроль. Тем не менее, городские советы, несмотря на попытки ликвидировать выборность, в большинстве городов продолжали избираться и пусть под опекой, но выполняли значительный объем административной работы.

Главной формой соучастия подданных в управлении являлись сословные ассамблеи20 - генеральные, провинциальные, бальяжные и локальные штаты, а также ассамблеи отдельных сословий. Генеральные штаты, наиболее активно функционировавшие в 20 - 30-е годы XV в., не превратились, однако, в постоянно действующий институт. В силу традиционного во Франции провинциального сепаратизма каждая область предпочитала на своих штатах отстаивать свои привилегии. Генеральные штаты собирались редко и только в годы политических кризисов. Они рассматривались как чисто совещательный орган, функции которого состояли в том, чтобы выработать и вручить королю сводный наказ. Король отвечал штатам в самой общей форме, и хотя реально многие правительственные мероприятия были подсказаны штатами, король проводил их своей властью.

Главными в системе сословного представительства были провинциальные штаты (бальяжные и локальные заметной политической роли не играли). На исходе Столетней войны они имелись не только в окраинных, но и ряде центральных районов королевства, однако в последних они в большинстве исчезли уже в XVI в., ибо не опирались на достаточно прочные традиции автономии. В первой половине XVII в. были ликвидированы штаты в таких традиционно сепаратистских провинциях, как Гиень, Нормандия, Дофинэ. Однако до конца Старого порядка активно функционировали штаты Бургундии, Бретани, Лангедока и Прованса. Они вотировали налоги и обычно сами собирали их, что позволяло им отстаивать провинциальные привилегии. Систему представительных органов дополняли генеральные ассамблеи клира, регулярно созывавшиеся с 1561 года. Они вотировали "добровольный дар" королю (который собирали с помощью своего аппарата), отстаивали общесословные интересы духовенства, имели постоянных генеральных агентов при короле.

Итак, сеньориальная юстиция и представительные учреждения, хотя и понесли значительные потери в XVI - XVIII вв., но сохранились и вошли в политическую систему абсолютной монархии. Между ними и королевской властью при неизбежных и порой ожесточенных конфликтах обычно устанавливалось своеобразное сотрудничество (разумеется, при ведущей роли королевской власти).

Отношения государства и церкви при Старом порядке21 развивались в рамках системы галликанизма, решающим этапом становления которой были XV - начало XVI века. В ее основе лежало подчинение национальной церкви политическому и отчасти административному контролю монархии при сохранении клиром сословно-политической организации и весьма многообразных и эффективных каналов влияния на правительство, позволявших ему отстаивать свои коренные социальные и религиозные интересы. Теоретической основой отношений церкви и государства во Франции была концепция сакральной природы королевской власти: миропомазание делало короля священной персоной, стоящей между клиром и миром, что давало ему в качестве "старшего сына церкви" особые права в отношениях с нею, но вместе с тем налагало на него и особые обязательства. По Болонскому конкордату 1516 г. французские короли получили право назначать кандидатов на вакантные бенефиции, что в значительной мере поставило епископат в зависимость от правительства.

Королевские трибуналы в XVI - XVII вв. ощутимо урезали сферу компетенции церковных судов, используя специальную процедуру отзыва к себе ряда категорий тяжб, а правительство широко практиковало вмешательство в вопросы церковной организации и дисциплины. С 1561 г. приобрела регулярный характер и финансовая эксплуатация клира правительством. Вместе с тем с помощью участия в штатах, собственных генеральных ассамблей и постоянных представителей при короле, благодаря сохранявшемуся хотя и в урезанном виде участию духовных лиц в правительстве (вплоть до постов первых министров), личному влиянию многих прелатов как в придворных кругах, так и в провинциальном обществе, наконец, в силу своей идеологической роли церковь сохранялась как важная политическая сила и при периодически возникавших конфликтах в целом тесно сотрудничала с королевской властью".

Неотъемлемым элементом политической системы Старого порядка являлись политические партии. В раннеабсолютистской Франции основным их типом были аристократические клиентелы, группировавшиеся вокруг крупного государственного деятеля, часто принца крови, и включавшие наряду с военным дворянством многочисленных чиновников, финансистов, людей свободных профессий (в том числе публицистов), представителей муниципальной олигархии и верхушки купечества, с помощью которых гранды пытались (и не без успеха) вовлечь в русло своей политики города. Ключевую роль в таких партиях нередко играли губернаторы провинций. В силу крайнего партикуляризма общественной жизни Франции масса разнородных социальных конфликтов могла сливаться в общенациональные потрясения только по каналам аристократических клиентел.

Большие социальные группы не существовали тогда в качестве более или менее единых политических сил, не имели собственных организаций и программ. Практически не существовало и политических институтов, позволявших им выступать единым фронтом в национальном масштабе. Генеральные штаты не превратились в такой институт, оставаясь лишь эпизодами политической борьбы аристократических группировок. Именно последние, крайне пестрые и вместе с тем мало отличные друг от друга по социальному составу, господствовали на сцене внутриполитической борьбы XVI - первой половины XVII века. Последним конфликтом такого типа была Фронда, показавшая, с какой легкостью и внутренней закономерностью происходил переход от кратковременного противостояния более или менее принципиальных политических программ к усобице грандов22.

В годы самостоятельного правления короля-Солнце аристократические партии выродились в придворные группировки, поскольку многие традиционные механизмы системы клиентел (институт губернаторов, армия кондотьеров и т. д.) были видоизменены. На смену аристократическим партиям пришли финансово-бюрократические группировки23. Обычно они объединяли вокруг влиятельного министра представителей бюрократической элиты, крупнейших финансистов, а порой также военачальников и прелатов, тем более что зачастую бюрократические группировки вступали в союз с придворными. Основой такой партии был родственный клан, создавший широкую клиентелу при дворе и в аппарате и стремившийся воздействовать на короля через королевский совет и придворные связи. Только в последние десятилетия Старого порядка в разных формах (салоны, академии, клубы) начали зарождаться партии принципиально нового типа, объединенные более или менее общей социально-политической программой, которые затем выступили на политической сцене революции.

Итак, государственный аппарат, армия, финансовая система, основы которых были заложены во Франции еще на этапе сословно-представительной монархии, значительно укрепились при абсолютизме. Абсолютная монархия подчинила своему контролю, ощутимо потеснила, иногда реформировала политические институты самоуправляющегося общества. Однако лишь некоторые из них были упразднены, остальные же нашли свое место в политической системе Старого порядка, которая, несмотря на модернизацию, оставалась во многих отношениях глубоко архаичной, теснейшим образом связанной с традициями средневековой государственности. Во многом подготовив гражданское общество и публично-правовое государство XIX в., абсолютная монархия оставалась элементом общества привилегий, и достигнутый ею уровень политической централизации был качественно иным, нежели в послереволюционной Франции. Политическая централизация была подготовлена абсолютизмом, но завершена - революцией.

Какова была социальная сущность французского абсолютизма? Иными словами, каким социальным группам принадлежала политическая власть? В XVI в. - прежде всего высшей знати, господствовавшей в королевском совете, распоряжавшейся армией и во многом контролировавшей провинциальное управление с помощью института губернаторов. В XVII в. аристократия была в значительной степени отстранена от непосредственной политической власти, хотя и сохранила немаловажные позиции, прежде всего в армии и дипломатическом корпусе. Первое место в государственном управлении принадлежало теперь почти исключительно высшему гражданскому чиновничеству, которое юридически считалось полноправной частью второго сословия и, не сливаясь с знатью, представляло собой особую фракцию элиты французского общества.

Однако традиционная точка зрения о политическом бессилии знати, "одомашненной" королем, не отражает реальности, поскольку потеря непосредственной политической власти сопровождалась конституированием аристократии в мощную группу давления, располагавшую многочисленными каналами косвенного влияния на политику. Таковыми были двор, бюрократические группировки, связанные с придворными партиями, тайное участие грандов в кредитовании государства. Наряду с придворной знатью влиятельными группами давления были высший клир, тесно связанный с нею, но располагавший и специфическими для церкви каналами влияния, и финансисты, не только занимавшие должности в аппарате, но и косвенно воздействовавшие на монархию, опутанную сетями денежных обязательств. Именно четырем перечисленным социальным группам, вместе составлявшим сложную по структуре элиту французского общества XVII - XVIII вв., и принадлежала главная часть политической власти.

Вместе с тем на местах значительную власть имели сеньоры (как дворяне, так и буржуа), местное королевское чиновничество и клир, а также муниципальная верхушка, включавшая как чиновников и людей свободных профессий, так и богатое купечество. Вот почему страдает определенной упрощенностью характеристика французского абсолютизма как дворянского государства. Центральная власть была в руках национальной элиты (т. е. лишь незначительной части второго сословия), а на местах к управлению были допущены локальные элиты, включавшие и верхушку третьего сословия. Что касается близкого к деклассированию беднейшего дворянства, то об его участии в политической власти говорить не приходится.

В столкновении учреждений и групп давления рождалась реальная политика абсолютизма, неизбежно отражавшая интересы в первую очередь прямо или косвенно допущенных к власти слоев, что, конечно, не мешало правительству учитывать общенациональные интересы или чаяния иных общественных групп.

Характеристика абсолютизма как феодального государства вытекает из упрощенного представления о дворянстве как непременно феодальном классе. Между тем социально-экономический облик правящих в абсолютистской Франции социальных групп был весьма сложен. В состояния как военного дворянства, так и особенно робенов и финансистов наряду с земельными владениями входили многочисленные государственные и частные ренты, прочие ценные бумаги (в том числе акционерных обществ), доходные дома, а в XVIII в. - нередко и капиталистические предприятия. Значительную часть своих доходов все допущенные к власти категории получали за счет государственных налогов, которые в XVII в. уже нельзя рассматривать как централизованную феодальную ренту24.

Правда, весьма существенную (а у знати нередко преобладающую) долю доходов составляли поступления от сеньорий, однако французскую сеньорию уже в XVI и тем более в XVII - XVIII вв. было бы упрощением характеризовать как чисто феодальную.

Разумеется, в разных районах имелись различные типы сеньорий, однако уже в XV - XVI вв. распространяются, а в XVII - XVIII вв. получают явное преобладание такие, где большую часть доходов составляли не ценз, шампар или иные феодальные платежи, но арендная плата с домена, сдаваемого как в испольную (преимущественно мелкую) аренду и в таком случае выступающую в качестве переходной от феодальной к капиталистической формы землепользования, так и в крупную фермерскую, т. е. уже в основе своей капиталистическую, несмотря на то, что фермер порой выступал и в роли сборщика сеньориальных податей. Следует отметить, что противопоставление частично "обуржуазившегося" ново дворянского землевладения целиком феодальному стародворянскому не получило подтверждения в новейших исследованиях25.

Итак, неточно говорить о французском дворянстве Старого порядка как о феодальном классе - подобно другим общественным группам оно имело сложную социально- экономическую природу. И общество, и государство Старого порядка относились к переходному от феодального к капиталистическому типу.

Наиболее сложен вопрос о причинах возникновения абсолютной монархии. Здесь в первую очередь необходимо учитывать, что абсолютизм был этапом почти тысячелетнего роста государства, начавшегося еще в эпоху преодоления феодальной раздробленности. Логично допустить, что процесс этот имел какие-то общие причины, не сводимые к совокупности частных причин, действовавших на отдельных этапах и в разных районах и так или иначе (порой существенно) модифицировавших его протекание.

В порядке гипотезы отметим, что долговременный рост государства уместно связать с усложнением общественной жизни, в частности совершенствованием хозяйственных форм и методов управления экономикой, а также формированием нового типа личности, постепенно вычленявшейся из родового, общинного, корпоративного коллектива и внутренне высвобождавшейся от предписываемых последним норм поведения, что требовало совершенствовать внешние формы контроля и принуждения. При всей гипотетичности подобного объяснения его невозможно исключить из числа причин возникновения абсолютизма: иначе вся "структура причинности" окажется деформированной.

Направление развития политических структур было задано общим процессом роста европейской цивилизации. Среди частных причин весьма важную роль сыграли внешние войны, которые начиная с XIV - XV вв. в значительной мере стимулировали усиление государственной власти. Следует учесть, что по мере формирования национальных государств этот фактор приобретал все более существенное и "структурное" значение. Сказывалось и постепенное укрепление внутриэкономических связей, хотя, разумеется, было бы слишком прямолинейным объяснять возникновение абсолютизма формированием национального рынка. Последний во Франции не сложился не только в XV - XVI, но даже в XVII - XVIII веках. Политическая централизация королевства явно опережала экономическую, и, разумеется, незавершенность их была во многом взаимообусловлена.

Не вполне убедительны попытки свести объяснение возникновения абсолютизма к борьбе классов, будь то в форме народных восстаний или соперничества дворянства и буржуазии. Французское общество в эпоху абсолютизма сохраняло партикуляристский характер, и дворянству было просто невозможно бороться с буржуазией потому, что они не представляли собой сколько-нибудь единых социально-политических сил. Что касается народных восстаний, то в свете недавних исследований они представляются прежде всего реакцией на усиление налогового гнета, т. е. скорее сопутствующим явлением, возможно, одним из "механизмов" роста государства (вынужденного укреплять аппарат), но отнюдь не причиной этого процесса26.

Главной из частных причин становления абсолютизма нам представляются изменения в социальном положении носителей политической власти эпохи сословно-представительной монархии, т. е. церкви, дворянства и городов. Уже в XIV - XV вв. вассально-ленные отношения как основная форма внутрифеодальных связей стали утрачивать значение и к XVI в. превратились в формальность. Одной из причин этого явилось достигнутое к XIV в. (и вновь к XVI в.) относительное аграрное перенаселение Франции и исчерпание фонда свободных земель. Развитие уже в XII - XIII вв. по мере прогресса товарно-денежного хозяйства внеземельных пожалований создавало почву для иных отношений - службы за жалованье. На смену вассально-ленным связям шли отношения клиентел, которые были лишены мелочной формальной регламентации взаимных обязанностей клиента и патрона, но заимствовали традиционную дворянскую идеологию верности и службы.

Новая система отличалась большей гибкостью и эффективностью. Возможности создания клиентел определялись не только размерами земельных владений, но и способностью извлекать другие доходы, а в этом отношении в особо благоприятном положении находилась королевская власть, тем более в экстремальных условиях Столетней войны, способствовавших развитию фискальной системы. Последняя поначалу была не настолько существенной, чтобы земельные доходы знати утратили политическое значение, но быстро стала достаточно важной ставкой в политической игре. Партии знати начинают борьбу за централизованные источники доходов. Тем самым дворянские клиентелы становятся звеном в системе монархического государства.

Необходимо подчеркнуть, что новые формы связей диктовались внутренней эволюцией второго сословия. Особое значение они приобрели, когда развитие раннекапиталистических отношений усугубило извечную проблему дворянства - проблему доходов. В XVI в. зримо проявилось несоответствие экономических ресурсов феодального землевладения новому ренессансному стандарту жизни, рождавшемуся в центрах раннекапиталистического богатства. Для многих дворянских семей "кризис доходов" XVI в. обернулся обнищанием. Но значительная часть высшего и среднего дворянства сумела перестроить свои сеньории на новый лад, используя метод краткосрочной аренды. В борьбе с "кризисом доходов" дворянство зависело отнюдь не только от королевской власти, но и последняя давала лекарство от болезни. XVI век был отмечен расширением дворянских клиентел, их сплочением на королевской службе. В дальнейшем роль последней для дворянства неуклонно возрастала, хотя сама система клиентел постепенно утрачивала значение. Врастая в структуры абсолютной монархии, дворянство неизбежно утрачивало политическую независимость.

Становление абсолютизма было во многом вызвано и внутренним разложением городского сословия. Возможности финансовой эксплуатации городов уже на этапе сословно-представительной монархии во многом обеспечили королевской власти ресурсы для патроната над дворянством. Разумеется, городская община средневековья никогда не знала полного социального равенства. В ее состав входил влиятельный патрициат, к началу XVI в. установивший в большинстве французских городов олигархические режимы. Однако прочность городскому коллективу придавала относительная однородность его основы - слоя мастеров ремесел. Развитие раннекапиталистических отношений вело к его дифференциации, к поляризации богатства и бедности, что обостряло обстановку в городах и побуждало олигархические муниципалитеты в конфликтных ситуациях обращаться к помощи королевской власти. Но и внутри самой муниципальной олигархии наметился раскол. В составе относительно гомогенного еще в XIV - XV вв. патрициата традиционно имелись три фракции - королевское чиновничество, люди свободных профессий и богатое купечество. На протяжении XVI в. быстрый количественный рост и социальное возвышение чиновничества приводят к отрыву его от двух остальных фракций городской элиты27.

Наличие во Франции Старого порядка многочисленного и влиятельного слоя королевского чиновничества было, пожалуй, наиболее специфической чертой ее социального строя. Начало его формирования относится к XIV - XV векам. Анализируя причины этого явления, можно указать, во-первых, на высокое развитие в средневековой Франции сословного строя и дворянской идеологии, не признававшей престижности купеческих занятий и ориентировавшей буржуа на путь одворянивания по службе, во-вторых, на ограниченные возможности роста купеческих капиталов в силу традиционной - с XIV в. - изолированности королевства от главных мировых торговых путей, наконец, на своеобразный вакуум инициативы и ресурсов, характерный для французской деревни и способствовавший привлечению городских капиталов в сферу землевладения. Рост королевского чиновничества и его постепенный отрыв от буржуазных кругов, к концу XVI в. превративший его верхушку во влиятельное "дворянство мантии", способствовал потере городами политической независимости: при всей двойственности роли королевских трибуналов появление их в городах укрепляло позиции короны. Как и дворянство, города в результате своей социальной эволюции врастали в политическую систему абсолютизма.

Социальное разложение светских сословий коснулось и клира, который пополнялся из их рядов и сохранял с ними тесные связи. Но и внутри первого сословия существовали социальные конфликты, в первую очередь - между прелатами и рядовыми клириками, что облегчило правительству задачу установить контроль за кооптацией епископата, сменившей практиковавшуюся еще в XV в. выборность.

Подведем итоги. Абсолютная монархия во Франции была этапом долговременного процесса роста государства, проявлявшегося в постепенном упрочении публично-правового характера государственной власти, отчуждении государства от общества, развитии политической централизации, укреплении и совершенствовании аппарата управления, расширении воздействия государства на жизнь общества и т. д. Уже переставшее быть феодальным и средневековым, государство не превратилось еще в буржуазное и "новое" - как в социально-экономическом, так и в культурно-историческом смысле.

Примечания

1. Сказкин С. Д. Избранные труды по истории. М. 1973, с. 341 - 356; Люблинская А. Д. Франция при Ришелье. Л. 1982, с. 218.

2. Hitler J. La doctrine de l'absolutisme. P. 1903, pp. 9 - 10.

3. Thuau E. Raison d'Etat et pensee politique a l'epoque de Richelieu. Athenes. 1966; Church W. F. Richelieu and Reason of State. Princeton. 1972; Franklin J. H. Jean Bodin and the Rise of Absolutist Theory. Cambridge. 1973.

4. Kelley D. R. Foundations of Modern Historical Scholarship. N. Y. - Lnd. 1970.

5. Bodin J. Les six livres de la republique. P. 1577, p. 163.

6. Le Bret C. De la souverainete du Roi. P. 1632, p. 71; ср.: Bodin J. Op. cit., p. 176.

7. Church W. F. Op. cit.; Thireau J. -L. Les idees politiques de Louis XIV. P. 1973.

8. Приводимые ниже цифры взяты из: Lot F. Recherches sur les effectifs des armees francaises des guerres d'Italie aux guerres de Religion (1494 - 1562). P. 1962; Mousnier R. Le conseil du Roi de Louis XII a la Revolution. P. 1970, pp. 17 - 20; Histoire economique et sociale de la France. T. I. Vol. I. P. 1977, pp. 34 - 48; Corvisier A. La France de Louis XIV, 1643 - 1715. P. 1979; Morineau M. Budgets de l'Etat et gestion des finances royales en France au XVIIIе siecle. - Revue historique, 1980, t. 536; Bonney R. The King's Debts: Finance and Politics in France, 1589 - 1661. Oxford - 1981.

9. Doucot R. Les institutions de la France au XVIе siecle. Tt, 1 - 2. P. 1948; Mousnier R. Les institutions de la France sous la monarchie absolue. Tt. 1 - 2. P. 1974 - 1980.

10. От Старого порядка к революции. Л. 1988, с. 28 - 51; Antoine M. Le conseil du Roi sous la regne de Louis XV. Geneve. 1970.

11. Church C. H. Revolution and Red Tape. Oxford. 1981.

12. Harding R. R. Anatomy of a Power Elite. New Haven - Lnd. 1978.

13. Shennan J. H. The Parlement of Paris. Lnd. 1968; Moote A. L. The Revolt of the Judges. Princeton. 1971.

14. Люблинская А. Д. Ук. соч., с. 56 - 64.

15. Richelieu A.-J. Testament politique. P. 1947, p. 234.

16. Токвиль А. Старый порядок и революция. М. 1911, с. 52.

17. Emmanuelli F.-X. Un mythe de l'absolutisme bourbonien: l'intendance, du milieu du XVIIе siecle a la fin du XVIIIе siecle. Aix-en-Provence - P. 1981.

18. Об организационных формах и механизме фискально-финансовой системы см.: Люблинская А. Д. Ук. соч., с 37 - 71.

19. Baxter D. C. Servants of the Sword. Urbana. 1976.

20. Major J. R. Representative Government in Early Modern France. New Haven Lnd. 1980.

21. Coudy J. Les moyens (faction de l'ordre du'clerge au conseil du Roi, 1561 - 1715. P. 1952; Blet P. Le clerge de France et la monarchie. Tt 1 - 2. P. 1959.

22. Descimon R., Jouhaud C. La Fronde en mouvement: le development de la crise politique entre 1648 et 1652. - XVII siecle, 1984, N 145.

23. Dessert D., Journet J. L. Le lobby Colbert, un royaume ou ime affaire de famille? - Annales: Economies, Societes. Civilisations, 1975, N 6, Dessert D. Fouquet. P. 1937; Levy C. - F. Capitalisme et pouvoirs au siecle des Lumieres. Tt. 1 - 3. P. - La Haye. 1969 - 1980.

24. Люблинская А. Д. Ук. соч., с. 47.

25. Люблинская А. Д. Франция в начале XVII века. Л. 1959, с. 47; ср.: Constant J. - M. Nobles et paysans en Beauce aux XVIе et XVIII siecles. Lille. 1981, pp 110 - 130; Bottin J. Seigneurs et paysans dans l'Ouest du pays de Caux. 1540 - 1650. P. 1983, pp. 49 - 79, 225 - 244.

26. Люблинская А. Д. Франция при Ришелье, гл. 3.

27. Chevalier B. Les bonnes villes de France du XIVе au XVIе siecles. P. 1982, pp. 129 - 149.




Отзыв пользователя

Нет отзывов для отображения.


  • Категории

  • Темы на форуме

  • Сообщения на форуме

    • Размышления о коннице разных времен и народов
      Ударить мечом с коня - легко без руки остаться. Этому как раз учиться надо. Видимо, поэтому сильного распространения мечи на фронтире и не получили. Но все же есть свидетельства, что у индейцев мечи бытовали. 
    • Размышления о коннице разных времен и народов
      Я просто к тому, что про тимуков и чинуков Стукалин и не писал - это Флорида и Орегон. Это не его эпоха и не его регион. А апачи конца 17 и 18 века - "не совсем его эпоха и географическая периферия его интереса", как-то так.    Так "владеть" - понятие растяжимое. Хряпнуть по голове - особого умения не надо, благо деревянные мечи-дубинки, временами - довольно большие, в регионе использовали. А фехтовать... Хорошо фехтовать и в Европе-то мало кто умел.
    • Размышления о коннице разных времен и народов
      Просто еще стоит отметить, что владение длинным клинком - это надо реально уметь.  Правда, на испанском фронтире было изрядное количество метисов (у тумы - бисовы думы), которые могли научить местное население владеть кавалерийским мечом. Чинуки здесь только для того, чтобы показать, что, помимо красивых, оправленных в серебро, вещей (это могло быть и для понтов племенной верхушки) индейцы брали и обычные мечи. А культура тут не причем - просто индейцы, независимо от условий обитания и ХКТ, могли применять длинные клинки.
    • Размышления о коннице разных времен и народов
      Это говорит только об одном - нельзя абсолютизировать. Хотя я подозреваю, что шкуры Сегессера - это может быть и заказуха (особенно в отношении французов), даже "я художник, я так вижу" (в отношении конных латников). Но свидетельства от Джонса - это интересно и без иконографии, но вполне однозначно.
    • Размышления о коннице разных времен и народов
      У Стукалина, все-таки, имеет смысл делать скидку на регион и эпоху. Великие Равнины, преимущественно - не ранее самого конца 18 века. При этом север с черноногими и сиу его интересует куда как больше, чем команчи, не говоря об апачах и ютах. Помянутые чинуки - это культуры северо-запада. Апачи и  тимуки имели контакты с испанцами (и не только с ними) с 17 и 16 века, соответственно. Это обитатели "испанского пограничья".Те же сиу на Равнины только в самом конце 18 века выкатились. На северных равнинах металлические наконечники для стрел - это конец 18 века, о чем тот же Стукалин пишет. Лошади и ружья там тоже вторая половина 18 века. А дальше... Ни для американских регуляров, ни для жителей фронтира длинномерный холодняк в 19-м веке, в общем, не был особо характерен. А те же томагавки индейцы с удовольствием покупали и использовали.
  • Файлы

  • Похожие публикации

    • Гроссман А. С. Вступление фашистской Италии во Вторую мировую войну
      Автор: Saygo
      Гроссман А. С. Вступление фашистской Италии во Вторую мировую войну // Вопросы истории. - 1970. - № 2. - С. 63-84.
      Период второй мировой войны с сентября 1939 г. до мая 1940 г. получил, как известно, наименование "странной войны". В течение этого периода, когда на Западном фронте практически бездействовали развернутые друг против друга германская и англо-французская армии, Германия сначала нанесла поражение Польше, затем оккупировала ряд других стран Западной Европы, а потом ее вооруженные силы вторглись с севера во Францию. Старая, мюнхенская политика западных держав, преследовавшая цель направить фашистского агрессора в сторону СССР, обанкротилась. Гитлеровцы тщательно подготовили удар по Франции, разбили ее, после чего осуществили в 1940 - начале 1941 г. некоторые другие захватнические акции. Важная роль в планах гитлеровского блока, рассчитанных на достижение мировой гегемонии, отводилась итальянскому союзнику Германии, в частности, его участию в весенне-летней кампании 1940 г. на Западном фронте. Италия вступила во вторую мировую войну фактически уже после разгрома вермахтом французской армии, накануне капитуляции Франции. Эти события середины 1940 г. явились одной из вех в консолидации фашистского блока. Вместе с тем в итало-германских отношениях началась новая фаза, когда фашистская Италия, превратившись в военного партнера Германии, стала играть подчиненную роль в "оси". Ниже предпринята попытка на основании некоторых архивных данных и новейшей литературы осветить ход указанного процесса в течение первой половины 1940 года.
      Конец 1939 г. в Западной Европе характеризовался продолжением политики "странной войны" со стороны Англии и Франции, а также усиленной подготовкой гитлеровской Германии к дальнейшему развертыванию агрессии. С сентября 1939 г. до марта 1940 г. общая численность действующей армии Германии возросла с 2760 тыс. до 3300 тыс. человек1. В немецких штабах разрабатывались будущие варианты вторжения в СССР, в результате чего в конце 1940 г, созрел небезызвестный план "Барбаросса" (план "Барбаросса" - окончательная Директива N 21 верховного главнокомандования - был подписан Гитлером 18 декабря 1940 года). Надеясь на ускорение антисоветской агрессии, англо-французские правящие круги пожертвовали Польшей, а затем интенсивно побуждали Финляндию развязать военный конфликт с СССР на Карельском перешейке. Видный английский военный деятель Б. Монтгомери писал: "Франция и Британия не шелохнулись, когда Германия проглотила Польшу. Мы продолжали бездействовать даже тогда, когда немецкие армии перебрасывались на запад с совершенно очевидной целью атаковать нас! Мы терпеливо ожидали, пока на нас нападут, и на протяжении всего этого периода время от времени бомбили Германию листовками. Я не понимал, война ли это?"2.

      Галеаццо Чиано

      Состав с углем на перевале Бреннер

      Муссолини объявляет войну

      Маршал Грациани

      Итальянцы в Альпах




      Защитники форта Понт-Сен-Луи

      Итальянцы в Ментоне

      Маршал Бадольо диктует условия перемирия

      Что касается фашистской Италии, то к концу 1939 - началу 1940 г. она испытывала серьезные сомнения относительно вступления в войну на стороне Германии в ближайшее же время. Наиболее полно эти сомнения итальянских правителей отражены в письме Муссолини к Гитлеру от 3 января 1940 года3. Это письмо является также документом, подтверждающим наличие определенных противоречий между Германией и Италией. Затронув вопрос о перспективах войны в Европе и позиции Италии, Муссолини, в частности, писал: он "не уверен, что удастся поставить на колени или разъединить французов и англичан. Так считать - значит поддаться обману". Тем более, что, по мнению Муссолини, Соединенные Штаты "не допустят полного поражения демократий". Сделав это предварительное замечание, Муссолини перешел затем к характеристике позиции Италии: "Вместе с тем я форсирую темпы военных приготовлений. Италия не может и не хочет участвовать в длительной войне; ее вступление в войну должно последовать в наиболее выгодный и решающий момент" (по поводу этой неоднократно высказывавшейся Муссолини точки зрения Чиано говорил, что тот "просто хочет стать мародером")4. В целом Муссолини весьма неопределенно высказался о сроках вступления Италии в войну на стороне Германии. Он рассматривал такую возможность в чисто теоретическом плане, да и то со многими оговорками5. Фашистская Италия хочет быть в данное время лишь резервом Германии, писал Муссолини; если Германия стремится к политико-дипломатическому решению, то Италия явится ее резервом с политической и дипломатической точек зрения; экономическим резервом в том смысле, чтобы оказать Германии всестороннюю поддержку в ее борьбе с блокадой; и, наконец, Италия согласна быть резервом Германии с военной точки зрения, если итальянская помощь не будет обременительной и принесет пользу (этот последний вариант, добавил он, должны изучить военные)6. Намекнув на то, что необходимо тщательно исследовать вопрос о целесообразности вступления Италии в войну ("ведь в войне с Польшей для Германии именно неучастие Италии оказалось более выгодным, чем участие, которое было бы абсолютно бессмысленным"), Муссолини выразил надежду, что немецкий народ по-прежнему убежден в том, что позиция Италии в настоящий момент целиком определяется рамками германо-итальянского союзного договора.
      Муссолини пришлось довольно долго ждать ответа от Гитлера на свое письмо от 3 января (Гитлер написал Муссолини 8 марта 1940 г.)7. Дело в том, что в начале января, а также в течение февраля в гитлеровском руководстве детально обсуждался вопрос о состоянии германо-итальянских отношений и целесообразности для Германии вступления Италии в войну8. Большинство нацистских главарей высказывалось, даже с учетом недостаточной военной подготовленности Италии, в пользу участия Италии в войне после начала германского наступления на западе. По утверждению адмирала Редера, сторонника участия Италии в войне9, Гитлер был за вступление Италии в войну, так как итальянский флот, в котором имелось много подводных лодок, можно было бы использовать сразу же после начала активных действий на западе, учитывая, что Германия к 1 сентября 1939 г. еще не выполнила своей военно-морской программы. С другой стороны, было ясно, что в силу своей экономической и военной слабости Италия не сможет вести длительную войну и что ресурсы Германии будут истощены гораздо быстрее, если Италия вступит в войну, нежели если она останется "невоюющей стороной". Было ясно также, что Италия вступит в войну лишь в условиях успешного германского наступления на западе, и не раньше. Не оставляла нацистов и мысль о том, что в случае какой-либо новой "мирной инициативы" западных держав Муссолини опять выступит в роли посредника и таким образом помешает осуществлению германских планов агрессии. Эти опасения гитлеровцев особенно усилились, когда в Европу с особой миссией прибыл специальный уполномоченный президента США, заместитель государственного секретаря С. Уэллес10. Наконец, нацистские лидеры до самого последнего момента опасались тайного сговора Италии с западными державами.
      Боясь этой "измены" со стороны своего союзника, немцы убеждали итальянцев, что вступление Италии в войну принесет ей неоспоримые выгоды; что позиция Англии и Франции делает, дескать, нереальными какие-либо попытки мирного урегулирования; что после начала германского наступления на западе последует молниеносный разгром Франции и что в этих условиях выступление Италии, которое должно осуществиться в соответствующий момент, безопасно. Одновременно при каждом удобном случае итальянцев порицали за их отказ вступить в войну еще в сентябре 1939 г., за то, что они снабжают западные державы оружием, а также за колебания11. Когда 10 января 1940 г. Риббентроп встретился с Аттолико в Берлине12, он затронул многие из вопросов, по которым у Германии и Италии имелись серьезные расхождения и о которых, кстати, частично упомянул Муссолини в письме к Гитлеру от 3 января 1940 года. "Я заявил Аттолико, - записал Риббентроп, - что у меня создалось впечатление, будто письмо дуче содержит в первую очередь совет воздержаться от развязывания настоящей войны с Англией и Францией" и попытаться найти основу для заключения с ними мира. Однако такие попытки, подчеркнул Риббентроп, не имели успеха в прошлом и обречены на провал сейчас. Позиции Англии "мы можем противопоставить, - заявил Риббентроп, - лишь... волю к уничтожению. Мы полны решимости разбить Англию и поставить ее на колени". Вместе с тем Риббентроп вновь выразил убеждение в "прочности и незыблемости" германо-итальянской дружбы. Через две недели, 24 января, в конфиденциальной беседе с Вальтером Вустером, генконсулом и атташе по культурным вопросам германского посольства в Риме, Риббентроп откровенно пояснил, почему, по его мнению, фашистская Италия не сможет разорвать германо-итальянскую "дружбу": "Судьбы обоих авторитарных государств настолько прочно связаны друг с другом, что либо оба одержат победу, либо оба погибнут"13.
      Муссолини понимал, что ему не удастся вырваться из крепких "объятий" германского союзника и что германский и итальянский фашизм связали свои судьбы воедино. Поэтому, а также в связи с активной подготовкой гитлеровцев к удару на западе итальянские империалисты продолжали делать все необходимое, чтобы страна вступила в войну на стороне Германии. В 20-х числах января 1940 г. правительство Италии обсудило и приняло государственный бюджет на 1940/41 финансовый год. В соответствии с принятым бюджетом расходы были определены в сумме почти 35 млрд. лир, а доходы - 29 млрд. лир (дефицит около 6 млрд. лир предполагалось покрыть за счет выпуска займа). Принятый бюджет, писал один из. ведущих фашистских журналистов Италии В. Гайда, "является военным бюджетом, так как он составлен в разгар европейской войны. Налогоплательщик также является солдатом"14. 23 января, во время обсуждения бюджета, Муссолини выступил с речью о международном положении. Он сказал, что, по его мнению, в данный момент Англия и Франция "уже не могут выиграть войну" и что Италия не сумеет до бесконечности оставаться нейтральной. "Сохраняя нейтралитет до конца войны, - заявил он, - мы окажемся в положении, когда должны будем играть вторую скрипку среди европейских держав". Однако Муссолини подчеркнул, что состояние военных приготовлений Италии не позволит ей вступить в войну ранее "второй половины 1940 г. или... начала 1941 года". Кроме того, итальянским фашистам приходилось учитывать и недовольство народа дальнейшим ухудшением условий жизни в связи с милитаризацией экономики. Министр полиции Боккини, записал 8 февраля Чиано, подготовил сообщение о том, "что общественное мнение страны становится все более и более неустойчивым и он опасается в ближайшем будущем прискорбных инцидентов и беспорядков"15.
      В начале 1940 г. крайне напряженными были германо-итальянские экономические отношения. На их характер в большой степени влияла, помимо тех специфических причин, которые были связаны с агрессивным курсом Германии и Италии (милитаризация экономики, политика автаркии и т. п.), также общая международная ситуация. В итальянской экономике заметную роль играли поставки германского угля, осуществлявшиеся главным образом морским путем (из 12 - 13 млн. т угля в год, импортировавшегося в Италию, 3/4 поступало морем). К весне 1940 г. блокада на море стала причинять Италии чувствительный ущерб, особенно после того, как в феврале последовал разрыв англо-итальяиских торговых отношений. В этих условиях итальянцам не оставалось ничего иного, как обратиться за помощью к немцам. Гитлеровцы воспользовались удобным случаем. Когда в январе-феврале 1940 г. проходили ежегодные переговоры о возобновлении германо-итальянского торгового соглашения, они, рассмотрев просьбу итальянцев о поставке в 1940 г. в Италию 12 млн. т угля, ответили, что Германия согласна поставлять по 500 тыс. т ежемесячно и что для перевозки остальных 500 тыс. т Италия должна выделить 5 тыс. вагонов16. Кроме того, гитлеровцы потребовали увеличить поставки в Германию из Италии меди, ртути, пеньки, подвижных составов, автомобильных моторов17.
      При каждом удобном случае гитлеровцы упрекали итальянцев за их торговые сделки с западными державами. Эти сделки, особенно военного характера, как усиленно подчеркивали немцы, наносят политический ущерб державам "оси". Неоднократные попытки итальянцев убедить немцев в том, что Италия ведет с западными державами лишь выгодную для "оси" торговлю, не имели успеха. Германский посол в Риме Маккензен сообщал в Берлин о поставках итальянских военных материалов Англии и Франции. "Слухи об этих поставках, - писал Маккензен 4 января 1940 г., - не прекращаются, хотя итальянский министр иностранных дел и другие опровергают их". И если из Англии и Франции Италия получала армейское обмундирование (военное сукно, одеяла, сапоги), то западные державы, подчеркивал Маккензен, получают от итальянцев гораздо более важные военные материалы: "В первую очередь речь идет о поставках из Италии во Францию самолетов и авиамоторов.., а также танков (фирмой Фиат) ...Фирма Инноченти (Милан) должна поставить во Францию несущие конструкции, волнистое железо и детали для строительства авиационных ангаров". Маккензен сообщал также о торговых сделках военного характера между французской фирмой "Гном и Роне" и итальянской фирмой "Изотта Фраскини". "Суммируя сказанное, - подчеркивал Маккензен, - можно заключить, что Англией и Францией ведутся с итальянскими фирмами в широком объеме переговоры о покупке военных материалов и что итальянские правительственные органы и участвующие в переговорах итальянские предприятия ни в коем случае не намерены им препятствовать"18.
      "Немцы, - записал 14 января Чиано, - заявили нам резкий протест по поводу продажи Франции итальянских авиационных моторов. Дуче хочет запретить экспорт военных материалов союзникам (то есть Англии и Франции. - А. Г.). Но после долгой дискуссии ...он убедился, что мы очень скоро останемся без иностранной валюты и, следовательно, без сырья, столь необходимого для военных приготовлений. Из-за девальвации итальянской лиры это сырье может быть приобретено только с помощью иностранной валюты. По этой причине я мог совершенно откровенно сказать о немцах. Я составил ноту, в которой изложил нашу точку зрения. Немцы будут взбешены, но это даст нам возможность гарантировать себе большую свободу в международной торговле, которая в настоящее время вполне благоприятна для нас"19. 3 февраля 1940 г. статс-секретарь германского министерства иностранных дел Вейцзекер отправил Маккензену в Рим инструкцию, которая содержала германские требования к итальянскому союзнику в области экономических поставок в Германию, а также прямо указывала на существование между обеими державами "оси" разногласий и недоразумений20. "Мы, немцы, - писал Вейцзекер, - не должны отказываться от своего основного тезиса, а именно: Италия обязана, - учитывая напряжение всех сил Германии, ведущей войну и идущей на всевозможные тяжелые жертвы для поддержания товарооборота с Италией (прежде всего в отношении снабжения последней углем), - также поддерживать нас экономически и не оказывать никакого содействия нашим врагам". Вейцзекер просил Маккензена передать итальянцам, что Германия никогда не согласится на важные в военном отношении поставки Италии западным государствам21.
      На основании полученных из Берлина инструкций Маккензен и находившийся с осени 1939 г. в Риме Клодиус (заместитель начальника политико-экономического отдела министерства иностранных дел) 20 февраля посетили Чиано и передали ему от имени германского правительства довольно резкое заявление22. В Берлине считают, говорилось в этом заявлении, что в нынешней ситуации Италия должна оказывать Германии всемерную экономическую поддержку. Однако до сих пор складывается впечатление, что этого не происходит. Особенно это относится к итальянским поставкам сырья и итальянским требованиям в отношении немецких контрпоставок, в вопросе о транзите и т. д. Благоприятные итоги (в отношении итальянских поставок сырья в Германию. - А. Г.) имеют место лишь в отдельных случаях, когда лично вмешивается дуче. Военные поставки из Германии необходимых для Италии сырьевых продуктов (бензола, толуола, нафталина) ставят Германию в исключительно трудное положение, и ее "жертвы" в этом отношении могут быть компенсированы лишь соответствующими поставками из Италии. До сих пор чинятся препятствия со стороны итальянских таможенных органов германскому транзиту через Италию в оба направления, что является недопустимым. Необходимо также, чтобы итальянское правительство положило конец неблагоприятной для рейхсмарки спекуляции на курсе лиры.
      В ответ Чиано заверил Маккензена и Клодиуса, что Италия готова сделать все возможное, чтобы увеличить поставки в Германию сырья. Позиция дуче в этом отношении, подчеркнул Чиано, неизменна. Сделанная Чиано в этот же день запись отражает то резкое недовольство, которое проявляли правящие круги Италии в связи с диктатом со стороны "союзника", без стеснения вмешивавшегося в торговлю Италии с другими державами. "Клодиус и Маккензен пришли, чтобы заявить протест по поводу трудностей, возникших в торговых отношениях, - записал Чиано. - Чего они хотят от нас? Я откровенно сказал им, что до тех пор, пока мы будем проводить враждебную в отношении Англии и Франции политику, мы будем испытывать растущие трудности в обеспечении самих себя сырьем. Они не вправе также требовать от нас..., чтобы мы отказались от нашего балканского рынка"23.
      Узнав о германском демарше, Муссолини срочно созвал совещание с участием Чиано, министра финансов П. Таон-ди-Ревеля, министра внешней торговли Риккарди и других. Было принято следующее решение, переданное 22 февраля в германское посольство24: будет сделано все необходимое для увеличения итальянских сырьевых поставок в Германию; вместе с тем было подчеркнуто, что Италия надеется, что поставки из Германии необходимого Италии сырья не будут прекращены и что "ответственные лица в Германии не бросят Италию в этом отношении на произвол судьбы". 24 февраля 1940 г. в Риме после двухмесячных переговоров был подписан германо-итальянский экономический договор - так называемый "4-й секретный протокол"25. В соответствии с достигнутым соглашением Германия обещала поставить в Италию 12 млн. т угля в 1940 г., но при условии, что Италия выделит для этой цели 5 тыс. вагонов (сама Германия может поставлять лишь 500 тыс. т ежемесячно); 10 тыс. т бензола; 1,5 тыс. т толуола; 2,5 тыс. т нафталина, а также ацетон и магний. Италия со своей стороны обещала поставить Германии бокситы (100 тыс. т), цинковую руду (35 - 40 тыс. т), серу (70 тыс. т), коноплю (25 тыс. т), а также серный колчедан, ртуть, борную кислоту и большое количество продовольствия, табака и других товаров.
      После подписания договора Италия попала в трудное экономическое положение, а ее зависимость от германского союзника еще более возросла. В последующее время экономическая зависимость Италии от Германии продолжала увеличиваться, равно как и политическая. Так, когда в июне 1940 г., в первые же дни после вступления Италии в войну на стороне Германии, между обоими партнерами по "оси" начались экономические переговоры, завершившиеся подписанием "5-го секретного протокола"26, Италия по условиям этого соглашения должна была значительно увеличить поставки сырья в Германию (бокситов - 200 тыс. т, цинковой руды - 45 тыс. т, серы - 122 тыс. т и т. д.). Что касается пожеланий итальянской стороны об увеличении германских поставок сырья, прежде всего угля, поставки которого германская сторона не выполняла, - пожеланий, которые, как писал Муссолини 13 июня 1940 г., "чрезвычайно скромны", то гитлеровцы весьма прохладно реагировали на них. Как записал 12 июня Клодиус, Гитлер рекомендовал "сдержанно обсудить итальянские пожелания", которые могут быть "удовлетворены лишь частично и в ограниченном объеме". Другой участник германо-итальянских экономических переговоров в Риме, генерал Томас, записал 12 июня: "Италия: фюрер придерживается точки зрения, что, поскольку Италия бросила нас осенью на произвол судьбы, сейчас нет никакого повода что-либо давать. Во всяком случае, итальянские пожелания должны быть сначала детально изучены"27.
      К концу февраля - началу марта 1940 г. гитлеровцы стали особенно энергично убеждать итальянское руководство в необходимости принять, наконец, решение и вступить в войну на стороне Германии. Надо сказать, что итальянские фашисты в это время начали все более к этому склоняться. Они по-прежнему в своем большинстве считали, что война разрешит все или значительную долю тех трудностей, внутренних и внешнеполитических, которые не могло преодолеть итальянское правительство. Участились проходившие под председательством Муссолини заседания так называемого Верховного совета обороны. 15 февраля 1940 г. "Tribuna" в следующих словах резюмировала суть очередного заседания, на котором обсуждались вопросы гражданской и экое омической мобилизации, экономического самообеспечения Италии в случае войны и другие аналогичные вопросы: "Тотальная подготовка к тотальной войне!". Готовность гитлеровцев со дня "а день начать новые акты агрессии подстегивала итальянское руководство и разжигала его воинственный дух. "Дуче все более утверждается в мнении, - записал 25 февраля Чиано, - что союзники проиграют воину, и вся его политика базируется на этой уверенности. Он вновь заговорил о претензиях к Франции и повторил свой тезис о необходимости свободного выхода к открытому океану, без чего Италия никогда не станет империей".
      27 февраля Муссолини сказал Чиано: "В Италии все еще есть преступники и глупцы, которые считают, что Германия будет разбита. Можешь мне поверить, что Германия победит"28.
      8 марта Гитлер после длительного молчания направил Муссолини ответ на его письмо от 3 января29. Вручить это послание он поручил Риббентропу, прибывшему 10 марта в Рим30. Гитлер писал, что позиция Германии в вопросе о сохранении спокойствия на Балканах неизменна и что в этом отношении обе державы "оси" единодушны; вновь и вновь он убеждал, что Германия намерена сражаться до тех пор, пока ее враги не будут вынуждены окончательно отказаться от идеи уничтожения тоталитарных государств. "Решимость Германии сражаться непоколебима" тем более, что тоталитарные государства обладают растущим превосходством над западными державами, подчеркивал Гитлер. Он "абсолютно убежден", что исход войны решит судьбу не только Германии, но и Италии. Гитлер намекнул на то, что если Италия хочет остаться в будущем "скромным европейским государством", то тогда он, может быть, и ошибается. Но если Италия хочет стать страной, в которой ее народу будут обеспечены "жизненные права", тогда, подчеркивал Гитлер, "вам, дуче, в конце концов придется встретиться с тем же врагом, с которым сегодня ведет борьбу Германия". Заканчивая свое послание, Гитлер еще раз выразил надежду, что судьба сложится так, что "оба народа будут сражаться вместе", ибо место Италии - на стороне Германии, а место Германии - на стороне Италии.
      Изложенные положения были уточнены и дополнены Риббентропом во время его бесед с Муссолини, проходивших в Палаццо Венеция в присутствии Чиано и Маккензена 10 и 11 марта31. Риббентроп приложил все усилия, чтобы вырвать у дуче обещание вступить в войну на стороне Германии. Прежде всего Риббентроп указал на то, что Гитлер не думает уже ни о каком мирном решении вопроса. "Фюрер... полон решимости еще в нынешнем году атаковать Францию и Англию, будучи абсолютно убежден в том, что летом он разобьет французскую армию, а к осени сумеет выбросить англичан из Франции. Он, Риббентроп, также со своей стороны считает и надеется, что еще до наступления осени французская армия будет разбита и что после этого на континенте не останется англичан, разве что в качестве военнопленных". Риббентроп сообщал, что к началу военных действий на западе Германия выставит 205 полностью укомплектованных и хорошо обученных дивизий и что, таким образом, соотношение вооруженных сил Германии и западных держав будет 3:1. Воля немецкого народа к победе "непоколебима", добавил Риббентроп; "каждый немецкий солдат уверен, что победа будет одержана еще в этом году". Муссолини, в свою очередь, подчеркнул, что Гитлер абсолютно прав, когда он говорит об "общности судеб" немецкой и итальянской наций. Касаясь итало-английских отношений, Муссолини проговорился, что Англия обратилась к Италии с просьбой о продаже ей целого ряда военных изделий. Он тут же поспешил заявить, что "англичанам в данный момент должно быть абсолютно ясно, что на их обращение о поставках из Италии пушек, танков или самолетов-бомбардировщиков, о чем они просили, будет дан абсолютно категорический отрицательный ответ. Они, - добавил Муссолини, - не получат для военных целей ни одного гвоздя". Италия, заявил Муссолини, вскоре вступит в войну на стороне Германии, так как она "также намерена решить свои проблемы", среди которых первой он назвал проблему свободного выхода в океан. "Время действий, - продолжал он, - все ближе. Италия чрезвычайно преуспела в отношении военных приготовлений..., для чего пришлось пожертвовать жизненными интересами населения... Создано 4 линкора водоизмещением 35 тыс. т каждый (у англичан таких - 2); к маю будут готовы 120 подводных лодок, а в апреле во флот будут мобилизованы 150 тыс. военнообязанных. Больших успехов добилась Италия и в области авиации... К маю вооруженные силы достигнут 2 млн. человек".
      В ответ на настойчивые вопросы Риббентропа о времени вступления Италии в войну, Муссолини заявил: "Вопрос о сроке является деликатным, так как он хотел бы выступить лишь тогда, когда он полностью подготовится, чтобы не быть для своего партнера балластом. Но в любом случае он уже теперь должен сказать откровенно, что в финансовом отношении Италия не сможет выдержать длительной войны". Дальнейшие переговоры проходили под знаком уклончивой позиции Муссолини, который то делал воинственные заявления о своей решимости немедленно вступить в войну, то, припертый к стене Риббентропом, добивавшимся от него конкретных обещаний и точных сроков, вновь пускался в общие рассуждения. В заключение Муссолини еще раз подтвердил, что в силу "общности судеб" Италии и Германии вступление Италии в войну неизбежно. Он согласился также на переданное ему Риббентропом предложение о встрече с Гитлером на Бреннере32. 12 марта начальник штаба оперативного руководства вооруженными силами Германии генерал Иодль записал в дневнике: "Фюрер очень удовлетворен переговорами Риббентропа в Риме. Дуче сохраняет стойкость, хочет на следующей неделе лично встретиться с фюрером на Бреннере"33.
      Встреча на Бреннере состоялась 18 марта. Это была первая после начала второй мировой войны встреча двух фашистских диктаторов. Если Гитлер шел на эту встречу с целью добиться от итальянского союзника твердого обязательства вступить в войну после начала германской атаки на западе, то Муссолини и его окружение, понимая, что Гитлер потребует от Муссолини "сделать выбор", испытывали одновременно и страх перед принятием последнего решения и боязнь "упустить время". "Дуче нервничает, - записал Чиано в дневнике 13 марта. - До сих пор он жил под впечатлением, что настоящая война не начнется. Перспектива приближающегося столкновения, в котором он может остаться аутсайдером, беспокоит и, говоря его словами, унижает его. Он все еще надеется, хотя и в меньшей степени, чем раньше, что он сможет повлиять на Гитлера и убедить его отказаться от его намерения начать наступление на западе". Муссолини хотел бы, отметил на следующий день Чиано, добиться от Гитлера, если последний все же решил начать атаку, принятия согласованного документа, который оставил бы за Италией свободу действий. Однако это нереально, подчеркнул Чиано, так как "Гитлер никогда не простит себе, если он плохо разыграет свои карты и не воспользуется его итальянским козырем". Единственным шансом для Италии остаться вне конфликта, как считал Чиано, является такая позиция на переговорах, когда Муссолини заявит немцам, что Италия не готова, и намекнет, что они ведут себя сейчас так же, как в августе 1939 г., когда они поставили союзника в последний момент перед фактом начала войны, к которой Италия не была готова тогда и не готова сейчас. Не очень-то веря, что такая попытка увенчается успехом, Чиано, тем не менее, считал, что Муссолини следует придерживаться подобных исходных позиций. "Они поступают, как им вздумается, не консультируясь с нами и обычно вопреки нашей точке зрения. Их нынешнее поведение, как и прежде, представляет удобный предлог настоять на нашей свободе действий"34.
      Однако переговоры на Бреннере проходили совсем не так, как надеялись итальянские правители. Переговоры Гитлера и Муссолини скорее напоминали монолог, а не диалог. Почти все время говорил один Гитлер. Муссолини жаловался на следующий день Чиано, что он чрезвычайно недоволен этим фактом, так как "он многое хотел сообщить Гитлеру, а вместо этого должен был большую часть времени молчать"35. Позднее генерал Ринтелен, в 1936 - 1943 гг. являвшийся германским военным атташе в Риме, узнал от Гитлера подробности этой беседы. Как передает Ринтелен, "Муссолини, по словам фюрера, встретил его явно смущенный, как школьник, который плохо приготовил свое задание"; он "заверил, что, как только итальянская армия будет готова, он вступит в войну на стороне Германии". "С момента этой встречи, - резюмировал Ринтелен, - Муссолини вновь занял твердую прогерманскую позицию и принял решение о скором вступлении в войну. Он снова подпал под влияние Гитлера"36.
      В начале беседы37 Гитлер заявил, что он ни на секунду не сомневается в том, что разобьет Францию и что иного пути завершить настоящий конфликт нет. Однако он просит принять решение о позиции Италии независимо от сказанного, полностью исходя из истинного положения дел и интересов Италии. Если Италия, добавил он, хочет ограничиться Средиземным морем ("которое, включая Адриатику и другие районы, совершенно не интересует Германию") и позицией второстепенной державы, тогда ей, конечно, не нужно и впредь что-либо предпринимать. Но если она хочет быть первостепенной средиземноморской державой, то Англия и Франция всегда будут препятствовать ей в этом. Германия же, в случае, если она одержит победу, намерена осуществить "всеобщее урегулирование" только вместе с ее великим союзником - Италией. "У Германии, - подчеркнул Гитлер, - есть только один союзник и друг - Италия... В Европе есть только два партнера - Германия и Италия".
      Затем Гитлер остановился на том, как будут развиваться события дальше и какую роль, по его мнению, может сыграть в них Италия. Либо Германия нанесет "молниеносный сокрушительный удар" Западу, и "потребуется лишь нанести еще один, последний удар, чтобы рухнула вся система Запада. И тогда дуче смог бы обдумать вопрос..., должна ли Италия нанести этот последний удар", или же начнется долгая борьба между Германией и Западом, в которой Запад будет постепенно измотан. "Но, вступив однажды в борьбу, Германия уже больше не отступит. И если тогда борьба затянется, то, может быть, Италия в определенный момент явится той "последней гирей", которая окончательно склонит чашу весов в благоприятную для Германии и Италии сторону". Гитлер согласился с тем, что Италия не сможет вести длительную войну, так как "положение с углем и железом делает для Италии продолжительную войну невозможной". Тем не менее он намекнул, что Германия приветствовала бы "волевое решение" дуче, а затем, отбросив дипломатию, сказал, что прибыл на эту встречу лишь с одним желанием - чтобы Муссолини определил время вступления Италии в конфликт. Речь в данном случае идет не о том, чтобы просить Италию о помощи, добавил Гитлер, а только о том, чтобы Муссолини определил наиболее благоприятное время для вступления Италии в войну на стороне Германии.
      Муссолини поспешил заверить Гитлера в своем полном согласии с ним по всем затронутым вопросам и заявил, что вступление Италии в войну неизбежно, так как итальянское правительство, фашистская партия и народ не желают оставаться до окончания войны нейтральными. Изменение позиции Италии по отношению к Англии и Франции невозможно. Сотрудничество с этими странами исключено. "Мы ненавидим их", - добавил Муссолини. Италия хочет вступить в войну не для того, чтобы оказать помощь Германии, ибо ни в Польше, ни на западе Германия не нуждалась и не нуждается в такой помощи. Вступления Италии в войну, подчеркнул Муссолини, "требуют ее честь и интересы". Что же касается времени вступления в войну, то это большая проблема. Ее решение при любых условиях должно определяться следующим фактором - Италия должна быть "полностью подготовлена". Однако финансовое положение не позволяет Италии вести длительную войну ("невозможно тратить каждый месяц по миллиарду")38. Муссолини подтвердил, что, как только Германия нанесет первый успешный удар, он выступит, "не теряя времени". Но, если война затянется и "Германия будет лишь постепенно добиваться успеха, тогда он, дуче, подождет". В настоящее время, сказал он, Италия будет продолжать военные приготовления с тем, чтобы через 3 - 4 месяца быть готовой. Германские империалисты были довольны итогами встречи Гитлера и Муссолини. Гитлеровцы добились срыва попыток западных держав привлечь на свою сторону Италию. Муссолини обещал, что Италия вступит в войну на стороне Германии, хотя и сделал оговорку, что это произойдет лишь тогда, когда для этого создастся благоприятная обстановка. 19 марта Иодль записал в дневнике: "Фюрер возвращается после свидания с дуче, сияя от радости и в самом довольном настроении. Достигнуто полное взаимопонимание. Дуче решился присоединиться к фюреру; вот только продолжительной войны он вести не может... В заключение переговоров дуче сказал Чиано: "Мое решение принято. Фюрера вы слышали". 27 марта Йодль отметил: "Фюрер развивает свои цели перед итальянцами, вступающими в дело"39. Гальдер еще более точно резюмировал позицию итальянских фашистов и мнение германского командования. 27 марта он записал: "Совещание у фюрера... Он подчеркнул, что полностью доверяет Муссолини, который, однако, ввиду его слабости, сможет выступить только в том случае, если Франции уже будет нанесен сильный удар. ...Мы должны, - подчеркнул Гальдер, имея в виду германское верховное командование, - когда начнем наступление, потребовать от Италии привести свою армию в готовность. Для мобилизации Италии потребуется 14 дней. В течение этих 14 дней станет ясно, есть ли у нас шансы на крупный успех или нет. Если у нас такие шансы будут, Италия выступит"40.
      Что касается вопроса о характерен длительности предстоящей борьбы с западными державами, то не только Италия рассчитывала на ее "молниеносность". Как свидетельствует бывший начальник организационного отдела генштаба гитлеровской армии генерал-майор Мюллер-Гиллебранд, нацистское руководство хорошо знало, что Германия тоже не может в силу ее экономической неподготовленности вести длительную войну. По оценке военно-промышленного штаба Германии, запасов металла должно было хватить на 9 - 12 месяцев войны, каучука - на 5 - 6 месяцев, нефти - на 4 - 5 месяцев. О том, что Германия не была подготовлена к успешному ведению длительной войны с западными державами, обладавшими превосходящим военно-экономическим потенциалом, свидетельствовали также секретные военно-экономические сводки, ежемесячно издававшиеся военно-промышленным штабом при главном штабе вооруженных сил Германии41. Гитлер, которому представлялись эти сводки, отвергал мысль о том, что придется вести длительную, пожирающую огромные ресурсы войну и а несколько фронтов. Он был убежден, что сможет добиться своих политических целей, не допустив превращения войны в затяжную42. Кроме того, он верил в нежелание западных правящих кругов вести "решительную войну" и понимал их стремление повернуть вермахт в сторону СССР. Муссолини, по свидетельству Чиано, после встречи на Бреннере стал открыто говорить о вступлении Италии в войну на стороне Германии, и эту позицию все больше поддерживали многие представители фашистской иерархии. Вместе с тем, записал Чиано 23 марта, "войны не хотят все слои населения"43. Решение итальянских фашистов вступить в войну на стороне Германии в значительной мере объяснялось теми военными успехами, которые весной - летом 1940 г. одержала германская армия. Прежде чем начать вторжение во Францию, германское командование предприняло операции против Норвегии и Дании. Верные своей тактике информировать итальянского союзника в последний момент или даже после начала очередной агрессивной акции, немцы лишь 9 апреля, то есть тогда, когда уже началось вторжение германских войск в Скандинавию, известили об этом итальянских фашистов44. А захват гитлеровцами Дании и Норвегии еще раз наглядно показал всему миру стремление германских фашистов осуществить планы установления своего господства в Европе и во всем мире. Вместе с тем был нанесен еще один удар по политике "умиротворения" агрессоров, по беспочвенным и преступным замыслам мюнхенцев "канализовать" германскую агрессию на восток, против Советского Союза.
      Успехи вермахта в Дании и Норвегии гитлеровцы использовали для новой активной обработки итальянского союзника с целью его вовлечения в войну. Руководители фашистской Италии, со своей стороны, заверяли немцев, что сроки вступления их страны в войну приближаются. 11 апреля Муссолини, например, писал Гитлеру, что флот приведен в боевую готовность, что подготовка сухопутной армии и авиации также близка к завершению45 и что "итальянский народ, который хотел бы лучше подготовиться, уже осознает в данный момент, что войны не удастся избежать". О том, насколько далеко от истины было утверждение Муссолини в отношении того, что итальянцы твердо решили воевать и лишь хотят "лучше подготовиться", свидетельствует следующая запись в дневнике Чиано от 11 апреля: "Сегодня утром Муссолини был мрачен. Он вернулся от короля, беседа с которым его не удовлетворила. Он сказал: "Король предпочитает, чтобы мы вмешались только для того, чтобы собрать осколки разбитых тарелок... Но в таком случае мы сами будем виноваты в том, что вынуждены будем пережить унижение, так как другие напишут историю. Несущественно, кто одержит победу. Чтобы сделать народ великим, его необходимо послать в сражение, даже если для этого придется дать ему пинка в зад. Это как раз то, что я сделаю"46. 18 апреля и 2 мая Муссолини отправил Гитлеру письма, в которых он сообщал, что военные приготовления идут полным ходом и что время вступления Италии в войну против западных держав приближается. Во время скандинавской кампании позиция итальянского правительства постепенно превращалась из позиции "невоюющей стороны" в позицию "предвоенную". Увеличился призыв, в итальянскую армию (если к осени 1939 г. итальянская армия насчитывала 900 тыс. человек, то к маю 1940 г., то есть ко времени вступления Италии в войну, - 1,5 млн. человек47). Росли ассигнования на военные нужды. Подготовка к войне еще более ухудшила и без того тяжелое экономическое положение в стране. Сырьевые и валютные запасы продолжали уменьшаться. "Положение с нашими запасами металла... очень печально, - записал 7 апреля Чиано. - Италия лишилась всех ее зарубежных рынков, и даже то небольшое количество золота, которое мы в состоянии потратить, не может быть обращено в необходимый для нас металл. Внутренние ресурсы скудны, и мы уже использовали лимит по сбору медной посуды и железных решеток. Все использовано. Истина заключается в тем, что мы сегодня обеспечены резервами гораздо хуже, чем в сентябре (1939 г. - А. Г.). Наших запасов хватит лишь на несколько месяцев войны... Как же мы можем в этих условиях рисковать вступлением в войну?"48.
      Через месяц после начала операции в Скандинавии гитлеровцы решили осуществить "Желтый план" и захватить Францию. 9 мая 1940 г. Гитлер сообщил Муссолини, что, как ему стало известно, Англия и Франция намерены овладеть Руром (?! - А. Г.) и что поэтому он "вынужден" начать атаку против Голландии и Бельгии49. На следующий день Муссолини поспешил сообщить Гитлеру, что он одобряет германскую акцию, что время вступления Италии в войну приближается и что к концу мая армия будет готова50. 10 мая началось германское наступление на Францию через Бельгию, Голландию и Люксембург, положившее начало новому этапу войны на западе. В отличие от английского и французского командования, рассчитывавшего на продолжение "странной войны" и мало что предпринявшего для отражения этого выступления вермахта, гитлеровцы успешно осуществили свой план. Уже 14 мая германские войска про рвали "линию Мажино" под Седаном (бельгийский фронт был прорван еще 11 мая, то есть на следующий день после начала наступления). 15 мая Рейно сообщил Черчиллю, что союзники потерпели поражение51, в тот же день капитулировала голландская армия, а 28 мая - бельгийская. А за три дня до этого, 25 мая, на совещании французского военного комитета уже обсуждался вопрос о перемирии с Германией, 11 июня пал Реймс, дорога на Париж была открыта. До падения Парижа и капитуляции Франции оставались считанные дни. В это время на политическую арену выступила Италия, правители которой наконец решили, что пришло время действовать.
      Наступление германских войск на Западном фронте оказало сильнейшее воздействие на правящие круги фашистской Италии. Если еще весной 1940 г. Муссолини считал, что ход военных приготовлений позволит Италии лишь в 1941 г. вступить в войну, то теперь эти сроки все более и более сокращались. Каждое известие об очередном поражении Запада вызывало у итальянских правителей растущую тревогу. Они опасались "не успеть" и хотели лишь выбрать наиболее удобный и выгодный момент, чтобы "положить итальянскую гирю на чашу весов".
      В первых числах мая Муссолини сообщил Гитлеру, что военные приготовления Италии форсируются, но что ему приходится вести в самой Италии борьбу с многочисленными противниками вступления в войну52. 4 мая Гальдер следующим образом резюмировал суть письма Муссолини от 3 мая 1940 г.: "Военные меры (в Италии. - А. Г.): до 15 мая будет произведен очередной призыв; до 24 мая - новые силы; в общем будет достигнута численность в 2 млн. человек... Внутриполитическое положение: Муссолини ведет тяжелую борьбу со двором, аристократией и церковью. Финансовые и промышленные круги в основном против войны и поддерживают короля и кронпринца, являющегося опасным германофобом"53. Разумеется, в данном случае письмо Муссолини и запись Гальдера не отражали истинного положения дел внутри Италии по вопросу об отношении к войне. Речь шла не о борьбе милитаристских и пацифистских кругов в правящей верхушке фашистской Италии, не о сторонниках и противниках участия Италии в войне, а о борьбе в правящих кругах Италии двух группировок - проанглийской и прогерманской54.
      13 мая, как отметил Чиано, он беседовал с Муссолини. Последний сказал: "Несколько месяцев назад я говорил, что западные державы упустят победу. Сегодня я говорю тебе, что они проиграют войну. Мы, итальянцы, уже достаточно обесчещены. Любая отсрочка недопустима. Мы не должны терять время. В пределах месяца я объявлю войну. Я атакую Францию и в воздухе и на море". Чиано понял, что жребий брошен. "Он решил действовать, - записал Чиано, имея в виду Муссолини, - и он будет действовать. Он верит в германский успех и в то, что этот успех будет достигнут быстро. Только новый поворот в военных событиях может заставить его пересмотреть свое решение. Но в настоящее время дела для западных держав идут так плохо, что на это нет надежды"55.
      Итальянские империалисты хотели, вступая в войну, четко оговорить условия вступления и ту мзду, которую они надеялись получить за это. "Я беседовал с дуче о необходимости ясно изложить немцам наши намерения, - записал в те дни Чиано. - Если мы действительно хотим очертя голову ринуться в войну, мы должны пойти на определенную сделку. Даже сегодня война остается для меня рискованным предприятием со многими страшными, неизвестными факторами. Я знаю этих людей (то есть немцев. - А. Г.) очень хорошо, и я очень мало верю подписанным ими соглашениям, а их словам не верю совсем"56. Гитлер продолжал разжигать аппетиты честолюбивого Муссолини, чуть ли не каждый день отправляя ему послания, в которых он перечислял новые "грандиозные успехи" вермахта. Как отметил в конце апреля Чиано, "Гитлер хороший психолог, и он знает, что эти послания ранят дуче в самое сердце"57. Муссолини, в свою очередь, заверял Гитлера, что он сам и итальянский народ "восхищены успехами германского оружия", что он твердо решил вскоре вступить в войну и что все послания Рузвельта и Черчилля, в которых содержатся призывы сохранить нейтралитет, отклоняются им. 19 мая Гальдер записал в дневнике: "Рассчитывать на слишком быстрое вступление Италии в войну нельзя. "Это не является вопросом дней" (Чиано), но ожидать вступления можно, вероятно, через несколько недель". Но уже 21 мая в дневнике Гальдера появилась совершенно другая, еще менее оптимистическая запись, свидетельствовавшая о наличии серьезных тактических разногласий между партнерами по "оси" в вопросе о главных направлениях агрессии и содержавшая откровенную озабоченность гитлеровцев относительно прочности тыла итальянского фашизма. "В переписке последнего времени, - отметил Гальдер, - преобладают торжественные сообщения об одержанных фюрером успехах и одобрения дуче. В последнем письме (19 мая. - А. Г.) дуче высказывает предположение, что с состоянием отказа от войны скоро будет покончено. Дан ответ на вопрос дуче о нашей военной поддержке, на которую он рассчитывает: мы помощи не окажем. Информация о германской точке зрения: на нашем фронте мы обойдемся без итальянцев...58 В большой политике начинает вырисовываться незначительное противоречие между Италией и нами. Для Италии основной противник - Англия; для нас - Франция. Мы ищем контакта с Англией на базе разделения сфер влияния в мире. Сопротивление войне внутри Италии ослабевает (Гальдер имел в виду итальянский народ. - А. Г.). Кронпринц как будто бы за войну. Муссолини предоставлена полная свобода. Он оказывает нажим на Ватикан"59.
      Встреча Гитлера и Муссолини на Бреннере чрезвычайно встревожила руководителей западных держав, которые из различных источников получили сведения как о содержании бесед двух диктаторов, так и о решимости Гитлера нанести удар на западе60. В этой обстановке была предпринята новая попытка удержать Италию от вступления в войну на стороне Германии. Как уже говорилось, весной 1940 г. имело место значительное обострение итало-английских экономических отношений вследствие английской блокады на море61. 6 марта Чиано отметил, что Муссолини более, чем когда-либо, раздражен положением с углем. Последний заявил: "Через некоторое время пушка сама выстрелит. Я не допущу, чтобы весь народ по моей вине стал посмешищем Европы. Я испытываю одно оскорбление за другим. Как только я буду готов, я заставлю англичан пожалеть о содеянном. Мое вступление в войну приведет к их разгрому". "Дуче, - заметил в связи с этим Чиано, - все еще, увы, во власти иллюзий относительно перспектив быстрого перевооружения. Положение все еще очень трудное, и "нехватка угля лишь еще больше ухудшит его. Может быть, мы и вступим в войну, но мы будем не подготовлены и не вооружены"62. В марте Англия задержала 13 итальянских судов с германским углем. Италия заявила резкий протест. Конфликт попытались уладить компромиссным путем: Англия обещала усилить свой ввоз угля в Италию, взамен чего претендовала на получение продукции итальянской военной промышленности. Однако этот план Англии потерпел фиаско. Прибывший 10 марта в Рим Риббентроп пообещал итальянскому правительству, что Германия полностью обеспечит Италию углем по железным дорогам. Тогда 15 марта в Рим был послан видный деятель английского министерства финансов Плейфэр с широкими экономическими предложениями. Затем Чемберлен направил итальянскому правительству "послание доброй воли" - одно из тех посланий, как подчеркнул Чиано, которым с самого начала было суждено остаться без ответа. Муссолини поручил Чиано уведомить английское правительство, что Италия согласна лишь передать Германии мирные предложения, и то только в том случае, если они& будут реальными. В противном случае, добавил Муссолини, Италия будет на стороне Гитлера63. Тем не менее правительства Англии и Франции прилагали лихорадочные усилия, чтобы, как пишет Черчилль, "откупиться от Муссолини"64. До конца мая Плейфэр обсуждал в Риме вопрос о клиринговом соглашении, которое предусматривало английские заказы итальянским судостроительным компаниям. Другой английский представитель, Уилфрид Грин, в это же время вел в Риме переговоры о соглашении, которое освобождало бы большую часть итальянской внешней торговли от контроля, осуществляемого Англией в рамках экономической войны65. 25 марта Рейно заявил итальянскому послу в Париже, что усиление итальянского влияния в Европе - в интересах Франции. 27 марта французский посол в Риме Франсуа-Понсе неофициально намекнул Чиано, что Франция могла бы уступить Италии Джибути (Французское Сомали). Однако чем активнее западные державы пытались заигрывать с Италией, тем высокомернее вели себя фашистские правители и итальянская пресса 20 апреля 1940 г. "Relazioni Internazionale" писала, что итальянская позиция неизменна - страна проводит огромные военные приготовления; "демократии льстят итальянцам, расхваливая миролюбивую политику нашей страны. Но мы отвергаем подобную лесть. Итальянский народ выбрал свою карту, и эта карта будет разыграна".
      10 мая началось германское наступление на западе, в большой степени повлиявшее на политику итальянских правителей. Это обстоятельство учитывали руководящие деятели Англии и Франции. В середине мая в обработку итальянцев включился Черчилль, который имел все основания предполагать, что Италия уже "сделала свой выбор". 15 мая Черчилль после того, как возглавил английское правительство, направил Рузвельту свое первое послание, где, в частности, писал: "Мы должны ожидать, хотя еще нет в этом уверенности, что Муссолини вскоре вмешается в войну". 16 мая Черчилль направил личное послание Муссолини, в котором постарался в теплом тоне напомнить об их встречах в Риме и обратился к нему "со словами доброжелательства" "как к главе итальянской нации". Черчилль писал: "Считаю своим долгом вступить с вами как с вождем итальянского народа в переговоры, несмотря на быстро углубляющуюся между нами пропасть". Черчилль заверял Муссолини, что он никогда не был противником величия Италии и в душе никогда не был врагом дуче; он призывал Муссолини "помешать тому, чтобы между английским и итальянским народами потекла река крови"; "я заклинаю вас во имя чести, - писал Черчилль, - прислушаться к этому, прежде чем раздастся ужасный сигнал войны"66.
      18 мая последовал высокомерный ответ Муссолини. Он заявил, что Италия выполнит свои обязательства по отношению "к германскому союзнику". "Вы хорошо знаете, - писал Муссолини Черчиллю, - те причины, которые привели наши страны в противоположные лагери... В Женеве в 1935 г. вы явились инициатором организации санкций против Италии, когда мы намеревались осуществить контроль над небольшой африканской территорией (так называл фашистский диктатор территорию независимого государства Эфиопии! - А. Г.)... Я хочу вам, далее, напомнить о состоянии настоящего рабства, - продолжал Муссолини, - в котором Италия находится в собственном море. Так как ваше правительство объявило войну Германии, то вы поймете, что те же чувства чести и уважения принятых на себя обязательств, вытекающих из германо-итальянского договора, будут определять как теперь, так и в будущем итальянскую политику по отношению к любому событию". Столь же высокомерный тон был присущ письму Муссолини, направленному в ответ на послание Рузвельта от 14 мая: "В момент, когда решаются судьбы Европы, Италия не может оставаться в стороне"67.
      Получив ответ Муссолини, английское правительство поняло, что положение осложняется. "С этой минуты, - писал Черчилль, - у нас не могло быть никаких сомнений в намерении Муссолини вступить в войну в самый благоприятный для него момент"68. Но, несмотря на это, 25 мая английский министр иностранных дел Галифакс заявил итальянскому послу в Лондоне Бастианини, что союзники готовы рассмотреть любые предложения о переговорах как относительно итальянских интересов, так и относительно возможных основ "справедливого и длительного мира". Однако конкретных уступок Италии англичане не предложили. Французы, положение которых было сложнее, готовы были к таким уступкам. Французское правительство добивалось согласия Лондона на то, чтобы Италии были предложены уступки как в отношении Туниса и некоторых других французских владений, так и за счет Англии. 21 апреля иностранная комиссия палаты депутатов и сената Франции опубликовала коммюнике, в котором было сказано, что Франция все еще хочет вести переговоры с Италией. На следующий день Рейно послал Муссолини письмо, предлагая обсудить имевшиеся проблемы, прежде чем вспыхнет конфликт между обеими нациями. Когда 26 мая, то есть уже после начала германского наступления на западе, Рейно вел в Лондоне переговоры с английским правительством и убеждал последнее согласиться на интернационализацию Гибралтара, Мальты и Суэцкого канала69, он натолкнулся на отказ англичан. "Я лично считал, - писал впоследствии Черчилль, - что при критическом состоянии наших дел мы не могли предложить Муссолини ничего, чего он сам бы не мог взять или получить от Гитлера в случае нашего поражения. Нельзя рассчитывать на заключение выгодной сделки, будучи при последнем издыхании"70. Однако у французского правительства не было иного выхода, и 31 мая оно направило итальянскому правительству ноту с предложением открыть прямые переговоры, обещая удовлетворить его претензии в Средиземном море путем уступок со стороны не только Франции, но и Англии. Английское правительство отмежевалось от этого предложения. Да оно уже и не могло ничего изменить. За три дня до этого, а именно 29 мая, Муссолини, видя, что Франция уже разбита, назначил на 5 июня вступление Италии в войну. Поэтому он отверг французские предложения. Одновременно были прерваны переговоры с Англией по вопросу о блокаде. Все попытки Англии и Франции удержать Италию от вступления в войну оказались тщетными. 29 мая Муссолини созвал в Палаццо Венеция совещание руководителей итальянской армии71, где объявил, что создано верховное командование вооруженными силами и что он решил возложить на себя обязанности верховного главнокомандующего72. Муссолини объявил также, что Италия вступает в войну через неделю, 5 июня. "Что касается даты вступления в войну, - заявлял он, - то это очень важная проблема, связанная с ходом войны. Первоначально эта дата была определена на весну 1941 года (как записал 3 декабря 1939 г. Чиано, Муссолини ему сказал, что вмешательство Италии в войну произойдет не ранее 1942 г. - А. Г.)73. После того, как [Германия] легко овладела Норвегией и установила господство над Данией, я перенес эту дату на начало сентября 1940 года. Теперь, после падения Голландии и Бельгии, вторжения во Францию и кардинально изменившейся ситуации, я вновь изменяю дату и считаю, что наиболее приемлемым днем нашего вступления в войну является 5 июня. Нынешняя ситуация исключает дальнейшее промедление, так как в случае, если мы воздержимся от немедленного вмешательства, мы подвергнем себя риску величайшей опасности... Если мы промедлим пару недель или месяц и не используем ситуацию, то у Германии создастся впечатление, что мы намерены выступить после свершившегося факта, когда риск незначителен... И, наконец, все это будет иметь значение при подписании мира". На следующий день Муссолини известил Гитлера о решении Италии вступить в войну 5 июня74. 31 мая Гитлер прислал Муссолини восторженное письмо, приветствуя решение Италии вступить в войну, но подчеркнул, что, с его точки зрения, было бы целесообразно отсрочить названный Муссолини срок вступления Италии в войну до 6 или 8 июня75. Тогда, писал Гитлер, германская авиация сможет "разведать и уничтожить новые базы французской авиации, особенно если учесть, что после вступления Италии в войну Франция попытается перебазировать на юг кое-какие силы своей авиации"76. В первых числах июня Муссолини сообщил Гитлеру, что он намерен 10 июня объявить войну Англии и Франции, а 11 июня начать военные действия77. 10 июня Чиано пригласил к себе английского и французского послов и заявил им, что Италия объявляет войну Англии и Франции. "Первым я принял Франсуа-Понсе, - записал Чиано в дневнике. - Прочитав декларацию об объявлении войны, тот сказал: "Это удар кинжалом человеку, который уже повержен", и что он это предвидел уже два года назад... после подписания "Стального пакта"...
      Сэр Перси Лорен был более лаконичен и непроницаем"78. Выступивший 10 июня с балкона Палаццо Венеция Муссолини заявил, что настал час "встать на защиту отечества" и что Италия взялась за оружие для того, чтобы после решения проблемы сухопутных границ решить также проблему морских границ. Он заявил далее, что Италия вступает в войну также потому, что в "соответствии с фашистской моралью, с другом идут до конца" и что так же, как раньше Италия была верна союзу с Германией, и теперь и всегда в будущем она будет на стороне "ее народа и ее победоносного германского вермахта"79. Итальянские фашисты решили использовать "шанс, который представляется только раз в пять тысяч лет"80. Италия рассчитывала на непродолжительную войну, в которой она совершит ровно столько, чтобы при заключении мира потребовать удовлетворения своих претензий81.
      Правители фашистской Италии полагали, что Франция сразу же капитулирует и что вслед за ней вынуждена будет пойти на подписание мира с Германией и Англия. Итальянская Ставка при всех условиях рассчитывала на то, что военные действия будут непродолжительными и что вскоре настанет час дележа добычи. 29 мая Чиано записал в дневнике: "Война должна быть недолгой. Не более 2 или 3 месяцев..., так как наши запасы чрезвычайно скудны. Мы буквально не имеем некоторых металлов. Накануне войны - и какой войны! - мы имеем лишь 100 т никеля"82. Как сообщил в октябре 1943 г. представителям прессы Бадольо, в июне 1940 г. Муссолини ответил на возражения представителей итальянского военного командования против вступления Италии в войну следующим аргументом: "В сентябре 1940 г. все будет кончено".
      День 10 июня 1940 г. был воспринят итальянским народом как позорный день. В Италии не только не было заметно никакого энтузиазма, но, наоборот, царил как бы неофициальный траур. Тем самым итальянский народ достаточно определенно продемонстрировал свое отрицательное отношение к решению правительства. "Муссолини произнес речь с балкона Палаццо Венеция, - записал Чиано 10 июня. - Известие о войне ни для кого не явилось сюрпризом и не вызвало очень большого энтузиазма. Я чрезвычайно расстроен. Авантюра началась. Боже, помоги Италии!"83.
      О том, что итальянские правители действительно ввергли страну в роковую авантюру, свидетельствовали уже первые дни участия Италии в войне. В момент, когда по инициативе нового главы французского правительства, предателя Петэна, начались переговоры Германии с Францией о перемирии, Муссолини бросил итальянские войска в наступление на альпийской границе против пограничных районов Франции. Но, вопреки его ожиданиям, малочисленные французские войска, которых было в шесть раз меньше итальянских, нанесли поражение итальянским дивизиям и отбросили их на исходный рубеж. По признанию Чиано, когда итальянские войска перешли границу, французы "отрезали пути позади них. В этот момент упал спасительный занавес перемирия. Иначе могло бы произойти много печальных событий"84.
      Бывший гитлеровский генерал-фельдмаршал Кессельринг писал: "Несмотря на то, что уже в течение нескольких месяцев Италию постоянно занимала мысль о войне, для ведения ее она была не подготовлена и не вооружена"85. Так фашистская Италия сразу же обнаружила свое подлинное значение в роли военного союзника.
      18 июня 1940 г., в связи с обращением французского правительства об условиях перемирия, в Мюнхене состоялась встреча Гитлера и Муссолини, на которой присутствовали, кроме Риббентропа и Чиано, также генералы Кейтель и Роатта86. Отправляясь в Мюнхен, Муссолини, по словам Чиано, был очень мрачен. "Этот внезапный мир беспокоит его", - записал Чиано 17 июня. Изложив затем обширную захватническую программу в отношении Франции (оккупация всей ее территории, захват французского флота и т. д.), Чиано отметил: "Вместе с тем он понимает, что его мнение имеет лишь консультативное значение. Война выиграна Гитлером без какого-либо активного военного участия со стороны Италии, и Гитлеру будет принадлежать последнее слово. Это, естественно, беспокоит и расстраивает дуче"87. Во время встречи подробно обсуждался вопрос о Франции. Гитлер "объяснил" Муссолини, что неразумно оккупировать всю Францию: "Если Германия овладеет всей территорией Франции, то французское правительство эмигрирует в Англию и будет продолжать борьбу. Если же часть территории Франции оставить под номинальным правлением французского правительства, тогда, может быть, удастся наладить с ним сотрудничество". Главная цель - оторвать Францию от Англии; тогда, оставшись одна, Англия пойдет на мировую. В связи с этим Гитлер подробно остановился на судьбе французского флота. Надо сделать все, сказал он, чтобы флот не попал в руки Англии или США, а для этого попытаться интернировать его, например, в Испании. Чтобы склонить к этому решению Францию, Германия дала бы ей "гарантию", что после заключения мирного договора большая часть флота будет ей возвращена. Когда же Англия будет разгромлена, добавил Гитлер, "мы позаботимся о нем". Затем Гитлер изложил свою точку зрения на условия мира с Францией. Он заявил, что Германия намерена оккупировать французскую территорию севернее Луары и все Атлантическое побережье Франции, вплоть до испанской границы (с важными портами Шербур, Брест, Нант и Бордо).
      Муссолини и Чиано, полностью согласившиеся в конце встречи с "французской политикой фюрера и его планами в отношении этой страны", вместе с тем опасались, как бы германский партнер не обошел их на заключительном этапе войны и не подписал перемирие без Италии. Чиано предложил в связи с этим, чтобы переговоры о перемирии Германии и Франции велись параллельно аналогичным переговорам Италии с Францией. Гитлер успокоил итальянцев, пояснив, что германо-французское соглашение вступит в силу лишь после подписания итало-французского соглашения. При этом, намекая на незначительный вклад Италии в разгром Франции, Гитлер не без злорадства заметил, что "Италия едва ли захочет вести переговоры в том месте, где будут вестись германо-французские переговоры".
      Хотя Муссолини и Чиано во время мюнхенской встречи и заявили Гитлеру, что они полностью солидарны с германской политикой в отношении Франции, на самом деле итальянские империалисты были разочарованы итогами этой встречи. Как это часто бывало в прошлом, итальянцы, имевшие собственные далеко идущие планы, каждый раз убеждались в том, что гитлеровцы очень мало считаются с этими планами. Так случилось и в Мюнхене. Муссолини, надеявшийся, что наконец наступило то время, о котором Гитлер ему так часто до этого говорил и писал, - время, которое положит начало созданию "великой итальянской империи", был явно разочарован. Все его мечты о крупных захватах во французской колониальной империи были сразу же развеяны. Гитлер, не желая допустить усиления роли Италии во французских делах и стремясь прибрать все к своим рукам, отклонил предложение Муссолини о разоружении французской армии и о передаче победителям всего ее вооружения, а также об оккупации Италией значительной части Франции, расположенной к востоку от Роны, оккупации Корсики, Туниса, Французского Сомали, передаче Италии ряда французских военно-стратегических пунктов, колоний и мандатов, в частности морских баз в Алжире: Орана и Касабланки. Как Гитлер "объяснил" итальянцам, он "не хочет слишком восстанавливать против себя французов". Чиано отметил, что весь ход переговоров в Мюнхене и позиция Гитлера убедили его в том, что тот ведет себя "как игрок, который сорвал большой куш и предпочитает встать из-за стола, ничем более не рискуя"88. Желая как-то успокоить расстроенных итальянцев и смягчить вспыхнувшие с новой силой германо-итальянские противоречия, Гитлер пообещал им, что после победы над Англией Германия получит Эльзас, часть Бельгии и бывшие германские колонии в Африке (Камерун и Др.), а Италия - Ниццу, Алжир, Тунис, Джибути и Британское Сомали. Гибралтар, кроме того, будет нейтрализован, Египет станет союзником Италии, а Испания получит Французское Марокко (за исключением атлантических портов, которые отойдут к Германии)89. Муссолини не оставалось ничего другого, как согласиться с этой программой передела мира, имевшей в виду в той или иной форме установление в Европе германского господства.
      Утром 19 июня германское правительство передало в Бордо, где находилось французское правительство, что оно согласно обсудить с полномочной французской делегацией условия перемирия, если французское правительство одновременно, при посредничестве Испании, поведет аналогичные переговоры с итальянским правительством. Французское правительство согласилось на германские требования, и французская делегация во главе с генералом Хюнтцигером выехала для ведения переговоров. Встреченная генералом Типпельскирхом в районе Вандома, на левом берегу Луары, она на немецких автомашинах была доставлена в Париж и на другое утро, 21 июня 1940 г., прибыла на станцию Ретонд в Компьенском лесу. Там на платформе стоял специально доставленный немцами белый салон-вагон, в котором маршал Фош в 1918 г. продиктовал побежденной Германии условия мира. Б вагоне находились Гитлер, Геринг, Гесс, Риббентроп, Кейтель и другие. Кейтель зачитал германские условия перемирия и заявил, что французская делегация должна либо подписать их, либо от этого акта отказаться. 22 июня 1940 г. договор о перемирии между Францией и Германией был подписан90, и уже на следующий день, 23 июня, французская делегация по перемирию на трех "юнкерсах" отбыла в Рим, где 24 июня на вилле Инчиза (близ Рима) был подписан франко-итальянский договор о перемирии. Чиано и Бадольо, возглавлявшие итальянскую делегацию, добились от французской делегации некоторых дополнительных уступок, выгодных для Италии (демилитаризация 50-километровой зоны на территории Франции вдоль ее границы с Италией, создание аналогичных зон в Алжире и Тунисе, демилитаризация побережья Французского Сомали, портов Тунис, Бизерта и др.).
      В те дни, когда проходило подписание германо-французского и итало-французского договоров о перемирии, итальянская военщина прилагала лихорадочные усилия к тому, чтобы любыми путями, вплоть до махинаций, целью которых было обмануть германского союзника, урвать как можно большую добычу за счет поверженной Франции. 24 июня 1940 г. Гальдер записал в дневнике: "Утро принесло любопытный нюанс. Итальянцы застряли во французских укреплениях и не могут продвинуться вперед. Однако они хотят к моменту переговоров объявить оккупированной как можно большую часть французской территории и потому предложили перебросить итальянские батальоны по воздуху частично через Мюнхен, а частично - прямо в Лион и, расположить их во втором эшелоне у [генерала] Листа в тех пунктах, до которых будут простираться территориальные претензии Италии. Это самое обыкновенное мошенничество"91.
      Оба договора вступили в силу 25 июня 1940 года. Этот день впоследствии был объявлен во Франции днем национального траура. Для агрессоров же, для германского и итальянского партнеров по "оси", он был днем торжества. В сообщении верховного командования вермахта о ходе операций во Франции с 5 по 25 июня говорилось, что 25 июня германская и итальянская армии прекратили военные действия против Франции. Однако внимательные наблюдатели заметили, что в этом сообщении подчеркивалось: "величайшая битва всех времен" окончилась победой именно германского вермахта; о "вкладе" итальянского союзника в разгром Франции не было сказано ни единого слова92. Таким образом, вступление Италии в войну практически не оказало влияния на ход западной кампании. Однако оно привело к распространению военных действий на районы Северной и Восточной Африки, а тем самым на важные коммуникации Британской империи и на территорию ряда колониальных стран.
      Ни Гитлер, ни Муссолини тогда, в дни триумфа "оси", разумеется, не предполагали, что через три года, в 1943 г., фашистская Италия сначала капитулирует, а затем объявит войну своему бывшему союзнику - гитлеровской Германии. "Ось" Берлин - Рим после вступления Италии в войну как будто бы еще более упрочилась, а германо-итальянский союз и "дружба" провозглашались "непоколебимыми". Но это был лишь миф. Дальнейшие события второй мировой войны показали, что союз этих двух агрессивных держав и до 1940 г. и особенно позже был непрочен. Когда вооруженные силы Германии и ее союзников, после вторжения их на территорию СССР, были остановлены, а затем обращены Красной Армией вспять, "ось" распалась, Италия же, а затем и Германия потерпели сокрушительное поражение.
      ПРИМЕЧАНИЯ
      1. Б. Мюллер-Гиллебранд. Сухопутная армия Германии 1933 - 1945 гг. Т. II. М. 1958, стр. 47; см. также: Д. М. Проэктор. Война в Европе 1939 - 1941 гг. М. 1963, стр. 206 - 207.
      2. B. Montgomery. The Memoirs. L. 1958, p. 58.
      3. "I Documenti Diplomatic Italiani. Serie IX, 1939 - 1943" (далее-DDI). Vol. III. Roma. 1952, doc. 33; "Akten zur Deutschen Auswartigen Politik. 1918 - 1945". Auk dem Archiv des Deutschen Auswartigen Amts. Serie "D" (1937 - 1945) (далее - ADAP). Bd. VIII. Baden- Baden. 1961, dok. 504.
      4. P. Badoglio. Italy in the Second World War. L. 1948, pp. 47 - 48.
      5. 10 января 1940 г. начальник генерального штаба сухопутных войск Германии генерал-полковник Ф. Гальдер следующим образом резюмировал смысл послания Муссолини к Гитлеру от 3 января и реакцию последнего на это послание (текст в скобках- высказывания Гитлера): "Дуче... Просьба отказаться от наступления. Мирные гарантии (Польша - буферное государство). Италия не может вмешаться (вооруженные силы не готовы). Вмешательство - только в последний момент. (Не верит в мою победу!)". Ф. Гальдер. Военный дневник. Т. I. М. 1968, стр. 219; см. также стр. 221.
      6. 12 февраля 1940 г. Гальдер записал в дневнике: "Дуче хочет вмешаться, если это принесет пользу Германии и не явится обузой". Ф. Гальдер. Военный дневник. Т. I. стр. 269. Что Муссолини еще в конце октября 1939 г. намеревался написать Гитлеру о состоянии дел в Италии, которое вынуждает ее ограничиваться ролью "резерва Германии" - экономического, морального и военного, - отметил 25 октября в дневнике министр иностранных дел Италии Чиано ("Ciano Diaries, 1939 - 1943". N. Y. 1946, p. 163); см. также DDI. Ser. IX. Vol. III, doc. 380 (Чиано - итальянскому послу в Берлине Аттолико 24 февраля 1940 г.).
      7. См. DDL Ser. IX. Vol. III, doc. 181, 218 (Аттолико - Чиано 20 и 27 января 1940 г. о причинах задержки ответа Гитлера на письмо Муссолини от 3 января).
      8. См. DDL Ser. IX. Vol. III, doc. 50, 78, 111.
      9. См. беседу между Редером и итальянским морским атташе в Берлине Дж. Пекори 15 сентября 1939 г. DDL Ser. IX. Vol. I. Roma. 1954, doc. 229, pp. 142 - 143; см. также C. A. Gemzell. Raeder, Hitler und Skandinavien. Lund. 1965, S. 215 - 216.
      10. См. W. L. Langer, S. E. Gleason. The Challenge to Isolation, 1937 - 1940. N. Y. 1952, pp. 361 - 375; см. также DDL Ser. IX. Vol. III, doc. 386 (Аттолико - Чиано 25 февраля 1940 г. - "Берлин встревожен возможностью американо-итальянского соглашения и... намерен выяснить окончательную итальянскую позицию").
      11. DDL Ser. IX. Vol. III, doc. 95, 126, 137, 252, 640; U. v. Hassel. Vom anderen Deutschland. Aus dem nachgelassenen Tagebuchern 1938 bis 1944. Zurich-Freiburg. 1947, S. 120; "The Initial Triumph of the Axis". L. 1958, pp. 221, 233; J. v. Ribbentrop. Zwischen London und Moskau. Erinnerungen und letzte Aufzeichnungen. Leoni am Starenberger See. 1954, S. 187.
      12. ADAP. Bd. VIII, dok. 518; см. также беседу Гитлера с шурином Чиано, советником итальянского посольства в Берлине М. Маджистрати, состоявшуюся в Берлине 2 февраля 1940 г. (ibid., dok. 591).
      13. ADAP. Bd. VIII, dok. 596.
      14. "Giornale d'ltalia", 20, 23.I.1939: "Voikischer Beobachter", 21.I.1939.
      15. "Ciano Diaries, 1939 - 1943", pp. 200, 202, 205 - 206.
      16. ADAP. Bd. VIII, dok. 581, 589, 592; DDL Ser. IX. Vol. I, doc. 18.
      17. "The Initial Triumph of the Axis", pp. 222, 235, 236.
      18. ADAP. Bd. VIII, dok. 509, 542; см. также Л. П. Лавров. История одной капитуляции. (Как Франция была выдана Гитлеру). М. 1964, стр. 195.
      19. "Ciano Diaries, 1939 - 1943", pp. 195 - 196; DDL Ser. IX. Vol. HI, doc. 130.
      20. ADAP. Bd. VIII, dok. 593.
      21. 19 февраля 1940 г., основываясь на информации Вейцзекера, Гальдер записал: "Италия: Ненадежна. Правда, более охотно сотрудничала бы с нами, но готова сотрудничать и с другими" (Ф. Гальдер. Военный дневник. Т. I. стр. 281).
      22. ADAP. Bd. VIII, dok. 623.
      23. "Ciano Diaries, 1939 - 1943", p. 210.
      24. ADAP Bd. VIII, dok. 627; см. также "Ciano Diaries, 1939 - 1943", pp. 206, 210, 211.
      25. См. DDL Ser. IX. Vol. III, pp. 640 - 642 (прил. 2); ADAP. Bd. VIII, dok. 634. 1-й секретный протокол был подписан 14 мая 1937 г.; 2-й- 18 декабря 1937 г. (ADAP. Bd. I. dok. 84); 3-й - 13 февраля 1939 г. (ADAP. Bd. IV, dok. 451). Данный, 4-й протокол подписали от Германии Клодиус, от Италии министр внешней торговли Джаннини.
      26. ADAP. Bd. IX. Baden-Baden. 1962, dok. 480.
      27. Ibid, dok. 420, 421.
      28. "Ciano Diaries, 1939 - 1943", pp. 211 - 213.
      29. ADAP. Bd. VIII, dok. 663; DDL Ser. IX Vol. III, doc. 492.
      30. Об этом визите см. "Ciano Diaries, 1939 - 1943", pp. 217 - 220; DDL Ser. IX. Vol. III, dok. 392, 434, 480.
      31. DDL Ser. IX. Vol. III, doc. 501, 502, 507, 512, 521, 524; ADAP. Bd. VIII, dok. 665, 669; "Ciano Diaries, 1939 - 1943", pp. 218 - 219.
      32. См. ADAP. Bd. VIII, dok. 669, 670; G. Ciano. Diario (1939 - 1943). Vol. I (1939 - 1940). Roma. 1946, p. 236.
      33. "Нюрнбергский процесс". Т. I. М. 1965, стр. 321; см. также "Ciano Diaries, 1939 - 1943", p. 219.
      34. "Ciano Diaries, 1939 - 1943", pp. 220 - 221.
      35. Ibid., pp. 223 - 224; L. Fermi. Mussolini. Chicago. 1961, p. 404.
      36. E. v. Rintelen. Mussolini als Bundesgenosse. Stuttgart. 1951, S. 81.
      37. ADAP. Bd. IX, dok. I; DDL Ser. IX. Vol. III. doc. 578.
      38. С сентября 1939 г. по июнь 1940 г., то есть за период так называемого "неучастия в войне", Италия израсходовала на военные цели сверх обычных ассигнований 35,8 млрд. лир. К моменту вступления Италии в войну ее государственный долг почти вдвое превосходил годовой народный доход страны (С. М. Вишнев. Военная экономика фашистской Италии. М. 1946, стр. 116, 120).
      39. "Нюрнбергский процесс". Т. I, стр. 322, 324; см. также "Ciano Diaries, 1939 - 1943", pp. 225 - 226; DDL Ser. IX. Vol. III, doc. 585.
      40. Ф. Гальдер. Военный дневник. Т. I, стр. 324, 325.
      41. 27 января 1940 г. Гальдер отметил, что, как выяснилось на совещании с участием главнокомандующего (Браухича), промышленности не хватает 3200 тыс. т стали, 46 тыс. т меди и 66 тыс. т алюминия в год (Ф. Гальдер. Военный дневник. Т. I, стр. 244).
      42. Б. Мюллер-Гиллебранд. Указ. соч. Т. II, стр. 26, 27, 71.
      43. "Ciano Diaries, 1939 - 1943", pp. 225 - 226.
      44. ADAP. Bd. IX, dok. 56. В письме, которое Гитлер 9 апреля отправил Муссолини, он заверял, что акция в Скандинавии ни в коей мере не означает, что решение воевать на западе, о чем Муссолини было сообщено 18 марта на Бреннере, пересмотрено (ADAP. Bd. IX, dok. 68).
      45. 29 апреля 1940 г. Гальдер записал, что военная подготовка в Италии осуществляется неудовлетворительно: "Штюльпнагель: Ход военных приготовлений Италии. С места не двигаются" (Ф. Гальдер. Военный дневник. Т. I. стр. 369).
      46. "Ciano Diaries, 1939 - 1943", pp. 235 - 236.
      47. С. М. Вишнев. Указ. соч., стр. 94.
      48. "Ciano Diaries, 1939 - 1943", pp. 232 - 233.
      49. J. v. Ribbentrop. Op. cit., S. 212 - 216.
      50. ADAP. Bd. IX, dok. 212, 232; см. также запись в дневнике Гальдера от 10 мая 1940 г. (Ф. Гальдер. Военный дневник. Т. I, стр. 386); H. A. Jacobsen. Dokumente zum Westfeldzug 1940. Gottingen. 1960, S. 8.
      51. W. Churchill. The Second World War. Vol. II. Boston. 1949, p. 42; P. Badoglio. Op. cit., p. 41.
      52. "Documents on German Foreign Policy 1918 - 1945. From the Archives of the German Foreign Policy. Series D (1937 - 1945)" (далее - DGFP). Vol. IX. L. 1956, pp. 271, 275.
      53. Ф. Гальдер. Военный дневник. Т. I, стр. 376.
      54. См. Л. Лонго. Народ Италии в борьбе. М. 1952, стр. 284.
      55. "Ciano Diaries, 1939 - 1943", p. 249.
      56. Ibid., pp. 253 - 254.
      57. Ibid., pp. 240 - 241.
      58. Итальянские руководители неоднократно ставили перед немцами вопрос об использовании итальянских войск во время германского наступления на западе, но каждый раз встречали весьма сдержанную реакцию (см. Ф. Гальдер. Военный дневник. Т. I, стр. 214, 321 - 323, 411).
      59. Ф. Гальдер. Военный дневник. Т. I, стр. 408, 412.
      60. См. W. Churchill. Op. cit. Vol. I. Boston. 1948, p. 518.
      61. Вывоз в Италию германского угля морем, через Роттердам, достигал, по сообщениям голландской прессы, в 1939 г. 3,34 млн. тонн. Англичане, введя с 1 марта блокаду на море, объявили, что рассматривают экспорт германского угля в Италию как контрабанду и будут задерживать все корабли и отводить их в английские порты для проверки. См. "Volkischer Beobachter", 2. III. 1940.
      62. См. "Ciano Diaries, 1939 - 1943", pp. 216 - 217.
      63. "The Initial Triumph of the Axis", p. 239; "Ciano Diaries, 1939 - 1943", pp. 232 - 233.
      64. W. Churchill. Op. cit. Vol. II, p. 108.
      65. См. В. Г. Трухановский. Внешняя политика Англии в период второй мировой войны (1939 - 1945). М. 1965, стр. 47 - 48, 120 - 122; "Ciano Diaries, 1939 - 1943", pp. 227, 232, 233: "The Initial Triumph of the Axis", p. 239.
      66. W. Churchill. Op. cit. Vol. II, pp. 22 - 23, 107 - 108; см. также "Ciano Diaries, 1939 - 1943", p. 251.
      67. W. Churchill. Op. cit. Vol. II, pp. 107 - 108; "Ciano Diaries, 1939 - 1943", p. 250; см. также Ф. Гальдер. Военный дневник. Т. I, стр. 416 - 417.
      68. W. Churchill. Op. cit. Vol. II, p. 108.
      69. "The Initial Triumph of the Axis", pp. 244, 246; W. Churchill. Op. cit. Vol. II. p. 109.
      70. W. Churchill. Op. cit Vol. II, pp. 110 - 111.
      71. См. "Ciano Diaries, 1939 - 1943", pp. 255 - 257.
      72. Непосредственно Муссолини как верховному главнокомандующему подчинялись начальник генерального штаба вооруженных сил маршал Бадольо, начальник штаба армии маршал Грациани, заместитель Грациани и в дальнейшем его преемник генерал Роатта, начальник штаба военно-морского флота адмирал Каваньяри и начальник штаба военно-воздушных сил генерал Приколо.
      73. "Ciano Diaries, 1939 - 1943", p. 174; см. также pp. 194, 236.
      74. ADAP. Bd. IX, dok. 356, 360; "Hitler e Mussolini. Lettere e Documente". Milano 1946, pp. 43 - 47; "Ciano Diaries, 1939 - 1943", p. 257.
      75. 1 июня 1940 г. Гальдер записал: "Фюрер против [вступления Италии в войну] 5 июня, так как это ставит под угрозу сохранение в тайне наших планов" (Ф. Гальдер. Военный дневник. Т. I, стр. 439).
      76. ADAP. Bd. IX, dok. 357.
      77. Ibid., dok. 372; см. также док. 373 - послание Муссолини Гитлеру от 2 июня, а также док. 374 - телеграмму Риббентропа от 3 июня в германское посольство в Риме, в которой говорилось, что посол должен немедленно сообщить: фюрер согласен с предложением дуче о сроках объявления; Италией войны и начала военных действий. См. также "Ciano Diaries, 1939 - 1943", pp. 257 - 261; "The Initial Triumph of the Axis", pp. 246 - 248.
      78. "Ciano Diaries, 1939 - 1943", pp. 263 - 264; W. Shirer. Berlin Diary. N. Y. 1943, p. 318.
      79. V. Gayda. Italien und die englische Mittelmeerpolitik. B. 1943, S. 501 - 502; "Ciano Diaries, 1939 - 1943", p. 262.
      80. W. Churchill. Op. cit. Vol. II, p. 114.
      81. Дж. Батлер. Большая стратегия, сентябрь 1939 - июнь 1941. М. 1959, стр. 283; см. также "Ciano Diaries, 1939 - 1943", pp. 242 - 243.
      82. "Ciano Diaries, 1939 - 1943". pp. 256 - 257; см. также Л. Н. Иванов. Очерки международных отношений в период второй мировой войны. М. 1958, стр. 95.
      83. "Ciano Diaries, 1939 - 1943", pp. 258 - 259, 264; E. v. Rintelen. Op. cit., S. 85.
      84. G. Ciano. Diario (1939 - 1943). Vol. I (1939 - 1940), p. 289; E. v. Rintelen. Op. cit., S. 90.
      85. "Итоги второй мировой войны". Сборник статей. М. 1957, стр. 91. "Муссолини так опасался опоздать к столу мирной конференции, - пишет Ринтелен, - что Италия вступила в войну, не имея даже оперативного плана военных действий. Когда Канарис и другие немецкие офицеры из ОКВ спрашивали меня об этом плане и я отвечал, что мне о нем ничего не известно, мне не верили или же считали, что итальянцы скрывают его" (E. v. Rintelen. Op. cit., S. 89; ejusd. Mussolinis Parallelkrieg im Jahre 1940. "Wehrwissenschaftliche Rundschau", 1962, N 1, S. 18 - 20).
      86. ADAP. Bd. IX, dok. 479; DDL Ser. IX. Vol. V. Roma. 1965, pp. 35 - 36.
      87. "Ciano Diaries, 1939 - 1943", pp. 265, 266.
      88. Ibid.
      89. См. Л. П. Лавров. Указ. соч., стр. 287 - 288.
      90. Текст германо-французского договора о перемирии см. "Dokumente der deutschen Politik und Geschichte von 1848 bis zur Gegenwart". Bd. V. Berlin-Munchen. 1952, dok. 74. Согласно договору, Гитлер разделил Францию на две зоны. Вся Северная Франция, включая Париж, побережье Ла-Манша и Атлантики, была оккупирована германской армией. В неоккупированной зоне сохранялась юрисдикция правительства предателя и капитулянта Петэна, сотрудничавшего с Гитлером.
      91. Ф. Гальдер. Военный дневник. Т. I, стр. 490.
      92. Мюллер-Гиллебранд пишет: "После того, как 22 июня 1940 г. было подписано перемирие с Францией, 30 июня в Висбадене была учреждена комиссия по перемирию, на которую была возложена ответственность за проведение в жизнь условий перемирия... Вследствие того, что Италия отдельно заключила с Францией соглашение о прекращении военных действий и имела собственную комиссию по перемирию, немецкая комиссия по перемирию и начальник военной администрации в условиях недостаточного политического сотрудничества между обоими союзниками сталкивались с большими трудностями в работе с французским правительством, что мешало созданию желаемой атмосферы доверия" (Б. Мюллер-Гиллебранд. Указ. соч. Т. II, стр. 77).
    • Утченко С. Л. Цицерон и Катилина
      Автор: Saygo
      Утченко С. Л. Цицерон и Катилина // Вопросы истории. - 1972. - № 2. - С. 121-132 (начало).
      Утченко С. Л. Цицерон и Катилина // Вопросы истории. - 1972. - № 3. - С. 124-135 (окончание).
      1. Первые шаги будущего оратора и политического деятеля
      Марк Туллий Цицерон, знаменитый римский оратор и политический деятель, родился 3 января 106 г. до н. э. в поместье своего отца, вблизи города Арпина, уже прославившегося ранее в римской истории тем, что в этом небольшом городке появился на свет выдающийся полководец Гай Марий. Прозвище рода Туллиев Cicero, что означает в переводе с латинского "горох", возникло, по одной версии, вследствие того, что кто-то из предков Цицерона имел широкий и приплюснутый нос с бороздкой на его кончике, как на горошине1, по другой же версии - потому, что один из предков великого оратора был хорошим огородником и выращивал отменный горох. Как бы то ни было, но молодой Цицерон гордился этим своим родовым прозвищем, и когда в начале его политической карьеры некоторые из близких друзей советовали ему переменить имя, он наотрез отказался2.
      Семейное окружение Цицерона было довольно специфичным, и некоторые черты и особенности характера будущего оратора и государственного деятеля развились, по всей вероятности, не без воздействия этого окружения. Его дед - землевладелец и земледелец староримского закала - выступал в свое время против проекта введения в их муниципии тайного голосования, за что и удостоился похвального слова в сенате, произнесенного одним из вождей оптиматов, консулом Марком Эмилием Скавром3. Мать Цицерона, Гельвия, происходила из рода, давшего еще во II в. двух преторов. Цицерон потерял ее в раннем детстве. Она известна лишь тем, что была, видимо, весьма рачительной хозяйкой: она запечатывала у себя дома не только полные, но даже и пустые бутылки, дабы тот, кто тайком выпил ту или иную бутылку, не мог потом утверждать, что она вообще была пустою4.
      Что касается отца Цицерона, то он принадлежал к всадническому сословию. Вследствие слабого здоровья он предпочитал городу мирную сельскую жизнь; к политической карьере, по всей вероятности, не стремился и уделял много времени литературным занятиям5. Однако, придавая серьезное значение воспитанию сыновей, он отправился вместе с ними - семилетним Марком и трехлетним Квинтом - в Рим, где у него был собственный дом, расположенный на западной стороне Эсквилинского холма, в городском квартале, который именовался Карины.
      Мальчиком Цицерон прошел хорошую школу. Под руководством знаменитого оратора Красса он вместе со своим братом, обучался у греческих учителей. Необычайные способности молодого Марка уже тогда обратили на себя общее внимание. Под влиянием поэта Архия, защитником которого в суде он выступал позднее, Цицерон увлекался поэзией; сохранились сведения о написанных им в юношестве стихотворных произведениях: "Главк Понтийский", эпической поэме в честь Мария, переводах из греческих поэтов и т. д. Он не оставлял поэтических занятий и в более зрелом возрасте, в особенности в тех случаях, когда представлялась возможность воспеть собственные выдающиеся деяния, и порою горделиво сообщал о том, что в течение той или иной бессонной ночи сочинил целых пятьсот стихов6.
      Еще в совсем юном возрасте Цицерон обнаружил особый интерес и склонность к ораторскому искусству. Он усердно посещал форум, где мог слышать выступления выдающихся ораторов того времени Красса и Антония; он занимался искусством декламации под руководством знаменитого актера Росция, который ставил ему голос и учил его ораторским жестам. Когда молодой Цицерон получил право надеть "мужскую тогу", то есть достиг, по римским понятиям, совершеннолетия, что произошло в 90 г. до н. э., отец поручил его попечению знаменитого законоведа - авгура Квинта Муция Сцеволы, беседы с которым считались наилучшим введением в изучение права. В кругу слушателей почтенного авгура - ему к тому времени исполнилось 80 лет - молодой Цицерон впервые познакомился с тем, кто оставался всю жизнь его лучшим другом, с Титом Помпонием Аттиком7. Когда Муций Сцевола в 87 г. до н. э. скончался, Цицерон стал слушателем и учеником другого знаменитого юриста, представителя того же самого рода - великого понтифика Кв. Муция Сцеволы.
      Видимо, еще в 90 г. до н. э. Цицерон оказался на военной службе и принял участие в Союзнической войне сначала в частях Помпея Страбона, а затем и под командованием Суллы. Но в армии он пробыл недолго - около года: военная карьера его мало прельщала, и он при первой же возможности вернулся к форуму и к своим научным трудам. На сей раз он с особым увлечением занялся философией. К его римским наставникам в этой области следует отнести главу академической школы Филона Ларисского, который, бежав из Афин вследствие восстановления там демократического режима, обосновался в Риме, и затем стоика Диодота, который даже жил у Цицерона в доме. С последним Цицерон занимался преимущественно диалектикой, а также ораторскими упражнениями как на латинском, так и на греческом языке. К этому же времени относится знакомство Цицерона со знаменитым ритором Молоном Родосским, который дважды посещал Рим8.
      Сам Цицерон неоднократно говорил в дальнейшем, что его юность была целиком отдана занятиям, что он посвящал этим занятиям "дни и ночи" напролет9. Интересно отметить, что, несмотря на свое полудетское восхищение личностью Мария и даже на свое отдаленное родство с ним (тетка Мария была родной бабкой Цицерона), он всё годы господства марианцев хоть и находился в Риме, но держался в тени, не принимал участия в общественной жизни и именно в эти годы занимался наиболее усиленно изучением философии, права и риторики. Примерно к этому же времени следует отнести его первый литературный труд - учебное пособие по риторике, называемое обычно "О подборе материала". Эта работа носила чисто компилятивный характер и была построена по образцу и на основе аналогичных греческих руководств и пособий. В последующие годы сам Цицерон отзывался о своем юношеском труде как о произведении и незрелом и незавершенном10.
      Первая из дошедших до нас судебных речей Цицерона относится к 81 г. до н. э. Молодой 25-летний адвокат защищал в этой речи интересы некоего Публия Квинкция, который был шурином актера Росция, находившегося, в свою очередь, в близких отношениях с Цицероном. Он, видимо, и рекомендовал молодого адвоката. Что касается Цицерона, то участие в данном процессе и защита Квинкция имели определенное значение для всей его дальнейшей карьеры. Цицерон как начинающий деятель, как человек незнатного рода и даже не коренной римлянин, то есть, говоря другими словами, "новый человек", вынужден был с самого начала искать покровительства какой-либо знатной римской фамилии. Его наставник в области декламации Росций был вольноотпущенником семьи Росциев - представителей муниципальной аристократии. В свою очередь, семья Росциев была довольно тесно связана с Метеллами - одним из знаменитейших и влиятельнейших римских родов. Все эти связи и взаимоотношения, несомненно, учитывались Цицероном и были для него далеко не безразличны.
      Речь в защиту Публия Квинкция - первая из сохранившихся до наших дней судебных речей Цицерона, но, если верить самому оратору, отнюдь не первое его выступление в процессах11. Что же касается дела Квинкция, то оно имело чисто гражданский и частный характер и возникло в результате весьма неблаговидных действий его компаньона. Исход процесса точно неизвестен, но, судя по тому, что уже в следующем году Цицерон был приглашен защищать члена самого рода Росциев, можно предположить, что защита Квинкция принесла успех молодому адвокату. Дело Росция вызвало гораздо более широкий резонанс в римском обществе. Это объяснялось прежде всего тем, что оно имело определенный политический оттенок. Подобное значение процесса, его связь с общим "положением дел в государстве"12 подчеркивались самим Цицероном в первых же вступительных фразах его речи. Суть рассматриваемого дела заключалась в следующем. Секст Росций, богатый землевладелец из города Америи (Умбрия), в конце 81 г. до н. э. был найден убитым на улицах Рима. Два его родственника, Т. Росций Капитон и Т. Росций Магн, которые и были, по всей вероятности, организаторами этого убийства, заключили тайную сделку с весьма влиятельным человеком, любимцем и отпущенником Суллы - Л. Корнелием Хрисогоном. Целью сделки был захват поместий убитого и лишение права на эти земли законного наследника, то есть Секста Росция-сына. Имя убитого задним числом, хоть он и был сторонником Суллы, включили в проскрипционные списки. Вследствие этого наследство было пущено с молотка, и его купил за бесценок сам Хрисогон. Три поместья убитого он отдал Капитону, а остальные десять предоставил в аренду Магну. Секст Росций-сын был безжалостно изгнан ими из своих владений. Все это творилось настолько открыто и цинично, что вызвало крайнее возмущение жителей Америи. Тогда окончательно распоясавшиеся Капитон и Магн пытались сначала лишить жизни и Секста Росция-сына, когда же эта попытка не удалась, они решили именно его обвинить в отцеубийстве.
      Сложность процесса и, в частности, защиты Росция, как это было ясно всем, состояла в том, что в интересах обвиняемого следовало не обходить, но всячески подчеркивать хоть и косвенное, но вместе с тем решающее участие Хрисогона в этом деле. Вот почему, как ни старался Цицерон доказать, что высокий покровитель Хрисогона ничего не знал, да и не мог знать, будучи занят делами огромной государственной важности, о недостойных действиях и поступках своего любимца, как ни стремился он превознести "ум, военную силу и счастье" Суллы, "воскресившего и упрочившего величие Римского государства"13, тем не менее разоблачение Хрисогона требовало определенного гражданского мужества. Кроме того, оно всегда могло быть расценено - независимо от субъективных намерений Цицерона - как замаскированный выпад против самого всесильного диктатора. Поэтому едва ли можно согласиться с точкой зрения некоторых ученых, что защита Росция не подвергала Цицерона никакой опасности14. Его речь и последовавшее затем оправдание Росция принесли ему сразу успех и громкую славу. Но в этом-то и состояла опасность. Видимо, более прав Плутарх, когда он считает, что отъезд Цицерона из Рима был вызван боязнью мести со стороны Суллы, или, вернее, его окружения, а ссылка на расстроенное здоровье и советы врачей - лишь удобный (возможно, не совсем безосновательный), но все же предлог15.

      Цицерон

      The Young Cicero Reading. Vincenzo Foppa, 1464

      Cicero with his friend Atticus and brother Quintus, at his villa at Arpinum. Richard Wilson, 1771-1775

      Цицерон произносит речь против Катилины. Чезаре Маккари, 1889

      The Discovery of the Body of Catiline. Alcide Segoni, 1871
      Цицерон отсутствовал два года. За это время он посетил Афины, Малую Азию и Родос. В Афинах, где он был вместе со своим братом Квинтом и Титом Помпонием Аттиком, он слушал знаменитого в то время философа, представителя так называемой третьей Академии - Антиоха Аскалонского. На Родосе он познакомился с Посидонием и продолжал заниматься со своим старым учителем Молоном, под руководством которого он и выработал окончательно стиль своего красноречия - стиль, объединяющий некоторые элементы двух существующих школ ораторского искусства: строгого аттицизма и пышного, многословного азианизма. Годы учения заканчивались. Существует известный анекдот, приводимый Плутархом, относительно того, что Цицерон по просьбе Аполлония Молона, не знавшего латинского языка, однажды выступил перед ним с речью, произнесенной по-гречески. Выслушав молодого римлянина, Молон якобы долго молчал и наконец сказал ему: "Хвалю тебя, Цицерон, и удивляюсь твоему искусству, но скорблю о судьбе Греции: единственное наше преимущество и последняя наша гордость - образованность и красноречие - и это теперь благодаря тебе отвоевано у нас римлянами"16.
      За те два года, что Цицерон отсутствовал, в Риме произошли важные события. В 79 г. до н. э. Сулла добровольно сложил диктаторские полномочия, удалился в свое куманское поместье, а вскоре затем и умер (78 г. до н. э.). Созданный им режим тоже оказался недолговечным, политическая обстановка после его смерти заметно изменилась. Цицерон возвращается теперь в Рим, но отнюдь не спешит пока принять участие в политической жизни, занимая некоторое время выжидательную позицию. По этой причине он даже удостаивается таких прозвищ, как "грек", "ученый", причем то и другое наименования, по свидетельству Плутарха, в устах римской черни звучали как бранные выражения17. Возможно, что выжидательная позиция Цицерона, его временный "абсентеизм" объяснялись в какой-то мере событиями сугубо личного порядка: вскоре после своего возвращения с Востока он в возрасте 29 лет женится на Теренции, девушке из почтенного римского рода, принесшей ему к тому же достаточно солидное приданое. Судя по некоторым штрихам и деталям, это был союз, заключенный не столько по любви, сколько по трезвому расчету, однако он длился 30 лет, и Теренция подарила своему супругу сначала дочь, а затем и сына.
      2. Начало политической карьеры
      В 76 г. до н. э. Цицерон был избран квестором. Этот факт можно рассматривать как начало его общественно-политической карьеры. В качестве квестора он отправился в Сицилию, которой управлял в то время пропретор Секст Педуцей. Местом пребывания Цицерона был г. Лилибей в западной части острова, а главной задачей, которая встала перед ним, - организация бесперебойного снабжения Рима хлебом. С этой задачей Цицерон справился блестяще, более того, он сумел внушить уважение сицилийцам и заслужить репутацию честного, добросовестного и неподкупного правителя. Не будучи от природы склонен к преуменьшению собственных заслуг, Цицерон считал, что слава о его мирных подвигах в Сицилии далеко перешагнула границы острова. Однако в самом скором времени ему пришлось в этом глубоко разочароваться.
      Когда он возвращался из своей провинции в Рим, то, задержавшись ненадолго в Сиракузах, он пытался разыскать там могилу Архимеда. Однако никто из жителей уже не мог указать ему эту могилу, никто не знал, где она находится. Проявив большую настойчивость, Цицерон все же разыскал гробницу великого ученого, но сделать это было не так-то просто: она сплошь заросла терновником. Этот, казалось бы, достаточно наглядный пример бренности человеческой славы все же мало в чем убедил молодого, полного энергии и честолюбивых надежд римлянина. Как только он вступил на территорию Италии и повстречал первого римского знакомого, он рассчитывал сразу же услышать от него восторженные отзывы о своей деятельности в Сицилии и был глубоко уязвлен, когда выяснилось, что знакомый даже не слышал об этой его миссии. Но на сей раз он получил хороший урок. "Убедившись, - писал он позже, - что римский народ имеет весьма тупой слух, но острое зрение, я перестал заботиться о том, что будут люди обо мне слышать, но решил жить постоянно в городе, на виду у граждан и как можно ближе держаться к форуму"18.
      И он действительно, вернувшись в Рим, стремился полностью реализовать эту им самим же намеченную программу. Он выступал защитником в ряде процессов, был доступен каждому и в любое время, его постоянно видели на форуме. После квестуры Цицерон вошел в состав Сената, где он тоже вскоре приобрел репутацию выдающегося оратора. Интересно отметить, что, занятый планами своей дальнейшей и столь счастливо начатой политической карьеры, Цицерон вовсе не стремился к должности народного трибуна, скорее даже избегал ее. Следующим этапом на пути был для него эдилитет, которого он и достиг без особых трудов в 70 г. до н. э. В качестве эдила он, однако, не прославился чрезмерной расточительностью; общественные игры - организация их на свой собственный счет фактически входила в обязанности эдила - были проведены им 3 раза и при этом с весьма скромной затратой средств. Но зато в то время, когда он еще искал эдилитета, к нему обратились его друзья сицилийцы с просьбой взять на себя защиту их интересов и выступить обвинителем против бывшего наместника Сицилии Верреса, который в течение трех лет грабил и притеснял жителей провинции с неслыханной наглостью и жестокостью.
      Этот Веррес вообще оказался колоритной личностью. Еще в бытность свою квестором в Галлии он присвоил себе казенные деньги; как легат он был бичом всей Малой Азии, но с особой свирепостью и небывалым размахом он начал действовать в Сицилии, став наместником острова. За 3 года своего хозяйничанья он так разорил эту цветущую некогда провинцию, что, по словам Цицерона, ее совершенно было невозможно восстановить в прежнем состоянии19. Процесс обещал приобрести громкую и скандальную известность. Во-первых, хищения, вымогательства и прочие преступления, чинимые Верресом открыто и беззастенчиво, претили даже тем, кто привык смотреть сквозь пальцы на лихоимство римских наместников в провинциях. Поэтому его грабительские действия, получившие к тому же широкую огласку, возмущали не только самих потерпевших, то есть сицилийцев, но и многих римлян. Во-вторых, вскоре стало известно, что некоторые видные оптиматы, представители знатных и влиятельных фамилий, например, кое-кто из фамилий Метеллов и Корнелиев, покровительствуют Верресу, стремятся его выгородить, затягивая под теми или иными предлогами слушание дела.
      Можно только удивляться той энергии и тому мужеству, с которым взялся за подготовку обвинения Цицерон. Ему предстояло прежде всего разорвать целую сеть хитросплетений и неожиданных препятствий, подготовленных сторонниками и ходатаями Верреса. Так, уже после того, как Цицерон дал согласие выступить обвинителем в процессе, появился некто Квинт Цецилий, претендующий на ту же самую роль. Цицерон не без оснований считал, что новоявленный претендент - ставленник самого Верреса. Выбор судьями обвинителя из двух (или нескольких) кандидатов производился на основании речей претендентов и назывался, как и самые речи, дивинацией. Первая речь, которую Цицерон произнес на процессе Верреса, и была такой дивинацией против Квинта Цецилия. Она увенчалась полным успехом, несмотря на то, что Веррес через своего защитника, знаменитого адвоката Гортенсия, сделал попытку подкупить некоторых судей. Но это было далеко не все. Веррес стремился оттянуть разбор дела до 69 г. до н. э., когда вступят в свои должности вновь избранные консулы и преторы. Это было для него чрезвычайно важно, ибо на выборах - не без помощи его собственных средств - прошли вполне благоприятные для него кандидаты. Кроме того, по существующему порядку дело должно было разбираться в двух сессиях, что тоже грозило обернуться определенной затяжкой всего процесса. Но Цицерон сумел преодолеть и эти препятствия. Действуя необычайно энергично, он за 50 дней объездил всю Сицилию, собрав огромный материал, найдя и подготовив необходимых свидетелей. Кроме того, когда все же (5 августа) началось слушание дела в первой сессии, он отказался от обычного порядка ведения процесса и после краткой вступительной речи перешел сразу к показаниям свидетелей и чтению подлинных документов.
      При таком порядке судопроизводства первая сессия длилась всего девять дней. Улик и бесспорных обвинений оказалось столько и выглядели они так убедительно, что положение обвиняемого с первых же дней процесса стало безнадежным. Когда же один из свидетелей рассказал, как Веррес противозаконно подвергнул позорной казни - распятию на кресте - римского гражданина, народ пришел в ярость и чуть было не растерзал обвиняемого. Но Веррес не только подвергнул этого римского гражданина рабской казни, он и самую казнь организовал изощренно-издевательски. Поскольку казнимый все время взывал к отеческим законам, к правам и свободе римского гражданина, Веррес приказал, чтобы крест был воздвигнут на берегу пролива, в виду Италии. "Надобно, - сказал он, - чтобы осужденный видел родную землю, чтобы он умер, имея перед своими глазами желанную свободу и законность!"20.
      Раздавленный тяжестью таких улик и свидетельских показаний, уже на третий день процесса Веррес перестал являться в суд и затем, оставленный своим патроном и защитником Гортенсием, удалился в добровольное изгнание. Суд и приговорил его к изгнанию, а также к уплате 3 млн. сестерциев в качестве возмещения за причиненные им сицилийцам убытки. Процесс был блестяще выигран.
      Пять речей, заготовленные Цицероном для второй сессии, но так им и не произнесенные, были им изданы вместе с речью в первой сессии и дивинацией против Цецилия. Все они сохранились и представляют собой не только первоклассный памятник литературы и ораторского искусства, но и чрезвычайно ценный исторический источник. На основании этих речей можно составить себе четкое и довольно подробное представление о системе римского провинциального управления со всеми его специфическими чертами, со всеми его уже ясно ощутимыми в эпоху Цицерона недостатками. Определенный интерес представляет и критика судов, находившихся после реформ Суллы снова в руках сенаторов. Цицерон приводит многочисленные примеры подкупности судей-сенаторов и утверждает, что в то время, когда судьями были всадники, не возникало даже каких-либо подозрений в подкупе. Вообще речи против Верреса примечательны тем, что здесь, пожалуй, впервые Цицерон выступает как представитель своего сословия: под "новыми людьми" он разумеет именно всадников.
      Выигрыш процесса против Верреса и победа над знаменитым оратором Гортенсием превратили Цицерона в самого модного и популярного адвоката в Риме. Его наперебой приглашают в качестве защитника; он, видимо, нередко получает теперь солидные гонорары. За годы между эдилитетом и претурой, то есть в 70 - 67 гг. до н. э., он неоднократно выступал в гражданских процессах: до нас дошли фрагменты его речей за М. Фонтея, бывшего пропретором в Галлии, за П. Оппия, бывшего квестором у консула М. Аврелия Котты, и, наконец, полностью сохранилась его речь за А. Цецину, знатного и уважаемого человека из этрусского города Волатерры. Но успех Цицерона в процессе Верреса отразился не только на его популярности как адвоката; он, несомненно, оказал благотворное влияние и на его дальнейшее продвижение по лестнице государственных должностей. Летом 67 г. до н. э. Цицерон был первым из всех кандидатов единодушно избран претором. Телерь изменился и самый образ его жизни. Старый дом в квартале Карины Цицерон после смерти отца оставил своему брату Квинту, а сам приобрел роскошный дом на Палатине, принадлежавший когда-то известному трибуну Ливию Друзу. Очевидно, в это же время у него появилось и загородное владение, его Тускульская усадьба. В первом из дошедших до нас писем Цицерона он, адресуясь к Аттику, пишет: "Тускульская усадьба радует меня так, что я бываю удовлетворен собою только тогда, когда туда приезжаю"21. Кстати сказать, эти ранние письма к Аттику, который находился в то время в Афинах, наполнены бесконечными заботами и просьбами о присылке статуй, герм, барельефов и даже "каменных оград с изображениями для колодцев". Интересуется в этих письмах Цицерон также библиотекой Аттика22. Но все это не больше чем житейские мелочи. Цицерон стоял теперь, однако, перед главной задачей, перед главным, решающим шагом своей политической карьеры - достижением консулата. Для него - чужака, пришельца, "выскочки" - задача была вовсе не простой и вовсе не легко достижимой. Тем более что его популярность как адвоката не могла компенсировать крайнюю нечеткость и неоформленность его политической позиции. Он попросту не имел еще никакой твердой репутации политического деятеля.
      Ситуация в целом была довольно сложной. Дело Верреса, принеся ему громкую славу, вместе с тем лишило его благосклонности кое-кого из бывших покровителей, например, Метеллов. Вместе с тем поддержка влиятельных людей, представителей старых и уважаемых римских фамилий, людей, имеющих достаточный вес и авторитет в сенатских кругах, была для него необходима. Надо было всеми силами укреплять сохранившиеся еще связи и срочно завязывать новые. Цицерон был теперь, конечно, и сам членом сенаторского сословия, он вполне сознавал это и гордился своей принадлежностью к элите, но всего этого было мало - необходимо, чтобы и сама элита тоже признавала его своим полноправным членом. Собственно говоря, о том же самом писал его брат Квинт в своем наставлении по соисканию консульства23.
      Для достижения этой цели нужна была опора и в широких слоях римского населения. Но данный вопрос, видимо, беспокоил Цицерона меньше: он рассчитывал на свою репутацию бескорыстного борца за правое дело, которая всегда импонирует массам и которая уже дважды приносила ему триумфальный успех на выборах. Но все же такую репутацию тоже следовало постоянно обновлять и поддерживать. Политическую ориентацию Цицерона в эти годы, пожалуй, легче всего определить негативно. Его никоим образом нельзя причислять к крайним консерваторам, безусловным сторонникам сенатской олигархии, сулланцам, ибо его позиция в деле Росция и в деле Верреса достаточно недвусмысленно свидетельствовала об обратном. Но, с другой стороны, он никогда не претендовал на роль народного вождя, демократического деятеля, в чем нетрудно убедиться, если вспомнить его поведение в годы господства марианцев и его нежелание добиваться трибуната. Его политическая позиция была достаточно осторожной, средней, а потому и достаточно неопределенной.
      Однако ситуация требовала большей определенности. Борьба за консулат не могла вестись на "полутонах". Цицерон прекрасно это понимал и неожиданно предпринял решительный и вместе с тем ловкий шаг - открытое публичное выступление в поддержку Помпея. Помпеи был в те годы, безусловно, наиболее популярной фигурой среди военных и политических деятелей Рима. Его успешные действия и чрезвычайно эффектная победа над средиземноморскими пиратами в 67 г. до н. э. сделали его буквально кумиром римской толпы. В политическом отношении - кстати, на это обстоятельство обычно не обращают внимания - он был вовсе не "противопоказан" и даже чем-то близок Цицерону: начав в ранней молодости свою карьеру как сторонник аристократии и даже как сулланец, он в дальнейшем стал тем политическим деятелем, не без участия которого и в консульство которого (совместно с Крассом) были полностью восстановлены прерогативы народных трибунов, всадники снова получили доступ в суды, то есть сулланская конституция, строго говоря, перестала существовать. Таков был "диапазон" Помпея как политического деятеля - от добровольного сподвижника Суллы и чуть ли не до вождя популяров. Причем в данный момент его политические позиции, как и Цицерона, не отличались излишней четкостью. Поддержка Цицероном Помпея заключалась в том, что Цицерон выступил на форуме с речью в защиту законопроекта трибуна Манилия. Это была первая чисто политическая речь знаменитого оратора. Суть дела сводилась к следующему. Римляне вели в то время на Востоке новую войну с понтийским царем Митридатом. После первых неудач римские войска под командованием Луция Лициния Лукулла добились крупных успехов, и Митридату пришлось даже бежать в Армении, к своему тестю, армянскому царю Тиграну. Но в дальнейшем положение изменилось: Лукулл возбудил недовольство своих солдат, военные действия стали вестись вяло, и в результате Митридат снова утвердился в Понтийском царстве. Именно в этой ситуации народный трибун Гай Манилий и внес в комиции предложение о передаче верховного командования (империума) в затянувшейся войне Гнею Помпею. По этому законопроекту Помпей получал неограниченную власть над всем войском и флотом на Востоке и права наместника во всех азиатских провинциях и областях, вплоть до Армении.
      Цицерон, конечно, прекрасно знал, что получение командования в войне с Митридатом и Тиграном было страстным желанием самого Помпея и что Манилий действовал с его ведома. Как претор Цицерон имел право созывать народные сходки и обращаться к народу, чем он и воспользовался в данном случае для рекомендации законопроекта. В своей речи Цицерон стремился обосновать три основных положения: определить характер войны, объяснить ее трудности и, наконец, решить вопрос о выборе полководца24. Говоря о характере войны, он начал с того, что война должна стать возмездием Митридату за все его преступления против римлян. Но, считая, видимо, этот моральный аргумент недостаточным, он подкреплял его еще соображением о том, что наряду с достоинством римской державы и ее союзников речь идет о важнейших доходах, ибо подати и налоги, поступающие из Азии, намного превосходят доходы, получаемые от любой другой провинции. Затрагиваются, мол, имущественные интересы всех граждан, ибо "кредит и все денежные дела, которые совершаются в Риме, на форуме, тесно и неразрывно связаны с денежными оборотами в Азии"25.
      Затем Цицерон говорил о трудностях войны, о неудачах Лукулла и, хотя воздавал ему должное, вместе с тем подводил своих слушателей к выводу о необходимости смены полководца. И, наконец, он переходил к обоснованию главного положения в своей речи: предоставление верховного командования Гнею Помпею. "По моему мнению, - говорил Цицерон, - выдающийся полководец должен обладать следующими четырьмя качествами: знанием военного дела, доблестью, авторитетом и удачей"26. И дальше доказывалось, что Помпей не только обладает всеми этими качествами, но сверх них еще и такими достоинствами, как бескорыстие, воздержанность, честность, ум и гуманность27. Само собой разумеется, что нет, да и не может быть более подходящей кандидатуры. В заключение Цицерон дважды подчеркивал, что он выступает в поддержку законопроекта Манилия не по чьей-либо просьбе, не из желания приобрести расположение Помпея, но исключительно ради интересов и блага государства28. Очевидно, такое заверение было далеко не лишним, его требовала обстановка и "приличия", хотя убедительность его была, конечно, невелика.
      Кстати говоря, следует обратить внимание на одну фразу Цицерона в разбираемой речи. Одним из противников законопроекта Манилия был уже известный нам Гортенсий. Он заявил, что если следует облечь всей полнотой власти какого-то одного человека, то этого наиболее достоин Помпеи, однако одного человека облекать полнотой власти как раз не следует. Возражая Гортенсию и не соглашаясь с такой постановкой вопроса, Цицерон бросил следующую примечательную фразу: "Устарели уже эти речи, отвергнутые действительностью в гораздо большей степени, чем словами"29. Законопроект Манилия, как и следовало ожидать, был утвержден комициями, и Помпеи, который в это время еще не вернулся в Рим после окончания борьбы с пиратами и находился в Киликии, принял командование войсками. Довольно часто выступление Цицерона в поддержку Помпея рассматривается в литературе как пример - наиболее яркий и убедительный - его сближения с популярами, причем иногда и весь предыдущий период общественно-политической деятельности Цицерона тоже считается "популярным", демократическим, тем более что он сам некоторыми своими высказываниями - о них речь впереди - дает повод для подобного заключения. Но так ли это на самом деле?
      3. Кем были оптиматы и популяры
      Ответ на поставленный вопрос неизбежно подводит нас к более широкой проблеме - к представлению о политических группировках в Риме, то есть к пониманию того, чем были в римских условиях оптиматы и популяры.
      В западноевропейской историографии сравнительно долго, вплоть до начала XX в., господствовала идущая еще от Друманна и Моммзена концепция, в соответствии с которой оптиматы и популяры рассматривались как две противостоящие друг другу политические партии, сложившиеся в Риме в эпоху Гракхов. Дальнейшее развитие политической жизни и борьбы трактовалось поэтому уже как проявление соперничества между данными партиями, то есть оптиматами и популярами, а наиболее ярким примером их соперничества считались такие факты, как господство марианцев в Риме, гражданская война, диктатура Суллы. По мнению некоторых исследователей, сюда следовало присоединить также и заговор Катилины. Причем оптиматы всегда рассматривались как партия нобилитета, сенатская партия, то есть партия правящих верхов, а популяры - как партия демократическая и потому, безусловно, оппозиционная. Таким образом, получалось, что в Риме, во всяком случае, в эпоху поздней республики, существовала своеобразная "двухпартийная система".
      Впервые эта точка зрения была поколеблена исследованиями М. Гельцера, который, как в своих ранних работах начала века30, так и в самых последних трудах31, всегда пытался отойти от модернизаторских представлений о политической борьбе в Риме и вскрыть специфику этой борьбы, подчеркивая значение фамильных связей и клиентелы. В своем специальном исследовании, посвященном Цицерону, Гельцер считает возможным называть позднюю Римскую республику "оптиматской", но вместе с тем решительно выступает против представления об оптиматах и популярах как о политических партиях. Подобное представление он называет "произведением фантазии XIX века". Кроме того, он с полным основанием подчеркивает, что популяров никоим образом нельзя считать "демократами" в современном смысле слова, а понятие "оптимат" есть нечто большее, чем просто "сословное понятие"32. Идущая от Друманна и Моммзена "друхпартийная" схема оказалась в свое время перенесенной в советскую историографию. Даже автор специального исследования о римских политических партиях Н. А. Машкин, предостерегая от модернизаторского понимания существа вопроса, тем не менее рассматривал оптиматов как партию аристократическую, а популяров - как партию демократическую33.
      Между тем для восстановления более или менее адекватного значения интересующих нас понятий следует отправляться - по мере возможности - от высказываний и интерпретации этих понятий самими древними. И здесь необходимо вернуться снова к Цицерону, ибо с терминами "оптиматы" и "популяры", а также с какими-то их определениями историк сталкивается впервые именно у Цицерона. Наиболее известное и вместе с тем наиболее развернутое определение дано в речи за Сестия (в защиту которого Цицерон выступал позже - в 56 г. до н. э., но в данном случае хронология не имеет значения). Отвечая на прямо поставленный вопрос обвинителя, к какому, мол, "роду людей" принадлежат оптиматы, Цицерон говорит: "Всегда в нашем государстве было два рода людей, которые стремились к государственной деятельности и к выдающейся роли в государстве: одни из них хотели считаться и быть популярами, другие - оптиматами. Те, действия и высказывания которых приятны толпе, - популяры, те же, чьи действия и намерения встречают одобрение каждого достойного человека, - оптиматы"34. И здесь же дается более конкретное определение последнего из понятий: "Число оптиматов неизмеримо: это руководители государственного совета, это те, кто следует их образу действий, это люди из важнейших сословий, которым открыт доступ в курию, это жители муниципиев и сельское население, это дельцы, это также и вольноотпущенники". Короче говоря, это все те, "кто не наносит вреда, не бесчестен по натуре, не необуздан и обладает нерасстроенным состоянием"35.
      Несколько ниже в этой же самой речи Цицерон определяет и ту цель, к которой стремятся, по его мнению, оптиматы. "Самое важное и желательное для всех здравомыслящих, честных и превосходных людей, - утверждает он, - это покой, сочетающийся с достоинством"36. Таким образом, все, кто стремится к подобной цели, могут рассматриваться как оптиматы, причем независимо от принадлежности к тому или иному сословию, но лишь в зависимости от своих природных дарований, доблести, верности государственному устройству и обычаям предков37. На основании этих высказываний и дефиниций можно, по-видимому, с большой долей вероятия утверждать, что оптиматы никак не могут считаться не только "партией" нобилитета, но и вообще какой-либо политической партией, какой-либо политически организованной и оформленной группой. Для Цицерона оптиматы, во-первых, достаточно широкий социальный слой: от нобиля до вольноотпущенника; во-вторых, понятие или образование межсословное. Но из всего этого отнюдь не следует, что понятие "оптиматы" вообще лишено у Цицерона какой-либо политической окраски. В своих исторических экскурсах он не раз упоминает об оптиматах, об их роли в политической борьбе. Но в этих случаях дело обстоит тоже гораздо сложнее, чем представляется сторонникам привычной "двухпартийной" схемы, хотя, вероятно, на основе подобных экскурсов и строилась в современной историографии интерпретация борьбы во времена Гракхов или Мария и Суллы как борьбы между политическими партиями оптиматов и популяров.
      Прежде всего краткий исторический экскурс все в той же речи за Сестия. Здесь говорится, что в истории Рима были такие периоды, когда стремления массы, выгоды народа не совпадали с пользой для государства. Луций Кассий предложил в свое время закон о тайном голосовании. Народ считал, что речь идет о его свободе, но руководители государства были против: в интересах благополучия оптиматов они опасались безрассудства и произвола толпы при голосовании. Затем Тиберий Гракх выступил со своим аграрным законом. Этот закон был приятен народу, поскольку он обеспечивал благополучие бедняков. Но закону воспротивились оптиматы, так как он, по их мнению, служил источником раздоров; кроме того, поскольку людей состоятельных удаляли из их постоянных владений, то государство лишалось защитников. Наконец, Гай Гракх предложил хлебный закон. Он также был приятен плебсу: пропитание предоставлялось без затраты труда. Но этому закону воспротивились уже все порядочные люди, считая, что он отвлекает плебс от работы, приучает его к праздности и истощает государственную казну38.
      Данный экскурс, конечно, можно рассматривать как некое краткое, даже конспективное описание борьбы оптиматов против реформ Гракхов, но и в таком случае нельзя признать, что речь идет о борьбе двух противостоящих друг другу политических группировок или партий. Ибо в вышеприведенном отрывке оптиматы противопоставляются вовсе не популярам, но либо народным массам в целом, либо плебсу. Кроме того, если внимательно проследить самый характер противопоставлений, то нетрудно заметить, что Цицерон имеет в виду вовсе не политическую, а скорее социальную, даже имущественную дифференциацию: противопоставление людей зажиточных, "с нерасстроенным состоянием" - беднякам. Все это еще раз говорит за то, что нет никаких оснований на материале данного экскурса конструировать вывод о возникновении в эпоху Гракхов политических партий в Риме. Подобный вывод был бы столь же необоснован и неосторожен, как заключение о возникновении такого же рода партий еще при Ромуле на том только основании, что Цицерон как-то упомянул о создании Ромулом сената именно из оптиматов39.
      Второй краткий экскурс, который уточняет отношение Цицерона к интересующему нас вопросу, содержится в другой речи, произнесенной также в 56 г. до н. э., а именно в речи "Об ответах гаруспиков". Здесь Цицерон ссылается на предостережение жрецов-гаруспиков против раздоров и разногласий среди оптиматов и приводит примеры подобных раздоров: речь идет снова о Гракхах, Сатурнине, Сульпиции Руфе40, но затем говорится уже о борьбе Мария и Суллы, Октавия и Цинны41. Таким образом, и в данном отрывке речь идет о политической борьбе, но о борьбе внутри той социальной категории, которую Цицерон называет оптиматами, и поэтому все перечисленные деятели для него - оптиматы, но только оптиматы, сбившиеся с правильного пути, "испортившиеся" вследствие взаимных раздоров и соперничества. Следовательно, и борьба между сулланцами и марианцами отнюдь не борьба двух противостоящих друг другу политических группировок (оптиматов и популяров), но тоже пример раздоров среди "лучших", среди "прославленных и высокозаслуженных граждан"42. Подводя некоторый итог, можно сказать, что социальное содержание, вкладываемое Цицероном в термин "оптиматы", показывает, насколько далеко отстоит для него это понятие от представления о "партии" нобилитета. Итак, оптиматы - это благонамеренные и состоятельные граждане, независимо от своей принадлежности к тому или иному сословию. Это порядочные, образованные, интеллигентные люди, противопоставляемые грубой, необразованной массе, толпе; так сказать, "чистая публика" в отличие от "простого народа". Именно в этом смысле и употребляется Цицероном термин "оптиматы" не только в речах43, но и в теоретических произведениях44 и даже в частных письмах45.
      Все вышеизложенное проясняет в достаточной степени отношение Цицерона к оптиматам и его трактовку этого понятия. Остается выяснить значение термина "популяры", причем в данном случае анализ будет значительно более кратким. Понятия "популяр", "популярный" неоднократно встречаются в источниках, но до Цицерона этим понятиям едва ли придавалось политическое значение. Цицерон же впервые определяет термин "популяры" опять-таки в речи за Сестия, о которой уже шла речь выше. Определение менее развернуто, чем определение оптиматов; это, видимо, объясняется тем обстоятельством, что Цицерон отвечает на вопрос, поставленный применительно к оптиматам, а не к популярам. В речи за Сестия популяры определяются как особый род политиков, действующих в угоду массе, "толпе". Примерно такую же характеристику получают они и в других речах46, причем Цицерон подчеркивает, что существуют и "лжепопуляры", то есть популяры лишь на словах, а не на деле, "крикуны на народных сходках"47. Такие люди не могут считаться истинными защитниками народных интересов.
      Популяры выступают против чрезмерной и исключительной роли сената, против злоупотребления властью магистратов, против стремления к тирании. Популяры борются за неприкосновенность комиций, за расширение их власти, ибо в государстве не должно ничто происходить помимо воли народа. Популяры хотят управлять государственными делами вместе с комициями (а не с сенатом, как оптиматы!), и именно поэтому они нуждаются в поддержке и благоволении народа. Итак, главное в политическом содержании термина "популяр" - это забота о народе и защита его интересов. Популярами нередко бывают представители знатнейших родов, сенаторы, хотя в сенате они всегда в меньшинстве. Во всяком случае, популяры не какая-то четко оформленная, политически консолидированная группа или партия, но скорее всего определенный тип политически активных граждан, отстаивающих изложенную выше "народную" программу. Можно ли считать популяров демократами, если не в современном, то хотя бы в античном понимании этого слова? Видимо, можно, поскольку Цицерон, говоря о демократической форме правления, называет ее "популярной". Для него не существует принципиального различия между афинскими демократами и римскими популярами, ибо те и другие стремятся к тому, чтобы все дела в государстве вершились по воле народа. Народ и только народ - хозяин судов и законов, хозяин над имуществом, над жизнью и смертью каждого гражданина. Вместе с тем основной показатель демократического строя - свобода действительно существует лишь при таком строе48.
      На этом можно завершить анализ понятий "оптиматы" и "популяры", вернее, выяснение вопроса об интерпретации этих понятий Цицероном. Но сразу же возникает сомнение: насколько закономерно ограничиваться в данном случае одним Цицероном, то есть только его трактовкой и определениями? Мы склонны ответить на этот вопрос положительно, ибо: а) только Цицерон и дает более или менее развернутое определение интересующих нас понятий; б) многие авторы вообще не знают или не пользуются терминами "оптиматы" (например, Саллюстий) и "популяры" (например, Цезарь, Тацит и др.); в) те авторы, которые так или иначе используют соответствующие термины-понятия, употребляют их в контексте и смысле, во всяком случае, не противоречащем интерпретации Цицерона (Тит Ливий, Корнелий Непот и др.).
      Наконец, последний вопрос: если оптиматов и популяров нельзя считать политическими партиями, значит ли это, что в Риме вообще не существовало никаких политически оформленных организаций? Значит ли это, что категорически нельзя говорить о каком-либо "партийном" оформлении социальной и политической борьбы в Риме? Вопрос этот далеко не прост. Конечно, если иметь в виду понятие "партия" в его современном значении и смысле, то есть когда подразумевается наличие не только твердо фиксированной программы, но и определенной организации: членство, партийный аппарат и т. п., - то все это абсолютно неприменимо к условиям политической жизни римского общества. С другой стороны, нельзя считать "партией" ни оптиматов, ни популяров. Недаром, неоднократно упоминая о них, Цицерон никогда не называет их "партия", а говоря о "партиях", он никогда не связывает это понятие с оптиматами и популярами49. Но зато тот же Цицерон не раз употребляет термин "партия" в не совсем обычном для нас сочетании - с личными именами, то есть "партия Помпея", "партия Клодия" и т. д. Это отнюдь не случайное словоупотребление. Наличие подобных личных или персональных "партий" - своеобразная и вместе с тем характерная черта политической жизни Рима. Речь идет о том, что вокруг отдельных политических деятелей - как оптиматов, так и популяров - складывалось некое более или менее постоянное окружение, свита. Подобное окружение возникало на основе таких традиционных связей, как патронат и клиентела, родственные отношения, отношения с вольноотпущенниками, институт "дружбы", который имел у римлян особое и специфическое значение. Иногда в состав этого окружения включались даже вооруженные отряды: рабы, отпущенники и, если пользоваться терминологией Цицерона, "наемники". Известно, что такой отряд, состоявший в основном из клиентов, отпущенников и наемников, привел на помощь Сулле в свое время молодой Помпей. В дальнейшем такими же примерно отрядами располагали и использовали их в политической борьбе Клодий и Милон.
      4. Борьба за консулат
      Теперь можно вернуться к тому вопросу, который возник в связи с выступлением Цицерона за закон Манилия: можно ли стремление Цицерона сблизиться с Помпеем считать показателем перехода в лагерь популяров и вообще весь ранний (доконсульский) период деятельности Цицерона расценивать тоже как "популярный", демократический? Выше было сказано о неопределенности политической ориентации Цицерона. В данном случае есть основания для более решительных выводов, поскольку речь идет не о том, кем был Цицерон, а скорее, кем он не был. Дело в том, что ни один факт и ни одно высказывание не свидетельствуют пока о демократических убеждениях или хотя бы только симпатиях Цицерона даже в том смысле, в котором он сам понимал тактику и "программу" популяров. Правда, в дальнейшем, уже по достижении консульства, Цицерон будет именовать себя "истинным популяром"50, но демагогический характер этих заявлений совершенно бесспорен. Они ни в малейшей степени не соответствуют действиям Цицерона как до, так и после консулата. Таким образом, ни о какой его идейной близости к популярам не может быть и речи. Истинное отношение Цицерона к этому "роду людей" определено достаточно точно и достаточно откровенно даже не им самим, а его братом Квинтом51.
      Тем более нет и не может быть речи о близости организационной, поскольку популяры не были вообще организационно оформленной группой. Поэтому, если и говорить о сближении Цицерона с Помпеем, то это должно означать лишь одно: сближение именно с Помпеем, быть может, вступление в его круг, в его "свиту", то есть "партию Помпея". В таком сближении Цицерон был, бесспорно, заинтересован. Трудно, конечно, сказать, когда именно - в ходе борьбы за консулат или уже после того, как цель была достигнута, - складывается у Цицерона некое воззрение, некая концепция, "персонализируя" которую, он вполне мог иметь в виду и себя, и Помпея. Концепция эта в общей форме была сформулирована им так: "Есть два рода деятельности, которые могут возвести человека на высшую ступень достоинства: деятельность полководца или выдающегося оратора. От последнего зависит сохранение благ мирной жизни, от первого - отражение опасностей войны"52. И хоть дальше говорится, что нашествие врагов и война заставляют "форум склониться перед лагерем, мирные занятия - перед военным делом, перо - перед мечом, тень - перед солнцем"53, но все же ясно, что для полного процветания государства как в условиях мира, так и войны необходим союз "меча" и "пера". Имея в виду сближение с Помпеем перед консульскими выборами на 63 г. до н. э. или уже в ходе борьбы с Катилиной, ожидая вооруженного столкновения с набранными тем войсками, Цицерон, конечно, должен был уповать не только на свое "перо", свое красноречие, но и на "меч" Помпея. Чтобы не заходить слишком далеко, не будем утверждать, что он уже рассчитывал на некий дуумвират в его конкретном и персональном воплощении; но разве возможность каких-то переговоров, какого-то объединения с Помпеем на почве взаимных интересов, связывающих "перо" и "меч", была столь нереальна?
      Как бы то ни было, главной и первоочередной задачей, стоявшей тогда перед Цицероном, была борьба за консулат, предвыборная кампания. Ради нее он отказывается от управления провинцией после окончания срока претуры. Его письма этих лет полны всяких соображений и расчетов, связанных с предстоящими выборами. Он обсуждает шансы своих соперников; он, учитывая значение голосов живущих в Галлии римских граждан, готов ехать туда в качестве легата к проконсулу Писону54. Более того, в одном из писем он сообщает о своем желании защищать в суде своего соперника Каталину в расчете на его "более дружественное отношение в деле соискания", хотя в предыдущем письме сам говорит о том, что Катилина может быть оправдан лишь в том случае, если суд решит, что в полдень не светло55. Судя по всем данным, Цицерону в это время (то есть в середине 65 г. до н. э.) еще ничего не было известно о так называемом "первом заговоре" Катилины (66 г. до н. э.), если таковой вообще заслуживал внимания. В том же 65 г. до н. э. Цицерон выступает в защиту народного трибуна Корнелия, который не посчитался с интерцессией своего коллеги и, возможно, с речью, направленной против предложения превратить Египет в римскую провинцию, хотя датировка этой последней речи вызывает споры56. От обеих речей до нас дошли фрагменты, сохраненные комментаторами Цицерона.
      К 64 г. до н. э. относится известное "наставление о соискании", написанное Квинтом Цицероном. Из этого наставления видно, насколько положение Цицерона осложнялось тем, что у него не было преимуществ происхождения, то есть тем, что он "выскочка". Указывая на эти трудности, Квинт дает брату ряд практических советов. Два главных обстоятельства, по мнению Квинта, могут обеспечить голоса избирателей: помощь друзей и расположение народа57. И того и другого следует добиваться энергично и всеми возможными средствами. Самый же важный, итоговый совет заключается в том, "чтобы сенат решил на основании твоей прежней жизни, что ты станешь защитником его авторитета, чтобы римские всадники и все честные и богатые люди сочли на основании твоего прошлого, что ты будешь поддерживать тишину и общественное спокойствие, а толпа на основании того, что ты любим народом, хотя бы за речи на форуме и в суде, считала, что ее выгоды тоже не будут тебе чужды"58. И, наконец, "наставление" в целом обрамляет особое напоминание, которое звучит как некий рефрен: "Вот о чем ты должен размышлять чуть ли не ежедневно, спускаясь на форум: я - человек новый, я добиваюсь консульства, а это - Рим"59. Цицерон сумел использовать все эти (и не только эти!) советы. Кое в чем ему помогли сами его соперники. Тот факт (или слух!), что наиболее опасных претендентов, то есть Антония и Катилину, поддерживали Цезарь и Красе, в данный момент только ухудшал их шансы. Цицерон, используя ситуацию, нанес им хорошо рассчитанный удар: в своей речи "кандидата в консулы", которая, правда, известна лишь в отрывках, он обрушился на обоих своих соперников, вскрывая преступное прошлое этих сулланцев и открыто обвиняя их - а в глазах сенаторов это было самое страшное обвинение! - в стремлении к государственному перевороту.
      И вот - свершилось! Выборы принесли Цицерону триумфальный успех. Он был избран первым и голосами всех центурий. Что касается его соперников, то Катилина не прошел вовсе, коллегой же Цицерона оказался все-таки Антоний. Для Цицерона это избрание было свершением всех его самых заветных и честолюбивых желаний, высшей точкой его политической карьеры. Особенно он гордился тем единодушием, с которым была принята его кандидатура. Об этом он сам, обращаясь к римлянам, говорил так: "Наиболее прекрасное и лестное для меня то, что во время моих комиций вы не табличками, этим безмолвным залогом свободы, но громкими возгласами выразили свое рвение и свое расположение ко мне. Таким образом, я был объявлен консулом даже не после окончательного подсчета голосов, но в первом же вашем собрании; не голосами отдельных глашатаев, но единым и общим голосом всего римского народа"60. Всем этим действительно мог законно гордиться безродный выходец из маленького городка, не имевший никаких военных отличий выскочка, столь триумфально выдержавший соперничество с представителями знагнейших и стариннейших римских фамилий. Это была самая подлинная, самая настоящая и безусловная победа.
      5. Заговор Катилины
      "Луций Катилина, происходивший из знатного рода, отличался могучей духовной и физической силой, но вместе с тем дурным, испорченным характером. С юных лет ему были милы междоусобные войны, убийства, грабежи, гражданские распри - в них он закалял свою молодость. Свое тело он приучил невероятно легко переносить голод, стужу, недосыпание. Дух он имел неукротимый, был коварен, непостоянен, лжив, жаден до чужого, расточителен в своем, пылок в страстях, красноречием обладал в достаточной степени, благоразумием - ни в малейшей. Его ненасытный дух всегда жаждал чего-то беспредельного, невероятного, недосягаемого"61. Такую характеристику дает Катилине его младший современник, историк Саллюстий, посвятивший описанию заговора специальную монографию. Он не ограничивается, однако, перечислением только личных свойств и особенностей Катилины, но говорит о нем как о приверженце Суллы, которого обуяло страстное желание последовать примеру диктатора и захватить в свои руки власть в государстве. Саллюстий даже говорит о захвате царской власти, причем, по его мнению, для достижения этой цели Катилина не остановится ни перед чем, не побрезгует любыми средствами62.
      Образ Катилины вырастает у Саллюстия до некоего символа, олицетворения. Катилина - типичное порождение своей среды, своего времени. Историк приписывает ему самые отвратительные пороки и злодеяния: совращение жрицы Весты, убийство отрока-сына63. Вокруг Катилины группируются все бесстыдники, клятвопреступники, подделыватели завещаний, промотавшаяся "золотая молодежь", разорившиеся ветераны; опираясь на них, оя и намерен "сокрушить республику". Таким образом, для Саллюстия все участники заговора и в первую очередь сам Катилина - пример вырождения, моральной деградации римского общества. Само собой разумеется, что и основной противник Катилины Цицерон рисует его образ тоже далеко не радужными красками. Поскольку дошедшие до нас речи Цицерона против Катилины - так называемые катилинарии - произносились в самый разгар борьбы, то в них выдвигаются прежде всего политические обвинения. В первой же катилинарии говорится о том, что если Тиберий Гракх был убит за попытку самого незначительного изменения существующего государственного строя, то как можно терпеть Катилину, который стремится "весь мир затопить в крови и истребить в огне"?64.
      Обращаясь непосредственно к Катилине, Цицерон характеризует его политические намерения в следующих словах: "Теперь ты открыто посягаешь на все государство, обрекая на гибель и опустошение храмы бессмертных богов, городские жилища, существование граждан, наконец, всю Италию"65. Не только в этой первой речи, но и во всех дальнейших мотив угрозы самому государству, а также стремление предать Рим огню и мечу продолжают выступать в качестве основного обвинения66, и потому Цицерон не очень утруждает себя детальным анализом политической программы заговорщиков. Что касается характеристики морального облика Катилины, то здесь, в общем, наблюдается полное совпадение с портретом, нарисованным Саллюстием. Почти в тех же самых выражениях Цицерон утверждает, что Катилина окружил себя последними подонками67, что нет в Италии такого "отравителя, гладиатора, бандита, разбойника, убийцы, подделывателя завещаний, мошенника, кутилы, мота, прелюбодея, публичной женщины, совратителя молодежи, развратника и отцеубийцы", которые не признались бы в самых тесных дружеских отношениях с Катилиной. Нет за последние годы ни одного убийства, ни одного прелюбодеяния, где бы он сам не принял участия68.
      Таков портрет руководителя заговора, нарисованный его современниками, из которых один был непосредственным участником событий. Вполне естественно, что столь категоричные и столь яркие характеристики не могли не повлиять на более поздних историков. Каталина в их изображении - такое же чудовище и выродок, причем рассказ о нем обрастает все более фантастическими чертами и подробностями. Так, Плутарх уверяет, что Каталина находился в преступной связи со своей собственной дочерью и убил родного брата, который был затем по его же просьбе включен Суллой в список проскрибированных. Не менее фантастична и такая деталь: заговорщики во главе с Каталиной обменялись клятвами, а для закрепления этих клятв якобы убили человека и отведали его мяса69. ...Так ли все это на самом деле? Насколько справедлив портрет руководителя заговора, изображающий Каталину беспринципным, разложившимся, преступным человеком, для которого нет ничего святого? Насколько правильно и объективно определен состав заговорщиков и очерчена их программа? Ответить на эти вопросы не так-то просто. Но попытаемся это сделать, отвлекаясь по мере возможности от толкований и оценок современников, стремясь осветить лишь фактический ход событий.
      Фактическая сторона дела, восстанавливаемая на основе рассказа того же Саллюстия или Цицерона, тем не менее заметно отличается, а иногда и явно противоречит их собственным общим оценкам. Прежде всего обращает на себя внимание то обстоятельство, что Ватилина очень долго и очень стойко придерживался вполне легальных форм борьбы и вполне "конституционного" пути. Его политическая карьера складывалась вначале весьма благополучно и даже стандартно, как многие подобные же карьеры молодых римлян из аристократических семей. Он имел репутацию сулланца, и действительно впервые его фигура появляется на политической арене в годы проскрипций и террора. В 73 г. до н. э. его обвиняют в кощунственной связи с весталкой Фабией, которая, кстати говоря, была сестрой жены Цицерона, - обстоятельство, проливающее дополнительный свет на взаимоотношения между самим Цицероном и Каталиной. Однако благодаря защите видного оптимата Квинта Лутация Катула он был оправдан. В 68 г. до н. э. Каталина - претор, после чего он получает в управление провинцию Африку. В Рим же он возвращается в 66 г. до н. э., и с этого времени начинается целая серия неудач. Он выдвигает свою кандидатуру на консульский пост (на 65 г. до н. э.), однако вскоре ее приходится снять даже довыборных комиций. Дело в том, что из Африки прибыла специальная делегация, которая обратилась в сенат с жалобой на своего бывшего наместника.
      Консулами на 65 г. до н. э. избираются Публий Автроний Пет и Публий Корнелий Сулла (родственник диктатора, разбогатевший во время проскрипций). (Однако вскоре после своего избрания (но еще до вступления в должность) они были признаны виновными в подкупе избирателей, выборы кассированы, а на вновь назначенных прошли в консулы совсем другие кандидаты. Эти события послужили, видимо, причиной так называемого "первого заговора" Катилины. В нем принимали участие, помимо самого Катилины, неудачливые претенденты на консульство: Автроний и Сулла, некто Гней Писон, как говорил о нем Саллюстий, "молодой человек знатного происхождения и отчаянной отваги", и, наконец, по некоторым сведениям, даже Красс и Цезарь. Заговорщики якобы собирались убить новых консулов в день их вступления в должность, восстановить в правах Автрония и Суллу; что касается Красса, то он намечался чуть ли не в диктаторы. Однако замышляемый переворот не состоялся и был дважды сорван: один раз по вине Красса, который не явился в условленный день на заседание сената, вторично - по вине самого Катилины, который подал знак заговорщикам ранее намеченного срока70.
      Интересно, что против заговорщиков не последовало никаких репрессий. В научной литературе это странное обстоятельство (ибо намерения заговорщиков якобы стали известны) нередко объясняют тем, что в заговоре принимали участие такие влиятельные и видные политические деятели, как Красс и Цезарь. Но это явная катяжка. Цезарь, конечно, в то время не был еще ни видным, ни особо влиятельным деятелем. Влияние Красса тоже не следует переоценивать. Помпеи имел гораздо более многочисленных сторонников, и они были настроены против Красса. Скорее всего заговору не придали серьезного значения по самой простой и естественной причине: он того не заслуживал. Цицерон вообще упоминает о нем крайне бегло71; Саллюстий, правда, излагает историю заговора более подробно72, но оба они ничего не говорят об участии в нем Цезаря или Красса. В 65 г. до н. э. Катилина был привлечен к суду по жалобе африканской делегации. Его снова оправдывают, но процесс затягивается настолько, что он не может участвовать в консульских выборах и на 64 г. до н. э. Все это происходит как раз в то время, когда Цицерон собрался было выступать в качестве его защитника, хотя и не сомневался в его вине73.
      Итак, Катилина терпит неудачу с выборами уже второй раз. Но это обстоятельство его не обескураживает, и он начинает активно готовиться к выборам на 63 г. до н. э. Видимо, в это время он и выдвигает свой основной лозунг: новые долговые книги, то есть отмена всех старых долгов. Это был смелый шаг. Имя Катилины становится теперь популярным в самых различных слоях римского общества; у него появляются приверженцы как среди обремененных долгами аристократов (главным образом "золотая молодежь"!) и разорившихся ветеранов Суллы, так и среди низов - обезземеленные крестьяне, деклассированное население города. В разгар предвыборной кампании летом 64 г. до н. э. Катилина собирает своих наиболее видных сторонников. По словам Саллюстия, на этом собрании присутствовали представители как высшего, то есть сенаторского, так и всаднического сословия, кроме того, многочисленные представители муниципиев и колоний. В Риме распространился слух о благосклонном отношении Красса к новому заговору74. Катилина, обратившись с речью к собравшимся, старался всячески их воодушевить, вновь обещая кассацию долгов, проскрипции богачей, государственные и жреческие должности. В заключение он заявил, что Писон, находящийся с войском в Ближней Испании, и Публий Ситтий Нуцерин в Мавритании разделяют все пункты его программы, как и Гай Антоний, который, судя по всему, будет вместе с ним, Каталиной, избран консулом. Стоит отметить, что даже в этой речи, вкладываемой ему в уста Саллюстием, Катилина собирается реализовать свою программу только по достижении консульства, то есть вполне легальным и "конституционным" путем75.
      Во время консульских выборов на сей раз (то есть на 63 г. до н. э.) соревновались между собой 7 претендентов. Наилучшие шансы действительно были у Катилины и у Гая Антония. Позиции их наиболее серьезного соперника Цицерона ослаблялись, как уже говорилось выше76, его незнатным происхождением. Возможно, Цицерон так бы и не был избран, если бы не одно совершенно неожиданное обстоятельство. Один из незначительных участников заговора, промотавшийся аристократ Квинт Курий, желая произвести впечатление на свою любовницу, посвятил ее в планы заговорщиков, а от нее слух о намерениях Катилины и его окружения распространился по всему городу. Это и было, как считает Саллюстий, главной причиной, изменившей отношение знати к Цицерону и склонившей чашу весов в его пользу. В результате Катилина оказался забаллотированным, а консулами на 63 г. до н. э. избраны Цицерон и Гай Антоний. Но и теперь Катилина еще не хочет отказаться от легального пути. Он начинает готовиться к консульским выборам на 62 г. до н. э. Правда, наряду с этим он вербует новых участников заговора, заготовляет оружие, снабжает деньгами Манлия, который должен был собрать войско в Этрурии. Однако ни к каким открыто противозаконным действиям он пока еще не прибегает, что заставляет и Цицерона, в свою очередь, занимать явно выжидательную и осторожную позицию.
      И хотя в дальнейшем, когда уже начинается открытая борьба Цицерона с Катилиной и Цицерон в своих речах громоздит одно обвинение на другое, тем не менее из тех же катилинарий видно (во всяком случае, из первых двух), что далеко не все верили в справедливость этих обвинений77 и что обвинителю явно не хватало фактов, которые он и спешил заменить патетикой. О том же свидетельствует согласие Катилины поселиться в доме самого Цицерона, дабы доказать, что ничем противозаконным он не занимается и, в частности, против Цицерона не злоумышляет78.
      Однако чем ближе подходил срок новых выборов, тем напряженнее становилось положение. Предвыборная борьба разгоралась. Речь шла о соревновании четырех претендентов: Катилины, юриста Сульпиция Руфа, видного военачальника Лициния Мурены и Децима Юния Силана. В ходе предвыборной кампании Сулыгаций Руф неожиданно заявил о том, что он снимает свою кандидатуру в связи с решением возбудить дело против Мурены по обвинению его в подкупе избирателей.
      Такой неожиданный оборот дела значительно повышал шансы Катилины. Но чем энергичнее он добивался консульства, тем более настойчиво распространялись по городу порочащие его слухи. Говорилось, что он собирается привести на выборы сулланских ветеранов из Этрурии, что снова проводятся тайные собрания заговорщиков, что подготовляется убийство Цицерона. Возможно, что именно в это время Катилина и предлагал взять его под наблюдение в чьем-либо доме, в частности в доме Цицерона. Дело доходит до открытого разрыва с сенатом. На одном из заседаний Катон заявил о своем намерении привлечь Катилину к суду. В ответ на это Катилина произнес весьма неосторожную и "дерзкую" фразу: если, мол, попытаются разжечь пожар, который будет угрожать его судьбе, его благополучию, то он потушит пламя не водой, а развалинами79. Общая ситуация настолько накалилась, что Цицерон счел возможным перейти к более решительным действиям. На заседании сената 20 октября 63 г. до н. э. он поставил вопрос об опасности, угрожающей государству, и предложил в связи с этим отсрочить проведение избирательных комиций. На следующий день сенат заслушал специальный доклад консула о создавшемся положении, причем в конце доклада Цицерон обратился непосредственно к Каталине, предлагая высказаться по поводу предъявляемых ему претензий и обвинении. К крайнему удивлению и даже возмущению присутствующих сенаторов, последний вовсе и не пытался оправдываться; наоборот, вызывающе заявил, что, по его мнению, в государстве есть два тела: одно - слабое и со слабой головой, другое же - крепкое, но без головы; оно может найти свою голову в нем, Катилине, пока он еще жив80.
      После этого заявления Катилина демонстративно (а по словам Цицерона, с ликованием81) покинул заседание сената. Впечатление, произведенное его словами, было, видимо, настолько велико, что сенаторы тотчас же вынесли решение о введении чрезвычайного положения и вручили консулам неограниченные полномочия по управлению государством. Это была крайняя мера, к которой в Риме прибегали лишь в исключительных случаях. Через несколько дней после этого заседания были все же созваны избирательные комиций. Откладывать их на еще более поздний срок уже не было возможности, зато Цицерон постарался сделать все, чтобы оправдать декрет сената о чрезвычайном положении. Марсово поле, на котором и происходило собрание, было занято вооруженной стражей; сам консул, желая подчеркнуть грозившую лично ему смертельную опасность, явился на выборы вопреки всем правилам и обычаям в панцире и латах. Однако выборы прошли спокойно. Катилина снова был забаллотирован, консулами на 62 г. до н. э. избраны Децим Юний Силан и Луций Лициний Мурена. Таким образом, четвертая по счету попытка Катилины добиться консульства легальным путем, в рамках законности, снова окончилась провалом.
      6. "Отец отечества"
      Только теперь, после этой новой неудачи, Катилина вступает на иной путь борьбы. На срочно созванном совещании заговорщиков он сообщает о намерении лично возглавить войска, собранные в Этрурии одним из его наиболее ярых приверженцев, Гаем Манлием. Два видных участника заговора заявляют о своей готовности завтра же расправиться с Цицероном. Но покушение это не удается: предупрежденный осведомителями, Цицерон окружил свой дом стражей, а заговорщикам, когда они явились к нему с утренним визитом, было отказано в приеме. 8 ноября снова было собрано экстренное заседание сената, в котором вместо обычного доклада консул неожиданно выступил с эффектной речью. Это и была так называемая первая речь против Катилины, первая катилинария. Построенная по всем правилам ораторского искусства, она имела большой успех. Основной тезис этой речи - требование Цицерона, чтобы Катилина покинул Рим, поскольку между ним, желающим опереться на силу оружия, и консулом (то есть Цицероном), опирающимся только на силу слова, должна находиться стена82. Катилина, видя, что подавляющее большинство сената настроено по отношению к нему крайне враждебно, почел за благо внять совету и в тот" же вечер покинул Рим.
      Во всяком случае, выступая на следующий день (то есть 9 ноября) со своей второй речью перед народом, Цицерон начал ее именно с того, что в свойственной ему манере, с использованием всех риторических приемов заявил; "Он ушел, он удалился, он бежал, он вырвался!"83. Во второй речи повторены, в общем, те же довольно расплывчатые обвинения, что и в первой. Это даже не столько обвинения, сколько снова некая характеристика, или портрет Катилины. Зато дан довольно детальный анализ его окружения, или, как говорит Цицерон, его "войск": перечислено шесть разных категорий сторонников Катилины84. Вскоре после всех этих событий в Риме становится известно, что Катилина, прибыв в лагерь Манлия в Этрурии, присвоил себе знаки консульского достоинства. Тогда сенат объявляет его и Манлия врагами отечества и поручает консулам произвести набор армии. Начинается последний месяц пребывания у власти консулов 63 г. до н. э. Но именно в этом месяце развитие событий, именуемых заговором Катилины, принимает трагический оборот. Катилинарцы, оставшиеся в Риме без своего вождя, не пали духом, проявив определенную организованность, решимость, энергию.
      Руководящую группу заговорщиков возглавил теперь Публий Корнелий Лентул. Ему якобы было предсказано, что он тот третий представитель рода Корнелиев - до него уже были два: Цинна и Сулла, - которому уготованы "царская власть и империум" в Римском государстве85. Был разработан следующий план действий: народный трибун Луций Вестия подвергнет в комициях резкой критике деятельность Цицерона, возлагая на него ответственность за фактически уже начавшуюся гражданскую войну, что и послужит сигналом к решительному выступлению. Большой отряд заговорщиков во главе со Статилием и Габинием должен поджечь город одновременно в 12 местах, Цетегу поручается убийство Цицерона, а ряду молодых участников заговора из аристократических семей - истребление их собственных родителей. В это время в городе находились послы галльского племени аллоброгов, которые прибыли в Рим, дабы подать жалобу, на притеснения магистратов и действия публиканов, сумевших довести общину аллоброгов почти до полного разорения. У Лентула явилась идея привлечь это галльское племя к участию в заговоре, и он дает поручение одному из своих доверенных людей вступить в соответствующие переговоры с послами. Сначала представителю Лентула как будто удается соблазнить послов-аллоброгов всякими заманчивыми обещаниями. Но, поразмыслив, они все же предпочли надеждам на радужное будущее более надежные позиции в настоящем. Поэтому обо всех предложениях заговорщиков они сообщили своему патрону, некоему Фабию Санге, а тот, в свою очередь, немедленно доложил обо всем Цицерону. Последний посоветовал аллоброгам во что бы то ни стало получить от главарей заговора письма, адресованные вождям их племени. Лентул, Цетег, Статилий и Габиний оказались настолько неопытными конспираторами, что охотно вручили компрометирующие их документы послам-аллоброгам за всеми полагающимися подписями и печатями. Все дальнейшее было разыграно, как по нотам. Когда в ночь со 2 на 3 декабря аллоброги с сопровождавшим их представителем заговорщиков Титом Вольтурцием пытались выехать из Рима, они по распоряжению Цицерона были задержаны на Мульвийсвом мосту и доставлены обратно в город. Имея теперь на руках документальные доказательства преступной, антигосударственной деятельности заговорщиков, Цицерон распорядился об их аресте.
      На утреннем заседании сената заговорщикам был учинен допрос. Тит Вольтурций, допрашиваемый первым, сначала все отрицал, но когда сенат гарантировал ему личную безопасность, охотно покаялся и выдал всех остальных. Аллоброги подтвердили его показания: с этого момента арестованные главари заговора оказались в безвыходном положении. Сначала речь шла о четырех: Лентуле, Цетеге, Габинии и Статилии, - но затем к ним был присоединен некто Цепарий, который, по планам заговорщиков, должен был поднять восстание в Апулии. Слух об окончательном раскрытии заговора и об аресте его вождей распространился по всему городу. К храму богини Согласия, где и происходило заседание сената, собрались огромные толпы народа. Цицерону была устроена овация, и он обратился к народу с новой речью против Катилины (третья катилинария). В этой речи уже звучат ноты торжества, и именно этой речью открывается кампания безудержного самовосхваления, за что над ним издевался еще Плутарх86. Начиная свою речь, Цицерон сравнивал себя всего-навсего с Ромулом, а заканчивая ее, - с Помпеем87.
      На следующий день в сенате были заслушаны показания некоего Луция Тарквиния, который тоже направлялся к Катилине, но по дороге был задержан и возвращен в Рим. Он подтвердил показания Вольтурция, говоря о готовившихся поджогах, убийствах сенаторов и о походе Катилины на Рим, но зато когда он заявил, что был направлен к последнему самим Крассом, чтобы ускорить намечавшийся поход, это вызвало бурю возмущения среди сенаторов, значительная часть которых, по словам Саллюстия, находилась от Красса в полной зависимости88. Однако дело еще не было доведено до логического конца. Теперь следовало решить судьбу заговорщиков, тем более что, по распространившимся в тот день слухам, вольноотпущенники Лентула и Цетега якобы замышляли освободить арестованных при помощи вооруженной силы. Цицерон снова созывает - 5 декабря - заседание сената, на котором ставит вопрос о том, как следует поступить с теми, кто находится под арестом и уже признан виновным в государственной измене. Знаменитое заседание сената 5 декабря подробно описано всеми авторами, повествующими о заговоре (наиболее подробно, конечно, Саллюстием). Первым при обсуждении вопроса получил слово избранный консулом на 62 г. до н. э. Децим Юний Силан. Он высказался за высшую меру наказания. К нему присоединился другой консул предстоящего года - Луций Лициний Мурена - и ряд сенаторов. Однако когда очередь дошла до избранного претором на 62 г. до н. э. Гая Юлия Цезаря, то прения приняли иной и неожиданный оборот. Отнюдь не обеляя заговорщиков, Цезарь высказался тем не менее против смертной каши как меры противозаконной (без решения народного собрания) и, кроме того, как весьма опасного прецедента. Он предложил пожизненное заключение (распределив арестованных по муниципиям); имущество же осужденных должно быть конфисковано в пользу казны. Предложение Цезаря произвело резкий перелом в настроении сенаторов. Не помогло даже то, что Цицерон, нарушая процессуальные нормы, выступил сам с очередной речью против Катилины (четвертая катилинария). Собственно говоря, он как председатель не должен был оказывать давление на собрание и навязывать свою точку зрения. Поэтому он выступил крайне дипломатично: призвал членов сената голосовать по совести, не заботясь о его безопасности, но руководствуясь лишь интересами государства. Слишком уклончивая речь не достигла цели. Было внесено предложение отложить окончательное решение о судьбе заговорщиков до победы над Катилиной и его войском. Снова выступил Децим Силан и разтяснил, что под высшей мерой наказания он подразумевал именно тюремное заключение. Неясно, каково оказалось бы в этой сложной ситуации окончательное решение сената, если бы не крайне резкая, решительная и убежденная речь Марка Порция Катона, который обрушился на заговорщиков, на всех колеблющихся, а Цезаря весьма прозрачным намеком изобразил чуть ли не соучастником заговора. После его выступления большинство сенаторов проголосовало за смертную казнь.
      Поздним вечером 5 декабря Цицерон лично препроводил Лентула в подземелье Мамертинской тюрьмы; преторы доставили туда же остальных четырех арестованных. Все они были удушены рукой палача. После этого консул обратился к толпе, которая вновь собралась на форуме и не расходилась, несмотря на поздний час. Его речь не была на этот раз чересчур пространной, она состояла всего лишь из одного слова. Консул торжественно произнес: "vixerunt", - что означает: "они прожили" (обычный в Риме способ оповещения о чьей-либо смерти в смягченной форме). А через 150 лет после этих событий Плутарх так описывал этот триумфальный успех Цицерона: "Было уже темно, когда он через форум двинулся домой. Граждане не провожали его в безмолвии и строгом порядке, но на всем пути приветствовали криками, рукоплесканиями, называя спасителем и новым основателем Рима. Улицы и переулки освещались огнями факелов, выставленных чуть ли не в каждой двери. На крышах домов стояли женщины со светильниками, чтобы почтить и увидеть консула, который с торжеством возвращался к себе в блистательном сопровождении самых знаменитых людей города. Едва ли не все это были воины, которые не раз со славою завершали дальние и трудные походы, справляли триумфы и далеко раздвинули рубежи Римской державы и на суше и на море, а теперь они единодушно говорили о том, что многим тогдашним полководцам римский народ был обязан богатством, добычей и могуществом, но спасением своим и спокойствием - одному Цицерону, избавившему его от такой великой и грозной опасности"89.
      Вскоре особым решением народного собрания спасителю-консулу была вынесена благодарность и присвоен почетный титул "отец отечества". Торопливая и беззаконная казнь пяти видных участников заговора была, пожалуй, предпоследним актом разыгравшейся драмы. Очень многие из сторонников Каталины стали покидать его лагерь, как только до них дошла весть о судьбе Лентула, Цетега и других казненных. И хотя сам Катилина еще существовал и войско его еще не было разбито, исход движения был, в общем, предрешен, И действительно, в самом начале 62 г. до н. э. на севере Италии, около г. Пистория, произошло решающее сражение между войском Катилины и направленной против него сенатом армии. Этой армией командовал его бывший единомышленник - консул Гай Антоний. Не желая, видимо, выступать против Катилины лично, он поручил ведение боя своему легату, опытному военачальнику Марку Петрею. Сражение было крайне ожесточенным. Катилина был разбит. Сам он погиб, ринувшись, как простой воин, в гущу боя. Его тело нашли далеко от своих, среди трупов вражеских воинов, и, по словам Саллюстия, "на лице его выражалась все та же непреклонность характера, которой он отличался и при жизни"90.
      7. Вместо эпилога
      Приведенное выше изложение событий основано на показаниях наших главных источников, то есть того же Цицерона и Саллюстия (а частично и Плутарха). И поэтому нетрудно убедиться в наличии определенного разрыва, даже противоречия между фактической стороной дела и оценкой или толкованием самих фактов этими авторами. В чем же причина подобного несоответствия? На первый взгляд кажется, что историк, желающий изучить заговор Катилины, находится в особо благоприятном положении. Действительно, немного найдется событий древней истории, которые были бы столь подробно освещены, да еще самими современниками. Но в данном случае это бесспорное преимущество оказывается одновременно и крупнейшим недостатком. Не говоря уже о Цицероне, который выступает как открытый, яростный враг Катилины и от которого и не приходится ожидать объективности, следует отметить крайне пристрастное освещение событий Саллюстием. Последний не был, насколько известно, личным врагом Катилины, но зато для него руководитель заговора - не что иное, как персонификация, живое воплощение того тезиса, на котором держится вся историко-философская концепция сочинения Саллюстия, - тезиса о моральном разложении римского общества, в частности нобилитета.
      Вот так и возникает определенная историческая аберрация, в результате которой общая картина заговора не только не проясняется, но скорее выглядит искаженной. Не случайно поэтому в новейшей историографии - как в зарубежной, так и в отечественной - существуют самые противоречивые оценки и движения в целом и его вождя. Заговор Катилины нередко интерпретируется как последнее крупное выступление римской демократии, а сам Катилина предстает чуть ли не в образе беззаветного борца за свободу; но не менее часто говорится и о том, что он стремился к захвату единоличной власти, к режиму диктатуры, а движение в целом имело авантюрный и даже реакционный характер. Какова же должна быть подлинная оценка этого движения? Следует ли квалифицировать его как движение демократическое или, наоборот, как стремление вождя (а быть может, вождей) заговора установить личную диктатуру? На наш взгляд, нет достаточных оснований ни для того, ни для другого вывода.
      Прежде всего - вопрос о движущих силах заговора, о составе заговорщиков. Основной лозунг, под которым развертывалось выступление, - кассация долгов - лозунг как бы вполне демократический, на самом деле привлекал и разорившихся аристократов, и сулланских ветеранов, и "золотую молодежь", не говоря уже о деклассированных низах населения Рима. Примерно эти общественные категории и перечисляются Цицероном, когда он анализирует состав заговорщиков во второй катилинарии. Он насчитывает шесть различных групп или категорий участников заговора, "полчищ Катилины". Первая категория - это те, кто, несмотря на огромные долги, владеет крупными поместьями и не в состоянии расстаться с ними. Вторая - те, кто, будучи обременен долгами, стремится все же к достижению верховной власти и почетных должностей. Третья - в основном разорившиеся колонисты, ветераны Суллы. Четвертая - самого пестрого, смешанного состава, то есть люди, безнадежно залезшие по тем или иным причинам в долги и находящиеся под вечной угрозой вызова в суд, описи имущества и т. п. В эту группу входят как те, кто живет в самом Риме, так и живущие в сельской местности. Пятая - всякого рода преступные элементы, которых не вместит никакая тюрьма. И, наконец, последняя, шестая категория - преданнейшие приверженцы и любимцы Катилины, то есть вылощенные щеголи, бездельники и развратники из среды "золотой молодежи"91.
      Таков анализ Цицерона. Этот анализ, очевидно, - наиболее интересное и объективное наблюдение, совпадающее не только с картиной, изображенной Саллюстием92 (подобное обстоятельство само по себе еще не имело бы доказательной силы), но и со всем тем, что известно о социальной дифференциации римского общества того времени. Последнее соображение можно считать решающим. Поэтому наиболее объективной и вместе с тем наиболее осторожной оценкой движения будет, пожалуй, вывод о том, что заговор Катилины - типичное движение эпохи кризиса и разложения полисной демократии, в котором принимали участие различные социальные группировки, вплоть до деклассированных слоев населения, и в котором демократические лозунги и тенденции были приправлены значительной долей политического авантюризма, демагогии.
      Что касается политического облика самого руководителя заговора, то он тоже достаточно характерен. О чем говорят его действия? Что он представляет собою, если отвлечься от тех страшных, но все же весьма малоправдоподобных обвинений морально-этического порядка, которые так искажают для позднейших историков его образ? Известно, что он четырежды пытался легально добиться консульского звания, то есть действовал всецело в рамках неписаной римской конституции, в рамках полисных традиций и норм. Только после четвертой неудачи, видя резко отрицательное к себе отношение со стороны сената, провоцируемый к тому же Цицероном, он решается наконец сойти с "конституционного" пути. Но и в воинском лагере, куда он бежит из Рима, он тем не менее стремится придать какую-то видимость законности и "легальности" своей власти, появляясь всюду с отличительными знаками консульского достоинства. Ничто, ни один известный факт не свидетельствует о том, что он стремился к единоличной диктатуре, хотя, с другой стороны, нет никаких оснований утверждать - в особенности после того прецедента, каковым была диктатура Суллы, - что он наотрез отказался бы от такой возможности, будь она подсказана реальной ситуацией. Но тут историк вступает уже на зыбкую почву догадок. Бесспорно одно: Катилина как истинный представитель своего класса и эпохи принадлежал к тому поколению политических деятелей Рима, которые еще находились во власти полисных, а следовательно, "республиканских" норм, традиций и даже иллюзий.
      Такова общая оценка движения Катилины. Но в данном случае это движение, этот факт римской истории интересует нас не только как таковой, не только сам по себе, но и как определенный этап политической деятельности и карьеры Цицерона. Тем более что окончательное разоблачение заговора, бесспорно, - кульминационный пункт его успехов на государственном поприще. Именно в ходе борьбы против Каталины и его окружения складывается, точнее, окончательно формируется тот политический лозунг, верность которому Цицерон сохраняет затем на протяжении всей своей жизни, лозунг "согласие сословий" или "объединение всех достойных". Впервые намек на возможность блока между двумя высшими сословиями - сенаторским и всадническим - проскальзывает еще в речи за Клуенция, то есть в 66 г. до н. э.93, затем в какой-то мере при защите Рабирия94, однако развернутая картина единения сенаторов и всех "честных и достойных людей" дана "крупным планом" лишь в катилинариях. Причем если в первой речи против Катилины говорится главным образом о необходимости подобного объединения95, то в последней развертывается совершенно апологетическое изображение того согласия сословий, которое якобы уже охватило все слои населения, начиная от "возродившегося" в момент опасности союза между сенаторами и всадниками и кончая отношением к заговору вольноотпущенников и даже рабов96. Вряд ли следует сейчас касаться вопроса о том, насколько сам Цицерон верил в реальность "согласия сословий", или вопроса о пропагандистском значении и политической актуальности этого лозунга. Важнее отметить, что Цицерон берет его "на вооружение" фактически во время и в ходе борьбы с Каталиной. Не менее важен и другой момент. Речь идет о концепции "меча и тоги". Эта концепция, очевидно, была связана с ориентацией на Помпея. Вполне вероятно, что она зародилась в период борьбы Цицерона за достижение консульской должности97, однако более или менее четко выявилась несколько позднее - в связи с движением Катилины. Так, вторая катилинария завершается эффектным обещанием Цицерона пресечь начинающуюся гражданскую войну (а такие войны издавна считаются наиболее жестокими и кровопролитными), не снимая с себя мирной тоги98. Некое принципиальное изложение концепции, а потому и не связывающее ее с какими-либо "персоналиями", содержится в речи за Мурену, которая, по всей вероятности, была произнесена после удаления Катилины из Рима, но еще до ареста и казни заговорщиков99.
      В последних катилинариях мотив "меча и тоги" не только настойчиво повторяется, но и конкретизируется применительно к Помпею, а также и к самому автору речей. В третьей катилинарии не раз подчеркивается, что государство своим спасением, а народ римский своей победой впервые обязаны "императору, носящему тогу"100, а в конце речи прямо говорится об одновременном наличии в Римском государстве двух выдающихся граждан: "один из которых провел границы нашей державы не по земле, но по небу, а другой спас оплот и самое ее средоточие"101. В последней речи против Катилины снова встречается упоминание о тоге в связи с благодарственным молебствием, которое сенат назначил от имени Цицерона, причем подчеркивается, что подобный почет впервые оказан магистрату, носящему тогу102, а затем, когда "под занавес" идет перечисление выдающихся полководцев и упоминается наряду с другими Помпеи, то звучит уже совершенно новая нота: не только сопоставление своих заслуг перед государством с заслугами Помпея и других завоевателей, но и определенный намек на то, что еще неясно, чьи заслуги, по существу, важнее. Ибо здесь говорится: "Среди похвал, расточаемых этим людям, найдется, конечно, место и для моей славы, так как заслуга завоевания новых провинции, куда мы можем выезжать, не может оказаться выше заботы о том, чтобы у отсутствующих после их побед было куда возвратиться"103.
      Это отнюдь не случайный момент, не единичное высказывание, но упоение своей победой, начало головокружения от успехов. Пока исход борьбы с Каталиной был еще не совсем ясен, Цицерон говорит о двух родах деятельности, которые могут возвести человека на высшую ступень достоинства, о двух равновеликих силах - "меч" и "перо", или "меч" и "тога", и даже отдает некоторое предпочтение "мечу", "лагерю"; но, как только победа и конечный успех перестали вызывать какое-либо сомнение, он уже готов провозгласить приоритет "тоги" над "мечом". Собственно говоря, именно так он и поступает в будущем, причем чем дальше отодвигается от него этот день блистательного его триумфа, тем более уверенно говорит он, что именно тогда и произошло величайшее, достославное событие - "оружие отступило перед тогой"104. Все это свидетельствует о том, что Цицерон не в меньшей степени, чем Каталина, находился в плену полисных традиций и иллюзий. Он не мыслил борьбы иным оружием, чем власть консула или авторитет сената; он не представлял себе иного плацдарма этой борьбы, чем римский форум. Но оружие из арсеналов Римской республики выглядело теперь оружием устаревшего образца, а дальнейшие судьбы государства решались уже отнюдь не речами или голосованием на форуме.
      Вот почему и Цицерон в момент, казалось бы, наибольшего успеха в своей политической карьере оказывается, по существу, лишенным серьезной опоры. Он никогда не искал ее в демократических слоях римского населения, да сейчас это, пожалуй, уже и не имело смысла. Подавление заговора Каталины показало всю слабость так называемой римской "демократии": ее социальную разнородность, распыленность ее сил, отсутствие организации. Судьба заговора только подтвердила полную безнадежность попыток захватить власть, опираясь на эти распыленные, неустойчивые, бесформенные группы населения. Но и сенат не был достаточно надежной опорой. Конечно, Цицерон всей своей деятельностью на посту консула стремился заслужить доверие сенатских кругов, добиться, наконец, того, чтобы стать "своим" в их среде, и в значительной мере преуспел в этих стараниях. Но сложность вопроса заключалась теперь в другом. Изменилось положение самого сената, его роль в государстве. Прежний непререкаемый авторитет был им утрачен. Сенат перестал быть единственным средоточием политического руководства. Поддержка сената и опора на сенат не всегда гарантировали теперь устойчивость положения. В этой ситуации концепция Цицерона, концепция содружества "меча" и "тоги" или даже приоритета "тоги", выглядела более чем сомнительно. Развитие событий подсказывало скорее обратное соотношение. И если в ходе только что ликвидированного заговора обращение Каталины к армии можно было рассматривать как вынужденный шаг, почти как акт отчаяния, то вместе с тем все более прояснялось значение армии как самой организованной силы, а потому и единственной реальной опоры в политической борьбе. Однако это был путь не только не предусмотренный, но и решительно отвергаемый всеми республиканскими нормами и традицией, всей системой полисной демократии. Избрание подобного пути неизбежно вело к коренной ломке самой этой системы. Не всякий мог понять неизбежность и необходимость такой ломки, а поняв - отважиться, наконец, отважившись - суметь произвести ее.
      Излишне говорить, насколько чужд был Цицерону подобный образ и мыслей, и действий. Наоборот, он был еще уверен в своем успехе, верил в него и не понимал всей иллюзорности одержанной победы. Для него еще не развеялся угар восторженных кликов, приветствий, бурных рукоплесканий. Он - отец отечества, "император в мирной тоге", второй Ромул, если и не основавший Рим, то спасший его от верной гибели. Безусловно, полагал он, судьбой назначен один и тот же срок (и этот срок продлится вечно) как для процветания Римской республики, так и для памяти о его консульстве105. Но, как показало ближайшее будущее, это действительно были лишь иллюзии. Уже вставал призрак тирании, призрак империи.
      ПРИМЕЧАНИЯ
      1. Plutarchos. Cic., 1.
      2. Ibid.
      3. Cicero. De leg., 3, 36; Brut., 308.
      4. Cicero. Ad. fam., 16, 26, 2.
      5. Cicero. De leg., 2, 3.
      6. Plutarchos. Cic, 40.
      7. Cicero. De leg., 1, 13.
      8. Cicero. Brut., 89.
      9. Cicero. Cael., 72; Brut.. 308.
      10. Cicero. De orat., 1, 2, 5.
      11. Cicero. Quin., 1, 4.
      12. Cicero. Rosc. Am., 1, 2.
      13. Ibid., 45, 130 - 132; 47, 136.
      14. См., например, M. Gelzer. Cicero. Wiesbaden. 1969, S. 23.
      15. Plutarchos. Cic, 3.
      16. Ibid, 4.
      17. Ibid., 5.
      18. Cicero. Planc, 64 - 66.
      19. Cicero. In Verr., 1, 12.
      20. Ibid., 2, 5, 170.
      21. Cicero. Att., 1, 6, 2.
      22. Ibid., 1, 10, 3 - 4.
      23. Q. Cicero. Comm. pet., 4.
      24. Cicero. Man., 6.
      25. Ibid., 19.
      26. Ibid., 28.
      27. Ibid., 36.
      28. Ibid., 70 - 71.
      29. Ibid., 52.
      30. M. Gelzer. Die Nobilitat der romischen Republik. Leipzig. 1912.
      31. См., например, M. Gelzer. Caesar. Munchen. 1942.
      32. M. Gelzer. Cicero, S. 13, 15, 22, 45, 63.
      33. См. Н. А. Машкин. Римские политические партии в конце II и в начале I в. до н. э. "Вестник истории", 1947, N 3, стр. 126 - 139.
      34. Cicero. Sest., 96.
      35. Ibid., 97.
      36. Ibid., 98.
      37. Ibid., 137 - 138.
      38. Ibid., 103.
      39. Cicero. Rep., 2, 12, 23.
      40. Cicero. De har. resp., 40 - 41.
      41. Ibid., 53 - 54.
      42. Ibid., 53.
      43. Ср.: Cicero. Flacc, 58; Cat., 1, 3, 7.
      44. Cicero. Rep., 1, 48; 50; 65; 2, 23; 41; 3, 47; Leg. 2, 30; 3, 10; 33, 38.
      45. Cicero. Att., I, 20; 9, 11; 14, 21; Q. fr. 1, 1.
      46. Cicero. Rab., 15; Cat., 4, 9.
      47. Cicero. Cat, 4, 9; ср.: Leg. agr., 2, 6 - 7.
      48. Cicero. Rep., 1, 42; 47; 3, 28.
      49. См., например, Cicero. Rep., 1, 31.
      50. Cicero. Leg. agr., I, 23; 2, 6; 7; 9; 15; 102.
      51. Q. Cicero. Comm. pet., 5.
      52. Cicero. Mur., 30.
      53. Ibid.
      54. Cicero. Att., I, 1, 1 - 2.
      55. Ibid., I, 2, 1; ср. Att., I, I, 1.
      56. См. М. Gelzer. Cicero. Wiesbaden. 1969, S. 66 (Anm. 63).
      57. Q. Cicero. Comm. pet., 16.
      58. Ibid., 53.
      59. Ibid., 53; 2; 54.
      60. Cicero. Leg. agr., 2, 4; ср.: Vat., 6; Pis., 3.
      61. Sallustius. Cat., 5.
      62. Ibid.
      63. Ibid., 15.
      64. Cicero. Cat., 1,3.
      65. Ibid., I, 12.
      66. Ср.: ibid., 2, 1: 3, 1 - 2; 4, 2; 4; 14.
      67. Ibid., I, 12; 30; 2, 7.
      68. Ibid., 2, 7 - 9.
      69. Plutarchos. Cic., 10; ср. Sallustius. Cat., 22.
      70. Sallustius. Cat., 18.
      71. Cicero. Cat., I, 15.
      72. Sallustius. Cat., 18.
      73. См. выше, стр. 125.
      74. Sallustius. Cat., 17.
      75. Ibid., 21.
      76. См. стр. 125, а также "Вопросы истории", 1972, N 2, стр. 126.
      77. Cicero. Cat., 2,3; 14; ср.: 3, 7.
      78. Ibid., I, 19.
      79. Cicero. Mur., 51; Sallustius. Cat., 31.
      80. Cicero. Mur., 51.
      81. Ibid.
      82. Cicero. Cat., I, 10; ср.: Plutarchos. Cic, 16.
      83. Cicero. Cat., 2, I.
      84. Ibid., 2, 18 - 23.
      85. Ibid., 3, 9; ср.: 4, 2; Sallustius. Cat., 47.
      86. Plutarchos. Cic, 24; 51.
      87. Cicero. Cat, 3, 2; 26.
      88. Sallustius. Cat., 48.
      89. Plutarchos. Cic, 22.
      90. Sallustius. Cat., 61.
      91. Cicero. Cat., 2, 18 - 23.
      92. Sallustius. Cat., 14; 16.
      93. Cicero. Cluent., 152.
      94. Cicero. Rab., 20.
      95. Cicero. Cat., 1, 21; 32; ср.: 2, 19.
      96. Ibid., 4, 14 - 16; 18 - 19; 22.
      97. См. выше, стр. 124.
      98. Cicero. Cat., 2, 28.
      99. См.: Cicero. Mur., 24; 29; 30.
      100. Cicero. Cat., 3, 15; 23. "Император" здесь - республиканский титул победоносного полководца.
      101. Ibid., 3,26.
      102. Ibid., 4, 5.
      103. Ibid., 4, 21.
      104. См., например, Cicero. Off., I, 77.
      105. Cicero. Cat., 3, 2; 26.
    • Джон Хорн. Защитить победу: военизированная политика во Франции. 1918-1926 годы. Контрпример // Война во время мира: Военизированные конфликты после Первой мировой войны. 1917—1923. М., 2014. С. 109-126.
      Автор: Военкомуезд
      Джон Хорн
      ЗАЩИТИТЬ ПОБЕДУ: ВОЕНИЗИРОВАННАЯ ПОЛИТИКА ВО ФРАНЦИИ, 1918—1926 ГОДЫ. КОНТРПРИМЕР

      Стабильные демократии Западной Европы представляют собой контрпример по отношению к основному тезису настоящей книги, выделяясь практически полным отсутствием военизированного насилия во внутренней политике в послевоенный период. Великобритания и Франция в ноябре 1918 года стали «победителями». Их политическая система успешно справилась с тяготами военного времени, и даже достаточно серьезный послевоенный социальный конфликт не стал принципиальной угрозой для существующего порядка. За таким важным исключением, как война за независимость в Ирландии, их географическая целостность не подвергалась опасности.

      Однако смысл контрпримера состоит в задании концептуальной точки отсчета, позволяющей оценить основной феномен — в данном случае военизированное насилие в других регионах Европы. Вероятно, в этом отношении полезнее рассматривать не Великобританию, а Францию, поскольку в этой стране все же создавались отечественные военизированные формирования, и военизированная политика выдвигалась здесь и в качестве опоры парламентской республики, и в качестве ее альтернативы. Понимание того, почему дело обстояло таким образом и какие факторы ограничивали распространение военизированного насилия во Франции, может пролить свет на его более обширные и кровавые проявления в других странах. Однако по причинам, которые будут объяснены ниже, изучение французских военизированных формирований требует использования временных рамок, выходящих за пределы 1923 года.

      Распространению военизированного насилия в первые шесть лет после завершения Первой мировой войны способствовала «культура поражения», выявленная в качестве объекта исследования лишь в не-/349/-



      Рис. 17. «Культура победы» под угрозой поражения. Голос павших на войне призывает живых встать на защиту победы: «Живые, вставайте! Не позволяйте говорить о нас как об умерших напрасно!» Рисунок Максима Реаль дель Сарте, ведущего французского художника и скульптора, члена ультраправой группировки Action Francaise, раненного под Верденом в январе 1916 г. Этот рисунок был помещен на обложке журнала «Лиги за союз французов, не предавших победу» 9 марта 1924 г., накануне выборов, выигранных «Картелем левых»

      давние годы [1]. Попытки предотвратить наихудшие последствия военного поражения в Германии и Австро-Венгрии, а также стремление националистических кругов в Италии аннулировать реальное или мнимое дипломатическое поражение приводили к самоорганизации возвращавшихся с фронта офицеров и солдат, а также молодых авантюристов, не участвовавших в войне, в группировки, подменявшие собой армию. Считалось, что регулярная армия утратила способность защищать нацию и устоявшийся строй как внутри страны, в ходе классовой борьбы с радикальными и революционными движениями, вспыхивавшими после окончания войны (и скопом причислявшимися к большевизму), так и на спорных этнических рубежах новых государств, формировавшихся во время и после Парижской мирной конференции. В Финляндии и Прибалтийских республиках, в Центральной Европе, в Северной и Центральной Италии — повсюду возникали всевозможные легионы, милиции, фрайкоры и прочие вооруженные группировки, использовавшие идеологию и опыт Первой мировой войны, а также оставшиеся от нее оружие и подготовку с целью противодействовать тому, что воспринималось как социальное или национальное поражение, и обратить его вспять [2]. Они защищали свое дело с точки зрения идеологии и этнической принадлежности, но источником их влияния служило насилие — использование квазивоенных формирований как лекарства от хаоса. Более того, в Италии, где зарождалось фашистское движение, военизированное насилие превратилось в организационный принцип при разработке проекта авторитарного государства и его воплощении в жизнь [3].

      Во Франции наблюдалось противоположное явление — возникновение «культуры победы» (явления, которое как таковое до сих пор не привлекло к себе внимания историков). Никогда прежде со времен Наполеоновских войн французская армия не достигала таких размеров и не пользовалась таким престижем. Она не только «освободила» Эльзас и Лотарингию, но также (совместно с британскими и американ-/351/-

      1. Schivelbusch W. The Culture of Defeat. On National Trauma, Mourning and Recovery. London, 2003; см. также: Home J. Defeat and Memory in Modern History // Macleod J. (Ed.). Defeat and Memory. Cultural Histories of Military Defeat in the Modern Era. London, 2008. P. 11—29.
      2. О транснациональном аспекте см.: Gerwarth R. The Central European Counterrevolution: Paramilitary Violence in Germany, Austria and Hungary after the Great War // Past and Present. 2008. Vol. 200. P. 175—209. Превосходный обзор послевоенных конфликтов (с библиографией) см.: Gatrell P. War after the War: Conflicts, 1919—23 // Home J. (Ed.). A Companion to World War I. Chichester, 2010. P. 558—575.
      3. Gentile E. The Origins of Fascist Ideology, 1918—1925. N.Y., 2005.

      скими силами) оккупировала Рейн ланд и оставалась там до 1930 года с целью обеспечить соблюдение мирного договора. Она решительно выполняла эту роль, оккупировав в 1923 году Рур с тем, чтобы принудить Германию к выплате репараций. Кроме того, французские войска дошли из Македонии до Дуная и в 1919 году способствовали свержению недолговечного революционного правительства Белы Куна в Будапеште. Они вмешались в Гражданскую войну в России (при поддержке французского флота, вошедшего в Черное море) и помогли польской армии разгромить большевиков во время советско-польской войны 1920 года. Некоторые солдаты, которым не терпелось попасть домой, возмущались тем, что более половины армии оставалось под ружьем вплоть до подписания 28 июня 1919 года Версальского мирного договора [4]. Однако во второй половине этого года была быстро проведена демобилизация. Полки, ненужные для решения военных задач за границей, возвращались в гарнизонные города, где им устраивали торжественные встречи, подчеркивавшие масштаб победы и то, в каком долгу перед ними находится страна [5].

      Признание этого долга выразилось в создании национального ритуала, увековечивавшего память о погибших и подвиг простых солдат. Устраивая различные церемонии — начиная от проведения 14 июля 1919 года парада победы, который открывала тысяча ветеранов-инвалидов, и заканчивая торжественным открытием Могилы Неизвестного Солдата под Триумфальной аркой 11 ноября 1920 года, — государство признавало победу и уплаченную за нее цену таким образом, который устраивал большинство слоев нации, вне зависимости от их политических, религиозных или культурных взглядов [6]. Благодаря многочисленным военным мемориалам, сооруженным в течение последующих пяти лет, победа и те страдания, которые пришлось вынести по пути к ней, стали неотъемлемой частью французской гражданской и религиозной жизни [7].

      Однако наступивший мир не принес с собой полного спокойствия. Двусмысленность заключенного перемирия отражалась в трениях на мирной конференции, связанных со стремлением французской делегации дипломатически закрепить победу, одержанную Францией /352/

      4. Cabanes В. La Victoire endeuillee. La sortie de guerre des soldats francos (1918— 1920). Paris, 2004. P. 314—333.
      5. Ibid. P 425—494.
      6. Ben-Amos A. Funerals, Politics, and Memory in Modern France, 1789—1996. Oxford, 2000. P. 215—224.
      7. Becker A. Les Monuments aux morts. Memoire de la Grande Guerre. Paris, 1998; Sherman D. The Construction of Memory in Interwar France. Chicago, 1999.

      на поле боя. Согласно донесениям о состоянии общественного мнения, большинство французов «требовало жестких условий, которые бы исключали новые агрессивные замыслы со стороны немцев» [8]. Как хорошо известно, Клемансо приходилось лавировать между воинственными националистами (чью позицию разделял маршал Фош, Верховный главнокомандующий армиями Антанты), настаивавшими на полной аннексии Рейнланда, и Вудро Вильсоном и Ллойд Джорджем, проявлявшими больше снисходительности к Германии в стремлении избежать зеркального отражения 1871 года. С точки зрения Ллойд Джорджа, угроза большевизма, ощущавшаяся по всей Европе и особенно в Германии, требовала заключения мира на более умеренных условиях [9]. В конце концов все, за исключением социалистов (заявивших: «Этот мир — не наш мир!»), ратифицировали Версальский договор в палате депутатов [10]. Но боязнь утратить в мирные годы все завоеванное такой ценой на войне продолжала терзать французское политическое сознание.

      Тревожным было и внутреннее положение страны в 1919—1920 годах, несмотря на то что ее не сотрясали жестокие социальные конфликты и революционные события, как это было в других странах. Забастовочное движение достигло в 1919—1920 годах рекордных масштабов, сойдя на нет лишь вместе со спадом 1920—1921 годов, охватившим экономику, пытавшуюся вернуться на мирные рельсы и справиться с наплывом демобилизованной рабочей силы [11]. Бастующие нередко требовали повышения заработной платы, которое предусматривалось в рамках трехсторонних соглашений, заключенных в годы войны между государством, предпринимательскими кругами и рабочим классом. Но в то же время забастовщики выступали и с более обширными призывами к реформам, опиравшимися на убеждение главной французской конфедерации профсоюзов, Confederation Generate du Travail (CGT), в том, что вклад, внесенный рабочими оборонных предприятий в победу, должен быть вознагражден установлением экономической /353/

      8. SHD. 6N 147: Bulletin confidential resumant la situation morale a lTnterieur (15 апреля 1919 г.); Miquel P La Paix de Versailles et lbpinion publique franchise. Paris, 1972. P. 236—237.
      9. King J.C. Foch versus Clemenceau: France and German Dismemberment, 1918— 1919. Cambridge (Mass.), 1960; Macmillan M. Peacemakers: Six Months that Changed the World. London, 2001. P.J205—214.
      10. Bonnefous E. Histoire politique de la Troisieme Republique. Paris, 1968. Vol. 3: CApres-guerre (1919—1924). P. 57; о позиции социалистов см.: LHumanite. 1919. 9—12 mai.
      11. Haimson L.y Sapelli G. (Ed.). Strikes, Social Conflict and the First World War. Milan, 1992.

      демократии в той или иной форме. Под угрозой забастовок в конце апреля 1919 года и вопреки оппозиции со стороны предпринимателей, полагавших, что Франция не может себе такого позволить, Клемансо удовлетворил ключевое требование пролетариата — введение восьмичасового рабочего дня [12].

      Более воинственные профсоюзные круги, вдохновляясь довоенным революционным синдикализмом, отважились пойти на более радикальное, практически революционное противостояние с государством, в полной мере проявившееся во время мощной забастовки парижских машиностроителей в июне 1919 года и недолгой железнодорожной забастовки в феврале 1920 года и достигшее кульминации в ходе всеобщей забастовки 1 мая 1920 года. В то время как воинствующее меньшинство воспринимало происходящее как революционную атаку на существующий строй, забастовку возглавила CGT, потребовав окончательной национализации железных дорог (временно осуществленной государством в годы войны) и обширных реформ. Эти события стали высшей точкой послевоенных рабочих выступлений.

      Социальные волнения охватили не только промышленный пролетариат. Офисные служащие также начали объединяться в профсоюзы и вести агитацию в ответ на снижение уровня жизни вследствие инфляции, а государственные служащие, которым согласно французскому профсоюзному закону 1884 года было запрещено вступать в профсоюзы, теперь требовали себе такого права. Как и в других странах, внутренние трения 1919—1920 годов во Франции были тесно связаны с жертвами военного времени и с возникавшей в ответ на них «моральной экономикой» (по выражению Эдварда Палмера Томпсона) [13]. В то время как рабочие и офисные служащие по-прежнему обвиняли в инфляции «спекулянтов», припрятывавших товары, семьи из числа среднего класса, столкнувшись с трудностями, были готовы поверить, что рабочие военных заводов (включая женщин-munitionnettes) получают чрезмерно высокую зарплату, которая вместе с военными пособиями для семей, оставшихся без /354/

      12. Ноте J. The State and the Challenge of Labour in France, 1917—20 // Wrigley Ch. (Ed.). Challenges of Labour. Central and Western Europe, 1917—1920. London; N.Y., 1993. P. 239—261, здесь p. 250—251.
      13. Thompson E.R The Moral Economy of the English Crowd in the Eighteenth Century // Past and Present. 1971. Vol. 50. P. 76—136; Home J. Social Identity in War: France, 1914—1918 // Frazer Т., Jeffery K. (Ed.). Men, Women and War. Studies in War, Politics and Society. Dublin, 1993. P. 119—135.

      кормильцев, переворачивает с ног на голову довоенную иерархию доходов и социального статуса. Если семейные фермы наживались на резком увеличении спроса, то это процветание достигалось ценой изнурительного труда женщин, детей и престарелых. К этому прибавлялось негодование, вызванное убеждением в том, что рабочие оборонных предприятий — и даже городской рабочий класс в целом — это «уклонисты» (embusques), чей привилегированный статус позволял им избежать страданий и смерти на фронте. И хотя военные заказы благодаря множеству мелких контрактов привели к росту дохода широких слоев населения, объектом самой сильной ненависти являлся даже не «уклонист», а «спекулянт» [14].

      Все эти факторы — последние тревоги в отношении мирного урегулирования, страх социальных беспорядков и общественная мораль военного времени, для которой главным критерием служили жертвы, понесенные солдатами, — в той или иной мере повлияли на французскую политическую ситуацию 1919—1923 годов. В частности, ими определялись результаты всеобщих выборов в палату депутатов в ноябре 1919 года, когда победу одержали правоцентристы и большинство мест в парламенте получили бывшие военнослужащие. «Культура победы» обеспечивала преемственность между новым парламентским большинством и теми ценностями, которые, как считалось, помогли стране успешно преодолеть военные испытания. Последние восемнадцать месяцев войны стали периодом «ремобилизации» французского общественного мнения, осуществлявшейся пропагандистскими организациями, работавшими под эгидой Union des Grandes Associations contre la Propagande Ennemie [15]. Пропагандисты всячески поносили немцев и обвиняли в измене тех, кто выступал за мирные переговоры. После того как было заключено перемирие и источником беспокойства стал миротворческий процесс, эта кампания лишь усилилась. Но ее предметом наряду с «бошем» стал «большевик» — классовый враг, прежде помогавший немцам своим «пацифизмом» и требованием мирных переговоров, а теперь совместно с Москвой готовивший революцию. Оба мифа — о «бошах» /355/

      14. Robert J.-L. The Image of the Profiteer // Robert J.-L., Winter J. (Ed.). Capital Cities at War. London, Paris, Berlin 1914—1919. Cambrdige, 1997. P. 104—132; Ridel Ch. Les Embusques. Paris, 2007; Bouloc E Les Profiteurs de guerre, 1914—1918. Brussels, 2008.
      15. Home J. Remobilizing for «total» war: France and Britain, 1917—18 // Hor-ne J. (Ed.). State, Society and Mobilization in Europe during the First World War. Cambridge, 1997. P. 195—211.

      и о «большевиках» — имели одну и ту же образную структуру. Каждый из них строился на идее о внешнем заговоре, о наводнивших страну агентах, шпионах и московском (или немецком) «золоте», предназначавшемся для манипулирования «внутренними врагами», готовыми предать отечество. Как говорилось в одной правой листовке, изданной в декабре 1918 года, «сегодняшний большевик вчера был германским подпевалой и останется им завтра» [16].

      Пропаганда, которую вел Union des Grandes Associationsy затрагивала обе темы — и «бошей», и «большевиков». Предвыборная кампания правоцентристов в 1919 году отталкивалась не только от победы над Германией, но и от угрозы большевизма; именно тогда появился пресловутый плакат, изображавший большевика «с ножом в зубах» [17]. Как раз в тот момент большевики заявили о своем отказе платить по облигациям, размещенным царским правительством на парижской бирже и купленным множеством французских мелких инвесторов. В одной из своих последних речей в качестве премьер-министра Клемансо, позаимствовав метафору из будней окопной войны, заявил:

      Пока Россия пребывает в состоянии анархии, наблюдаемой в данный момент, в Европе не наступит мир. Мы согласны [с Великобританией] в том <...> что большевизм следует окружить сетью из колючей проволоки, которая не позволит ему ворваться в цивилизованную Европу [18].

      Короче говоря, «культура победы», основанная на французском военном превосходстве, все же умерялась компромиссами коалиционной дипломатии и сопровождалась беспокойством по поводу возможного возрождения Германии, особенно после того, как США не стали ратифицировать Версальский договор, а британцы отклонили французское предложение о постоянном военном союзе. Кроме того, французов преследовал призрак революции, якобы разжигавшейся зарубежным большевизмом, которому помогали внутренние союзники по классовой борьбе. В таких условиях вряд ли у кого-то могла быть уверенность в прочности победы. /356/

      16. AN. F7 13090: [Anon.] Les Influences allemandes et bolchevistes dans la presse et le role de ГЕигоре Nouvelle (10 декабря 1918 г.). Издание L'Europe nouvelle являлось новым органом радикалов, обвинявшимся в пацифистских и прогерманских тенденциях.
      17. Bonnefous Е. Histoire politique. Vol. 3. P. 66—67.
      18. Ibid. P. 83.

      Национальная мобилизация против большевизма: гражданские союзы 1920 года

      Наиболее вероятным толчком к созданию военизированных формирований в первые послевоенные годы могли стать железнодорожная забастовка в феврале 1920 года и всеобщая забастовка в мае того же года. Железные дороги представляли собой очевидное поле боя, поскольку консервативное правительство Александра Мильерана при поддержке нового правоцентристского большинства в палате депутатов намеревалось вернуть их частным владельцам. Ни реформаторское большинство, ни воинствующее меньшинство в рабочем движении не собирались с этим мириться. Весной 1920 года в синдикалистских и социалистических кругах разгоралась надежда на революцию — одновременно с тем, как страх перед ней охватывал средние классы и деревню. После того как правительство, стремясь уничтожить революционное меньшинство в составе CGT, нарушило договоренности, достигнутые в ходе февральской забастовки (которые гарантировали забастовщикам защиту от каких-либо санкций), страсти достигли апогея. Результатом стало появление гражданских союзов — Unions Civiques, — цель которых состояла в поддержке государства и обеспечении бесперебойной работы железных дорог и других служб [19].

      К счастью, мы имеем много сведений о настроениях в обоих лагерях и среди населения вообще после создания гражданских союзов. Префекты (главные представители правительства в каждом из 89 департаментов) регулярно информировали правительство о состоянии общественного мнения. Однако в марте 1920 года Министерство внутренних дел затребовало у префектов информацию о местных забастовках, о взглядах рабочего и других классов и о вероятности попыток революции. Сохранились ответы из 77 департаментов (87 процентов от их общей численности) [20]. Префекты подтверждали, что железнодорожные рабочие сменили машиностроителей в роли зачинщиков профсоюзных волнений, и указывали на то, что местные профсоюзы в 32 процентах департаментов либо принадлежат к революционному крылу CGT, либо переняли революционный язык. Независимая революционная инициатива прогнозировалась лишь в 10 департаментах /357/

      19. О забастовках 1920 года см.: Jones A. The French Railway Strikes of January—May 1920: New Syndicalist Ideas and Emergent Communism // French Historical Studies. 1982. Vol. 12. № 4. P. 508—540; Kriegel A. La Greve des cheminots 1920. Paris, 1988.
      20. AN. F7 12970—13023 (и F7 13963 по Марселю). В дальнейшем проценты вычисляются по отношению к этому числу.

      (это всего 13 процентов), но они включали такие крупные города, как Лион (департамент Рона), Гренобль (Изер) и Марсель (Буш-дю-Рон). Ответы из Парижа (департамент Сена) не сохранились, но он, несомненно, тоже входил в эту категорию [21]. Впрочем, еще более существенно то, что, по мнению префектов, в 28 департаментах (то есть в 36 процентах от общего их числа) местные профсоюзы подчинились бы приказу CGT о всеобщей забастовке.

      Государство заранее знало, что реальную опасность представляла собой не столько революция, сколько возможная опора CGT на солидарность, сложившуюся за три предыдущих года в ходе противостояния с правительством, собиравшимся отменить меры военного контроля за экономикой и поощрять рыночные силы и частное предпринимательство с целью обеспечить экономическое возрождение. Особенно угрожающей являлась попытка синдикалистского меньшинства использовать эту солидарность в революционных целях, однако формальной причиной для наступления правительства на CGT служили право на труд и незаконное блокирование работы общественных служб. Однако из докладов префектов также видно, что если воинствующее синдикалистское и социалистическое меньшинство вопреки реальности убежденно верило в неминуемость революции, то ответный страх перед революцией был распространен еще больше, нередко скрывая нежелание допускать какие-либо изменения в отношениях между классами. Полицейский комиссар Марселя писал:

      По правде говоря, уже в течение некоторого времени «грядущая революция» становится темой любого разговора. Повсюду — в кафе, в буржуазных клубах (cercles), в салонах — люди говорят о революции как о чем-то почти неминуемом. В рабочих кругах и среди передовых социалистов вопрос о революции перестал быть излюбленной темой одних лишь экстремистов и сторонников насилия, отныне присутствуя в каждой речи. В этом окружении о революции теперь говорят как о том, что случится неизбежно, причем очень скоро. В группах, ведущих пропаганду, никто не сомневается в грядущем захвате государственной власти пролетариатом — вернее, CGT и Объединенной социалистической партией, — споры идут лишь в отношении даты и способа. На селе страхи перед социальным переворотом так же сильны, как /358/

      21. Magraw R. Paris 1917—20: Labour Protest and Popular Politics // Wrigley Ch. (Ed.). Challenges of Labour. P. 125—148; Robert J.-L. Les Ouvriers, la patrie et la revolution. Paris 1914—1919 // Annales Litteraires de TUniversite de Besan^on. T. 592. 1995, особенно p. 357—376 («Une greve revolutionnaire?») о забастовке металлистов в июне 1919 года.

      и в городах; однако там подавляющее большинство враждебно любым революционным движениям... [22]

      Доклады по 54 департаментам (это 61 процент от их числа) дают представление о настроениях «буржуазии» и нижних слоев среднего класса. В 45 из этих департаментов (83 процента) буржуазия выражала преданность существующему социальному строю, а в 21 (39 процентов) выказывала беспокойство {inquietude) в отношении социальной ситуации. В шести департаментах буржуазия и низы среднего класса считались неспособными поддерживать порядок без помощи государства, однако в 12 департаментах (22 процента) они, согласно докладам, демонстрировали «добровольческий» дух. За немногими исключениями, крестьянство считалось не менее враждебным идее революции, как свидетельствуют доклады по 55 из 66 департаментов, префекты которых отчитались об умонастроениях в деревне. Более чем в четверти случаев крестьяне с негодованием отзывались о поведении рабочих вообще или бастующих железнодорожников в частности. Жители одной коммуны в департаменте Буш-дю-Рон возмущались железнодорожниками, которые «имеют такой хороший заработок и живут в таких хороших условиях, а в годы войны были избавлены от страданий, которым мы, крестьяне, подвергались в окопах, не говоря уже о мучительном беспокойстве, одолевавшем наши семьи» [23]. Однако удаленность крестьян от центров конфликта не позволяла им в него вмешиваться. Гражданские союзы являлись порождением активности, наблюдавшейся префектами среди городских средних классов, которые боялись революции и встали в оппозицию даже к организованной умеренными профсоюзами железнодорожной забастовке, считая ее угрозой для общественного строя и национального возрождения.

      Первый французский гражданский союз был создан в январе 1920 года лионским адвокатом Пьером Мильвуа, хотя этому событию предшествовал прецедент в Женеве. Являясь членом Union des Grandes Associations contre la Propagande Ennemiey а также президентом Союза отцов и матерей, чьи сыновья умерли за родину (Union des Peres et Meres dont les fils sont morts pour la Patrie), Мильвуа был безусловным приверженцем «культуры победы» [24]. Лион не случайно оказался ко-/359/

      22. AN. F7 13963 (ответ полицейского комиссара Марселя, 6 апреля 1920 г.).
      23. Ibid. 12975 (обращение «крестьян» Мури к Мило, местному мэру и представителю генерального совета департамента, без даты).
      24. Ibid. 14608: Unions Civiques (первоначальный циркуляр Лионского гражданского союза, датированный январем 1920 года, с соответствующей запиской префекта от 17 января, содержащей сведения о Мильвуа).

      лыбелью этого движения, поскольку город являлся одним из центров трудового конфликта: так, в начале марта здесь состоялась забастовка с участием около 40 тысяч рабочих [25]. Кроме того, Лион служил нервным узлом важной железнодорожной сети, связывавшей Париж со Средиземноморьем. Мильвуа утверждал, что его союз, объединявший в основном инженеров, механиков и студентов, не собирается вмешиваться в законные трудовые споры, а намерен лишь помогать властям в отражении политически мотивированных нападок на общественный строй, если не попыток разжечь революцию. Во время февральской забастовки благодаря стараниям добровольцев не прекращалась подача электричества и продолжал действовать общественный транспорт.

      По сути, еще предшествовавшей осенью правительство, обеспокоенное тем, что демобилизация лишает его вооруженных сил, на которые оно бы могло рассчитывать при подавлении крупных внутренних беспорядков, стало задумываться о мобилизации вспомогательной гражданской милиции. Эту идею подхватил Мильеран, и уже во время февральской железнодорожной забастовки Министерство внутренних дел обратилось за помощью к добровольцам. Однако лишь лионский эксперимент привлек к себе национальное внимание, и правительство еще до начала майской всеобщей забастовки попыталось распространить его на всю страну [26]. В Париже некий пожилой генерал, признавая лионский прецедент, основал столичный гражданский союз — по его словам, такой эксперимент стал возможен лишь благодаря окопному товариществу, преодолевшему классовые различия («эти буржуа научились пачкать руки, отвечать ударом на удар и ползать в грязи. Для борьбы с революционерами ничего большего и не требуется») [27]. В Сент-Этьене, крупной индустриальной агломерации на востоке Центрального Массива и втором важнейшем центре производства вооружений (после Парижа) во время войны, где во главе рабочего движения стояли воинствующие революционеры, гражданский союз был создан ввиду «серьезности» большевистской угрозы [28]. На учреди-/360/

      25. Доклад префекта департамента Рона министру внутренних дел, 5 марта 1920 года (Archives Departementales Rhone. 10 MP C66 [Greves, 1920]).
      26. AN. F7 14608: Direction de la Surete Generate. Note pour M. le Ministre de rinterieur... [o] Greves de services publics; personnel de remplacement (февраль 1921 г.). Министр внутренних дел рассылал префектам циркуляры, касавшиеся вопроса о гражданских союзах, 8 марта и 14 апреля 1920 года.
      27. Bailloud М.С., General L'Union Civique Parisienne // L'Echo de Paris. 1920. 28 avr.
      28. Archives Departementales Loire. M Sup. 504 (полицейский отчет о гражданском союзе). О синдикалистском движении в департаменте Луара см.: AN. F7 12995 (доклады полиции и префекта).

      тельную встречу союза явилось более 500 человек; в его состав входили лица свободных профессий, а также занятые в промышленности и торговле (владельцы предприятий, наемные служащие и рабочие) — «за одним или двумя исключениями, все — демобилизованные солдаты, доблестно исполнившие свой долг на фронте и не принимавшие активного участия в политических баталиях» [29].

      К моменту всеобщей забастовки, объявленной CGT 1 мая, во Франции существовало 40 гражданских союзов, а к моменту ее окончания — не менее 6530. В Париже и Лионе гражданские союзы обеспечивали работу общественного транспорта, газо-, водо- и электроснабжения. Кроме того, они участвовали в организации минимально необходимого подвоза продовольствия и топлива в магазины и на склады [31]. Усилиями специалистов и более чем 9 тысяч студентов высших технических учебных заведений, нанятых железнодорожными компаниями, в течение всей забастовки продолжали ходить поезда [32]. 400 студентов Ecole des Hautes Etudes Commercialese ведущего коммерческого учебного заведения в Париже, «как минимум наполовину — демобилизованные военнослужащие, в большинстве своем офицеры, все до единого награжденные Военным крестом, а некоторые — и орденом Почетного легиона», пришли на смену водителям, пожарным, телефонистам и связистам [33]. Не оставались в стороне и женщины. Три национальные организации Красного Креста (имевшие исключительно женский персонал) во время всеобщей забастовки официально предложили свои услуги Мильерану. Однако они также позволяли своим членам вступать в гражданские союзы с условием не носить форму и опознавательные знаки Красного Креста [34]. Все это вело к яростным столкновениям, так как рабочие обвиняли добровольцев в штрейкбрехерстве, но последние избегали выполнения полицейских обязанностей. Замену бастующих, незаконно оставивших свои рабочие места, они в принципе считали «гражданской акцией».

      Являлись ли гражданские союзы военизированными формированиями? Называя свои действия «гражданскими акциями», их участ-/361/

      29. Archives Departementales Loire. М Sup. 504 (доклад префекта в ответ на циркуляр Министерства внутренних дел от 14 апреля с требованием сообщить сведения о ситуации с гражданскими союзами).
      30. L'Union civique // Le Temps. 1920. 6 mai; Les Volontaires // Ibid. 1920. 14 mai.
      31. SHD. 6N 152. P. 7—16 (доклад Обера).
      32. Kriegel A. La Greve des cheminots. P. 116—120.
      33. Les Volontaires // Le Temps. 1920. 14 mai.
      34. AN. F7 14608 (президент Красного Креста — Мильерану, 21 апреля 1920 г.).

      ники акцентировали сознательный отказ от организации по военному признаку, не говоря уже о применении оружия. Этот вопрос встал на повестку дня после того, как Стеж, министр внутренних дел, предложил, чтобы гражданские союзы взяли на себя полицейские функции, охраняя железные дороги и телеграфные линии. Указ, изданный накануне всеобщей забастовки, разрешал создание добровольческих полицейских отрядов, но это начинание закончилось «почти полным провалом», поскольку ветераны, готовые защищать национальные интересы, «с отвращением» относились к идее о том, чтобы стать полицией. После майской забастовки по приказам префектов началось тайное создание «гражданской гвардии». Но когда об этом стало известно, левые объявили гражданские союзы «белогвардейскими». Согласно докладу национальной полицейской службы, впоследствии принимались самые серьезные меры к тому, чтобы в гражданских союзах не видели «агрессора», а относились к ним «просто как к организациям гражданской обороны» [35].

      Существенными факторами при этом являлись опыт войны и ощущение принадлежности к ветеранам. Важную роль в мобилизации добровольцев однозначно сыграла «культура победы». Более того, гражданские союзы стали ядром более широкой мобилизации, охватывавшей не только общества Красного Креста, но и некоторые ветеранские организации — в первую очередь Ligue des Chefs de Section (бывших унтер-офицеров), а также многих членов и местные группы Union Nationale des Combattants (UNC), более консервативной из двух крупных ассоциаций anciens combattants [36]. Военный опыт диктовал представление о том, что каждый патриот должен встать на защиту завоеванной в 1918 году победы. С этой точки зрения «большевизм» и радикальное меньшинство в составе CGT представляли собой новое воплощение прежнего врага. Столь же неприемлемой была и готовность большинства членов CGT прибегнуть к политической забастовке с целью добиваться такой важной реформы, как национализация железных дорог, особенно в условиях, когда срочно требовалась реконструкция северо-востока страны, опустошенного войной. Один из руководителей Парижского гражданского союза огласил эти аргументы в последние дни майской забастовки. Союз не отрицал необходимости в реформах и в признании «моральной экономики», оставшейся от /362/

      35. AN. F7 14608: Direction de la Surete Generate. Note pour M. le Ministre de Tlnterieur... [o] Greves de services publics: personnel de remplacement (февраль 1921 г.).
      36. Prost A. Les Anciens Combattants et la societe francaise 1914—1939. Paris, 1977. 3 vols. Vol. 1: Histoire. P. 72—74.

      времен войны, — в частности, он призывал к изменениям налоговой системы, направленным на борьбу со «спекулянтами». Однако он оправдывал свое противодействие забастовке с точки зрения охраны свободы в демократической республике — именно той свободы, которую и защищали во время войны, — от любых форм диктатуры:

      Франция — не Россия. Она потратила полтора столетия на то, чтобы одну за другой завоевать все те свободы, которые служат условием социального и политического прогресса: свободу собраний, свободу печати <...> Франция защитит священные цели наших славных революций от сил, стремящихся к насильственному свержению [существующего режима], и от реакционных ретроградов [37].

      Фактически правительство Мильерана избегало обращения к военизированному насилию в ходе кампании, развернутой против CGT (которую обвиняли в нарушении профсоюзного закона 1884 года, запрещавшего политические забастовки) и синдикалистского меньшинства, 18 тысяч активистов которого были уволены железнодорожными компаниями после майской забастовки. Уверенное в наличии достаточных военных и полицейских сил, чтобы противодействовать любым нарушениям спокойствия, правительство использовало модель общенациональной мобилизации, вдохновлявшуюся памятью о 1914 годе (и его мифами), — Мильеран называл происходившее «гражданской битвой на Марне» — наряду с более чем реальными воспоминаниями об армейской службе и фронтовом братстве. Такой подход позволил изолировать забастовщиков почти как военного противника, недостойного общественной поддержки. Стеж заявил в парламенте:

      Подстрекатели борьбы с экономической жизнеспособностью родины вдохновляются идеями с Востока, нашедшими среди нас намного больше слепых орудий, нежели сознательных последователей [38].

      Перед лицом такой угрозы гражданские союзы были объявлены Священным союзом в новом обличье и беспристрастным воплощением истинной нации. В 1920 году они объединились в федерацию и продолжали существовать до конца десятилетия, однако вследствие затухания рабочих волнений уже никогда больше не претерпевали /363/

      37. Le Temps. 1920. 22 mai.
      38. Journal Officiel. Chambre des Deputes. Debats. 1920. 20 mai. P. 1579.

      аналогичной мобилизации [39]. На примере гражданских союзов видно, что во Франции отсутствовало пространство для военизированного насилия — даже в период самой напряженной социальной конфронтации в первые послевоенные годы. Благодаря наличию сильного парламентского большинства у консервативного правительства, опиравшегося на «культуру победы», призрак революции и вызов со стороны организованного труда удалось победить с помощью мобилизации добровольцев — в первую очередь из числа городских средних классов — на поддержку республики и существующего социального строя. Через пару лет в журнале новой Федерации гражданских союзов отмечалось, что, хотя итальянский фашизм разделяет с гражданскими союзами идею социального мира и сильного правительства, применяемые им методы совершенно бесполезны в республиканской Франции [40].

      Защита победы: военизированные организации и Cartel des Gauches, 1924—1926

      К 1924 году военизированное насилие, спровоцированное поражением, революцией, контрреволюцией и межэтническими столкновениями по поводу принадлежности к новым нациям, в большей части Европы либо затухало, либо перерождалось во внутриполитическую борьбу. В Германии после оккупации Рура в 1923 году парламентское правительство и экономика постепенно стабилизировались, что заложило основы для «процветания» середины и конца 1920-х годов. Большевики, понемногу приступавшие к нормализации дипломатических отношений с другими странами, уже не представляли собой столь явной международной угрозы, как прежде.

      После того как улеглись страсти военного времени, Франция тоже вступила в период разрядки в отношениях с бывшим врагом. В то время как оккупация Рура обеспечила прекратившееся было поступление репараций, их издержки в смысле поляризации германской политики подталкивали французов к частичному примирению с прежним противником. Результатом стало наступление с 1926 года эпохи Локарнской дипломатии, принятие Германии в Лигу Наций и партнерство французского и немецкого министров иностранных дел Аристида /364/

      39. История гражданских союзов после 1920 года отражена в: Union Civique. Bulletins de liaison. 1921—1933.
      40. Ibid. 1922.

      Бриана и Густава Штреземана, полных решимости сделать все, чтобы их странам не пришлось еще раз пережить катастрофу мировой войны [41]. Сигналом к переменам и одновременно их подтверждением стали майские выборы 1924 года, вернувшие в парламент левоцентристское большинство и позволившие Радикальной партии, объединившейся с социалистами в так называемый Cartel des Gauches («Картель левых»), сформировать правительство [42]. Политические лидеры, во время войны подвергавшиеся преследованиям за пацифистские взгляды (Кайо, Мальви), возобновили свою министерскую карьеру. На повестку дня был снова поставлен ряд социальных реформ, за которые во время войны выступали умеренные синдикалисты и социалисты. Но в первую очередь благодаря «культурной демобилизации» стихала ненависть к военному противнику. Кровь, пролитая на фронтах, становилась вкладом в укрепление антивоенных настроений и, соответственно, в новый интернационализм, призванный уменьшить межнациональную враждебность [43].

      Все это разрушало «культуру победы» и порождало сильнейшее беспокойство среди ее главных представителей — правых националистов [44]. В то время как прочие могли верить в то, что новая Германия была уже совсем не той империей, что развязала войну, правые сохраняли убеждение, что под демократическим фасадом все осталось прежним. В самом факте установления дипломатических отношений Советской России с Францией, как и с другими европейскими державами, они усматривали очередной революционный заговор, а создание небольшой, но чрезвычайно провокационно себя ведущей Французской коммунистической партии формализовало идеологическую конфронтацию между демократией, коммунизмом и авторитаризмом во внутренней политике [45]. Таким образом, «боши» и «большевики» оставались врагами, но теперь к этому списку прибавился и сам /365/

      41. См.: SteinerZ. The Lights that Failed. European International History, 1919—1933. Oxford, 2005; Wright J. Gustav Stresemann. Weimar Germany's Greatest Statesman. Oxford, 2002.
      42. Jeanneney J.-N. Lemons d'histoire pour une gauche au pouvoir: la faillite du cartel, 1924—1926. Paris, 1977.
      43. Home /. Locarno et la politique de la demobilisation culturelle, 1925—30 // 14—18 Aujourd'hui— Today—Heute. Paris, 2002. T. 5. P. 73—87; Idem. Demobilizing the Mind: France and the Legacy of the Great War, 1919—1939 // French History and Civilization. 2009. Vol. 2. P. 101—119 (также на ).
      44. О разочаровании, ощущавшемся после 1918 года, см.: Martin В. France and the Apres-Guerre, 1918—1924: Illusions and Disillusionment. Baton Rouge, 2002.
      45. Tiersky R. French Communism, 1920—1972. N.Y.; London, 1974.

      Cartel des Gauches, который обвиняли в посягательствах и на победу 1918 году, и на завоевавших ее ветеранов. Язык дипломатической разрядки и культурной демобилизации, в рамках которой сама война изображалась величайшим злом, воспринимался как предательство. Соответственно тенденции, ослаблявшие военизированное насилие в других странах, оказывали противоположный эффект во Франции, где военизированное движение приобрело статус серьезной идеи и заметного течения в политике. Природу и масштабы этого военизированного движения можно оценить, вкратце ознакомившись с наиболее заметными группами из числа поддерживавших его.

      Пьер Тэтэнже, основатель Jeunesses Patriotes (JP), был скромным служащим парижского универмага Printempsy породнившимся с банкирской семьей и со временем превратившимся в успешного бизнесмена и основателя фирмы по производству шампанского, получившей его имя. Благодаря влиянию со стороны родственников жены Тэтэнже навсегда стал приверженцем бонапартистского течения во французской политике и перед войной вступил в Лигу патриотов (основанную в ответ на поражение 1871 года). На выборах 1919 года он получил место депутата от Парижа. Все это способствовало его приобщению к давним традициям правого авторитаризма. Однако Тэтэнже побывал и на Первой мировой войне, удостоившись четырех упоминаний за отвагу, проявленную этим «прирожденным военным» [46]. В 1920 году он считал революционерами даже реформаторское руководство CGT, осуждал забастовщиков за попытку «саботировать победу» и призывал наградить железнодорожников, патриотично продолжавших работать, — при этом, впрочем, довольствовался тем, что поддерживал правительство Мильерана [47]. И напротив, в 1924 году победа «Картеля левых» представлялась Тэтэнже угрозой для самого государства, вынудив его к основанию новой военизированной политической организации — JP.

      Поводом для этого послужили события 23 ноября 1924 года, когда состоялась официальная церемония переноса останков Жана Жореса, лидера социалистов и решительного сторонника мира, убитого в 1914 году накануне войны, в Пантеон. В глазах правых это стало символом всего зла, воплощавшегося в «Картеле левых». Мало того, что эта церемония означала официальное одобрение антивоенной /366/

      46 Soucy R. French Fascism: The First Wave, 1924—1933. New Haven; London, 1986. P. 41.
      47 Journal Officiel. Chambre des Deputes. Debats. 1920. 18—21 mai. P. 1533.

      позиции Жореса и, соответственно, отречение от жертв Мировой войны; ключевую роль в торжествах играл организованный труд — за гробом шли шахтеры из избирательного округа Жореса в полном горняцком облачении и в черных шапках. Еще более тревожным было то, что в шествии участвовали коммунисты, которые несли красные флаги, пели «Интернационал» и выкрикивали: «Долой войну!» К ним присоединялись рабочие, включая многих иммигрантов: они в значительном количестве приезжали в послевоенную Францию, привлеченные реконструкцией северо-востока страны [48]. Для Тэтэнже это стало призывом к действию; зрелище иностранных рабочих под коммунистическими флагами навело его на мысль о том, что «еще несколько дней — и улицы могут стать добычей революции» [49].

      В следующем месяце Тэтэнже основал JP как молодежную группу в рамках Ligue des Patriotes и с полного одобрения руководства этой организации, которая сама по себе подверглась обновлению с целью противодействия угрозе, ощущавшейся со стороны «Картеля левых». Первоначально использовалась организационная модель, аналогичная той, по которой проводилась «национальная» мобилизация 1920 года, предусматривавшая создание местных «групп действия», открытых для всех французов, вне зависимости от их политических взглядов. Однако задача прогнать с улиц коммунистов, предположительно вооруженных и организованных в квазивоенные отряды, предполагала применение насилия. В одном из ранних уставов JP утверждалось, что Jeunesses Patriotes созданы ради «координации всех живых сил во Франции ради защиты социального строя и национального процветания с использованием гомеопатических средств против коммунизма, революционного социализма и разрушительных сил масонства» [50].

      В течение 1925—1926 годов, после поглощения двух других правых группировок, Jeunesses Patriotes получили полную независимость и были реорганизованы на откровенно военизированной основе. Главными единицами организации стали «центурии», включавшие по сто человек из конкретного района и делившиеся на «ударные центурии», всегда готовые к бою и призванные возглавлять шествия JP в случае начала столкновений, «активные центурии», обязанные выйти на улицу по получении приказа, и «резервные центурии», на-/367/

      48. Les Cendres de Jaures au Pantheon // Le Matin. 1924. 24 nov.
      49. Kieffer J.-Ch. De Clemenceau a Lyautey. Les Origines, les buts, Taction des Jeunesses Patriotes de France de 1924 a 1934. Nantes, 1934. P. 10.
      50. AN. F7 13232 (май 1925 г., записка о Jeunesses Patriotes). О Jeunesses Patriotes в целом см.: Soucy R. French Fascism. P. 39—86; Machefer Ph. Ligues et fascismes en France, 1919—1939. Paris, 1974. P. 10—12.

      ходившиеся в запасе на случай полномасштабной мобилизации [51]. Эта структура сознательно или бессознательно воспроизводила структуру национальной армии (при которой «действующая» армия состояла из призывников, проходящих службу, резерва и территориальных частей). Отличительным признаком членов JP была форма (синий мундир и берет) и трость. Существовала также элитная часть, Brigade de Feu («Боевая бригада»), представлявшая собой личную охрану Тэтэнже. По оценкам полиции, в 1926 году JP насчитывали в своих рядах около 50 тысяч человек, имели 48 «центурий» в Париже и были представлены в крупных провинциальных городах [52].

      JP вступали в уличные схватки с коммунистами, создавшими свою собственную революционную гвардию. Однако это больше походило на массовые волнения, нежели на вооруженную борьбу — хотя четыре члена JP были застрелены в 1925 году в ходе особенно жестокой стычки на улице Дамремон в Париже. Тогда во время муниципальных выборов JP устроили шествие, сознательно бросая вызов коммунистам, которые сами стремились к столкновению с националистами. В результате разгоревшегося сражения и погибли эти четверо, тем самым дав движению мучеников, необходимых для военизированного культа [53]. Но представления JP о цели насилия оставались неоднозначными. JP ставили перед собой четкую задачу бороться с революционной угрозой во Франции и с международным коммунизмом, иногда считая себя в этом отношении вспомогательными силами государства — именно тем, чем не пожелали становиться гражданские союзы в 1920 году. Тэтэнже пользовался поддержкой примерно 70 депутатов парламента и сохранял связи с Ligue des Patriotes даже после формального разрыва с ней. Тем не менее в своем манифесте, изданном в 1926 году, когда «Картель левых» еще находился у власти, Тэтэнже также нападал на правительство:

      Хватит нам анархии в нашей стране. Мы полны решимости бороться с этой анархией во всех ее видах: в виде кровавого и активного анархизма, т.е. коммунизма, и в виде скрытой и пассивной анархии, каковой является тот режим, с которым мы вынуждены жить в данный момент [54]. /368/

      51. AN. F7 13232: Au sujet des Jeunesses Patriotes (сентябрь 1926 г.).
      52. Ibid.: Jeunesses Patriotes. Activite de ce groupement de mars 1925 a Janvier 1926.
      53. Kieffer J.-Ch. De Clemenceau a Lyautey; AN. F7 13236: Jeunesses Patriotes. Affaire rue Damremont.
      54. AN. F7 13232 (программа JP на 1926 г., напечатанный экземпляр, подписанный Тэтэнже).

      В качестве альтернативы предлагался «режим порядка», основанный на сильной власти, классовом сотрудничестве и социальной реформе; его следовало установить мирными методами, при необходимости, впрочем, не отказываясь и от насилия. Конечной целью называлось восстановление победы 1918 года:

      По окончании войны страна питала единодушную надежду на то, что победа [которую «Картель» превратил в поражение] станет основой для строительства новой Франции. На это же надеялись и все те, кто расстался с жизнью на поле боя [55].

      Вспоминая погибших на улице Дамремон, Тэтэнже призывал страну воплотить эту цель в жизнь. Однако два года спустя, когда «Картель левых» пал и власть перешла к правоцентристам, в образцовой речи, распространявшейся среди членов JP, утверждалось: «JP — не фашисты <...> Существуют и другие способы выбраться из нынешних затруднений, помимо свержения наших институтов, способных дать нам сильное и энергичное правительство» [56].

      Faisceau («фасции»), основанные Жоржем Валуа, пытались устранить эту двусмысленность, заимствовав свое имя и по крайней мере внешние проявления у итальянского фашизма. Отправная точка этого движения была той же, что и у JP. Однако корни Валуа — интеллектуала-самоучки скромного происхождения, который еще до войны пытался объединить монархистов из Action Francaise с революционным синдикализмом с целью свержения парламентской республики, — делали его более изобретательным в интеллектуальном плане и более радикальным в политическом плане по сравнению с Тэтэнже [57]. Впрочем, их объединяли представления о единстве, иерархии и прежде всего о власти, полученные на основе военного опыта. Взгляды Валуа во многом сложились под влиянием генерала де Кастельно, в 1916 году руководившего обороной Вердена, — тем более что в 1920-х годах Кастельно играл заметную роль в стане правых сил. 11 ноября 1924 года Валуа устроил в Париже митинг ветеранов в знак протеста против результатов майских выборов. В апреле 1925 года из этой инициативы родились Legions pour la Politique de la Victoire («Легионы за политику победы [1918 года]»), которые Валуа создал совместно с двумя другими /369/

      55. Ibid.
      56. Ibid, (записка от 24 февраля 1928 г. с тремя образцами речей для представителей JP).
      57. Mazgaj P. The Action Francaise and Revolutionary Syndicalism. Chapel Hill, 1979.

      правыми интеллектуалами, Филиппом Барре и Жаком Артюи, призвав «подмастерьев победы» выступить против коммунизма и нового духа примирения с Германией (снова «боши» и «большевики») [58]. Все это делалось ради насаждения «политики победы» экстрапарламентскими средствами и установления диктатуры [59]. 11 ноября 1925 года новая организация была преобразована в Faisceau des Combattants et des Producteurs.

      Программа Валуа предусматривала возрождение победы посредством апелляции к ветеранам Мировой войны как источнику легитимной власти в корпоративном государстве и создания диктаторского режима, который покончил бы и с «Картелем», и с республикой. «Победа, наша победа погублена политиканами и тыловыми крысами (embusques)», — объявлялось в одном из первых манифестов нового движения. Используя театральные приемы, позаимствованные у итальянских фашистов, Валуа в 1926 году собрал ветеранов сперва в Вердене, а затем в Реймсе — священных точках Западного фронта — с целью создания живого тела новой политики и последующего установления «диктатуры бойца». Он призывал к «национальной революции», воспользовавшись термином, который не терял актуальности в течение следующих двадцати лет [60]. В отличие от Тэтэнже Валуа называл ноябрьские выборы 1919 года «контрреволюцией», поскольку они надели на правых электоральную смирительную рубашку, освободить их из которой были призваны Faisceau. Таким образом, насилие и военизированная организация являлись неотъемлемыми чертами Faisceau, которые не имели намерения выдавать себя за помощников государства в деле борьбы с коммунизмом и поддержания общественного порядка. Местные «легионы» Faisceau носили синие рубашки, похожие на форму итальянских фашистов, и, подобно JP, участвовали в уличных сражениях — к которым привела, например, попытка местных левых сил остановить национальный крестовый поход Faisceau на Реймс 27 июня 1926 года[61]. Faisceau не могли сравняться своей численностью с JP, даже на пике движения, в 1926 году, имея /370/

      58. AN. F7 13208 (полицейская записка Les Legionsy Париж, 19 ноября 1925 г., с подробным описанием истории «Легионов» с момента их основания в апреле).
      59. Ibid. F7 13211; d'Humieres A. Le Faisceau. Ses origines. Son developpement. Son esprit // Le Nouveau siecle. 1926. 3 jan. О Faisceau см. также: Soucy R. French Fascism. P. 87—125; Machefer Ph. Ligues et fascismes en France. P. 12—13.
      60. AN. F7 13211 (манифест Faisceau № 5, La Politique de la victoire).
      61. Le Matin. 1926. 28 juin. См. также полицейский доклад 11 «Assemblee Nationale» du Faisceau a Reims le 27 juin 1926 (AN. F7 13211).

      в своих рядах около 40 тысяч человек [62]. После падения «Картеля левых» они тоже вошли в фазу упадка, окончательно развалившись в 1928 году.

      Военизированное насилие стало в 1924—1926 годах заметным течением в правой политике, представляя собой реакцию как на распад «культуры победы» (уже отягощенный сомнениями и тревогами), так и на усиление левых, подрывавшее возможности государства к выполнению консервативной политической и социальной повестки дня. В то время как определенную роль играл международный контекст (страх разрядки в отношениях с Германией и Россией, укрепление фашистского правительства в Италии), на первом месте находились все же внутренние соображения. Нравственный и политический капитал ветеранов давал Валуа альтернативный источник силы для наступления на «картелистскую» республику. Формы и опыт военной организации были особенно важны для Тэтэнже, стремившегося получить инструмент, который позволял бы оспаривать контроль коммунистов над улицами с целью защиты социального строя, хотя и не обязательно правительства «Картеля».

      Эти воинствующие правые группировки представляли собой не единственные выражения протеста. Некоторые организации ветеранов, включая UNC, также мобилизовались против коммунистов и критиковали примирение с Германией. Генерал де Кастельно возглавлял Federation Nationale Catholique (FNC), которая стремилась защитить дух Священного союза и противостояла антиклерикализму правительства «Картеля», скатывавшегося к довоенным антикатолическим настроениям. И все же, несмотря на взгляды руководителей этих консервативных и ультраправых организаций, и UNC, и FNC, представлявшие собой крупные движения, тщательно избегали чего-либо незаконного, не говоря уже об уличном насилии [63]. Например, генерал де Кастельно поддерживал тесные связи с церковным руководством и использовал епархиальную структуру как местную основу для деятельности FNC, во главе которой стояли многие представители католической верхушки [64].

      1924—1926 годы стали временем, когда правые силы взяли на вооружение уличные антиправительственные демонстрации, организовывавшиеся людьми, чье социальное положение и происхождение /371/

      62. Soucy R. French Fascism. P. 112.
      63. Prost A. Les Anciens Combattants. Vol. 1. P. 99 (об осторожном уважении UNC к «Картелю» как к законному правительству).
      64. AN. F713219: Federation Nationale Catholique; см. особенно: Bulletin Officiel de la Federation Nationale Catholique. 1925. Fevr. N 1, где сообщается, что Федерация имела отделения в 82 епархиях.

      обычно заставляли их сторониться подобных методов. С декабря 1924 по июль 1926 года состоялось 185 таких манифестаций [65]. Тот же импульс лежал в основе ряда организаций, демонстрировавших свою приверженность тем или иным формам военизированного насилия. Менее ясным остается уровень их склонности к реальному — в противоположность символическому — насилию. У нас как будто бы отсутствуют свидетельства о проявлениях других видов военизированного насилия — таких как поджоги, нападения и угрозы, регулярно практиковавшиеся итальянскими фашистами с марта 1919 года. Более того, группы, по крайней мере в принципе одобрявшие насилие, были намного малочисленнее организаций, ставивших перед собой цель защиты «победы» 1918 года, но не желавших даже в теории оказаться на стороне сил беспорядка. К 1927—1928 годам «Картель левых» распался, однако многие темы культурной демобилизации были взяты на вооружение новыми правоцентристскими правительствами. Бриан возглавлял Министерство иностранных дел вплоть до своей смерти в 1932 году, и политика разрядки в отношениях с Германией достигла наибольшего размаха уже после краха «Картеля». С военизированным движением было покончено, по крайней мере на время.

      Заключение

      Французский контрпример позволяет выделить ряд факторов, подпитывавших военизированные движения и насилие в других странах. Во-первых, благодаря тому, что в 1920 году, на пике послевоенной социальной напряженности, реальная революция — в противоположность воображаемой — во Франции так и не состоялась, мобилизация среднего класса на защиту «национального дела» носила в первую очередь экономический и гражданский характер, не принимая насильственной, военизированной формы. Ровно противоположное происходило в то же самое время в Италии, где «красное двухлетие» (biennio rosso) осенью 1920 года ознаменовалось захватом заводов, и в Германии, где фрайкоры жестоко разгромили последние отряды «красной» милиции в Руре.

      Во-вторых, военизированные организации практически не имели возможности подорвать монополию на применение силы или отобрать ее у победоносного Французского государства, обладавшего колоссаль-/372/

      65. Tartakowsky D. Les Manifestations de rue en France 1918—1968. Paris, 1997. P. 129.

      ной военной и политической мощью. В 1920 году гражданские союзы являлись в лучшем случае полезным помощником государства и не претендовали ни на что большее. Демонстрации 1924—1926 годов не несли никакой угрозы общественному строю, так как и JP, и Faisceau оставались относительно малочисленными организациями. Несмотря на то что обе они старались привлечь на свою сторону ветеранов Первой мировой войны, тех было слишком много для того, чтобы встать под какое-то одно знамя — насчитывалось около 3 миллионов ветеранов, входивших в те или иные ассоциации. Опять же, здесь виден заметный контраст с другими странами, где государство утратило значительную часть своей власти и где поражение либо отказ признать его делали политическую власть яблоком раздора, которое доставалось самым сильным вооруженным группировкам, нередко апеллировавшим как минимум к одной из разновидностей течений в ветеранской среде.

      В-третьих, благодаря крепкой политической культуре французской парламентской республики трехсторонний конфликт между фашизмом, коммунизмом и демократией протекал на обочине французской политики и нередко приобретал налет зарубежной экзотики (так, JP старательно открещивались от каких-либо сопоставлений с итальянским фашизмом). Это, в свою очередь, сужало политическое пространство, в котором одна из сил могла бы заручиться военизированной поддержкой против оппонентов или против парламентского режима. Правда, стремление правоцентристов монополизировать «победу» и «национальные» интересы позволило оказывать давление на левое правительство как в парламенте и в печати, так и посредством уличных демонстраций. Однако неоднозначное отношение самих JP к подобным методам (в отличие от намного более четкой позиции Faisceau) демонстрировало, что даже в этом отношении возможности для выступлений военизированной организации против государства — в противоположность коммунизму и угрозе «революции» — были незначительными.

      В-четвертых, почти полное отсутствие межэтнических и приграничных трений еще сильнее ограничивало проникновение военизированной политики в национальную жизнь. Правда, мнимая неспособность «Картеля» добиться единства мнений по вопросу об Эльзасе и Лотарингии, усилившая движение за автономию Эльзаса, в глазах JP и FNC служила еще одним подтверждением того, что «Картель» не в состоянии защитить победу 1918 года. Но это был мелкий вопрос по сравнению с последствиями перекройки границ в других регионах.

      Война во время мира: Военизированные конфликты после Первой мировой войны. 1917—1923. М., 2014. С. С. 349-373.
    • Супоницкая И. М. Дело Розенбергов
      Автор: Saygo
      Супоницкая И. М. Дело Розенбергов // Вопросы истории. - 2016. - № 8. - С. 92-105.
      До недавнего времени супругов Этель и Юлиуса Розенбергов признавали жертвами маккартизма и антисемитизма, ложно обвиненными в передаче СССР секретов атомной бомбы. Многие американцы рассматривали их дело как расправу за коммунистические убеждения. В СССР утверждали, что они — «жертвы военной истерии», а их казнь — «гнусное преступление». «Розенберги были заранее обречены на казнь, — писал К. Федин, — с целью создания сверхрекламного процесса мнимого шпионажа с целью неслыханной по масштабу шумихи, задача которой состояла единственно в разжигании военных страстей»1. Через тридцать лет, в 1983 г., советские академики, выступившие против А. Д. Сахарова, вспомнили о деле Розенбергов, заявив, что власти казнили их, основываясь «на нелепых, гнусных обвинениях. “Улики” сфабриковали секретные службы США», что невинные люди стали «жертвой безжалостного механизма американского “правосудия”»2.
      На судебном процессе 1951 г. Розенберга отрицали свою вину. Глава ФБР Э. Гувер назвал атомный шпионаж «преступлением века». Два президента, Г. Трумэн и Д. Эйзенхауэр, отказались помиловать Розенбергов, ставших первыми американцами, приговоренными за шпионаж к смертной казни в мирное время. О них сняты фильмы, им посвящены книги, в том числе роман Э. Доктороу «Книга Даниила», экранизированный в 1983 году.
      Сыновья Розенбергов не верили, что их отец был шпионом, считая дело фальсифицированным. Историк Э. Фонер сравнил процесс Розенбергов с судом над Сакко и Ванцетти 1920-х гг., заметив, что «он должен служить постоянным свидетельством слабости правосудия»3. В пятидесятилетнюю годовщину казни Розенбергов газета «New York Times» писала: «Дело Розенбергов до сих пор неотступно преследует американскую историю, напоминая нам о несправедливости, которая может произойти, когда нация впадает в состояние истерии»4.
      Однако рассекреченная в США в 1995 г. советская дипломатическая переписка, которая оказалась донесениями спецслужб 1940-х гг. (расшифрована в 1943—1980 гг. по проекту «Венона»), показала, что коммунист Юлиус Розенберг все-таки являлся советским агентом с кодовыми именами «Антенна» и «Либерал»5. Этель, его жена и единомышленница, мать двоих детей, не была завербована по состоянию здоровья. Эта информация подтверждена также документами из архива КГБ, где в 1990-е гг. работал бывший сотрудник спецслужб А. Васильев, опубликовавший две книги в соавторстве с американскими историками. Собранные материалы он передал Библиотеке Конгресса США, выложившей их в Интернет6. В 2013 г. в связи с шестидесятилетием казни Васильев выступил в цикле передач на радиостанции «Свобода»7. Розенбергу также посвятил значительную часть воспоминаний бывший сотрудник советской резидентуры в Нью-Йорке А. Феклисов, курировавший его в 1944—1946 годах8.
      Только в 2008 г. дети Розенбергов, усыновленные еврейской семьей (когда казнили родителей, Майклу было 10 лет, Роберту — 6) и получившие другую фамилию, окончательно поверили в то, что их отец был советским шпионом9. Это произошло после признания близкого друга Розенберга, 91-летнего Мортона Собелла, дяди Морти, как они его называли, отсидевшего в тюрьме 18 лет.

      Дэвид Грингласс

      Рут Грингласс

      Клаус Фукс

      А. С. Феклисов

      Этель и Юлиус Розенберги

      Этель Розенберг

      Схема Грингласса
      Этель и Юлиус Розенберги — дети из бедных семей еврейских иммигрантов, покинувших Российскую империю еще при царизме. В Америке, особенно во время депрессии, был силен антисемитизм; престижные вузы негласно ввели квоты на прием евреев. Поэтому после школы Юлиусу, как немногим его сверстникам, пришлось идти в городской колледж Нью-Йорка. Более половины его класса будущих инженеров-электриков увлекалась коммунистическими идеями, в том числе друзья (М. Собелл, Дж. Барр, У. Пёрл)10. Розенберг стал активистом Лиги коммунистической молодежи, после окончания колледжа женился на Этель Грингласс, члене американского комсомола, разделявшей его взгляды. Оба вступили в компартию.
      Розенберга и его товарищей распределили по оборонным предприятиям. Почти всю войну он проработал в Корпусе связи армии США, пока не был уволен как коммунист. После нападения Германии на СССР, желая помочь России, Розенберг искал контакты с советской разведкой. В конце 1941 г. был завербован Яковом Голосом, бежавшим из ссылки в Америку еще до революции, одним из основателей компартии США и советским агентом. Розенберг работал с С. Семёновым, отвечавшим в нью-йоркской резидентуре за научно-техническое направление, а в 1944—1946 гг. — с Феклисовым. «“Либерал” (Розенберг. — И.С.), — говорится в справке об агентурной сети на 1 февраля 1945 г., — человек с высоким уровнем политического развития, преданный нашему делу. Помощь нашей стране рассматривается им главной целью его жизни. Во время войны со всем нашим народом переживал все горести неудач и радости побед»11.
      Из друзей по школе и колледжу Розенберг создал группу, передававшую информацию о новейших военных разработках США, — одну из наиболее эффективных в истории промышленного шпионажа. Ее основу составляли дети еврейских иммигрантов из Российской империи, в основном инженеры в области электроники. Точное число членов группы, по мнению Васильева, не установлено, поскольку Юлиус не выдал ни одного человека12.
      Первым в 1942 г. Розенберг привлек на свою сторону приятеля по колледжу Джоэля Барра, который тоже работал в лабораториях Корпуса связи армии США, откуда через два года был уволен за коммунистические взгляды, а затем устроился инженером в «Western Electric Со», занимавшуюся разработкой радарных систем. Область интересов Барра — калькуляторы, предшественники компьютеров. Талантливого инженера ценили, но в 1947 г., во время кампании по проверке лояльности госслужащих, он снова был уволен и уехал в Париж заниматься музыкой.
      В шифрограмме от 14 ноября 1944 г. заместитель резидента по научно-технической разведке Л. Р. Квасников (кодовое имя «Антон») сообщал начальнику 1-го управления НКГБ СССР, главе внешней разведки П. М. Фитину (кодовое имя «Виктор»), что «Либерал» завербовал А. Саранта, приятеля Барра; они будут фотографировать материалы и передавать их «Либералу»13. Сарант и Барр добыли материалы новейших разработок по радарам, в том числе радарно-компьютерной установке SCR-584, которая определяет скорость и траекторию полета снаряда «Фау-2», за что Центр премировал их 1 тыс. долл., но те отказались от денег, полагая, что советскому народу они нужнее14.
      С декабря 1942 г. с Розенбергом стал сотрудничать его друг, тоже окончивший колледж Нью-Йорка, Уильям Пёрл, авиационный инженер, один из ведущих экспертов Национального консультативного комитета по аэронавтике, участвовавший в разработке первого в США реактивного истребителя. Пёрл был самым ценным агентом КГБ, он передал 98 работ (5 тыс. страниц), получив премию в 500 долларов15. Член Лиги коммунистической молодежи, Пёрл считал своим долгом помощь России. Он фотографировал материалы и отдавал школьному другу Розенберга Майклу Сидоровичу и его жене Энн — детям российских иммигрантов16.
      Другой приятель Розенберга по колледжу, инженер Собелл из «General Electric», участвовавший в разработке радиолокаторов, вошел в группу в 1944 году. Его мать была коммунисткой, он вместе с женой Хелен тоже увлекся коммунистическими идеями. Собелл передал КГБ подробное техническое описание, а также инструкции по обращению с радарными системами и системами слежения, 40 научно-исследовательских работ (несколько тысяч страниц), признанные Центром «весьма ценными»17.
      Перейдя на фирму «Emerson Radio», выпускавшую радиоэлектронную продукцию для военных нужд, Розенберг добывал для СССР новейшие военные разработки в этой области. Однажды Юлиус принес Феклисову в качестве рождественского подарка готовый радиовзрыватель, на который американцы, как пишет Феклисов, затратили 1 млрд долл, и считали важнейшей военной новинкой после атомной бомбы. В 1960 г. с его помощью был сбит самолет-шпион «Локхид У-2» с летчиком Ф. Пауэрсом18.
      Феклисов вспоминал, что у него с Юлиусом сложились «самые близкие и доверительные отношения». Семёнов, передавая его Феклисову, назвал Розенберга «ценным и перспективным источником». Тот интересовался Советским Союзом, ходил на митинги, где выступали советские люди; слышал Эренбурга; мечтал побывать в СССР, чтобы увидеть своими глазами справедливое общество, которого желал и для Америки. Юлиус был скромным человеком, отказывался обычно от денег, хотя семья жила небогато, в небольшой квартире; он считал, что своей работой вносит вклад в борьбу СССР с фашизмом.
      В отчете о командировке в США от 27 февраля 1947 г. Феклисов («Калистрат») хорошо отзывался о деятельности Розенберга: «За время войны лично от “Л-ла” (Либерала — Розенберга. — И.С.) было получено много ценных материалов для нашей отечеств-й промышленности. Только с марта 1945 года от него были получены подробные комплектные материалы по радарам (AN/APS-2, AN/APS-12, SM, AN/CRT-4, AN/APS-1, AN/APN-12), по аппаратуре для связи на инфракрасных лучах и др. Особо следует отметить переданные нам агентом материалы по взрывной головке типа AN/CPQ-1 и образец самой головки, которые получили наивысшую оценку Совета по радиолокации. Успешная работа “Л-ла” по руков-ву агентами и по снабжению нас ценными секр-ми материалами неоднократно отмечалась центром, а он премировался крупными денежными вознагр-ми. “Л-л” безусловно является до конца преданным нам человеком, накопившим за военные годы значительный опыт нелег-й работы»19.
      Интерес советских спецслужб к Розенбергу вырос, когда его шурин, Дэвид Грингласс, брат Этель, стал работать механиком в лаборатории Джорджа Кистяковского в Лос-Аламосе, где по Манхэттенскому проекту создавалась атомная бомба. Дэвид и его молодая жена Рут, члены Лиги коммунистической молодежи, симпатизировали СССР. В советской шифрограмме нью-йоркской резидентуры центру от 5 декабря 1944 г. приведен отчет Юлиуса Розенберга о вербовке Рут. Когда он поинтересовался, насколько сильны ее коммунистические убеждения, она ответила без колебания, что «социализм для нее — единственная надежда всего мира, а Советский Союз вызывает у нее глубочайшее восхищение». На его вопрос, готова ли она помочь Советскому Союзу, Рут искренне сказала, что «это было бы для нее честью». Она заверила, что Дэвид думает так же20. Рут согласилась перевозить материалы от Грингласса. В отчете 1947 г. о командировке в США Феклисов хвалил супругов: «“Калибр” и “Оса” (Д. Грингласс и Рут. — И. С.) молодые, умные, способные и политически развитые люди, сильно верующие в дело коммунизма и полные желания сделать все возможное в их силах, чтобы оказать как можно большую помощь нашей стране. Они несомненно преданные нам люди... Нужно поставить себе целью воспитать из этой молодой четы квалифиц. агентов и хорошо законспирировать их в стране»21.
      Розенберг стал курьером, передавая советской разведке полученную от Дэвида через Рут информацию. Правда, сведения Грингласса оценивались невысоко, поскольку он не обладал специальным образованием. «Сержант, — говорилось в справке об агентурной сети на 1 февраля 1945 г., — работает в лагере № 2 (в Лос-Аламосе. — И.С.) в качестве механика. Дает общие сведения о работах в лагере. Но деталей не знает»22.
      Успешное испытание в 1949 г. атомной бомбы в СССР стало неожиданностью для Соединенных Штатов; они предполагали, что это произойдет через несколько лет. Когда обнаружилось, что по своим параметрам бомба похожа на американскую, атомный шпионаж стал очевиден. В феврале 1950 г. в Англии был арестован Фукс, который признался в передаче информации СССР. О нем, как и о Розенберге и Гринглассе, спецслужбы узнали благодаря расшифровке советской дипломатической переписки. Фукс выдал своего курьера X. Голда, а тот — Дэвида Грингласса. После ареста Голда весной 1950 г. советская разведка предложила Розенбергам и Гринглассам уехать в Мексику. Юлиус передал Гринглассам деньги для переезда (6 тыс. долл.)23, но у Рут родился ребенок, и они, как и Розенберги, остались, а когда же все-таки согласились, было поздно. В июне арестовали Дэвида. Чтобы спасти жену (она не была судима), он выдал шурина и сестру как своих вербовщиков. В июле 1950 г. был арестован Юлиус Розенберг, в августе — Этель, так как ФБР надеялось, что она повлияет на мужа и склонит его к сотрудничеству со следствием.
      После ареста Грингласса Собелл, не связанный с атомным шпионажем, бежал с семьей в Мексику, но власти выдали его Соединенным Штатам. Советское посольство в Мексике, как объяснил Феклисов, не успели предупредить о внезапном побеге Собелла, поэтому оно не смогло ему помочь. Зато Саранту удалось добраться до Мексики, а оттуда с помощью советских спецслужб переехать в Европу. Тогда же из Парижа исчез его приятель Джоэл Барр; встретившись в Праге, они позднее обосновались в СССР.
      В отличие от остальных арестованных, Розенберга и Собелл ни в чем не признались и заявили о своей невиновности в атомном шпионаже. Отказ от сотрудничества решил их судьбу. Суд длился недолго (6—28 марта 1951 г.). Главными свидетелями обвинения Розенбергов были их родственники Гринглассы, которые утверждали, что видели, как Этель печатала материалы, переданные Дэвидом. Только в 2001 г. Дэвид сообщил о своем лжесвидетельстве, чем хотел облегчить приговор для себя и избавить от тюрьмы жену. Журналист С. Робертс, взявший у него интервью и написавший о нем книгу, отметил низкий уровень морали у Грингласса24.
      На суде Розенберги отказались отвечать о своих политических взглядах, сославшись на Пятую поправку к Конституции США — право не свидетельствовать против себя. Юлиус отрицал вербовку Дэвида, назвав его лжецом, но признался, что в разговорах с друзьями говорил об успехах СССР в ликвидации неграмотности, реконструкции хозяйства, о том, что ему принадлежала главная заслуга в борьбе с фашизмом25.
      Адвокат Розенбергов, Э. Блох, известный защитник представителей левого политического крыла и коммунистов, доказывал виновность Д. Грингласса, который нарушил присягу, украв секретные материалы, и свалил вину на сестру, чтобы спасти жену. «Человек, который свидетельствует против сестры, омерзителен. Можно ли верить такому человеку?» — спрашивал Блох. Он назвал Гринглассов корыстными шпионами, получившими от Голда деньги за информацию. Розенберг, по его мнению, был мишенью: его уволили с государственной службы за членство в компартии. Симпатия к Советской России, союзнику Америки в войне, вполне объяснима: таков же взгляд президента Ф. Рузвельта. Но в 1950 г. ситуация в стране изменилась, и эта «позиция стала проклятием»26. Блох отметил недопустимость судить подзащитных на основании реалий начала 1950-х гг., а не первой половины 1940-х. В заключение речи он заявил о невиновности Розенбергов.
      Прокурор И. Сэйпол, который прославился борьбой с коммунистами и победой в 1950 г. в процессе по делу дипломата Э. Хисса, возразил адвокату, что Розенбергов судят не за их коммунистические взгляды, хотя добавил: «Коммунистическая идеология учит преданности Советскому Союзу, а не собственному правительству»27.
      Перед вынесением приговора Розенбергам судья Кауфман заявил, что считает их «преступление хуже, чем убийство», так как в результате кражи секретов атомной бомбы СССР получил ее значительно раньше, чем ожидалось, поэтому развязал войну в Корее, где погибло 50 тыс. американских солдат. «Этим предательством вы, без сомнения, изменили курс истории, нанеся вред нашей стране». Этель, по его мнению, вместо того, чтобы удержать мужа, помогала ему и стала соучастницей преступления. Он упрекнул Розенбергов в том, что «их преданность делу была выше личной безопасности, они пожертвовали ради него собственными детьми»28.
      12 членов жюри присяжных признали Розенбергов виновными, только один посчитал Этель невиновной. Их приговорили к смертной казни на электрическом стуле. Собелл был осужден на 30 лет тюрьмы за связь с Розенбергом. Его тоже назвали «атомным шпионом», хотя он был специалистом по радарам и не имел отношения к атомным исследованиям. Д. Грингласс, приговоренный к 15 годам тюрьмы, вышел на свободу через 9,5 лет, в 1960 году.
      Розенберги были осуждены по закону о шпионаже 1917 г., но его вторая статья предусматривала смертную казнь или 30 лет тюрьмы за шпионаж только в военное время и в пользу врага, а не союзника, каковым был СССР29. Столь жестокий приговор объясняется, прежде всего, атмосферой холодной войны, напряженной обстановкой как в мире (испытание СССР атомной бомбы, война в Корее), так и внутри страны, где достиг пика маккартизм с антикоммунистической истерией.
      Розенберга считали процесс политическим и в письмах настаивали на признании себя политическими узниками Америки, их сыновей называли «сиротами холодной войны». Потеряв надежду на справедливое решение суда, они обращались к обществу, пытаясь поднять протестное движение. В октябре 1951 г. в письме, опубликованном в «National Guardian», супруги заявили: «Мы простые муж и жена... Подобно другим людям, мы выступаем за мир, потому что не хотим, чтобы наши маленькие сыновья жили под угрозой войны и смерти... Вот почему мы в тюрьме, что служит предупреждением для всех простых людей»30.
      В 1951 г. в США был создан Национальный комитет за справедливость в деле Розенбергов, в котором участвовали У. Дюбуа, П. Робсон, Р. Кент. Английский комитет в защиту Розенбергов выдвинул лозунг: «Чтобы идеалы Рузвельта могли жить, Розенберга не должны умирать». Посол США во Франции Д. Диллон предупреждал госсекретаря А. Даллеса, что «большинство французского народа, независимо от политической ориентации, считает приговор несправедливым с моральной точки зрения». Если их казнят, заявил он, европейская пресса будет считать их жертвами маккартизма. Каждую неделю в Белый дом приходило свыше 20 тыс. писем31. В поддержку Розенбергов выступили А. Эйнштейн, Папа Римский Пий XII, Д. Ривера, Б. Брехт, П. Пикассо. Против смертного приговора для Этель, матери двоих детей, выступил даже глава ФБР Гувер, опасаясь общественного мнения в США.
      ФБР надеялось, запугав Розенбергов, узнать имена неизвестных членов группы, но те не пошли на предательство своих идеалов и друзей, предпочтя смерть. Несмотря на акции протеста, проходившие во многих странах, казнь состоялась 19 июня 1953 г. в Нью-Йорке в тюрьме Синг-Синг. Газета «Известия» опубликовала выдержки из обращения Розенбергов к Эйзенхауэру о помиловании накануне казни: «Мы не можем запятнать свои имена, выступая в качестве лживых свидетелей ради того, чтобы спасти себя. Господин президент, не позорьте Америку, считая условием сохранения нашей жизни признание в совершении преступления, которого мы не совершали»32.
      Эйзенхауэр отказал в помиловании, считая деятельность Розенбергов «осознанным предательством целой нации, которое могло привести к гибели многих тысяч невинных граждан». В письме к сыну, находившемуся в Корее, он назвал Этель «сильной женщиной и очевидным лидером между ними»33. Эйзенхауэр был уверен в участии Розенбергов в атомном шпионаже.
      После ареста Розенбергов нью-йоркская резидентура отправила в Центр предложения по организации им помощи. «С целью облегчения участи Кинга (Розенберга. — И. С.) и его жены и их спасения нами предлагаются след, мероприятия: 1. Использование прессы. Организовать мощную кампанию в нашей и особенно заграничной прессе. Желательно поместить статьи о процессе и в первую очередь в некоммунистической печати. Наша пресса может ограничиться 1—2 статьями, поручить написать к-е рекомендуем, н-р, Эренбургу, для чего представить в его распоряжение по Вашему усмотрению имеющиеся вырезки из амер-х газет». Были предложены даже тезисы для статей в советской печати: «Шпиономания достигла высшего предела; цель ее — грубая антисоветская пропаганда и крестовый поход против КП США; СССР официально признается наихудшим врагом даже в мирное время и даже большим, чем Германия в военное время... Приговор, ставящий антисоветские цели, направлен на ухудшение отношений между СССР и США, а не на улучшение их, чего все ждут. Запугивание населения, так как по одному доносу невинных людей могут приговорить к смертной казни, никто из американцев не может быть уверен в завтрашнем дне. Американцы должны понять, что этот процесс — пробный шар реакции, стремящейся попирать оставшиеся свободы самих американцев и окончательно фашизировать страну. Это — поход против самих амер-в, угроза свободе самих амер-цев. Если приговор не будет отменен, американцам угрожают такие репрессии, какие им не снились»34.
      Но предпринятые пропагандистские меры не помогли. В этом провале Феклисов винит внешнюю разведку КГБ, которая «сделала далеко не все». Нужно было «открыто заявить, что Ю. Розенберг и М. Собелл передавали СССР секретную информацию по разработкам в области радиоэлектроники, использовавшуюся в борьбе против фашистской Германии... И одновременно решительно опровергнуть выдвинутое против Юлиуса Розенберга обвинение в том, что он был организатором атомного шпионажа в США». Этель «полностью невиновна», «она знала о деятельности мужа, но за это не казнят»35.
      Феклисов сокрушался, почему Розенберг не признался на суде, что был советским агентом и выдавал только военные технологии, тогда бы он спас жизнь себе и жене. Однако историк советской разведки Васильев рассказал, что в 1940-е гт. агентам советовали не признаваться, что часто им помогало, поэтому подавляющее большинство советских агентов в Соединенных Штатах остались на свободе. Судьбу Розенбергов Васильев назвал «страшным, ужасным исключением»36.
      Розенберг понимал, что вместе с признанием в шпионаже от него ждут выдачи имен всей группы, чего он как ее организатор делать не стал. Перед казнью Розенбергам установили телефоны в последней надежде получить спасительное признание, но оно не последовало. Гувер и его ведомство не смогли выявить реальных агентов атомного шпионажа и, чтобы скрыть неудачу в своей работе, они объявили Розенберга главной фигурой в краже секретов атомной бомбы, хотя его роль в этом, по мнению многих физиков, невелика.
      Ученые сомневались, что Грингласс, механик со школьным образованием, мог сообщить важные сведения об атомной бомбе. «Человек со способностями Грингласса, — писал Эйзенхауэру перед казнью Розенбергов лауреат Нобелевской премии Г. Юри, — совершенно не способен передать кому-нибудь физические, химические, математические параметры бомбы». Так же считал Р. Оппенгеймер. Через год после казни руководитель Манхэттенского проекта, генерал Л. Гроувс, признал, что данные, полученные от Розенберга, представляют «незначительную ценность». Розенберга, утверждают историки Р. Рэдош и Дж. Милтон, «стали козлами отпущения (scapegoat), которым пришлось заплатить жизнью за шок и испуг Америки из-за потери монополии на ядерное оружие»37.
      Провал Розенбергов Феклисов назвал «одним из самых крупных в послевоенной истории внешней разведки КГБ»38. В нем обвинили заместителя начальника внешней разведки КГБ Г. Овакимяна и начальника отделения Семёнова, которые сделали Голда курьером и для Фукса и для Грингласса. В 1953 г. их уволили из КГБ без пенсии.
      Историк X. Клер, первым изучивший расшифрованную по проекту «Венона» переписку советских спецслужб, полагает, что, если бы эти документы были рассекречены для широкой публики во время судебного процесса Розенбергов, то они едва ли получили бы смертный приговор. А если бы тогда стало известно о деятельности Теодора Холла, то судьи вряд ли назвали Розенбергов «центральными фигурами» в краже секрета атомной бомбы. Этими «фигурами», скорее всего, следует считать Теда Холла и Клауса Фукса39. Именно от них, физиков, шла основная информация о разработке атомной бомбы.
      Талантливый немецкий физик-теоретик, коммунист Клаус Фукс, сын известного теолога и религиозного социалиста, после прихода к власти фашистов эмигрировал в Англию, защитил докторскую диссертацию, работал в лаборатории Макса Борна; позднее получил английское гражданство. В 1941 г. через немецкого коммуниста Ю. Кучинского связался с советской разведкой и через сестру Кучинского, Урсулу, стал передавать материалы о новом оружии. На допросе он рассказал о своих мотивах: «Я полагал, что западные союзники сознательно позволяют России и Германии сражаться друг с другом до смерти. Поэтому я без колебания передал всю информацию, которую имел»40.
      Переехав в США, Фукс участвовал в Манхэттенском проекте, а в 1946 г. вернулся в Англию. По мнению Феклисова, работавшего с ним в 1947—1949 гг., он сообщил «самую ценную секретную информацию». Поняв, что русские близки к завершению работы, он сказал: «Это будет самой большой радостью в моей жизни. И не только в моей. Это станет радостным событием для всех прогрессивных людей. Американской политике атомного шантажа придет конец»41.
      Решение английского суда по делу Фукса, главного атомного шпиона, оказалось намного либеральней, поскольку им был учтен закон, который делал различие в передаче военных секретов во время войны врагам или союзникам. Фукса осудили на 14 лет — наибольший срок за передачу военных секретов дружественному государству, каковым считался СССР, хотя сам Фукс ожидал смертного приговора. Суд учел антифашистскую деятельность Фукса. За примерное поведение он был освобожден через 9,5 лет и уехал в ГДР, став заместителем директора Института ядерных исследований.
      Другим волонтером, искавшим контакты с НКГБ, был талантливый молодой физик Теодор Холл (Хольцберг), сын еврейского иммигранта из Российской империи. В годы Великой депрессии из-за антисемитизма вместе со старшим братом Тед изменил фамилию. Тогда же увлекся социализмом, прочитал «Манифест коммунистический партии», заинтересовался политикой, вступил в прокоммунистический Американский студенческий союз. В 1944 г., в 18 лет, окончил Гарвардский университет и был направлен в Лос-Аламос, став самым молодым физиком в атомном проекте.
      Холл быстро понял разрушительную силу атомной бомбы и, как другие физики, опасался атомной монополии США, считая ее угрозой для безопасности мира. Позднее объяснял, что принял решение связаться с советскими разведчиками без какого-либо влияния (компартии, Лиги коммунистической молодежи), «никогда не был никем завербован». Холл полагал, что в капиталистическом обществе экономический кризис может привести к фашизму, агрессии и войне, как в Италии и Германии. Во время второй мировой войны «разделял общую симпатию к нашему союзнику, Советскому Союзу»42.
      В октябре 1944 г. вместе с приятелем, С. Саксом, Холл отправился в Нью-Йорк, чтобы найти советских разведчиков; встретился с журналистом и советским агентом Сергеем Курнаковым и передал ему материалы о принципе действия атомной бомбы и Манхэттенском проекте, о чем сообщалось в шифрограмме руководителю внешней разведки Фитину. На вопрос Курнакова, почему решил раскрыть секрет атомного оружия именно СССР, ответил: «Нет страны, кроме Советского Союза, которой можно было бы доверить такую страшную вещь... Пусть СССР знает о ее существовании и пусть находится в курсе прогресса опытов и строительства. Тогда на мирной конференции СССР, от которого зависит судьба моего поколения, не окажется в положении державы, которую шантажируют»43.
      Многие физики, подобно Фуксу и Холлу, считали, что Соединенным Штатам следует поделиться секретом атомной бомбы с Советским Союзом, своим союзником. За сотрудничество с СССР в этой области выступал Нильс Бор, в 1944 г. он даже встречался с Черчиллем и Рузвельтом, но политики отвергли его предложение. Американские физики, а в СССР П. Капица, убеждали в необходимости международной кооперации в области ядерной энергии, создании международной организации для контроля над ее использованием.
      На сотрудничестве США и СССР в этой области настаивали и некоторые политики. Бывший вице-президент при Ф. Рузвельте Генри Уоллес 24 октября 1945 г. встретился с представителем советского посольства и одновременно легальным главой резидентуры НКГБ в Вашингтоне Анатолием Горским, зная о его роли в разведке. Он предложил советским ученым, в том числе Капице, приехать в США для знакомства с достижениями в атомной энергетике, что, правда, не встретило отклика у Трумэна44.
      ФБР подозревало в атомном шпионаже и научного руководителя Манхэттенского проекта Роберта Оппенгеймера. В 1930-х гг. он увлекся коммунистическими идеями, даже давал деньги компартии, не афишируя этого45. Его жена и брат Фрэнк были коммунистами. В годы маккартизма Фрэнка Оппенгеймера, тоже физика, отстранили от преподавания в университете. В 1953 г. началось расследование деятельности Р. Оппенгеймера и, хотя доказательств шпионажа в пользу СССР не нашли, он лишился доступа к секретным исследованиям. Документы Васильева подтвердили невиновность ученого, хотя советские спецслужбы предприняли несколько попыток завербовать Оппенгеймера46.
      На судебном процессе Розенбергов судья Кауфман заявил, что после войны природа русского терроризма стала очевидна; что идеализм в отношении СССР исчез, поэтому предательство своих граждан нельзя оценивать как заблуждение и веру в доброту советской власти47. Однако он ошибался. Вера в коммунистическое будущее и справедливость советского режима сохранялась и после войны. Эйнштейн был убежден, что устранить недостатки капиталистической системы можно только с помощью перехода к плановой социалистической экономике, которая будет работать для нужд общества, обеспечивая каждому средства существования и образование, ориентированное на социальные цели48. Коммунисты Э. Хисс, Розенберги и другие готовы были жертвовать ради этого карьерой, семьей, даже собственной жизнью.
      Преданность Розенбергов идее социализма и Советскому Союзу, порядков которого они, в сущности, не знали, поражает. Историки Р. Рэдош и Д. Милтон, работавшие с документами архива ФБР, открытыми для исследователей, нашли отчеты информатора Джерома Тартакова, подсаженного в тюрьме к Розенбергу для слежки за ним. В одном из разговоров Юлиус выразил надежду, что Собелла и Этель сразу отпустят, а ему дадут 30 лет тюрьмы, но просидит он не более 5 лет, поскольку к этому времени «у нас будет “советизированная Америка”»49.
      Розенберги не обманывали сыновей, говоря о своей невиновности в атомном шпионаже, о том, что не предавали собственной родины, так как искренне верили, что своей деятельностью ускоряют приход справедливого советского общества в Соединенные Штаты. Их молчание спасло членов группы, чья вина не была доказана из-за недостатка улик. Только в 1953 г. за лжесвидетельство был осужден Пёрл, отрицавший знакомство с Розенбергом и Собеллом.
      Избежал преследования Холл, поскольку рассекреченные документы «Веноны», где он упоминался под именем Млад, стали известны лишь в 1995 году. Холла и его друга Сакса в 1951 г. допрашивали в ФБР, но они не признали связи с советской разведкой, а материалов против них оказалось недостаточно. В 1962 г. Холл уехал в Англию, переключившись в Кембридже на исследования в области биофизики.
      Холл, как Фукс и Розенберг, тоже не считал себя предателем и не жалел о содеянном. После открытия документов для широкого доступа он решил объяснить мотивы своего поступка, который диктовался опасениями американской монополии на атомное оружие. «Теперь в некоторых кругах, — писал он в 1997 г., за два года до смерти, — меня осуждают как предателя, хотя Советский Союз был не врагом, а союзником Соединенных Штатов... Утверждают даже, что я “изменил курс истории”. Возможно, что “курс истории”, если бы не изменился, привел к атомной войне в прошедшие пятьдесят лет, например, бомба могла быть сброшена на Китай в 1949 г. или в ранние пятидесятые. Ну, если я помог предотвратить это, я принимаю такое обвинение. Но подобный разговор чисто гипотетический». Холл признал, что в 1944 г. был слишком молод, неопытен и ошибался в некоторых вещах, «в частности, в своем взгляде на природу советского государства». Однако заметил, что ему не стыдно за того молодого человека, каким он был50. После его смерти жена Джоан сказала, что Холл не предавал свою страну и свой народ. «Все, что он делал, он делал для людей. Это был гуманный акт. Его мотивы были гуманными»51. То же можно сказать о мотивах Фукса и Розенбергов.
      Удивительно сложилась жизнь Альфреда Саранта и Джоэла Барра, переехавших в 1956 г. в СССР, где их знали как Филиппа Георгиевича Староса и Иосифа Вениаминовича Берга. Они сыграли важную роль в советской науке, став одними из основателей новой отрасли — микроэлектроники; по их инициативе возник ее научный центр в Зеленограде, советской Кремниевой долине. Оба в 1969 г. получили Государственную премию за первую в СССР настольную ЭВМ (УМ-1 и ее модификации УМ-1НХ)52. Сарант и Барр также участвовали в военных проектах, в частности, в создании первой советской ракеты класса «земля-воздух», которая, как полагают историки Хейнс и Клер, использовалась против американской авиации во время Вьетнамской войны53.
      Об их необычной судьбе написаны книги, в том числе документальный роман «Бегство в Россию» Д. Гранина, лично знавшего Бара54. Он, правда, не коснулся американского периода их жизни и деятельности как советских агентов, отметив только их пристальный интерес к делу Розенбергов. Сарант и Барр понимали, что возврат на родину для них невозможен. В СССР, благодаря личному покровительству Хрущёва, они смогли реализовать многие свои проекты. Остались ли они верны идее справедливого социалистического общества? Поколебала ли советская действительность их веру, неизвестно. Лишившись поддержки после отставки Хрущёва, Сарант уехал на Дальний Восток. Он умер в 1979 г. от сердечного приступа, так и не побывав на родине и не став членом-корреспондентом Академии наук, чего добивался. Барр приезжал в Соединенные Штаты в 1990-е гг., но вернулся в СССР.
      Феклисов, приглашенный в 1996 г. для участия в съемках документального фильма о Розенбергах, посетил кладбище, где они похоронены, и сказал над их могилами: «Простите меня и моих товарищей за то, что мы не сумели спасти ваши жизни. Вы герои, а герои не умирают. Вечная вам добрая память и слава....»55
      Работавший с Розенбергом и Фуксом, Феклисов, как и Васильев, считает их героями. Правда, советские граждане до 1990-х гг. ничего не знали о своих героях. Только в 1992 г. 88-летний академик Ю. Харитон, главный конструктор и научный руководитель работ по созданию советской атомной бомбы, долгие годы засекреченный, в газете «Известия» впервые признал, что первый советский атомный заряд был изготовлен по американскому образцу с помощью сведений, полученных от Фукса. «За обширную информацию, которую передавал для советских физиков Клаус Фукс, весь советский народ должен быть ему глубоко благодарен»56.
      После освобождения Фукса из тюрьмы в 1959 г. Харитон обратился к Д. Устинову с предложением наградить ученого, однако оно не нашло поддержки. Об этом же просил Феклисов, ведь все участники создания советской атомной бомбы награждены, включая разведчиков (Феклисову в 1996 г. присвоено звание Героя Российской Федерации), кроме Фукса, который восемь лет помогал советским атомщикам, за что более 9 лет провел в тюрьме. Но президент Академии наук М. В. Келдыш посчитал, что «этот факт умаляет заслуги советских ученых в создании ядерного оружия». Когда после смерти Фукса (в 1988 г.) Феклисов приехал в ГДР и преподнес вдове цветы и подарок, она сказала: «Что же вы так поздно пришли? Клаус 25 лет ждал вас». На рапорт, поданный в 1994 г. Феклисовым о необходимости прекратить молчание и рассказать истинную историю Розенбергов, директор службы внешней разведки Е. Примаков ответил: «Нецелесообразно официально признать, что Юлиус Розенберг был нашим агентом»57.
      Полагаю, что после более чем шестидесятилетнего замалчивания настала, наконец, пора узнать правду о судьбе Розенбергов. Тем более, что материалы, появившиеся в 1990-е гг., позволяют историкам документированно рассмотреть их дело, которое больше не является тайной.
      Примечания
      1. ГРЕКОВ Б.Д. Жертвы военной истерии; ФЕДИН К. Позор навсегда! — Известия. 21.VI.1953.
      2. ДОРОДНИЦЫН А.А., ПРОХОРОВ А.М., СКРЯБИН Г.К., ТИХОНОВ А.Н. Когда теряют честь и совесть. — Там же. 2.VI.1983.
      3. MEEROPOL R., MEEROPOL М. We are Your Sons. The Legacy of Ethel and Julius Rosenberg. Urbana. 1986, p. IX.
      4. Remembering the Rosenbergs. — New York Times. 19.VI.2003.
      5. HAYNES J.E., KLEHR H. Venona: Decoding Soviet Espionage in America. New Haven - London. 2000, p. 297.
      6. WEINSTEIN A., VASSILIEV A. The Haunted Wood. N.Y. 1999; HAYNES J.E., KLEHR H., VASSILIEV A. Spies: The Rise and Fall of the KGB in America. New Haven. 2009; digitalarchive.wilsoncenter.org/collection/86/Vassiliev-Notebooks.
      7. ТОЛЬЦ В. Розенберги и другие. Интерьер с бомбой. № 1—16. 6.07.2013—30.11.2013. svoboda.oig/content/transcript/25038192.html
      8. ФЕКЛИСОВ А. Признание разведчика. М. 1999.
      9. Rosenberg sons acknowledge dad was spy. 17.09.2008: nbcnews.com/id/26761635.
      10. USDIN S.T. The Rosenberg Ring Revealed: Industrial-Scale Conventional and Nuclear Espionage. — Journal of Cold War Studies. 2009, vol. 11, N 3, Summer, p. 96—97.
      11. Агентурная сеть на 1.02.45. VASSILIEV A. Black Notebook, p. 119. (везде в документах сохранено правописание оригинала): digitalarchive.wilsoncenter.org/transcripts/60.pdf.
      12. USDIN S.T. Op. cit., p. 92; ТОЛЬЦ В. Розенберги и другие. Интерьер с бомбой. Передача № 2: svoboda.org/content/transcript/25044725.html
      13. Anton to Victor. 14.XI. 1944: pbs.org/wgbh/nova/venona/inte_19441114.html.
      14. ФЕКЛИСОВ А. Ук. соч., с. 152-157.
      15. HAYNES J.E., KLEHR Н., VASSILIEV A. Op. cit., р. 340.
      16. RADOSH R., MILTON J. The Rosenberg File: A Search for the Truth. N.Y. 1984, p. 121-123; ФЕКЛИСОВ А. Ук. соч., с. 158-162.
      17. USDIN S.T. Op. cit., p. 117; ФЕКЛИСОВ А. Ук. соч., с. 171.
      18. ФЕКЛИСОВ А. Ук. соч., с. 137-142.
      19. VASSILIEV A. White Notebook, № 1, р. 121 —122: digitalarchive.wilsoncenter.org/transcripts/43.pdf
      20. Venona cable. 21.IX.1944: pbs.org/wgbh/nova/venona/inte_19440921.html; VASSILIEV A. Yellow Notebook, № 1, p. 54: digitalarchive.wilsoncenter.org/transcripts/286.pdf.
      21. VASSILIEV A. White Notebook, № 1, p. 120.
      22. Агентурная сеть на 1.02.45. VASSILIEV A. Black Notebook, p. 122; K.G.B. Agent Plays Down Atomic Role of Rosenbergs. — New York Times. 16.HI.1997.
      23. HAYNES J.E., KLEHR H., VASSILIEV A. Op. cit., p. 140.
      24. ROBERTS S. The Brother: The Untold Story of the Rosenberg Case. Random House. 2003. Brother’s Betrayal: npr.org/programs/atc/features/2001/oct/011009.rosenbeigs.html.
      25. Testimony of Julius Rosenberg: law2.umkc.edu/faculty/projects/ftrials/rosenb/ROS_TJRO.HTM.
      26. The Summation of Emanuel Bloch for the Defense: law2.umkc.edu/faculty/projects/ftrials/rosenb/ROS_SENT.HTM.
      27. The Summation of Irving Saypol for the Prosecution. Ibidem.
      28. Judge Kaufman’s Statement Upon Sentencing the Rosenbergs. Ibidem.
      29. The Espionage Actof 1917: digitalhistory.uh.edu/disp_textbook.cfm?smtID=3&psid=3904.
      30. Цит. no: RADOSH R., MILTON J. Op. cit., p. 336.
      31. Ibid., p. 350, 375.
      32. Известия. 21.VI. 1953.
      33. EISENHOWER D.D. Mandate for Change, 1953-1956. N.Y. 1963, p. 224-225.
      34. Письмо от 14.04.51. In: VASSILIEV A. Yellow Notebook, № 1, p. 51-52.
      35. ФЕКЛИСОВ А. Ук. соч., с. 338-340; STANLEY A.К.G.В. Agent Plays Down Atomic Role of Rosenbergs. — New York Times. 16.III. 1997.
      36. ФЕКЛИСОВ А. Ук. соч., с. 340; ТОЛЬЦ В. Розенберги и другие. Интерьер с бомбой. Передача № 13: svoboda.org/content/transcript/25162023.html.
      37. RADOSH R., MILTON J. Op. cit. 433, 446, 449.
      38. ФЕКЛИСОВ А. Ук. соч., с. 178.
      39. Secrets, Lies, and Atomic Spies. 5.11.2002: pbs.org/wgbh/nova/transcripts/2904_venona.html.
      40. HAYNES J.E., KLEHR H. Op. cit., p. 304; Klaus Fuchs confession to William Skardon. 27.1.1950: spartacus.schoolnet.co.Uk/USAfuchs.htm#source.
      41. ФЕКЛИСОВ А. Ук. соч., с. 224, 251.
      42. ALBRIGHT J., KUNSTEL M. Bombshell: The Secret Story of America’s Unknown Atomic Spy Conspiracy, N.Y. 1997, p. 89—90.
      43. Venona cable. 12.XI.1944: pbs.org/wgbh/nova/venona/inte_19441112.html#cable#cable. Письмо Центру от 7 дек. 1944. VASSILIEV A. Yellow Notebook, № 1, p. 20.
      44. WEINSTEIN A., VASSILIEV A. The Haunted Wood. N.Y. 1999, p. 283-284.
      45. HAYNES J.E., KLEHR H. Op. cit., p. 327-330.
      46. HERKEN G. Target Enormoz: Soviet Nuclear Espionage on the West Coast of the United States. 1942—1950. — Journal of Cold War Studies. 2009, vol. 11, N 3, Summer, p. 82-84; HAYNES J.E., KLEHR H., VASSILIEV A. Op. cit., p. 34.
      47. Judge Kaufman’s Statement Upon Sentencing the Rosenbergs: law2.umkc.edu/faculty/projects/ftrials/rosenb/ROS_SENT.HTM.
      48. EINSTEIN A. Why Socialism? — Monthly Review, May 1949: monthlyreview.org/2009/05/01/why-socialism.
      49. RADOSH R., MILTON J. Op. cit., p. 295.
      50. ALBRIGHT J., KUNSTEL M. Op. cit., p. 288-289.
      51. Secrets, Lies, and Atomic Spies. 5.11.2002:.
      52. МАЛИНОВСКИЙ Б.Н. Советский ученый из Америки. В кн.: МАЛИНОВСКИЙ Б.Н. История вычислительной техники в лицах. Киев. 1995, с. 300—311. Малиновский подтвердил историю Староса, которую раньше рассказал американский исследователь Р. Рэдош. После публикации в 1983 г. отрывка из его книги ему позвонил сотрудник Центра российских исследований в Гарварде М. Кучмен, уехавший из СССР в 1975 г., и сообщил, что его соотечественник, тоже эмигрант, Э. Фердман, специалист по микроэлектронике, был знаком с двумя англоговорящими учеными Бергом и Старосом. По фотографиям Саранта и Барра он узнал в них своего учителя и друга Староса и его коллегу Берга. См.: RADOSH R., MILTON J. Op. cit., p. 471.
      53. HAYNES J.E., KLEHR H. Op. cit., p. 300.
      54. USDIN S.T. Engineering Communism: How Two Americans Spied for Stalin And Founded the Soviet Silicon Valley. Yale University Press. 2005; ГРАНИН Д. Бегство в Россию. М. 1995.
      55. ФЕКЛИСОВ А. Ук. соч., с. 344.
      56. ХАРИТОН Ю.Б. Ядерное оружие СССР: пришло из Америки или создано самостоятельно? — Известия. 8.XII.1992.
      57. ФЕКЛИСОВ А. Ук. соч., с. 4, 269, 272.
    • Филимонова М. А. Джон Джей
      Автор: Saygo
      Филимонова М. А. Джон Джей // Вопросы истории. - 2016. - № 7. - С. 28-48.
      Нью-Йорк как колония с самого начала отличался мультикультурализмом. Так, после отмены Нантского эдикта во Франции (1685) около 200 тыс. гугенотов покинуло Францию, многие из которых осели в Нью-Йорке. Потомком такой семьи и был Джон Джей. Несмотря на то, что его фамилия была англизирована, сам он гордился тем, что в его жилах нет ни капли английской крови. В числе беглецов из Франции оказался его прадед Огюст Жэ, уроженец Ла-Рошели. Он сменил в Америке несколько мест, пожил и в Южной Каролине, и в Пенсильвании, но в конечном итоге осел в Нью-Йорке. Здесь он женился на местной девушке и занялся торговыми операциями. Невесту подбирал вдумчиво. Благодаря браку француз оказался в родстве с влиятельными голландскими фамилиями Нью-Йорка — Стёйвесантами и Ван Кортландтами — и мог рассчитывать на то, что его будущее потомство пустит прочные корни в Новом свете. Огюст — отныне Огастес Джей — не слишком держался за гугенотскую веру и национальные традиции. Из его пятерых детей двое были крещены во французской (гугенотской) церкви, двое — в голландской. Сам Огастес Джей был прихожанином англиканской Тринити-Чёрч1. Словом, он выбрал для себя и своих потомков путь ассимиляции в новом мире.
      Торговые дела Джеев процветали, а сами они вполне вписались в американскую жизнь, более того — стали частью колониальной элиты. Питер (отец Джона) успешно торговал мехами, пшеницей, лесом. Он был заботливым отцом многодетной, по тогдашнему американскому обычаю, семьи. К тому времени, когда в 1745 г. родился Джон, в семье было уже шестеро детей. Насколько можно судить, Питер придерживался тех же установок, что и Огастес Джей. Говорили в семье уже только по-английски.
      Школа, куда мальчик отправился в 1753 г., соответствовала все той же мультикультурной среде, которая царила в семье Джеев. Располагалось это учебное заведение в сердце гугенотской диаспоры Нью-Йорка — в городке Нью-Рошель. Часть жителей Нью-Рошели все еще сохраняла в быту французскую речь своих предков, хотя уже понимала английский «довольно хорошо», по мнению англиканского священника Сэмюэля Сибери2. Учителем Джея стал также англиканский священник, Пьер Ступпе. Воспоминания Джона об этом человеке трудно назвать теплыми. Как учитель, Ступпе был некомпетентен. Впрочем, в колониальной Америке это явление было скорее нормой, чем исключением.
      Школа Ступпе в Нью-Рошели, по воспоминаниям Джона, выглядела так: «Ступпе был уроженцем Швейцарии и был известен странными привычками. Не зная света, не интересуясь деньгами, отличаясь рассеянностью, он посвящал каждую минуту досуга научным занятиям, особенно математике. Абсолютную власть над своей персоной и своим хозяйством он доверил жене, столь же скупой, сколь и неаккуратной. Дом священника и все вокруг него приходили в упадок. Мальчиков ждала скудная еда и обильные нотации»3. В окно комнаты, где спали ученики, зимой залетал снег. Преемник Ступпе, прибывший в приход в 1760 г., уверял, что жить в доме священника невозможно, и просил разрешения выстроить новый4. В школе Джон провел три года, а затем учился под руководством частного наставника. Самым ценным, что он вынес из школы Ступпе, был французский язык, который потомок гугенотов Ла-Рошели не мог выучить в семье. Швейцарец Ступпе, со своей стороны, предпочитал общаться именно по-французски. Впоследствии знание французского сослужило хорошую службу в дипломатической деятельности Джея. Вероятно также, что в школьной программе присутствовали любимая Ступпе математика, а также протестантское вероучение (сам Ступпе, хоть и англиканский священник, склонялся к кальвинистской доктрине). Видимо, мальчиков знакомили также с английским правописанием, латынью и греческим.
      Высшее образование Джей, как и большинство представителей нью-йоркской элиты, получил в Королевском колледже (ныне Колумбийский университет). На момент поступления ему исполнилось пятнадцать, что считалось нормальным. Будущий соратник и друг Джея Г. Моррис стал студентом того же колледжа в тринадцать лет, а были студенты и помоложе.
      Условия здесь были получше, чем в школе Ступпе, но все равно не роскошные. Еда была скудной и однообразной; на питание студента отпускалось 13 шиллингов в неделю5. Программа обучения в то время не была профессионально-ориентированной. А. Гамильтон, еще один будущий «отец-основатель» США, смог получить в Королевском колледже неплохие знания в области юриспруденции, но это было уже в 1770-х годах. Во времена Джея (а он поступил в колледж в 1760 г.) основное внимание уделялось классическим языкам, беллетристике, моральной философии6. Словом, это было скорее образование джентльменов, чем подготовка специалистов. Лишь в 1767 г. в колледже появилась медицинская школа.
      Джей не вынес из колледжа глубоких знаний, зато завел целый ряд влиятельных друзей, самым близким из которых стал Роберт Р. Ливингстон, происходивший из одной из самых влиятельных нью-йоркских семей. Особенно успешным студентом Джон не был, но курс все же закончил, что удавалось не всем. Из немногочисленных студентов колониального Королевского колледжа до выпуска доходила лишь половина7.
      В качестве темы выпускной диссертации Джон выбрал «Счастье и выгоды, происходящие от состояния мира». Это было не случайно: только что закончилась Семилетняя война, затронувшая и колонии, так что колонисты переживали эйфорию победы. Восторженное преклонение перед Англией в высшей степени характерно для ранней стадии англо-американского конфликта. Для лоялиста Говарда англичане — это народ, «достигший вершины славы и могущества, предмет зависти и восхищения для окружающих его рабов, народ, который держит в руках равновесие Европы и затмевает искусствами и военной силой любой период древней или новой истории»8. Для патриота О. Тэчера Англия — «страна свободы, гроза тиранов всего мира», которая «достигла таких высот славы и богатства, каких не знала ни одна европейская нация с тех пор, как пала Римская империя»9. Его единомышленник Дж. Отис даже высказывал мечту о всемирной империи под владычеством короля Великобритании10.

      Джею, впрочем, было не до политики. Он должен был выбрать профессию. Отец хотел видеть Джона священником, но тот предпочел юриспруденцию. Выбор сына заставил отца призадуматься. В то время в колониях высоко ценилось юридическое образование, полученное в лондонских Иннах. Питер Джей списался со своими английскими корреспондентами и пришел к выводу, что такое предприятие потребует слишком больших расходов, да и страшновато было отпускать сына за океан. В одном из писем Питер Джей выражал надежду, что трудности избранного поприща не отвратят Джона от юриспруденции11. В итоге, Джон остался в Америке. В 1764 г., закончив колледж, он занялся юридической практикой под руководством Б. Киссэма, а через четыре года стал полноправным юристом. В качестве клерка Джон должен был изучить юридическую технику, делопроизводство, писать письма, завещания, контракты, юридические советы, которые диктовал его патрон. Таким образом юноша узнал немало. Впоследствии он вспоминал Киссэма как «добродетельного и приятного человека, которому многим обязан»12.
      Не будучи столицей империи, Нью-Йорк тем не менее мог представлять немалый соблазн для молодого человека. Географ Дж. Морзе писал, что это «самый веселый» город в Америке, здесь самые элегантные и образованные женщины, здесь непревзойденное гостеприимство13. К чести Джона Джея, он оставался серьезным и вдумчивым юношей и выговаривал за легкомыслие своему другу Роберту Ливингстону14.
      Между тем в Нью-Йорке, как и в других колониях, начиналось бурное противостояние метрополии.
      Первым его проявлением, непосредственно затронувшим Джея, стал Гербовый сбор, вступивший в силу 1 ноября 1765 года. Ни один юридический документ в Америке отныне не имел законной силы без гербовой печати. Но американцы не признали законность Гербового сбора. Нью-йоркские юристы прибегли к «забастовке»: они приняли решение прекратить все тяжбы до тех пор, пока ненавистный закон не будет отменен. В колонии велись только уголовные процессы, в которых гербовая печать не требовалась15. В городе начались волнения. 31 октября взбудораженная Гербовым сбором толпа била окна и валила фонарные столбы с возгласами «Свобода!». По всему городу звонили колокола. Из каретного сарая лейтенант-губернатора Колдена выволокли экипажи и сожгли их вместе с изображениями самого лейтенант-губернатора.
      Трудно сказать, как реагировал на происходящее Джон. Похоже, для него это оказалось неожиданными каникулами. Вместе со своим другом Робертом Ливингстоном он предпочел совершить вояж в Новую Англию.
      Похоже, что и последующее неспокойное десятилетие прошло мимо Джея. Гербовый сбор был отменен. Ввелись и вновь аннулировались Акты Тауншенда. Стараниями патриотов Нью-Йорк украсился «Столпом Свободы», и местные «Сыны Свободы» во главе с Александром Макдугаллом призывали американцев не сдавать позиции. Джей в это время был погружен в сугубо мирные занятия. В 1768 г. он был допущен к юридической практике, а тремя годами позже обзавелся собственной конторой на паях с Робертом Ливингстоном. Друзья отмечали фанатичное увлечение Джея работой. Перегруженность делами даже стала сказываться на здоровье молодого адвоката, и немудрено: в ноябре 1771 г. у Джея было на руках 43 дела одновременно16.
      Все изменилось в 1774 г.: Джею было под тридцать, и он начал подыскивать супругу. Никаких романтических порывов — молодым человеком руководил исключительно трезвый расчет. Как и его прадед, дед и отец, Джей рассчитывал на брак с представительницей нью-йоркской элиты. Поначалу он выбрал клан Де Ланей, сделал предложение вначале одной, а затем и второй девушке из этого клана, но получил подряд два отказа. В итоге его невестой стала очаровательная Сара Ливингстон, из многочисленной и честолюбивой семьи Ливингстонов. Де Ланей были лоялистами, Ливингстоны — патриотами, и семейные связи не могли не повлиять на Джея. Имело значение и то, что патриотом был его собственный отец.
      В том же знаменательном году Джей впервые в жизни заинтересовался политикой. В то время Англия пыталась усмирить непокорный Бостон блокадой его порта. Во всех колониях, в том числе и в Нью-Йорке, шел сбор помощи голодающему городу. Джей вошел в состав комитета, занимавшегося этим вопросом. Тогда же он был избран в состав Первого континентального конгресса, на котором был провозглашен экономический бойкот Великобритании и составлена петиция к королю Георгу III об удовлетворении жалоб колонистов. Участие Джея во всем этом было номинальным: его затмили такие яркие личности, как Дж. Вашингтон, П. Генри, Джон и Сэмюэль Адамсы. Зато он обеспечивал соблюдение бойкота британских товаров в своей родной колонии.
      В мае 1775 г. в Филадельфии собрался Второй континентальный конгресс, который 2 июля 1776 г. принял знаменитую Декларацию независимости. Увы, Джей вновь упустил свой шанс прославиться. При исторических событиях июля 1776 г. он не присутствовал, хотя саму идею независимости поддерживал. Он был занят делами собственной колонии и в 1777 г. стал одним из авторов конституции Нью-Йорка.
      Настоящие его таланты начали раскрываться позже и вдали от родных берегов. В 1779 г. он был назначен послом в Испанию. Связанная «фамильным пактом» с союзницей США Францией Испания казалась перспективным партнером в международных отношениях.
      Итак, Джон и Сара Джеи отправились в незнакомую им Европу. Джей описывал свое путешествие по Испании довольно желчно: «В Кадисе нам сказали, что с собой нужно взять кровати, ветчину, чай, сахар, шоколад и другую провизию, а заодно и кухонные принадлежности, чтобы все это готовить, потому что по дороге мы редко найдем что-либо из перечисленного. Заодно нам сообщили, что путешествуют здесь в экипажах вроде колясок, запряженных шестеркой мулов». В итоге, впрочем, он нашел испанские гостиницы сносными, хотя комнаты кишели блохами и клопами, а мулов обычно размещали под одной крышей с людьми17. В другом письме американский посол жаловался на непомерные расходы. Испанский двор в течение года переезжал то в Мадрид, то в Аранхуэс, то в Эскуриал, то в Сан-Ильдефонсо и Джей вынужден был совершать постоянные дорогостоящие перемещения18.
      Положение посла США невозможно было назвать легким. Джей отмечал, что испанцы почти ничего не знают о США, не осведомлены о последних событиях в этой стране и вообще считают американцев дикарями19. Имели значение и сложившиеся дипломатические традиции. В рамках вестфальской системы международных отношений республики вообще обладали более низким престижем, нежели монархии. Соединенные Штаты к тому же образовались в результате бунта против законного повелителя. В глазах европейских государей новая республика обладала весьма сомнительной легитимностью, даже если их геополитические интересы требовали поддержать «мятежников». При этом Джей не обладал ни европейской славой Франклина, ни его обаянием. Задача его была двоякой: добиться признания Соединенных Штатов Испанией и помощи (финансовой и военной) в Войне за независимость. Выполнить свои задачи Джею не удалось. Он сетовал: «Этот (испанский. — М. Ф.) двор, кажется, очень уважает старый мотив «festina lente», по крайней мере, в отношении нашей независимости»20.
      Конгресс в своих инструкциях к послу в Испании требовал добиться свободной навигации по Миссисипи21. Но Джей с самого начала был убежден: «Если только мы сможем добиться независимости и скорого мира, мы не сможем оправдать продолжение войны и рисковать ее исходом ради завоевания Флориды, на которую мы не имеем прав, или настаивая на навигации по Миссисипи, которая в нынешнем столетии нам не нужна»22. Поэтому он предпочитал вовсе не претендовать на Флориду и уступить Испании навигацию по Миссисипи, при условии, что Испания предоставит США свободный порт на реке.
      В 1785 г. Джею было поручено провести переговоры с испанским представителем Диего де Гардоки по вопросу о Миссисипи. Испания объявила о своем исключительном праве на судоходство по этой реке. Важнейшая (да, фактически, и единственная) транспортная артерия на Западе США оказалась для американцев закрытой. Лишь в декабре 1788 г. им вновь было позволено плавать по Миссисипи до Нового Орлеана и вести там торговлю, а полной свободы судоходства по «отцу вод» они добились лишь в 1795 году. При этом северные штаты были, в общем, готовы отказаться на 25 лет от права навигации, надеясь за счет этого достичь заключения договора с Испанией, а южане, более заинтересованные в освоении Запада, были категорически против компромисса такой ценой23.
      Если переговоры с Испанией все время заходили в тупик, то дипломатическая миссия Джея в Париже обернулась подлинным триумфом. Здесь он должен был вести переговоры с бывшей метрополией о заключении мира. Всего было избрано пять уполномоченных24. Первым был Томас Джефферсон, но он предпочел остаться в родной Виргинии. Вторым — Генри Лоуренс из Южной Каролины, но он был захвачен в плен англичанами и коротал дни в Тауэре. Третий — Джон Адамс — был занят сложными переговорами в Нидерландах. Джей находился в Испании. Начинать переговоры, следовательно, должен был Франклин.
      С английской стороны на переговоры были направлены Р. Освальд и Т. Гренвилл. Поначалу их контакты с Франклином были неофициальными: США все еще считались восставшими колониями, а не независимым государством. Наконец в июне 1782 г. парламент разрешил добиваться мира с Америкой. Переговоры могли начаться. В конце июня в Париж приехал Джей и сразу включился в переговорный процесс. Одновременно он продолжал переговоры с Испании в лице испанского посла в Париже графа Аранды. Эти переговоры не были успешными: Аранда пытался добиться максимальных уступок для своей собственной страны, в частности, он предлагал зафиксировать западную границу США примерно в 500 милях восточнее Миссисипи.
      США желали добиться не только признания своей независимости, но и компенсации за уничтоженное и разграбленное английскими солдатами имущество (а также освобожденных англичанами рабов), свободы торговли с Великобританией и даже отказа Великобритании от Канады. Английские власти, со своей стороны, не собирались заходить так далеко. Как отмечает В. Н. Плешков, ни Георг III, ни его министры, ни парламент просто не приняли бы подобные предложения всерьез25. Да и французские дипломаты, в частности, Верженн, полагали, что американцы требуют слишком многого26. Имели место также региональные интересы. Штаты Новой Англии были крайне заинтересованы в рыбной ловле у берегов Ньюфаундленда. Ловля трески составляла настолько доходную статью бюджета Массачусетса, что даже зал заседаний легислатуры штата был украшен изображением этой рыбы. Южане, со своей стороны, мечтали о свободной навигации по Миссисипи. Огромная река была идеальной транспортной артерией для поселенцев Запада — а южане вели активную экспансию в западном направлении.
      Конгресс, составляя инструкции для своих уполномоченных, находился под влиянием французского посланника Ла Люзерна и профранцузской фракции в своих собственных рядах. Американским представителям на переговорах предлагалось по всем вопросам установить «самые искренние и доверительные» отношения с французской стороной, не заключать никаких договоров без ведома Франции и во всем руководствоваться советом и мнением союзников27. Более полного контроля над американской внешней политикой Франция не могла бы и желать.
      Государственный секретарь Франции по иностранным делам граф де Верженн, прочитав инструкции, выразил свое полное удовлетворение и рассыпался перед Франклином в вежливых заверениях, что у Конгресса «никогда не будет оснований пожалеть, поскольку король принимает близко к сердцу честь Соединенных Штатов, равно как их процветание и независимость»28. Джей и Адамс (последний приехал в Париж в конце октября) этому не верили.
      На переговорах Джей предпочел игнорировать инструкции Конгресса и не консультировался с Верженном. Более того, он сознательно вводил французских союзников в заблуждение. Здесь он не встретил понимания даже у своего лучшего друга Ливингстона, в то время секретаря иностранных дел.
      Исследователи, как правило, объясняют враждебность Джея к Франции его гугенотским происхождением, а также неудачным опытом переговоров в Испании29 (как уже отмечалось, испанские Бурбоны были связаны с французскими так называемым «фамильным пактом»). К тому же, как отмечает российский исследователь Н. А. Краснов, Джей опасался затягивания переговоров французской стороной: Франция рассчитывала этим добиться более благоприятных условий для Испании30.
      10 августа 1782 г. Франклин заболел, и Джею досталась ключевая роль в переговорах. Во время встреч с Освальдом он добивался предварительного признания независимости США, полагая, что переговоры между США и Великобританией должны вестись с позиции равенства двух суверенных государств и никак иначе31. Той же позиции придерживался Адамс32.
      Джей писал Адамсу о взглядах английского премьера лорда Шелберна: «Лорд Шелберн по-прежнему выражает желание достичь мира, но его уверения, не подкрепленные действиями, не могут внушить нам доверие. Он говорит, что наша независимость должна быть признана, но это не сделано, так что его искренность остается сомнительной»33.
      И все же бывшей метрополии Джей доверял больше, чем союзникам США. Позиция Франции и Испании на переговорах казалась ему все более подозрительной. Он откровенно признавался: «Если бы я не нарушил инструкции Конгресса, его достоинство было бы втоптано в прах»34.
      Джей втайне даже от Франклина дал знать в Лондон, что английскому правительству невыгодно затягивать подписание договора с США; что все преимущества в случае промедления будут на стороне Франции; более того, Британии выгоднее не препятствовать США в вопросе о западных землях и Миссисипи. Видимо, этот демарш произвел нужное впечатление.
      5 октября предварительный проект англо-американского договора был составлен. Условия его были выгодны для США, но английское министерство их не одобрило. Освальд получил инструкции настаивать на возвращении довоенных долгов американцев английским кредиторам и на компенсации лоялистам, пострадавшим в ходе Войны за независимость. Беспошлинная торговля и право сушки рыбы на Ньюфаундленде американцам также не предоставлялись.
      Разногласия вызвал и вопрос о границах. Британцы пытались добиться уступки части Старого Северо-Запада, чтобы расселить там лоялистов. Американцы не соглашались. По выражению Франклина, «они хотели сдвинуть свою границу на юг до Огайо и поселить своих лоялистов в Иллинойсе. Мы отказались от таких соседей»35.
      Тот же Франклин сообщал: «Британский посланник отчаянно боролся за два пункта: чтобы были расширены преимущества, предоставленные лоялистам, и чтобы было полностью прекращено наше рыболовство. Мы заставили его замолчать по первому вопросу, пригрозив, что обнародуем отчет о степени вреда, причиненного этими людьми»36. Именно это Франклин в итоге и сделал, пообещав от имени своего правительства выплатить разницу, если окажется, что причиненный лоялистами урон превосходит сумму конфискаций имущества самих лоялистов37. Переговоры по этим вопросам шли тяжело. В конечном счете обе стороны пошли на компромисс. Американцы получали право рыболовства на отмелях Ньюфаундленда и в заливе св. Лаврентия. Что касается лоялистов, то они могли попытаться получить компенсацию за утраченное имущество от правительств штатов.
      30 ноября договор был наконец подписан. Франклин оценивал результат следующим образом: «Мы надеемся, что добились удовлетворительных условий, хотя, отстаивая свои главные требования, мы, возможно, уступили слишком много в пользу лоялистов»38. Примерно такой была и реакция американской общественности. Признание независимости США было, разумеется, встречено ликованием. Зато условия, касающиеся лоялистов, никто и не думал выполнять. В частности, одна из статей мирного договора требовала прекратить конфискации собственности лоялистов, чему штаты и не подумали подчиниться. 12 мая 1784 г. Нью-Йорк принял поправку к акту о конфискации собственности лоялистов. По штату прошла новая волна конфискаций и спекуляции землями тори39.
      Пресса США на редкость единодушно призывала к изгнанию тори из страны. С точки зрения журналистов, гражданский мир с бывшими врагами был невозможен. Автор из Филадельфии, подписавшийся «Брут», резко заявлял: «Альтернативы нет: либо виги, либо тори должны быть изгнаны»40.
      В Нью-Йорке Гамильтон, скрывшись под псевдонимом «Фокион», пытался убедить сограждан считаться с международными договоренностями, но успеха не имел. Джей также убеждал: «За победой и миром, по моему мнению, должны следовать милосердие, умеренность и благожелательность, и мы должны остерегаться запятнать славу революции распущенностью и жестокостью»41. Аргументы, сходные с теми, что приводил «Фокион», Джей излагал Конгрессу. В марте 1787 г. Конгресс постановил, что штаты не имеют права принимать законы, противоречащие Парижскому миру. Все акты, нарушающие данное постановление, должны были быть отменены42.
      Между тем перед США вставали новые проблемы. После войны Конфедерация, состоявшая из тринадцати первоначальных штатов, обнаружила свою непрочность. Штаты мало считались со слабой центральной властью. Еще во время войны Джей предсказывал: «В настоящее время ощущение общей опасности гарантирует наш Союз. У нас нет ни времени, ни склонности спорить друг с другом. Мир даст нам досуг, а праздность часто находит недостойные занятия»43. Так оно и происходило. В 1785 г. американское общество оказалось в состоянии кризиса, отразившегося и на экономике, и на политике США. Основой кризиса была проблема фермерской задолженности. Неблагоприятная конъюнктура тяжело сказывалась на фермерском хозяйстве. В 1785 г. в тюрьмах Филадельфии половину заключенных составляли несостоятельные должники. В Нью-Йорке в 1787—1788 гг. число арестованных за долги достигало 1200 человек44. 29 августа 1786 г. в графстве Гэмпшир (Массачусетс) вспыхнуло восстание. В сентябре были сорваны все судебные заседания в западных и центральных графствах штата, где должны были рассматриваться дела о нарушении долговых обязательств. Повстанцы требовали облегчения положения должников, выпуска бумажных денег, перевода массачусетской легислатуры из Бостона вглубь штата, ликвидации сената45. Во главе повстанцев встал фермер Дэниэль Шейс. Подавить восстание в Массачусетсе удалось лишь весной 1787 года.
      Помимо социальной нестабильности политиков США в 1785— 1786 гг. тревожила перспектива распада Союза. Историк Дж.Т. Мейн не считает эту угрозу серьезной46. Но современники считали такой сценарий развития событий вполне возможным. Между штатами возникали конфликты. Джорджия и Южная Каролина не могли договориться относительно навигации по р. Саванна; Виргиния и Мэриленд вели сходный спор по поводу Потомака. Джорджия и Северная Каролина жаловались на южнокаролинские ввозные пошлины, тяжким бременем ложившиеся на их экономику47. Важное значение имели трения Севера и Юга по вопросам навигации по Миссисипи, освоения Запада, регулирования торговли и т.д. В 1787 г. Мэдисон пророчествовал: «Многие уже видят, а постепенно увидят все, что, если Союз не будет эффективно реорганизован на основе республиканских принципов, то нам могут быть навязаны новшества куда менее приемлемые, или, в лучшем случае, произойдет расчленение империи (sic!) на соперничающие и враждебные конфедерации»48.
      В вопросах внутренней политики Джей солидаризировался со сторонниками укрепления центральной власти — националистами (позже федералистами). Он полагал: «Наша сила, респектабельность и счастье вечно будут зависеть от нашего единства. Многие иностранные державы желали бы видеть нашу страну разорванной на части, ведь тогда мы перестанем быть грозными, и подобное событие предоставит им обширное поле для интриг»49.
      В январе 1787 г. Джей послал Вашингтону свой проект конституции. К этому времени он пришел к окончательному убеждению, что расширение полномочий Конгресса не спасет положения. Он перечислял неисправимые, по его мнению, недостатки больших собраний: медлительность, утечка информации, восприимчивость к иностранному влиянию и местническим предрассудкам. Словом, Конгресс должен был составить лишь нижнюю палату законодательной власти, переизбираемую ежегодно. Верхняя палата, по мнению Джея, должна быть пожизненной. Что касается исполнительной власти, то националистский лидер задавался сакраментальным вопросом: «Будет ли у нас король?» И тут же отвечал: «По моему мнению — нет, пока мы не испытали другие возможности». Вместо короля он предлагал создать пост генерал-губернатора, «ограниченного в своих прерогативах и длительности [полномочий]». Главе исполнительной власти совместно с созданным для этой цели советом Джей предлагал дать право вето. Вопрос о распределении полномочий в Конфедерации Джей решал однозначно в пользу центральной власти. Штаты обязаны сохранить за собой лишь сугубо внутренние вопросы; все их гражданские и военные чиновники должны назначаться и смещаться национальным правительством50. На Конституционном конвенте в Филадельфии аналогичные предложения вносили Г. Моррис и А. Гамильтон. Оба были тесно связаны с Джеем, и трудно решить, не идет ли речь попросту о заимствовании или, возможно, о коллективном проекте нью-йоркских националистов.
      В мае 1787 г. разработка новой конституции началась. В Филадельфии приступил к заседаниям Конституционный конвент. Джей избран не был. Как и вся страна, он с нетерпением ждал результата работы Конвента. Заседания были тайными, и никто не мог сказать заранее, какие же решения будут приняты в филадельфийском Индепенденс-холле. Ходили самые странные слухи, вплоть до того, что Конвент на самом деле подбирает кандидатуру на роль короля Америки. В итоговом документе — федеральной конституции 1787 г. — разумеется, ничего подобного не было. И все же она радикально перераспределяла полномочия между центральной властью и штатами. Конфедерация превращалась в федерацию, совершенно новый тип государственного устройства. Штаты лишались власти, пусть и не в той степени, в какой хотелось бы Джею. Вашингтон подвел итог, с которым, вероятно, согласилось бы большинство националистов. «Некоторые пункты, — писал он Рэндольфу, — никогда... не получат моего одобрения», но «в целом, это лучшая конституция, какую мы можем получить»51. Примерно такого же мнения придерживался и Джей52.
      28 сентября 1787 г. Континентальный конгресс принял решение передать проект новой федеральной конституции на рассмотрение специальным ратификационным конвентам всех тринадцати штатов, составлявших в то время Союз. В эти же дни с текстом ознакомился и Джей. 3 октября он переслал находившемуся в Европе Дж. Адамсу текст новой конституции53.
      На протяжении года конституция, ее достоинства и недостатки были самой обсуждаемой темой американской политики. Известия о завершении работы Конвента были приняты с энтузиазмом. В Филадельфии, например, первое публичное чтение конституции было встречено всеобщим ликованием. В городе звонили все колокола; незнакомые люди на улицах поздравляли друг друга54. Но единодушие оказалось эфемерным. Вскоре началась ожесточенная полемика между сторонниками конституции (федералистами) и ее противниками (антифедералистами).
      Ни один штат не вел таких ожесточенных дебатов по поводу конституции, как Нью-Йорк. В составе Конвента оказалось 46 антифедералистов и лишь 19 федералистов. Лишь в самом городе Нью-Йорк федералисты располагали решающим преимуществом. На выборах в Конвент в городе они получили 2735 голосов, а их противники — лишь 134 голоса55. Но Конвент должен был заседать отнюдь не в Нью-Йорке, а в маленьком Покипси. Антифедералист Дж. Клинтон с удовлетворением констатировал: «Друзья прав человечества превосходят числом адвокатов деспотизма почти вдвое»56. Настроены противники конституции были весьма решительно. Так, Р. Йейтс заверял виргинского единомышленника: «Вы можете рассчитывать на нашу решимость не принимать нынешнюю конституцию без предварительных поправок»57. Правда, на стороне федералистов были такие политики, как Гамильтон, Ливингстон и Джей. Они вели с оппонентами долгие беседы в кулуарах Конвента, стараясь перетянуть их на свою сторону58.
      Джей представлял в ратификационной кампании элитистское крыло федералистов. Некоторые историки полагают, что именно он являлся автором скандальной серии статей, подписанных «Цезарь» и представлявших крайне элитистскую точку зрения. Но главный его вклад в ратификационную кампанию — это, разумеется, участие в памфлетной серии, подписанной коллективным псевдонимом «Публий» и известной под названием «Федералист».
      Среди памфлетной продукции ратификационной кампании упомянутая серия выделилась сразу. Нью-йоркский федералист, писавший под псевдонимом «Курциополис», отмечал, скрывая за иронией восхищение: «Я думаю, что он [Публий] должен быть осужден за государственную измену. Он по-прежнему сеет зло среди читателей. Весь этот город, за исключением сорока или пятидесяти человек, околдован им»59.
      Вклад Джея в написание «Федералиста» меньше по объему, чем у его соавторов Гамильтона и Мэдисона, но не менее ярок.
      Ему, как и следовало ожидать, поручили анализ внешнеполитических аспектов новой конституции. Его перу принадлежали пять выпусков: номера со второго по пятый и номер 64. В первом из них Джей развивал идею естественного единства Соединенных Штатов. Он доказывал, что сама природа создает границы страны: «Судоходные реки и озера образуют цепь вдоль ее границ, словно связывая ее в одно целое, а самые величественные реки в мире, текущие на удобном расстоянии друг от друга, подобно широким дорогам, связывают дружественные народы, помогая им осуществлять обмен и доставку различных товаров»60. Единство происхождения, языка, религии, политических принципов создает единство нации, укрепленное общей борьбой за независимость.
      Последующие номера были посвящены проблеме обороны страны. Джей рассматривал международные отношения с позиций реализма. Он сознавал, что существуют причины войн, устранить которые трудно или вообще невозможно. В то же время он полагал, что единая Америка сможет противостоять агрессии более эффективно, чем тринадцать отдельных штатов. Он риторически спрашивал: «Что представляло бы собой ополчение Британии, если бы английское ополчение подчинялось правительству Англии, шотландское — правительству Шотландии, а уэльсское — правительству Уэльса? В случае иностранного вторжения разве смогли бы эти три правительства со своими армиями (если бы они вообще пришли к согласию) действовать против врага столь же эффективно, как единое правительство Великобритании?»61 Те же соображения, разумеется, были справедливы и в отношении Америки. Здесь Джей выступал как реалист.
      Зато его взгляды на внешнюю политику федерального правительства трудно признать реалистичными. Он считал, что сама по себе федерация будет представлять другим государствам меньше поводов к войне. Единое федеральное правительство не будет нарушать международные договоры и провоцировать возмущение иностранных держав. (Здесь Джей, несомненно, вспоминал о том, как трудно было заставить штаты соблюдать условия Парижского мира). Федеральное правительство, как доказывал Джей, будет и менее агрессивным. По его словам: «Чувство гордости за свой штат и людская гордыня заставляют оправдывать все свои действия, мешают признать ошибки или нарушения и поправить дело. Федеральному правительству в таких случаях не будет мешать гордыня, оно будет спокойно и честно размышлять над тем, как лучше вызволить обе стороны из тех трудностей, в которые они могут попасть»62. Словом, федеральное правительство будет стремиться к предотвращению войны, а не к ее развязыванию.
      Джей также обращал внимание на возможность пограничных конфликтов между штатами, если они останутся разъединенными. Причин для соперничества всегда будет достаточно. Споры из-за территории или ресурсов, конкуренция в торговле, влияние иностранных государств — все это неизбежно приведет к тому, что штаты станут воевать между собой63. В следующем выпуске ту же тему подхватил Гамильтон, пришедший к неутешительному выводу: «Ожидать сохранения гармонии между независимыми, несвязанными суверенными образованиями, лежащими поблизости друг от друга, означает игнорировать общий ход дел человеческих, бросать вызов накопленному вековому опыту»64.
      Работы прервало событие, никак не связанное с ратификационной кампанией. В XVIII в. анатомия была уже признанной основой медицины, но получение трупов для анатомирования оставалось проблематичным. Законного источника необходимых анатомам тел не существовало. Как правило, поставщики анатомических театров прибегали к неаппетитной и противозаконной процедуре: раскапывали по ночам свежие могилы. Подобные сцены были не редкостью даже в XIX веке. В Шотландии в 1827—1828 гг. разыгралась жуткая история Бёрка и Хэра, убивших 16 человек, для перепродажи тел в анатомические театры65. В Америке до таких эксцессов дело не дошло, но нью-йоркские газеты зимой 1787—1788 гг. поместили целый ряд статей об ограблении кладбищ — в особенности тех участков, где хоронили бедняков и негров. В феврале темнокожие ньюйоркцы подали городскому совету петицию с жалобой на похищение тел их друзей и родственников для анатомических целей. В том же месяце «New York Daily Advertiser» рассказала о краже тела белой женщины с кладбища Тринити-Чёрч66. Это уже переполнило чашу терпения. 16 апреля произошел очередной инцидент, связанный с ограблением могилы, и разъяренные ньюйоркцы бросились громить анатомический театр городского госпиталя. Коллекцию анатомических образцов сожгли. Толпа охотилась по всему городу за врачами и студентами-медиками. Власти предпочли поместить незадачливых анатомов в тюрьму для их же собственной безопасности. На следующий день бунтовщики ворвались в Колумбийский колледж (ныне университет). Гамильтона, пытавшегося урезонить толпу, просто оттолкнули в сторону. Но ни в учебных помещениях, ни в комнатах студентов следов анатомирования не нашлось. Тогда мятежники решили взять тюрьму штурмом и линчевать анатомов. Защищать тюрьму взялась нью-йоркская милиция. В завязавшейся схватке погибло двадцать человек, а Джей, неясным образом оказавшийся в гуще баталии, получил удар камнем по голове, едва не расколовший ему череп67. На долгое время он потерял работоспособность.
      Впрочем, к 5 марта Джей поправился настолько, что смог написать еще один выпуск для «Федералиста» (№ 64), посвященный полномочиям Сената в области заключения международных договоров. Он рассматривал два необходимых требования для проведения эффективной внешней политики. Во-первых, текущее законодательство не должно противоречить международным обязательствам государства. Во-вторых, для заключения договоров необходима секретность и оперативность. В обоих случаях Сенат идеально подходит под предъявленные требования. Будучи необходимым элементом законодательного процесса, он сможет позаботиться о соответствии международных договоров и законов внутри страны. Будучи малочисленным (первый состав Сената включал всего 26 человек), он сможет соответствовать и второму условию. Есть и дополнительное преимущество: ведь в Сенате представлены в равной мере интересы всех штатов, так что они не могут быть ущемлены при определении внешнеполитического курса. Джей также полагал, что в данном случае можно не бояться коррупции. Ведь для ратификации договора необходимы голоса двух третей Сената. Так что «только человек, озлобленный на весь мир, склонный всех подозревать в коррупции, может допустить, что президент и две трети сенаторов на это способны. Подобная мысль слишком чудовищна, слишком оскорбительна, чтобы отнестись к ней серьезно»68.
      Джей также составил обращение к народу Нью-Йорка по поводу конституции69. Здесь нет строгого последовательного толкования конституции, как в «Федералисте». Автор просто призывал сограждан ратифицировать документ, касаясь лишь некоторых спорных вопросов, например отсутствия в конституции Билля о правах. Он с торжеством отмечал, что в конституции Нью-Йорка такового тоже нет, но ведь это никак не умаляет свободу граждан штата. Он доказывал, что даже если собрать новый Конституционный конвент, он все равно не сможет предложить ничего лучшего. Не приняв конституцию, Соединенные Штаты ничего не выиграют и лишь погрузятся в хаос.
      Ратификационная кампания завершилась победой федералистов. В 1787—1788 гг. конституцию ратифицировали одиннадцать штатов (в том числе Нью-Йорк).
      При формировании федерального правительства президент Вашингтон предложил Джею пост госсекретаря, но тот отказался и в конечном итоге занял пост Верховного судьи. Суд Джея далеко не столь прославлен, как суд Джона Маршалла. За все пребывание Джея на данном посту (1789—1795) было рассмотрено лишь четыре дела. Наиболее известное из них — Chisholm v. Georgia. В 1792 г. А. Чисхолм из Южной Каролины от имени некоего Р. Фаркуара подал иск к штату Джорджия, задолжавшему истцу за поставки, сделанные еще во время Войны за независимость. Представители Джорджии заявили, что их суверенный штат не может быть привлечен к суду, если только не даст своего согласия на судебный процесс. Джей, как Верховный судья, отверг претензии Джорджии. Он заявил, что суверенитетом обладает не штат, а лишь народ Соединенных Штатов. Теорию, согласно которой США являются союзом тринадцати суверенных штатов, Джей сопоставил со средневековой феодальной раздробленностью — для человека эпохи Просвещения аналогия была убийственной. Он также отверг претензии Джорджии на неприкосновенность. Здесь Джей ссылался на ст. III, разд. 2 конституции, который устанавливал юрисдикцию Верховного суда «по делам, в которых штат является стороной»70. Это было первое в истории Верховного суда решение прецедентного характера, но судьба его оказалась несчастливой.
      Джей в данном случае выступал как последовательный федералист, но американское общество было шокировано столь радикальным отрицанием суверенитета штатов. В Конгрессе был разработан и практически единогласно принят проект поправки к конституции (поправка XI), дающей штату иммунитет от судебного преследования. 7 февраля 1795 г. поправка была ратифицирована штатами71. В том же году в деле Georgia v. Brailsford Джей вынужден был вынести решение, противоположное предыдущему.
      Итак, Джей как Верховный судья отнюдь не блистал, но в эти же годы он активно участвовал в американской политике. Например, осуществляя объезд судебных округов, он пользовался случаем, чтобы рассказать гражданам о позиции президента в отношении нейтралитета США.
      А между тем внешнеполитические вопросы приобретали все большее значение. В 1793 г. началась война между Францией и Великобританией. С первой США были связаны союзным договором, со второй — не менее прочными торговыми отношениями. В 1793—1794 гг. отношения США с Англией обострились настолько, что возникла угроза войны между ними. Поводом для раздоров были нападения Англии на американские суда, перевозившие товары для Франции, а также взаимные нарушения условий Парижского мира 1783 года. Англичане отнюдь не спешили выводить свои гарнизоны из фортов на западной границе США. Американцы, в свою очередь, всемерно затягивали выплату дореволюционных долгов британским кредиторам и возвращение лоялистам конфискованной собственности. Между тем, отношения двух стран ухудшались. К 1 марта 1794 г. около 250 американских судов были под конвоем приведены в британские порты, их грузы конфискованы, а экипажи заключены в тюрьму или насильственно завербованы в британский военный флот.
      Вашингтон был обеспокоен возможностью войны с Великобританией и угрозой, которая исходила от индейцев, подстрекаемых английской Канадой. Лидеры федералистов поддержали предложенные Конгрессом меры по укреплению обороноспособности страны. В то же время они надеялись, что до разрыва с Англией дело не дойдет. От нормализации англо-американских отношений зависело процветание американской морской торговли, реализация экономической программы Гамильтона. Для урегулирования отношений в Лондон и был послан Джей.
      Официальные инструкции, в значительной мере составленные Гамильтоном, предписывали Джею заключить с Англией торговое соглашение, добиться от нее соблюдения прав нейтрального мореплавания и компенсации за уже захваченные американские суда и грузы. Джей должен был также урегулировать вопрос о нарушениях Парижского мира. Англо-американский договор, известный как договор Джея, действительно был заключен 19 ноября 1794 года. Но американский представитель зашел в своих уступках британской стороне куда дальше, чем позволяли инструкции. Согласно договору Джея, на 12 лет экономические отношения двух стран устанавливались на основе «взаимной и полной свободы судоходства и торговли». На практике это означало, что Великобритания более чем на десятилетие гарантировала себя от протекционистских тарифов со стороны США. Ее же уступки американцам были весьма незначительны: снимался запрет на торговлю с британской Вест-Индией. Однако разрешение касалось лишь судов водоизмещением до 70 тонн; к тому же они могли ввозить патоку, сахар, хлопок, какао и кофе только в США. Реэкспортная торговля не допускалась. Причем это условие было сформулировано так, что угрожало чрезвычайно выгодной для США фрахтовой торговле колониальными товарами, которые американские купцы вывозили из вест-индских владений других европейских держав. Кроме маленькой уступки в отношении Вест-Индии, Англия обязывалась вывести войска из западных фортов (и летом 1796 г. это обязательство было выполнено). Подтверждалось право навигации обеих сторон по Миссисипи.
      Однако Соединенным Штатам запрещалось принимать каперские корабли враждебных Англии стран. Англия сохраняла за собой право захватывать французские товары (включая продовольствие), перевозимые на американских судах. Английская сторона отвергла предложения, запрещавшие использовать в англо-американских конфликтах индейские племена. Джею не удалось разрешить вопрос о насильственной вербовке американцев в английский флот. Не было в договоре и упоминаний о компенсации за рабов, уведенных англичанами во время Войны за независимость. Словом, булыдая часть острых вопросов осталась неурегулированной72.
      Главным и едва ли не единственным положительным результатом договора Джея было то, что он предотвратил немедленную войну с Англией. Правда, при этом он привел к новому обострению отношений с Францией. Договор был для США неравноправным, и даже такой убежденный сторонник сближения с Англией, как Гамильтон, счел, что за сохранение мира приходится платить слишком дорого.
      На стенах домов появлялись надписи вроде: «Проклятие Джону Джею! Проклятие каждому, кто не проклинает Джона Джея!! Проклятие каждому, кто не зажжет свечу в окне и не просидит всю ночь, проклиная Джона Джея!!!» Газеты бушевали. Республиканская «Aurora», например, критиковала назначение Джея, ссылаясь на его общеизвестную пробританскую позицию73. Его поведение в Лондоне, по мнению республиканцев, было и «малодушным», и достойным «придворного лизоблюда». Например, когда до США дошел слух, что во время приема у королевы Джей поцеловал ей руку, республиканская пресса раздула из этого эпизода громкий скандал. По мнению оппозиции, за такое унижение перед монархиней американский посланник заслужил, «чтобы его губы иссохли до костей»74.
      Так или иначе, 18 ноября 1794 г. договор был подписан. Сессия Сената, посвященная его обсуждению, началась 8 июня 1795 года. В верхней палате большинство было за федералистами, и все же правящей партии с трудом удалось набрать 2/3 голосов, необходимых для его ратификации. Комментарий «Aurora» был ядовитым: Незаконнорожденный ублюдок тьмы едва набрал конституционное большинство, необходимое для ратификации»75.
      В Чарльстоне британский флаг проволокли по уличной грязи, а копию договора сжег городской палач. В Нью-Йорке в Гамильтона, пытавшегося произнести речь в защиту Джея, полетели камни. В Филадельфии в июле 1795 г. прошли три антиджеевских митинга. В ходе первого из них сожгли чучело Джея, в ходе третьего — сожгли копию договора под окнами английского посла Хэммонда и разбили окна в доме сенатора-федералиста У. Бингэма76.
      Общей темой федералистов было то, что Джей «заключил лучший договор, какой только мог»77. Серию статей в защиту договора написали Гамильтон и массачусетский федералист Р. Кинг. Сам Джей выступал в роли консультанта для обоих соавторов. От него Гамильтон и Кинг узнали многие подробности предыстории договора, которые использовали в своих статьях. В роли «Камилла» Гамильтон пытался сделать во внешней политике то, что «Федералист» сделал во внутренней: создать некий универсальный свод принципов, которыми США могли бы руководствоваться в дальнейшем. Он тщательно и методично разбирал статьи договора, обходил молчанием его неприятные стороны и доказывал, что Джей добился от Великобритании максимума возможных уступок. Требовать от англичан большего, уверял Гамильтон-«Камилл», значило бы навлечь на себя ту самую войну, избежать которой было основной задачей Джея. «И поскольку наш посланник не следовал этим безумным курсом, — иронизировал Гамильтон, — поскольку он не говорил языком владетельного паши, обращающегося к трепещущему рабу, его нелепо обвиняют в том, что он поверг права свободных людей к стопам монарха»78. Противодействовать аргументации федералистских лидеров, равно как и авторитету Дж. Вашингтона, республиканцы не смогли. Осенью 1795 г. настроения начали меняться. 21 июля в Нью-Йорке, а 11 августа в Бостоне состоялись митинги в защиту договора79.
      В середине августа Вашингтон поставил свою подпись. «Aurora» комментировала: «Президент вознаградил народ Соединенных Штатов за доверие и любовь, нарушив конституцию, заключив договор с ненавистной американцам державой и приняв воззвания к нему против договора с самым откровенным презрением. Людовик XVI, в зените своей власти и блеска, никогда не наносил своим подданным столь сильного оскорбления»80. Между тем, подпись президента не стала финальной точкой в дебатах вокруг договора. Для его реализации, в частности, для деятельности предусмотренных им арбитражных комиссий, требовались средства. В декабре Вашингтон обратился к депутатам Палаты представителей, прося их выделить необходимые ассигнования. Это включило в борьбу еще одну инстанцию. Именно ее республиканцы пытались сделать своим последним плацдармом. 26 апреля республиканец А. Галлатин в продуманной речи разобрал договор постатейно, доказывая, что никаких преимуществ для своей торговли американцы не получают81. Однако федералисты также сумели вдохновить поток петиций в защиту договора. Авторами были и легислатуры штатов, и частные лица. Один только федералистский мемориал графства Отсего (Нью-Йорк) содержал ок. 5 тыс. подписей82. Поток федералистских петиций заметно влиял на настроения конгрессменов, и республиканское большинство в нижней палате стремительно сокращалось. Окончательным ударом стала необычайно яркая речь федералиста Ф. Эймса, которую проправительственные газеты дружно провозгласили лучшей из всех, когда-либо произнесенных в США83. Эймс прямо назвал борьбу за власть между исполнительной и законодательной ветвями важнейшей причиной дебатов вокруг договора. Он доказывал, что, поскольку договор уже ратифицирован президентом и Сенатом, как того и требует конституция, то он имеет обязательную силу, и Палата представителей не может его отвергнуть. Он рассмотрел его основные условия в самом благоприятном свете, какой только смог им придать. Характерно, что Эймс ссылался на общественное мнение, склоняющееся в пользу договора. Если он так вредит внешней торговле США, как доказывают республиканцы, то почему его одобрили торговцы? Нельзя же предположить, что они не заинтересованы в развитии торговли с Вест-Индией или не сознают своих собственных интересов!84 В заключение Эймс заявил: «Этот договор, подобно радуге на краю тучи, указывает нашему взору, где бушует гроза, и в то же время служит верным предвестием ясной погоды. Если мы отвергнем его, яркие краски поблекнут — он станет зловещим метеором, сулящим бурю и войну»85. После выступления Эймса Палата представителей после некоторых колебаний приняла решение о выделении необходимых средств («за» — 51 голос, «против» — 48)86.
      Еще будучи в Великобритании, Джей был избран на пост губернатора штата Нью-Йорк. На этом посту он оставался до 1801 г., но лавров не снискал. Дважды он участвовал в президентских выборах, но каждый раз получал обидно малое число голосов: пять выборщиков проголосовали за него в 1796 г. и всего один — в 1800. После того, как президентом стал Т. Джефферсон, и партия федералистов оказалась в оппозиции, Джей принял решение оставить политическое поприще. Он удалился в свой особняк в графстве Вестчестер, где вел жизнь джентльмена-фермера. Здесь с удобствами разместилось его многочисленное семейство. Семья Джеев была многодетной. Сара подарила мужу двух сыновей и четырех дочерей. Старший из сыновей, Питер Огастес, подобно Джону Куинси Адамсу, сопровождал отца в его дипломатической миссии в Европе и впоследствии избрал политическую карьеру. Однако федералистская партия к тому времени находилась в глубоком кризисе, и молодой Джей так и не добился существенных успехов. Его младший брат, Уильям, написал первую биографию Джона Джея.
      Дом Джея в графстве Вестчестер сохранился и в настоящее время является музеем. Это был дом, выстроенный в колониальном стиле, с большим грушевым садом, с рядом лип, посаженных вдоль фасада. Комнаты позднее украсились гравюрами с картин Джона Трамбулла «Битва при Банкер-хилл» и «Смерть генерала Монтгомери», подаренными Джею самим художником. Здесь же висела копия картины Бенджамина Уэста, изображавшая Джея в числе американских представителей на мирных переговорах в Париже. До наших дней сохранился китайский фарфоровый сервиз с монограммой JJ, подаренный Джону и Саре Джей к свадьбе. Большую часть продуктов к столу Джея производила его собственная ферма; специи, вино, морепродукты доставлялись из Нью-Йорка. Женщинам семьи Джей не было нужды заниматься готовкой: в семье трудились белые и чернокожие слуги, а также несколько рабов87. В то же время Джей являлся основателем и первым председателем Нью-йоркского общества по освобождению рабов. Не все члены общества считали свои аболиционистские принципы несовместимыми с владением рабами, но Джей своих все же освободил, когда счел, что они отработали свою стоимость.
      Долгие годы жизнь Джея ограничивалась домашним кругом. Лишь один раз он вмешался в политическую жизнь страны: в 1819 г. встал вопрос о принятии в Союз штата Миссури. Миссури находился севернее официальной границы распространения рабства (36°30' с.ш.), но тем не менее должен был быть принят как рабовладельческий штат. После англо-американской войны 1812—1815 гг. Миссури заселялся главным образом южанами-рабовладельцами, хотя его земли плохо подходили для выращивания хлопка. Вопрос о том, будет ли Миссури рабовладельческим или свободным штатом, встал с неожиданной остротой, причем он имел не столько экономический, сколько политический смысл. В это время население южных штатов уступало населению Севера, и было очевидно, что в дальнейшем разрыв увеличится. Между 1790 и 1810 гг. население штата Нью-Йорк выросло почти на 182 %, и он превратился в самый населенный штат Союза. Виргиния, которая в 1790 г. была крупнейшим штатом США, за то же время имела прирост населения лишь на 26 % и утратила лидирующее положение. Между тем, от численности населения зависело число депутатов штата в Палате представителей и в коллегии выборщиков на президентских выборах. Южане опасались нарушения равновесия в Сенате, где представительство их интересов определялось общим числом рабовладельческих штатов. Поэтому они были возмущены попыткой запретить рабство в Миссури, который мечтали присоединить к собственной секции. Джей счел необходимым откликнуться на проблему. В письме к Э. Будино, политику из Нью-Джерси, он отразил собственную точку зрения: Конгресс имеет полное право запретить рабство в новых штатах, и ни один новый рабовладельческий штат не должен быть принят в Союз88. Бескомпромиссная позиция Джея не была принята американским истеблишментом. Миссури был принят как рабовладельческий штат, а разногласия Севера и Юга улажены за счет компромисса, который на три десятка лет снял напряженность в отношениях Севера и Юга, но в то же время четко обозначил их как противостоящие друг другу секции Союза.
      В 1829 г. Джея разбил паралич, вероятно, в результате инсульта. Через три дня он скончался. Его похоронила на созданном им самим семейном кладбище. Оно и сейчас принадлежит потомкам семьи Джеев.
      Примечания
      1. STAHR W. John Jay: Founding Father. N.Y. 2012, p. 2-7.
      2. BOLTON R. History of the Protestant Episcopal Church in the County of Westchester. N.Y. 1855, p. 471.
      3. Цит. no: CARLO P.W. Huguenot Refugees in Colonial New York: Becoming American in the Hudson Valley. Brighton-Portland. 2006, p. 108.
      4. Ibid., p. 108-109.
      5. JOHNSON H.A. John Jay: Colonial Lawyer. Washington, D.C. 2006, p. 10, n. 34.
      6. MCCAUGHEY R. Stand, Columbia: A History of Columbia University. N.Y. 2012, p. 30.
      7. Ibid., p. 33.
      8. Pamphlets of the American Revolution, 1750—1776. Vol.l. Cambridge-Mass. 1965, p. 533.
      9. Ibid., p. 490.
      10. Ibid., p. 449.
      11. JAY J. The Correspondence and Public Papers: 4 vols. 1763—1826. N.Y. 1971, vol. 1, p. 1.
      12. JAY W. Life of John Jay: with Selections from His Correspondence and Miscellaneous Papers: 2 vols. N.Y. 1833, vol. 1, p. 179.
      13. MORSE J. The American geography: or, a view of the present situation of the United States of America. L. 1792, p. 257.
      14. JOHNSON H.A. Op. cit., p. 37.
      15. Ibid., p. 27-28.
      16. Ibid., p. 93.
      17. JAY J. Op. cit., vol. 1, p. 333-335.
      18. Ibid., p. 339.
      19. Ibid., p. 341.
      20. Ibid., p. 343. Festina lente (лат.) — поспешай медленно.
      21. Ibid., p. 435,461.
      22. Ibid., p. 329.
      23. Американский экспансионизм. Новое время. М. 1985, с.11 —15; ЛУЦКОВ Н.Д. Миссия Гардоки в США: проблемы западных земель и судоходства по Миссисипи в испано-американских отношениях в 1784—1789 гг. — Американский ежегодник. 1986, с. 183—201; FABEL R.F. An Eighteenth Colony: Dreams for Mississippi on the Eve of the Revolution. — Journal of Southern History, vol. 59 (November 1993), р. 647—672; История внешней политики и дипломатии США. 1775—1877. М. 1994, с. 75-83.
      24. Journals of the Continental Congress. 1774—1789: 34 vols. Washington. 1904—1937, vol. 20, p. 615,619, 627-628.
      25. ПЛЕШКОВ B.H. Внешняя политика США в конце XVIII века. (Очерки англо-американских отношений). Л. 1984, с. 77.
      26. Напр. см.: JAY J. Op. cit., vol. 2, p. 390.
      27. Journals of the Continental Congress, vol. 20, p. 651—652.
      28. FRANKLIN B. The Works of Benjamin Franklin, including the Private as well as the Official and Scientific Correspondence, together with the Unmutilated and Correct Version of the Autobiography: 12 vols. N.Y. 1904, vol. 9, p. 25.
      29. ПЛЕШКОВ B.H. Ук. соч., с. 93; КРАСНОВ Н.А. США и Франция: дипломатические отношения, 1775—1801 гг. М. 2000, с. 141; BRECHER F.W. Securing American Independence: John Jay and the French Alliance. L.-Westport, ct. 2003, p. 9—10.
      30. JAY J. Op. cit., vol. 2, p. 346; КРАСНОВ Н.А. Ук. соч., с. 143.
      31. JAY J. Op. cit., vol. 2, p. 376, 382, 404-405.
      32. Ibid., p. 328-329.
      33. Ibid., p. 325.
      34. Ibid., p. 353.
      35. FRANKLIN B. Op. cit., vol. 10, p. 41.
      36. Ibid., p. 39.
      37. КРАСНОВ Н.А. Ук. соч., с. 157.
      38. FRANKLIN В. Op. cit., vol. 10, p. 35.
      39. MCDONALD F.E. Pluribus Unum: The Formation of the American Republic, 1776— 1790. Indianapolis. 1979, p. 81—82; УШАКОВ B.A. Американский лоялизм. Консервативное движение и идеология в США в 1760—1780-е гг. Л. 1989, с. 175—176, 185.
      40. Brutus. Independent Gazetteer (Philadelphia). 10.V.1783.
      41. HAMILTON A. The Papers: 27 vols. N.Y.-L. 1961-1987, vol. 3, p. 460.
      42. Journals of the Continental Congress, vol. 31, p. 798—802; vol. 32, p. 124—125, 177—184.
      43. JAY W. Op. cit., vol. 2, p. 69.
      44. ЛЕНЦ С. Бедность: неискоренимый парадокс Америки. М. 1976, с. 109.
      45. MINOT G.R. History of Insurrections in Massachusetts in 1786 and of the Rebellion Consequent Thereon. N.Y. 1971, p. 85—87.
      46. MAIN J.T. The Antifederalists. Critics of the Constitution. 1781 — 1788. Chapel Hill. 1961, p. 283-284.
      47. ALDEN J.R. The South in the Revolution. 1763—1789. Baton Rouge. 1957, p. 375.
      48. MADISON J. The Writings: 9 vols. L.-N.Y. 1910, vol. 2, p. 340.
      49. JAY J. Op. cit., vol. 2, p. 330.
      50. Ibid, vol. 3, p. 226-228.
      51. WASHINGTON G. The Writings from the Original Manuscript Sources, 1745—1799: 39 vols. Washington, D.C., 1931—1944, vol. 29, p. 358. Cp. оценку Гамильтона и Мэдисона: HAMILTON A. The Papers, vol. 4, p. 253; MADISON J. The Papers. Congressional Series: 17 vols. Chicago-Charlottesville. 1962—1991, vol. 10, p. 206—210.
      52. JAY J. Op. cit., vol. 3, p. 258.
      53. Ibid., p. 255.
      54. The Documentary History of the Ratification of the Constitution: 27 vols. Madison. 1976-2016, vol. 2, p. 131.
      55. BROWN R.H. Redeeming the Republic: Federalists, Taxation and the Origins of the Constitution. Baltimore. 1993, p. 214.
      56. The Documentary History of the Ratification of the Constitution, vol. 9, p. 824.
      57. Ibid., p.825. См. также: SMITH M. An Address to the People of the State of New York Shewing the Necessity of Making Amendments. N.Y. 1788.
      58. COUNTRYMAN E. A People in Revolution: The American Revolution and Political Society in New York, 1760—1790. Baltimore-L. 1981, p.276.
      59. New York Daily Advertiser. 18.1.1788.
      60. ГАМИЛЬТОН А., МЭДИСОН ДЖ., ДЖЕЙ ДЖ. Федералист. М. 1994, с. 34-35.
      61. Там же, с. 46.
      62. Там же, с. 42.
      63. Там же, с. 48—51.
      64. Там же, с. 52.
      65. См.: КОУТИ К. Недобрая старая Англия. СПб. 2013, с. 182—192.
      66. New York Daily Advertiser. Febr. 1788.
      67. LOVEJOY B. The Gory New York City Riot that Shaped American Medicine. URL: smithsonianmag.com/history/gory-new-york-city-riot-shaped-american-medicine-180951766/?no-ist. Всего c 1765 no 1854 гг. в Америке произошло 17 аналогичных мятежей.
      68. Федералист, с. 423—429.
      69. The Debates in the Several State Conventions on the Adoption of the Federal Constitution: 4 vols. Washington, D.C. 1836, p. 496—502.
      70. Chisholm v. Georgia (1793). URL: supreme.justia.com/cases/federal/us/2/419/case.html. Текст конституции 1787 г. цит. по: США. Конституция и законодательные акты. М. 1993, с. 29—49.
      71. США. Конституция и законодательные акты, с. 42; МИШИН А.А., ВЛАСИХИН В.А. Конституция США: политико-правовой комментарий. М. 1985, с. 281—283.
      72. Treaties and Other International Acts of the United States of America. 1775—1863: 8 vols. Washington, D.C. 1931 — 1948, vol. 2, p. 245—267.
      73. General Advertiser (Aurora). 9, 18.IV, 19.V. 1794. Историю назначения Джея см.: ПЛЕШКОВ В.Н. Ук. соч., с. 232-234.
      74. Aurora. 18.XI.1794; Boston Independent Chronicle. 3, 10, 13.XI.1794.
      75. Aurora. 26.VI.1795.
      76. Dunlap and Claypool’s American Daily Advertiser. 18, 25, 28.VII.1795; Columbian Centinel. 25.VII.1795; American Minerva. 17, 25.VII.1795; Boston Independent Chronicle. 13, 27.VII.1795; AMES N. Jacobin and Junto, or Early American Politics as Viewed in the Diary of Dr. Nathaniel Ames, 1758—1822. Cambridge-Mass. 1931, p. 58—60.
      77. Gazette of the U.S. 13.VII.1795; American Minerva. 22, 29.VII, 8.VIII.1795.
      78. The Argus. 5.VIII.1795.
      79. New York Journal. 29.VII.1795; Dunlap and Claypool’s American Daily Advertiser. 28. VII, 24.VIII.1795; Gazette of the U.S. 24.VIII. 1795; American Minerva. 21.VIII.1795.
      80. Aurora. 22.VI11.1795.
      81. Annals of Congress. 4 Cong. 1 Session, p. 1183—1202.
      82. KURTZ S.G. The Presidency of John Adams: The Collapse of Federalism, 1795—1800. Philadelphia. 1957, p. 66; ELKINS S., MCKITRICK E. The Age of Federalism. The Early American Republic, 1788—1800. N.Y.-Oxford. 1993, p. 446.
      83. Hanp.: Gazette of the U.S. 25.V.1796; American Minerva. 25.V.1796.
      84. AMES F. The Speech in the House of Representatives... on 28.IV.1796. Boston. [1796], p. 22.
      85. Ibid., p. 50.
      86. Annals of Congress. 4 Cong. 1 Session, p. 1291.
      87. О доме Джона Джея и его современном состоянии см.: URL: johnjayhomestead.org/explore/jays-bedford-house.
      88. JAY J. Op. cit., vol. 4, p. 430-431.