Чиняков М. К. Жан Ланн

   (0 отзывов)

Saygo

Имя маршала Первой империи Жана Ланна, князя Сиверского и герцога Монтебелло, одного из ближайших друзей императора всех французов Наполеона I Бонапарта, широко известно российскому читателю. Вместе с тем жизнь, характер и потомство этого военачальника в отечественной литературе изучены недостаточно полно1. К тому же очень часто работы, посвященные Ланну, рассказывают о его военной деятельности с излишним пафосом.

Из предков маршала известны только три поколения: его прадед, дед и отец. Прадед будущего герцога Монтебелло, Пьер (около 1641 - 1721 гг.), родившийся в Лектуре (провинция Гасконь) и занимавшийся сельским хозяйством, носил фамилию Лан (Lane). Его сын, дед будущего маршала, Жан Лан (Lanes) (около 1683 - 1746 гг.) был арендатором-издольщиком. Отец будущего маршала, также Жан, уже носил фамилию Ланн (Lannes) (1733- 1812 гг.), владел землей в окрестностях родного города и немного занимался торговлей, то есть принадлежал к мелкой буржуазии. В 1759 г. Жан женился на Сесилии Фуреньян (1741 - 1799 гг.), дочери мелкого торговца.

10 апреля 1769 г., за четыре месяца до рождения Наполеона Бонапарта, в Лектуре, в семье Ланнов, появился на свет пятый ребенок (из восьми), которого нарекли Жаном. Всего у будущего маршала было четыре брата и три сестры - Жанна, скорее всего умершая во младенчестве (1760-?); Бернар (1762 - после 1829 г.), священник, безуспешно пытавшийся сделать карьеру чиновника во времена Консульства и умерший в безызвестности; Жан (1764-?) и Бернар (1766-?), погибшие во времена "войн за свободу" в 90-е гг. XVIII в. против Испании; Бернар (1771-?), унтер-офицер кавалерии, ушедший в отставку, возможно, в начале Наполеоновских войн и проживавший около Лектура на земле, приобретенной для него братом-маршалом; Жанна (1774-?) и Мария, скорее всего умершая во младенчестве (1777-?)2.

Ланн-отец не уделял много внимания образованию будущему сподвижнику императора. Образованием будущего герцога Монтебелло решил заняться его старший брат Бернар, священник. По воспоминаниям адъютанта маршала и одного из самых известных мемуаристов наполеоновской эпохи М. Марбо, "когда разразилась Революция, Ланн умел читать, правильно писать и знал четыре правила арифметики"3. Эти знания являлись достаточными для подмастерья красильщика, которым работал Ланн, но никак не для генерала. Впрочем, среди маршалов отсутствие образованности не было редкостью. К тому же Ланн стремился к знаниям и впоследствии смог восполнить пробелы в образовании. Тот же Марбо вспоминал: Ланн был "живой, остроумный, очень веселый, без всякого воспитания и образования, но страстно желающий учиться. И это было в те времена, когда об этом почти никто не думал"4.

По некоторым данным, Ланн служил в королевской армии, получил чин старшего сержанта, но из-за убийства на дуэли фельдфебеля, оскорбившего Ланна (некоторые убеждали, что из-за красивой девушки), будущий маршал был вынужден оставить службу. По возвращению домой сосед отца якобы сказал Ланну: "Оборванец, дурак! Зачем тебе опять становиться красильщиком? В этой профессии нет никакого будущего... Возвращайся в армию, там ты, возможно, станешь хорошим полководцем"5. В действительности столь романтическая история оказалась только легендой - в отличие от большинства наполеоновских маршалов, Жан Ланн никогда не служил в королевской армии. Более того, тяга к армии проявилась не сразу: 1-й батальон волонтеров Жера в 1791 г. ушел без Ланна, которому ничто не мешало завербоваться на службу, будь у него подлинное желание к солдатскому ремеслу. Только после того, как Конвент издал знаменитый декрет "Отечество в опасности!" (11 июля 1792 г.), Ланн проявил лучшие патриотические чувства и сразу же записался во 2-й батальон. Таким образом, военное ремесло стало для него не вторым "я", например, как у маршала Б.-А. Жанно де Монсея, неоднократно сбегавшего от родительского очага в армию. Наверное, поэтому Ланн, как никто другой из маршалов, будет постоянно ненавидеть войну и, в совокупности с чрезмерной эмоциональностью, свойственной гасконцу, будет страдать от этого.

20 июня 1792 г. 23-летнего Ланна сразу выбрали суб-лейтенантом (младшим лейтенантом) 2-го батальона, - скорее всего, не только как одного из самых грамотных, но и как одного из самых задиристых в недавнем прошлом подростка. Именно в этот период он познакомился с двумя инструкторами, дружба с которыми свяжет его на всю жизнь: лейтенантом Ожеро, будущим маршалом, и с шефом батальона П.-Ш. Пузе, будущим бригадным генералом, который будет убит на глазах Ланна за несколько минут до смертельного ранения самого маршала.

461px-Jean_lannes.jpg

422px-La_Mar%C3%A9chale_Lannes_et_ses_cinq_enfants.jpg

Семья Ланна

373px-Perrin_-_Jean_Lannes%2C_duc_de_Montebello%2C_Mar%C3%A9chal_de_France_(1769-1809).jpg

475px-Santa_Engracia_-_Lejeune.jpg

Jeanlannes9756.jpg

С весны 1793 до лета 1795 г. Ланн воевал на Пиренеях в составе Восточно-Пиренейской армии против испанцев. По свидетельству Ланна, во время боевого крещения "меня обуял огромный страх, но я его взял за глотку и задушил, чтобы он мне больше никогда не мешал"6. Ланн сразу же выделился среди однополчан храбростью и бесстрашием. В течение только одного 1793 г. он сделал карьеру, возможную только во французской армии того периода: 25 сентября он лейтенант, 31 октября - капитан и командир гренадерской роты, 25 декабря - шеф бригады (полковник). В одном из боев Ланн во главе штурмовой группы в 500 гренадер был поставлен на острие атаки и прекрасно выполнил поставленную боевую задачу, захватив редут с 19 пушками. Поскольку заслуженный офицер нуждался в лечении нескольких ранений, его отправили в Перпиньян.

Именно там 24-летний Ланн познакомился с 20-летней дочерью богатого банкира Жанной-Жозефой-Барб Мерик, которую часто называли Полеттой Мерик. Девушка была жизнерадостного нрава, красивой и легкомысленной, одним словом, избалованным ребенком. Полетту в Ланне, наверное, привлекли не только романтизм его ремесла и чины, но и солдатская грубоватость возлюбленного, контрастировавшая с утонченными нравами их семьи. 19 марта 1795 г. была отпразднована свадьба. Этот брак был намного выше того, на что Ланн мог рассчитывать. Неудивительно, что в знак протеста мать невесты даже не появилась не свадебной церемонии. Однако Мерик-отец должен был в душе одобрять этот брак - идея стать тестем офицера-республиканца казалась ему полезной для семьи.

Отношения супругов складывались непросто. Ланн обожал жену и писал ей с войны трогательные письма: "...Моя дорогая Полеттта! Я мечтаю хотя бы на мгновение увидеть тебя, мой верный друг! Целую тебя тысячу и тысячу раз"; "...я не могу больше держать перо в руках, поскольку мое бедное сердце разрывается от тоски по тебе"7. Девушка, которая построила воздушные замки относительно материального благополучия будущего супруга, напротив, все больше и больше наблюдала их крах. Особенно после посещения в марте 1794 г. с мужем военного лагеря и в августе-октябре 1795 г. скромного родительского домика Ланна в Лектуре, который ей, как дочери богатых родителей, представлялся несколько иначе.

После заключения мира с Испанией в июле 1795 г. Париж перебросил войска с Пиренеев в Италию. Ланн продолжал поддерживать военную репутацию отважного офицера. Так, командир дивизии Итальянской армии Ожеро отметил его за участие в выигранном Массеной сражении при Лоано (22 ноября 1795 г.), открывшем дорогу на Турин и Ломбардию: "Шеф бригады Ланн блестяще выполнил все маневры, проявив умение смелость. Этот офицер заслуживает самых больших похвал и национальной признательности"8. Заслуги Ланна отметил и командующий армией Б.-Л. Шерер в рапорте в Париж.

После Лоано произошла смена командующих Итальянской армии и очередная реорганизация французской республиканской армии, в ходе которой полубригада (полк) Ланна была расформирована, а ему надлежало уехать домой. Но судьбе было угодно, чтобы друг Ланна Ожеро совершил должностное преступление: он не отправил Ланна в отставку по сокращению, как обязывали правила, а оставил будущего герцога Монтебелло в армии в качестве сверхштатного шефа бригады.

27 марта 1796 г. вместо Шерера Париж прислал нового дивизионного генерала - Наполеона Бонапарта. Началась знаменитая Итальянская кампания 1796 г., в которой принял участие и шеф бригады Ланн. Он доблестно участвовал в сражениях: при Дего (14 - 15 апреля), Лоди (10 мая), Бассана (8 сентября), Арколе (15 ноября). Сражение при Дего стало для Ланна знаковым, - именно здесь на него обратил внимание Бонапарт и в сентябре временно назначил его бригадным генералом, что было подтверждено 17 марта 1797 года. В бою при Бассано из пяти захваченных знамен на счету Ланна оказалось два. Накануне сражения при Арколе он в Милане залечивал ранения, но, едва узнав о тяжелой обстановке, тут же прибыл на поле боя. Поведя солдат в атаку, он все же не смог выбить австрийцев с моста и, получив два ранения, был унесен в тыл. Однако когда ему сообщили об очередной неудаче, Ланн, преневозмогая боль, снова бросился в гущу боя, где прикрыл телом Бонапарта и остановил контратаку австрийцев, получив третье ранение за день.

Впрочем, Ланн прославился в боях не только с регулярными частями противника, но и с восставшим против французов итальянскими крестьянами. В мае 1796 г. несколько батальонов гренадер во главе с Наполеоном и Данном быстро усмирили Ломбардию. Французы захватили и в качестве акции устрашения разграбили и сожгли Бинаско и Павию - темные пятна карьеры Ланна.

Семейная жизнь Ланна складывалась не столь благополучно. Полетта не только разругалась с родителями Ланна, с которыми она жила, но и обвинила супруга в измене. Это причиняло гасконцу смертельную боль: "...разве я могу быть неверным к милой, которую я обожаю?! Нет, я скорее согласен тысячу раз умереть!" (К этому же периоду относятся и семейные проблемы Бонапарта с Жозефиной.) Залечивая ранения в миланском госпитале, он забросал ее письмами с просьбами приехать к нему: "Любимая, когда же ты приедешь к своему другу, сердце которого дышит только тобой?.. Прощай, я больше не могу держать перо в руках, поскольку мое бедное сердце разрывается от горя и тоски по тебе. Я возвращаюсь в кровать, которую, наверное, больше уже не покину... Твой несчастный супруг"9. В конце концов Полетта приехала к мужу, и это были самые счастливые дни в жизни Ланна. Уезжая от полностью выздоровевшего и отправившегося на новую войну мужа, Полетта увезла с собой многочисленные подарки от него, в том числе определенную сумму денег, на которые она купила самый дорогой дом в Лектуре и, ни в чем себе не отказывая, залезла в огромные долги. Впрочем, финансовые затруднения не смутили Ланна, быстро расплатившегося по всем счетам. Источниками его доходов были многочисленные контрибуции10. Как здесь не вспомнить маршалов Л.-Н. Даву и Ж.-Э. Макдональда, о честности которых в финансовых вопросах Наполеон имел высокое мнение! Вместе с тем, Ланн был далек от известных грабителей в маршальских мундирах - Г.-М. Брюна, Массены и "собравшего" картинную галерею Ж. де Дье Сульта. Более того, в отличие от многих маршалов, Ланну были свойственны проявления истинного благородства души (например, в июне 1798 г., на Мальте он спас нескольких монахов от бандитов) и щедрости (поскольку никогда не отказывал никому в деньгах, имея "открытый счет" у Наполеона).

В течение всех военных действий Ланн демонстрировал храбрость, мужество и отвагу. Не случайно солдаты прозвали его в честь героя средневекового французского эпоса "Роландом Итальянской армии", а также Ахиллом - в честь древнегреческого героя из "Илиады" Гомера11. Неудивительно, что в 1798 г. Бонапарт взял бригадного генерала Ланна в Египет, и Ланн оправдал надежды Бонапарта: он отлично действовал во время завоевания Египта - при Александрии (2 июля 1798 г.), Пирамидах (21 июля 1798 г.), и во время Сирийской кампании 1799 г., точнее, в ходе осады Сен-Жан-д'Акра (19 марта - 20 мая 1799 г.).

Во время одного из штурмов крепости (8 мая) части Ланна ворвались в брешь стены, но защитники города так яростно сопротивлялись, что французы оказались вынужденными отступить. И тут Ланн получил ранение в шею и замертво рухнул без сознания на землю. Солдаты, посчитав командира убитым, дрогнули под нажимом турок и стали отступать, бросив командира. В этот момент некий капитан гренадер с возгласом "Спасем тело нашего генерала!" бросился вперед, увлекая за собой солдат. Каково было их удивление, что генерал, которого они считали погибшим, оказался живым! С огромным трудом его вытащили из-под турецких пуль. Тем не менее ранение обезобразило Ланна и до конца жизни он страдал от сильных болей в шее: "...голова у него всегда была наклонена к левому плечу, а в гортани были какие-то помехи, когда он говорил"12. Впоследствии маршал не забыл того, кому он был обязан жизнью, купив капитану дом и способствуя его удачной женитьбе.

Через день, 10 мая, 30-летнего Ланна назначили дивизионным генералом (через год, 3 мая 1800 г. Бонапарт в качестве Первого консула подтвердил это назначение). По возвращению из Сирийской кампании французам пришлось вновь помериться силами с турками, высадившими десант под Каиром. В ответ Бонапарт дал туркам сражение при Абукире (1 августа 1799 г.), в котором Ланн прославился вместе с другими будущими маршалами - Даву и И. Мюратом. Лихая атака 22-й полубригады легкой пехоты под командованием Ланна принесла французам большой успех: противник попал под удар кавалерии Мюрата и едва спасся бегством. Здесь же Ланн получил очередное ранение - пулю в ногу (он будет ходить на костылях даже по возвращении во Францию).

Хотя при Абукире французы одержали убедительную победу, в связи с неблагоприятной обстановкой внутри Франции в ходе ее войны со 2-й коалицией, Бонапарт принял решение вернуться во Францию, бросив армию. 23 августа 1799 г. на фрегате "Мюирон" Наполеон с самыми преданными пятью генералами, в том числе и Ланном, отбыл из Египта, а 9 октября высадился в "милой Франции".

Длительные "войны за свободу" Франции против Европы разлучали мужей с женами, нуждавшимися в мужской опеке, а принятый во Франции в сентябре 1792 г. закон о разводах принес дополнительный соблазн тем, кто посчитал свои свадьбы жизненной ошибкой. Поэтому первый брак у Ланна оказался неудачным, как и у двух других маршалов - Даву и Виктора (К. -В. Перрена). В августе 1799 г., когда Ланн залечивал ранение в ногу при Абукире в госпитале Александрии, он узнал, что 12 февраля Полетта родила сына, Жана-Клода, - через 13 месяцев после последней встречи супругов. 26 августа Ланн заявил о разводе. Но во Франции его ждало тяжелое судебное разбирательство, поскольку мадам Ланн упорно пыталась доказать, что Жан-Клод - сын супруга. 18 мая 1800 г. генерал Ланн выиграл дело: суд постановил о разводе, признав ребенка незаконнорожденным. Мальчик умер в 17 лет, не оставив никакого потомства. Полетта Мерик вышла замуж за другого мужчину, месье Дюпена, хотя открыто встречалась с неким Сезераком, который, возможно, и был отцом ребенка. В 1815 г., во время 2-й Реставрации, неугомонная Полетта, имевшая третьего супруга, заявила претензии на наследство герцога Монтебелло для Жана-Клода, продолжая утверждать, что он их общий сын. Развязка судебного процесса оказалась несколько неожиданной: бывшая мадам Ланн, урожденная Жанна-Жозефа-Барб Мерик, во время процесса скончалась. Однако тайна рождения Жана-Клода, вероятно, не раскрыта до сегодняшнего дня: в одном из масонских справочников 1816 г. (за год до смерти Жана-Клода) мальчик значился как сын покойного маршала герцога Монтебелло, а в регистрационном акте N 841 о его смерти, зарегистрированным местным муниципалитетом, он был записан просто как "Жан-Клод", без чьей бы то ни было фамилии, хотя имелось постановление суда от 18 мая 1800 г. о признании ребенка внебрачным сыном Ланна13.

По политическим взглядам Ланн был пламенным республиканцем, и 18 - 19 брюмера VIII г. Республики вместе с Ожеро и Массеной мог запросто оказаться в противоположном Бонапарту лагере, но, будучи всегда под сильным (почти гипнотическим) влиянием последнего, встал на сторону великого заговорщика. Прекрасно разбираясь в характере Ланна, Бонапарт поручил ему склонить пехотных офицеров парижского гарнизона на свою сторону, что тот и выполнил. Награда не замедлила себя ждать: 16 апреля 1800 г. Ланн сменил Мюрата на посту командира Консульской гвардии, оказавшись в итоге последним единоличным командиром гвардии Наполеона - после него этим элитным соединением будут командовать четыре человека, да и то формально. Звезда Ланна быстро всходила на военном небосклоне Франции, но могла всходить еще быстрее, если бы не его горячий и подчас неуправляемый гасконский темперамент и неукротимое своеволие. Он не одобрял амбиций Бонапарта, но вместе с тем ничего не мог поделать с собой. В 1807 г. Ланн с юмором уверял окружающих, что "здорово запутался в сетях этой шлюхи (Наполеона. - М. Ч.)". Император, узнав о выражении маршала, долго смеялся14.

К. 1800 г. война 2-й антифранцузской коалиции продолжалась. Хотя две экспедиции в Голландии и Швейцарии против Франции провалились, военная угроза для Парижа еще существовала в лице австрийских войск в Германии и Италии. В мае того же года началась вторая Итальянская кампания Бонапарта. 19 мая, после перехода через Альпы, французские войска оказались перед мощным фортом Бард, обеспечившим коммуникации армии с Францией через перевал Сен-Бернар. Форт был неприступен - с одной стороны его окружали скалы, с другой - горная речка. 22 мая Ланн во главе горстки смельчаков, по труднодоступным тропинкам подошел к воротам Барда и ворвался в укрепление одним из первых.

2 июня французы заняли Милан, а когда 9 июня Бонапарт покинул его, в тот же день произошел бой под Монтебелло, принесший Ланну впоследствии герцогский титул. В тот день австрийцы под командованием фельдмаршала-лейтенанта П. Отта фон Ботаркеца, двигавшиеся на соединение с основной частью своих сил Меласа, должны были как можно скорее добраться до реки По и помешать французам переправиться через нее. В 9 часов утра 9 июня Отт (20 тыс. человек) столкнулся с Ланном (8 тыс. человек); закипел ожесточенный бой. Исход противостояния был достаточно неопределенным, но во второй половине дня к Ланну подошла дивизия Ж.-А. Шамбарлака де Лабеспена из "корпуса" Виктора и сражение закончилось: войска Отта были обойдены с двух сторон и потерпели сокрушительное поражение. Победа принесла большую пользу Первому консулу, поскольку тот узнал о сосредоточении австрийцев под Алессандрией. По поводу итогов сражения знаменитый французский военный мыслитель А. Жомини сказал: это сражение ослабило врага и "возвысило нравственную силу наших войск, твердо решившихся не пропускать его (врага. - М. Ч.)"15.

К деятельности Ланна во время этого сражения большинство зарубежных и отечественных историков относятся традиционно положительно. Однако один из знатоков наполеоновских войн английский историк Д. Чандлер, не подвергая сомнению значение Монтебелло во всей кампании 1800 г., пытался подойти к характеристике сражения с несколько критической точки зрения.

Для понимания значения действий Ланна в этом сражении необходимо ответить на две ключевые проблемы: какие приказы выполнял Ланн во время сражения, то есть вступил ли он в бой по собственной инициативе или по приказу командования Резервной армии; по чьему приказу на помощь Ланну прибыл Шамбарлак? Результаты изучения этих вопросов однозначно показали: Ланн вступил в бой по приказу командования Резервной армии (которой фактически руководил Первый консул), полагавшим, что Ланну придется иметь дело с малочисленным и слабым противником. В результате Ланн столкнулся с превосходящими силами. Всю тяжесть удара неприятеля принял командир дивизии генерал Ф. Ватрен. Причем по данным боевого журнала Резервной армии касательно боя при Монтебелло, имя Ланна, в отличие от генерала Ватрена, упоминалось не столь часто. Как вспоминал позже Ланн, "кости трещали в моей дивизии, словно град, бьющий в стекла"16. После пяти часов упорнейшего боя, около 14 ч, когда силы Ланна были на исходе, наконец-то подошли передовые части Шамбарлака, которые прислал Виктор, получивший накануне сражения приказ поддерживать Ланна, и следовавший за ним в нескольких километрах. Только с подходом подкреплений Шамбарлака Отт отдал приказ отступать. Будучи на Св. Елене, император откровенно вспоминал: "Генерал Ланн не имел намерения атаковать неприятеля и стоял на месте, ожидая подкреплений, которые должны были прибыть с минуты на минуту. Но австрийский генерал на рассвете первым бросился в атаку... Приход генерала Виктора склонил чашу весов победы в нашу пользу". Эту же мысль поддержал такой авторитетный военный историк, как Жомини, утверждая, что без подхода Шамбарлака Ланну неминуемо угрожало отступление под напором многочисленного и опытного противника. Тот же Жомини находил истоки отваги Ланна, бросившегося на многочисленных австрийцев в том, что тот был уверен в поддержке Виктора и, во-вторых, именно Бонапарт ускорил движение Виктора на помощь изнемогающему Ланну17. Вполне логичное замечание авторитета мировой военно-исторической мысли, основанное на документах.

14 июня произошло знаменитое сражение при Маренго, в котором приняла участие и одна дивизия Ланна (другие генералы - Виктор, Дезэ, Монсей, - имели не менее двух дивизий). Стойкость, проявленная в сражении Ланном, была вознаграждена: Первый консул наградил Ланна почетной саблей, однако при вручении Ланну досталась сабля, предназначенная для Виктора. Хотя сабля Ланна (то есть Виктора) не сохранилась, зато саблю Виктора (то есть Ланна) можно увидеть в парижском Музее армии, в зале Консульства: на лезвии четко видна следующая надпись: "Генералу Ланну от правительства за битву при Маренго, возглавляемым лично Первым консулом" (таких сабель Бонапарт вручил, включая Ланна, всего пяти генералам). Удивительно, но в бюллетене Резервной армии от 15 июня, посвященном победе при Маренго, о Ланне не было сказано ни единого слова18.

Хотя война формально еще не закончилась, в ее положительных для Франции итогах никто не сомневался, и Ланн, в зените славы, решил обустроить личную жизнь, занявшись поисками новой супруги. Одной из кандидатур стала сестра Первого консула очаровательная Каролина, которая, как известно, предпочла Мюрата (по другим данным, она не понравилась Ланну). Ланн с широкими скулами, уверенным подбородком, жесткими рыжеватыми кудрями, с напудренной косой, по свидетельству супруги генерала Ж.-А. Жюно Л. д'Абрантес выглядел привлекательно, но успехом у женщин не пользовался: насколько он был отважен под пулями и ядрами, настолько он робел в общении с представительницами слабого пола. Ланн "...мужчина ростом пяти футов и пяти или шести дюймов (примерно 165 см. - М. Ч.), имел стройную, даже прелестную талию, и ноги и руки замечательные красотой. Лицо его было не красиво, но выразительно, и когда голос его высказывал одну из тех мыслей, которые произвели дела, давшие ему название Роланда французской армии, то... маленькие глаза его вдруг делались огромными и кидали молнии". Похожее описание маршала привел Марбо: "Ланн был среднего роста, но пропорционально сложен. У него было приятное и очень выразительное лицо. Небольшие, но живые и умные глаза. Характера он был доброго, но взрывного, до тех пор, пока не научился себя сдерживать. Его честолюбие было огромным, энергия неуемной, а храбрость беспримерной"19.

Повторный брак 31-летний Ланн заключил 16 сентября 1800 г., спустя три месяца после развода. На этот раз его избранницей стала 18-летняя Луиза-Антуанетта-Шоластик Геэнёк (1782 - 1856 гг.), дочь судебного секретаря, ставшего во времена Первой империи Генеральным инспектором водных и лесных угодий Франции, графом и сенатором.

Луиза принадлежала к богатой буржуазии и соединяла в себе образованность со знатностью происхождения. О ее красоте все современники отзывались очень высоко. Она была, говорила герцогиня д'Абрантес, "крошка", "копия одной из прекраснейших дев Рафаэля или Корреджо: та же чистота в чертах лица, то же спокойствие во взгляде, та же ясность улыбки". Придворная дама Жозефины Бонапарт мадам К.-Э. Ремюза вторила герцогине: "В лице маршальши было что-то младенческое. Ее цвет лица был ослепительно белый, а его черты - мягкие и правильные". Хотя некоторым мадам Ланн казалась холодной, сухой и молчаливой, хорошо знавшие ее люди говорили, что у нее был мягкий характер, она не была завистливой и злословящей20. Мадам Ланн нежно любила мужа и детей и в семейной жизни и при императорском дворе представляла Наполеону желаемый образец для всех молодых женщин как лучшей из матерей и жен. Император ценил ее за добродетели и выказывал ей явное предпочтение, вызывавшее большую зависть окружающих. Сама Луиза, судя по всему, изначально не восхищалась Наполеоном, а после смерти мужа, - которую она никогда не простила императору, - и вовсе стала в ряды врагов Первой империи.

К моменту падения Наполеона герцогиня Монтебелло уже не пользовалась поддержкой со стороны императора, поскольку отказалась шпионить при императрице Марии-Луизе, при которой состояла ее первой придворной дамой. Сразу после первого отречения Наполеона Луиза, не любившая двор, как и ее покойный супруг, без сожаления вернулась в частную жизнь, и до самой смерти маршальши в 1856 г. о ней больше не вспоминали. Мадам Ланн похоронили рядом с сердцем своего супруга, на парижском кладбище Монмартр. Примечательно, что герцогиня Монтебелло, как и супруги М. Нея, Ж.-Б. Бессьера и Л.-Г. Сюше, отказалась от второго брака, хотя все они оказались вдовами в молодом возрасте.

Всего у Ланнов родилось пятеро детей - четыре мальчика и одна девочка: Луи-Наполеон-Огюст (1801 - 1874 гг.), второй герцог Монтебелло, во времена Второй империи сенатор, министр иностранных дел, посол Франции в России (1858 - 1864 гг.), антибонапартист; Альфред-Жан (1802 - 1861 гг.), граф Монтебелло - основатель знаменитой в 1830 - 1929 гг. марки шампанского "Монтебелло"; Жан-Эрнест (1803 - 1882 гг.), барон де Монтебелло; Гюстав-Оливье (1804 - 1875 гг.), барон де Монтебелло - дивизионный генерал, адъютант Наполеона III, канцлер и сенатор; Жозефина-Луиза (1806 - 1889 гг.), ее муж, барон И. Б. де Монвилль, стал пэром Франции. Среди далеких потомков маршала - князь Мишель Понятовский (1922 - 2002 гг.), министр внутренних дел (1974 - 1977 гг.) в правительстве премьер-министра Ж. Ширака во время президентства В. Жискара д'Эстена. Сын князя, Алекс Понятовский (родился в 1951 г.), - современный политический деятель Франции. К потомкам маршала относится и герцогиня Орлеанская, урожденная Жерсанд де Сабран-Понтевес, невестка графа Парижского (потомок последнего короля Франции Луи-Филиппа I). Сегодня во Франции проживает седьмой герцог Монтебелло, М.-Ж. Ланн (родился в 1939 г.), у которого трое детей21.

Подписание Люневильского (9 февраля 1801 г.) и Амьенского мира (27 марта 1802 г.) упрочило авторитет Первого консула не только за рубежом, но и во Франции. Однако, по мере усиления политической власти Первого консула, Ланн проявлял постоянно возрастающее недовольство политической деятельностью Бонапарта. Неудивительно, что Ланн вместе с Л.-Н. Карно, Ж.-В. Моро, Ж.-Б. Бернадоттом, Ж.-Б. Журданом и Ожеро оказался в группе недовольных Бонапартом генералов. Разумеется, Ланн не представлял для Бонапарта серьезной угрозы как политическая фигура, поскольку гасконец не был способен плести интриги в стиле тех же Бернадотта или Моро. Однако, ввиду неоспоримого авторитета в армии Ланна и его более чем значимого поста командующего гвардией, его могли использовать в качестве знамени, под которым могли идти против Бонапарта совсем другие люди, более приученные к закулисной борьбе, чем лихой генерал-рубака. Поэтому Первый консул решил приструнить своего верного, но политически недальновидного товарища. По поводу лишения Ланна поста командующего гвардией Наполеон сказал одному из приближенных генералов - А.-О. Коленкуру - в декабре 1812 г. следующее: "Я был вынужден снять его с должности. Если я не сделал бы этого тогда, стремление генерала к богатству и наветы мошенников, бессовестно обманывавших его, навлекли бы на Ланна неисчислимые беды"22. Найти повод Бонапарту не представляло особого труда.

В ноябре 1801 г. произошла более чем знаменитая история с гвардейскими деньгами, наделавшая много шуму в консульской Франции23. Бонапарт посоветовал Ланну приобрести Ноэльский особняк (по другим данным, Ланн сам решил его купить, без подсказки Бонапарта). Однако у смелого гасконца не нашлось достаточной суммы (Ланн был щедрым человеком и любил раздавать деньги друзьям или просто солдатам и унтер-офицерам гвардии), и обратился к постоянному кредитору - Бонапарту. Тот "великодушно" разрешил Ланну позаимствовать из гвардейской казны 400 тыс. франков. Казначей гвардии выдал деньги Ланну под расписку. Не прошло и 24 часов, как к казначею "неожиданно" нагрянула комиссия с проверкой. По некоторым данным, в этой истории неблагоприятную роль для Ланна сыграл Бессьер, который якобы и доложил Наполеону о растрате. Расписку Ланна комиссия у казначея не приняла; он бросился к Ланну, а тот - к Первому консулу. Бонапарт, в свою очередь, "удивился" и сказал, что не понимает в чем дело. Тогда Ланн устроил консулу бурную сцену в своем излюбленном стиле, обзывал и оскорблял его, чуть ли не хватаясь за саблю. По другой версии, 9 декабря 1801 г. Ланн написал Бонапарту письмо с упреками: "...не считаете ли, гражданин генерал, что вы должны возместить мне эти расходы, поскольку они были осуществлены по вашему распоряжению; я никогда ничего себе не брал... Все мое богатство, нажитое мной, составляет три пули, два сабельных и три штыковых ранения, полученных на полях битв"24.

Несчастный гасконец не знал, что и делать, но тут его выручил будущий маршал Ф.-Ж. Лефевр: "Простак ты, отчего ж ты не пришел ко мне? Зачем ты решился быть должным этому мерзавцу? На, возьми, деньги и отнеси их к нему и пусть он убирается к черту", - свидетельствовал секретарь Наполеона Л.-А. Буриен25; по другим сведениям, Ланна выручил либо Ожеро, либо Ж.-Б. Бернадот. Более чем вероятно, Ланну помог именно Ожеро, с которым его связывала давняя и искренняя дружба с 1792 года. Поразительно, но Ожеро, требовавший деньги как у врага, так и у своего государства, не согласился взять с Ланна даже проценты с суммы!

Герцогиня д'Абрантес, прекрасно знавшая отношения при консульском и императорском дворе, имела собственную точку зрения на подоплеку этой бурной истории: "я никогда не слыхала, чтобы кто-нибудь сказал Первому консулу "ты"", хотя он сам так часто делал; "...не верю, чтобы генерал Ланн когда-нибудь сказал ему "ты"; не оспариваю этого совершенно потому только, что это могло быть; но не постигаю в какое время"26. Столь авторитетному свидетелю можно поверить: подоплека истории с обращением на "ты" непременно должна была стать завесой, ширмой истинных устремлений Бонапарта, стремившегося припугнуть и запугать "республикано-генеральскую" оппозицию. Бонапарту было чего опасаться: не так давно был раскрыт "заговор кинжалов" (10 октября 1800 г.), произошло знаменитое покушение на его жизнь на улице Сен-Никез (24 декабря 1800 г.). Вполне возможно, генеральская оппозиция намек поняла и самоликвидировалась.

Восстановление католичества вызвало очередное недовольство республиканца Ланна. На праздновании Пасхи 1802 г. вместе с Ожеро друзья были доставлены на церемонию чуть ли не под конвоем жандармов. Во время мессы генералы откровенно зевали и всячески демонстрировали полное неприятие к происходившему. В частности, Ланн стал громко и жалостливо просить у окружающих что-нибудь пожевать, словно не ел целый год; под конец мессы вместе с Ожеро он где-то раздобыл шоколад и друзья принялись нарочито громко поглощать его, не забывая при этом громко шелестеть оберткой27.

В итоге Бонапарт решил удалить Ланна от столицы: 14 ноября 1802 г. он назначил пылкого республиканца послом Франции в Португалии, - этот пост традиционно приносил большие доходы его обладателю. Считается, что Бонапарт предоставил его Ланну для возможности "заработать" необходимые деньги для выплаты долга. Миссия Ланна в Португалии до сих пор преподносится как одна из самых удачных в его карьере, поскольку привела к установлению прочных дружеских отношений между регентом Португалии Жоаном VI и Ланном, а также упрочению французского влияния в Португалии. Однако не совсем понятны мотивы Первого консула, отправившего лихого рубаку в мир дипломатии, где все умения победителя при Монтебелло вряд ли бы ему пригодились. Бонапарт так верил в широту кругозора Ланна с его посредственным образованием? Или Бонапарту в Португалии требовался именно вспыльчивый генерал, ненавидящий англичан? Или Бонапарт действительно отправил Ланна в Португалию "на заработки" и (или) одновременно в ссылку? Получается, что тогда Бонапарт придавал Португалии мало значения, хотя налаживание контактов с проанглийски настроенной страной было как нельзя выгодно Франции! Буриен уверял в следующем: "Он (Бонапарт. - М. Ч.) думал, что приказ, подписанный его рукою, имеет волшебную власть превращать генералов в дипломаты; почему он и назначал их посланниками, как будто желая показать чрез то государям, при коих они находились, что он некогда возьмет их престолы приступом"28.

При более пристальном изучении миссии Ланна представляется следующее: к налаживанию добрососедских отношений между Португалией и Францией непосредственная деятельность Ланна, на постоянные демарши которого регент отвечал холодным молчанием (даже после знаменитого отъезда посла в 1803 г., чуть было не вызвавшего расторжение отношений между Францией и Португалией), не имела особого значения. И после того, как в июле 1803 г. регент стал крестником Ланна, он по-прежнему мало обращал внимания на официальные обращения в его адрес от генерала-посла. Дон Жоао стал налаживать отношения с послом Франции только после того, как британцы в августе 1803 г. предприняли попытку мятежа в столице. Именно после волнений в Лиссабоне, а не из-за истории с внезапным отъездом Ланна, как обычно считают его биографы, регент заменил проанглийски настроенного министра иностранных дел на франкофила (оказавшегося впоследствии не более настроенным по отношению к Франции, чем предшественник). Хотя Наполеон и выразил похвалу Ланну как послу, результаты его дипломатической деятельности весьма неоднозначны (в одном из раундов франко-португальских переговоров Ланн умудрился даже встать на сторону Португалии!)29. Единственно в заслугу Ланна можно поставить его искренний патриотизм и беззаветное желание служить родине на любом посту. Вместе с тем дипломатия явно оказалась не уделом боевого генерала, неоднократно просившего Наполеона об отставке.

На родину Ланн прибыл в новом качестве - маршалом империи, ибо знаменательное провозглашение Первого консула императором французов (18 мая 1804 г.) и учреждение гражданской должности и воинского чина "маршал Первой империи" (19 мая) застало Ланна в Португалии. Из четырнадцати имен (не считая четырех почетных маршалов) имя Ланна занимало малопрестижную десятую строчку в так называемом первом списке маршалов. Хотя Ланн вернулся из Португалии в июле 1804 г., ввиду скорой собственной коронации император не стал испытывать республиканские чувства экс-посла на прочность и отправил его в военный лагерь неподалеку от Кале.

В конце этого года, 18 октября, Ланн совершил одну из самых примечательных покупок в своей жизни - он пробрел за 450 тыс. франков замок Мезон, неподалеку от Парижа, - шедевр французской архитектуры XVII в., от которого к моменту покупки остались пустые залы, заброшенный парк в 300 га и поросшие бурьяном пустыри. Маршал обожал замок, приложил немало сил и денег для облагораживания его интерьера, а также парка, оранжереи, превратив замок в свое "родовое поместье"30. В 1818 г. вдова Ланн продала его банкиру Жаку Лафиту за 1,5 млн. франков (современное название замка - Мезон-Лафит). В 1905 г. в целях сохранности замка государство купило его у последнего частного владельца и в 1914 г. объявило "Историческим памятником". В настоящее время во Франции существует "Общество друзей замка Мезон", занимающееся изучением его истории.

К 1805 г. международная ситуация для Франции складывалась неопределенная. Несмотря на подписание мирных договоров с европейскими монархиями, наполеоновская Франция оставалась для них (прежде всего для Англии) врагом номер один. Франция также готовилась к дальнейшим сражениям. Поэтому в 1805 г. против нее оформилась третья коалиция (главные участники - Англия, Австрия, Россия), в борьбе против которой активное участие принял Ланн во главе 5-го корпуса Великой армии, по-прежнему воплощая замыслы Бонапарта в реальность.

В знаменитом сражении при Аустерлице (2 декабря) Ланн успешно командовал на левом фланге, в то время как на его сверстника Даву на правом фланге была возложена более чем серьезная задача сдерживания главного удара противника. В честь триумфа при Аустерлице император издал 30-й бюллетень, где уделил место победителю при Монтебелло: "Войска маршала Ланна наступали... словно на учениях"; "все атаки левого фланга, возглавляемого маршалом Ланном, увенчались большим успехом". Поскольку император в бюллетене достаточно нейтрально отнесся к действиям самого маршала, 3 декабря Ланн, недовольный словно ребенок, бросил армию и отбыл в Париж, к Луизе, а оттуда вместе с ней - в Лектур. Император отрядил за ним Мюрата, другого гасконца, но венценосный зять так и не смог догнать беглеца31. Биографы Ланна пытаются оправдать своего героя, но факт остается фактом: в разгар войны (хотя она явно близилась к завершению) маршал на 13-м году карьеры бросил вверенные ему части единственно из-за обиженного самолюбия.

С Мюратом у Ланна отношения не складывались. Так, после сражения при Йене (14 октября 1806 г.) Ланн был недоволен, по его мнению, чрезвычайной похвалой императора в адрес Мюрата, и в одном из характерных для него припадков гнева прямо сказал в глаза Наполеону все, что думал о Мюрате: "Ваша несчастная марионетка, ваш зять, шут гороховый с фиглярским лицом, дурацким плюмажем, вообще похож на павлина!.." Марбо утверждал, что истоки этой неприязни лежали в самом императоре, намеренно разжигавшим чувство соперничества у Ланна и Мюрата. Отношения у Ланна не складывались и с Сультом, и с герцогом Истрийским Бессьером, которого справедливо подозревал в содействии браку Мюрата. Во время Австрийской кампании 1809 г., накануне своей смерти, Ланн получил неплохой шанс для реванша над Бессьером, когда император поставил под его командование герцога Истрийского. Поскольку последний отказался повиноваться приказам герцога Монтебелло, в тот же вечер между маршалами вспыхнула перебранка, чуть было не закончившаяся дуэлью32.

В 1806 г. Ланн стал активным участником развязанной Пруссией войны против Франции. В ответ последовал молниеносный удар Наполеона, закончившийся полным разгромом пруссаков. Ланн нанес поражение неприятелю в бою при Заалфелде (10 октября), участвовал в сражении при Йене (14 октября), возглавив в критический момент атаку 100-го линейного полка. Вечером сражения, несмотря на ранение, маршал посетил дом И. В. Гёте - то ли из-за действительного чувства к прекрасному, то ли для того, чтобы доставить приятное Наполеону.

Во время кампании 1806 г., словно напоминание о событиях пятилетней давности, произошла еще одна история, связанная с деньгами. В ноябре 1806 г. Наполеон выразил Ланну недоверие по поводу распределения денег, захваченным Ланном в Штеттине (эквивалентных на тот год 600 тыс. франкам). Император намекнул Ланну через Бертье, что он не знает, куда подевались эти деньги. Возмущенный Ланн отписал повелителю, что по его же распоряжению он употребил все эти "штеттинские деньги" на выплату денежного содержания солдатам, как ему и было приказано. Скорее всего, Ланн в этой истории был ни в чем невиновен, но император вряд ли стал бы просто так ворошить это дело. Скорее всего, "штеттинскими деньгами" Наполеон словно намекал о чем-то Ланну.

Эта история чрезвычайно уязвила эмоциональную структуру гасконца: в одном из приступов раздражения против Наполеона он намеревался даже оставить службу. 18 апреля 1807 г. Ланн написал жене письмо, полное горьких жалоб в адрес императора: "Я возмущен, моя дорогая Луиза, когда думаю, что, посвящая всю жизнь для его славы, он постоянно и в возмутительной манере старается оттолкнуть меня". 26 мая: "...я тебя уверяю, моя любимая.., что мне приходилось проливать кровь за... (намеренный пропуск в письме. - М. Ч.) Я всегда был жертвой своей привязанности к нему. Он любит только по прихоти, то есть когда нуждается в вас"33. Если Наполеон знал об этой личной драме маршала, он наверняка должен был от всего сердца забавляться над эпистолярной осторожностью Роланда Великой армии, не осмелившегося написать в личных письмах жене имя своего императора!

Отношение Ланна к Наполеону изменилось в лучшую сторону в конце кампании. Из Тильзита уже счастливый Ланн написал жене письмо, в строках которого звучала искренняя радость: "Я сегодня видел императора, и он сказал: "Ланн, я вскоре предоставлю вам доказательства своей дружбы". Ты видишь, любимая, как я его люблю! Я счастлив, когда он говорит, что дружит со мной!"34. Вскоре выяснилось, что обида Ланна к императору исчезла как дым. Вместе с тем Наполеон, великий психолог, не обольщался по отношению к Ланну как другу, признавая в нем человека достаточно ограниченного ума. Так, в декабре 1812 г., Наполеон в личной беседе с Коленкуром сказал о маршале: "Он дал мне тысячу доказательств преданности мне в самых опаснейших обстоятельствах, но он любил меня, как любовницу и хотел мною управлять, по крайней мере, влиять на меня в собственных интересах. Поскольку он часто и безуспешно просил меня за людей, настоящих интриганов, Ланн самым откровенным образом проявлял свой взрывной характер и в такие моменты был способен на все". Более того, обвиняя Ланна в срыве франко-русских переговоров в Эрфурте осенью 1808 г. император пошел еще дальше, применяя к маршалу весьма нелестные эпитеты: Ланн, "непримиримый враг", "...умер как герой, хотя вел себя как предатель"35.

В декабре 1806 г. Наполеон задумал маневр под Пултуском, с которого и начался зимний период кампании 1806 года. Правым крылом Великой армии Наполеон собирался захватить переправу через р. Нарев у г. Пултуск, отрезав противнику путь к отступлению, а левым выйти в тыл главным силам русских и сокрушительным ударом уничтожить их. При этом Наполеон, ошибочно считая, что основная группировка русских войск находится северо-западнее Пултуска, направил туда свои главные силы (Даву, Ожеро, Сульта, Мюрата), а на Пултуск - корпус маршала Ланна (15 тыс. человек) с целью захвата переправ и выхода в тыл русской армии. Наполеон никак не ожидал, что Ланн столкнется с большими трудностями - со всем корпусом Л. Л. Беннигсена (40 тыс. человек).

Действовать Ланну пришлось в жестких климатических условиях господства "пятой стихии" - непролазной грязи, усугублявшийся дождями, градом, метелями и пургой, превращая дороги в настоящее болото. 26 декабря корпус едва держащегося в седле от жуткой простуды Ланна, натолкнулся на Беннигсена, расположившегося на правом берегу Нарева у Пултуска. Предполагая, что он имеет численный перевес, в 10 ч утра маршал смело бросился в атаку и прорвал первую линию позиций Беннингсена. Но, натолкнувшись на многочисленные войска, благоразумно не решился идти вперед. К 15 ч. сражение затихло по всему фронту; противники занимали прежние позиции. Положение Ланна оказалось сложным и неопределенным, особенно на левом фланге (где 34-й линейный полк, пользуясь наступающими сумерками, стал отступать), как тут, словно по мановению волшебной палочки, на помощь Ланну именно на этот левый фланг прибыла 3-я пехотная дивизия под временным командованием генерала Ж.-О. Дольтана из 3-го армейского корпуса Даву (5 тыс. человек). Дольтан, двигавшийся по приказу Даву на преследование русских войск, отступавших по направлению к Пултуску, зная, что Ланн шел в том же направлении, собирался встать лагерем в нескольких километрах от уже разгоревшегося сражения, как вдруг услышал канонаду и по собственной инициативе двинулся на помощь 5-му корпусу, одновременно известив Даву о своих действиях36. Началась вторая фаза сражения.

Дольтан действовал энергично: он тут же ввел передовые части в сражение и спас 34-й полк, одновременно известив Ланна о прибытии. Как только Дольтан спас левое крыло Ланна, он получил от него распоряжение приостановить наступление и укрепиться на прежних позициях. На этом сражение при Пултуске закончилось. Бои были чрезвычайно упорными. Позднее Ланн откровенно признавался: "с тех пор, как я воюю, я никогда не видел столь яростного накала боя!"37. О положении Ланна к вечеру сражения вечером 26-го в рапорте Даву Дольтан прямо говорил: "Несмотря на действия 3-й дивизии, направленные на помощь атакующим Пултуск войскам маршала Ланна, частям 5-го корпуса не удалось удержать захваченные позиции"38. К вечеру 26 декабря противники остались на первоначальных позициях, но положение Ланна было по-прежнему сложным, усугублявшимся нехваткой боеприпасов39. Однако Беннигсен, стараясь спасти войска, не стал дожидаться утра и ночью оставил Пултуск; в 3 ч 27 декабря Ланн занял оставленный противником город (в 8 ч Дольтан, убедившись, что ничто Ланну не угрожало, отправился к Даву).

Примечательно, что, расписывая Наполеону в рапорте вечером в день сражения блестящие действия вверенных ему войск, маршал "забыл" упомянуть о прибытии Дольтана, спасшего не только его корпус, но и престиж маршала, что характеризует Ланна явно не положительно. Наполеон, со своей стороны, наверняка имея информацию о сражении из других источников, тем не менее 30 декабря издал 47-й бюллетень, в котором говорилось об изначально едином командовании Данном дивизий своего корпуса и дивизии Дольтана, что явно противоречило истине. Некоторые французские биографы также пошли по стопам Ланна и вообще "не заметили" прибытия Дольтана40.

В качестве умелого тактика Ланн проявил себя в первой фазе сражения при Фридланде (14 июня 1807 г.), где сумел противостоять русским войскам во главе с Беннигсеном, применив с успехом военную хитрость: используя рельеф местности и лес, маршал перемещал одни и те же батальоны, которым приказал поднимать как можно больше пыли. В итоге Беннигсен решил, что к французам подошли значительные подкрепления и стал действовать осторожнее.

Победа в кампании 1807 г. принесла Ланну новые лавры и признаки благосклонности, обещанные императором: 30 июня 1807 г. Ланн был удостоен титула князя Сиверского (хотя сам Ланн практически никогда не упоминал его в официальных документах), 13 сентября - титула генерал-полковника швейцарцев (шефа всех швейцарских полков Первой империи), а 15 июня 1808 г. - титула герцога Монтебелло, которым, как говорила придворная дама императрицы Жозефины, он был недоволен и считал себя достойным титула князя - республиканский дух уже умер в маршале, вкусившем славу и почет41. Во время переговоров в Тильзите Ланн получил от императора Александра I орден Андрея Первозванного, который Наполеон разрешил носить маршалу: "Вы заслужили этот орден как на поле боя при Фридланде, так и при Пултуске. Этот орден одного из моих прежних врагов, сегодня моего близкого союзника, - почетен для вас и приятен для меня. Все для вас, мой дорогой Ланн"42. В том же году этим орденом были награждены всего три маршала (кроме Ланна - Бертье и Мюрат; в 1826 г. - маршал О.-Ф. Вьесс де Мармон). Всего за свою жизнь Ланн получил, не считая орден Андрея Первозванного, семь орденов: три степени ордена Почетного легиона, крест командора ордена Железной короны (Итальянское королевство), большой крест ордена Св. Генриха (королевство Саксония), большой крест ордена Христа (королевство Португалия) и крест шевалье ордена Золотого орла (королевство Вюртемберг).

После завершения кампании 1807 г. и подписания Тильзитского мира, с 1808 г. у императора Наполеона появилась одна из самых грандиозных проблем за всю историю существования Первой империи - Испания. Наполеон, привычно кроя политическую карту Европы по собственному усмотрению, никак не ожидал, что в Испании он натолкнется на невиданное сопротивление местного населения. К осени 1808 г. дела французов на Пиренейском полуострове сложились как нельзя хуже: восстание в Мадриде (2 мая), неудачная первая осада Сарагосы (15 июня - 14 августа), капитуляция войск генерала П. Дюпона в Байлене (22 июля), капитуляция войск Жюно в Синтре (30 августа), оставление французскими войсками большой части занятой ими территории Испании, - все это доказало Наполеону необходимость в личном вмешательстве в происходящее за Пиренеями.

30 октября 1808 г. Наполеон вместе с Ланном покинул Рамбуйе и через четыре дня, утром 3 ноября, преодолев 900 км, прибыл в Байонну. Началось вторжение Наполеона - первое в его истории вторжение без активных действий со стороны противника. Взятие столицы император взял на себя, возложив на плечи Ланна, еще страдавшего от тяжелых последствий неудачного падения с лошади, разгром Андалузской армии испанских войск под командованием генерала Ф. Х. Кастаньоса и Арагонской армии генерала Ж. де Реболледо Палафокса-и-Мелси, "обидчиков" французского оружия, поскольку первый прославился на всю Европу как герой Байлена, второй - как герой первой осады Сарагосы. Против Кастаньоса Наполеон решил бросить корпуса Нея и герцога Конельяно Монсея, которые должны были зажать в тиски испанцев и уничтожить их. Поскольку Наполеон особо не доверял энергии 54-летнего Монсея, он решил поставить герцога Конельяно, чем страшно его обидел, под командование 39-летнего Ланна. Герцог Монтебелло должен был гнать Кастаньоса на Нея, которому следовало встретить противника с тыла.

23 ноября 1808 г., при Туделе, в 70 км восточнее Сарагосы, Ланн (31 тыс. человек) за несколько часов, не вводя в бой все силы, разбил дезорганизованные и разрозненные войска Кастаньоса и Палафокса (30 тыс. человек). Победа была полной: по донесению Ланна, французы потеряли 150 - 200 человек убитыми и 300 - 400 человек ранеными, испанцы - около 4000 человек только убитыми. Следовало организовать преследование побежденных, но по состоянию здоровья Ланн остался в Туделе, приказав Монсею с одной частью войск лично заняться осадой Сарагосы, а с другой - преследовать разбитого Кастаньоса.

Поскольку Сарагоса занимала важное стратегическое положение (обладая ею, испанцы угрожали французским коммуникациям), Наполеон принял решение поставить город под полный контроль, но Монсей не обладал энергией Ланна и двигался медленно, как, впрочем, и из-за огромных проблем со снабжением войск. В итоге Палафокс беспрепятственно отступил (точнее, бежал) в Сарагосу, столицу провинции Арагон.

Сразу после первой осады 28-летний Палафокс с небывалой энергией начал спешно работать над улучшением оборонительных сооружений города со 100-тысячным населением. Он поставил под ружье разрозненные испанские части, находившиеся в городе, в том числе и беглецов из-под Туделы, - около 55 тыс. человек, большинство которых составляли вооруженные английским оружием и готовые сражаться до последнего крестьяне, горожане, контрабандисты, весьма искусные стрелки; на стенах и в городе стояло 150-160 пушек43. В город свозилось продовольствие; все трудоспособное население, не исключая и женщин, было отправлено на фортификационные работы и заготовку припасов; городские укрепления были приведены в полную готовность. Каждый дом был превращен в мощный форт с бойницами, улицы перегорожены мощными баррикадами с пушками. Палафокс ввел жесткую дисциплину: за малейший отказ принять участие в работах виновного ждали самые суровые наказания, вплоть до смертной казни; любого, кто начинал заводить разговоры о сдаче, ждала виселица.

19 декабря к Сарагосе подошли войска, предназначенные для взятия города: 3-й и 5-й армейские корпуса Монсея и А.-Э. Мортье под командованием первого - 25 - 30 тыс. человек (включая прекрасно оснащенные инженерные войска) при 60 осадных орудиях. Уже в ночь на 22 декабря французы предприняли первый штурм, захватив господствующие высоты. Началась вторая осада. С первых же дней французы оказались в тяжелом положении: поскольку окрестности Сарагосы были наводнены многочисленными вооруженными крестьянскими отрядами, продовольствие приходилось добывать с боем на месте или доставлять издалека. Ежедневно госпитали пополнялись по 100 - 120 человек больными и ранеными. Впрочем, осажденным приходилось не легче. Так, в Сарагосе вспыхнула эпидемия; несмотря на заранее подготовленные запасы продовольствия, начались перебои с питанием, а после захвата французами всех городских мельниц, наступил и голод.

Тем временем, ввиду отсутствия положительных результатов в осаде Сарагосы, император решил сменить Монсея и 17 декабря назначил командующим осадой герцога д'Абрантеса Ж.-А. Жюно, а Ланна из Туделы взял с собой для преследования английских войск. К середине января 1809 г. Жюно удалось захватить половину внешних укреплений города. Однако осада затягивалась. 8 января император, спешивший во Францию, возложил на Ланна командование 3-м (Жюно) и 5-м (Мортье) корпусами и общее руководство осадой. 20 января маршал прибыл к Сарагосе. Быстро оценив обстановку, герцог Монтебелло приступил к возведению новых батарей и занялся подготовкой очередного штурма. Сами осажденные не дремали и неоднократно совершали дерзкие вылазки. Так, в ночь на 23 января испанцы захватили две пушки; за два дня (26 - 27 января) только французские инженерные части потеряли 7 офицеров и 38 солдат, а два батальона 117-го пехотного полка ударились в панику. В полдень 27 января французы, пробив накануне три бреши, начали генеральный штурм. Разгорелись упорные бои: осыпаемые градом пуль, ядер и картечи, французы с огромным трудом продвигались вперед. Внутри города начались беспощадные уличные бои, или, как выразился Ланн в письме супруге от 6 февраля 1809 г., "война против домов"44, где под дома, которые не удавалось взять штурмом, французы проводили подкопы, закладывали пороховые мины и взрывали их вместе с защитниками. Атаки следовали за атаками, сражались за каждую улицу, за каждый дом. 29 января Ланн написал Наполеону о штурме 27 января: "Сир, я никогда не видел столько жестокости, которую проявили наши враги при обороне Сарагосы. Я видел женщин, которые давали себя убивать у городских брешей. Нам приходится брать штурмом каждый дом"45.

Затягивающаяся осада и, в частности, жестокая "подземная война" отрицательно сказывались на боевом духе осаждающих, наполняя их сердца неуверенностью и сомнениями в благоприятном исходе; иногда "ворчуны" открыто проявляли недовольство командованием, в том числе и Ланном, требуя подкреплений. При этом Ланн, имея опыт борьбы против испанцев при Туделе, судя по всему, не ожидал столь отчаянного сопротивления и находился в психологическом затруднении. 1 февраля он написал императору откровенные строки: "Эта война совсем не похожа на ту, которую мы знаем... Эти несчастные защищаются с таким остервенением, которое даже невозможно представить. Сир, эта война вселяет ужас в наши сердца". Даже за несколько дней до сдачи города Ланн не был уверен в своем успехе, с солдатской прямотой сообщив Наполеону: "Мы слишком далеки от полного успеха"46.

19 февраля французы захватили предместье на левом берегу; наступил явный перелом в сторону французов. Ситуация для Сарагосы ухудшилась донельзя. Уже вечером того же дня к Ланну прибыл парламентер от Палафокса. 21 февраля 1809 г., после 52-дневной обороны, Сарагоса капитулировала; 24 февраля Ланн совершил торжественный въезд в город вместе с герцогом Тревизским Мортье и штабом. Общие потери испанцев за осаду составили 53 873 человека (из которых безвозвратные потери гарнизона составили около 18 тыс. человек), французов - около 3000 человек (по данным испанских историков - 10 тыс. человек). В качестве трофеев Ланну достались 21 знамя (по первоначальным данным самого Ланна - сотня знамен) и большие запасы пороха47. В городе еще находились крупные запасы зерна, но без мельниц превратить его в муку было невозможно. Город лежал в руинах.

Значение взятия Сарагосы трудно переоценить, - это было самое эпохальное событие периода сопротивления Испании Наполеону. Во-первых, Арагон был потрясен падением города; восстания и волнения испанцев сразу прекратились. Во-вторых, взятие города укрепило авторитет французского оружия, и, в-третьих, обезопасило французские коммуникации, обеспечив прочную связь между войсками на Пиренеях и Францией. При этом осада Сарагосы тяжело подействовала на эмоциональную натуру гасконца. Он постоянно бомбардировал Наполеона и Бертье просьбами отправить его во Францию поправлять здоровье48, прийти в себя от увиденного и пережитого. 21 марта Ланн уехал во Францию.

В начале 1809 г. началась Австрийская кампания, оказавшаяся последней для маршала. Ланн возглавил 2-й армейский корпус французской Германской армии и, как всегда, под началом Наполеона, в ходе 5-дневных апрельских боев (19 - 23 апреля) совершил очередные подвиги (например, 23 апреля при взятии Регенсбурга). С захватом в мае столицы Австрии война, как предполагал император, не закончилась. Эрцгерцог Карл сумел спасти армию и отвести ее на левый берег Дуная. Преследуя австрийцев, Наполеон перебросил туда корпуса Ланна и Массены, а также кавалерию Бессьера. Но переправа была наведена на скорую руку, и поэтому сильное течение быстро разломало мосты. Ланн с Массеной и Бессьером (60 тыс. человек) оказались изолированными на противоположном от главных сил берегу, один на один с почти 100-тысячной армией эрцгерцога. Сражение на левом берегу Дуная при попытке французов переправиться через реку вошло в историю под названием сражения при Асперне (Эсслинге). В 15 ч 21 мая австрийцы начали наступательные действия. Разгорелись ожесточенные бои. За каждый домик в Асперне и Эсслинге шла кровавая борьба. Часть Асперна Массена потерял, Ланн же, благодаря действиям кавалерии Бессьера, в Эсслинге удержался49. Судьбе было угодно, чтобы в самый напряженный момент этого кровопролитнейшего сражения, когда победа французов была близка, Ланн с Массеной оказались отрезанными от главных сил из-за очередного разрушения понтонного моста. Более того, именно в ходе этого сражения Ланн, предчувствовавший утром 22 мая собственную смерть, получил смертельное ранение.

В действительности, гибель Жана Ланна не была героической, как смерть маршала Бессьера, убитого 1 мая 1813 г. ядром во время рекогносцировки или маршала Ю. А. Понятовского, утонувшего 19 октября того же года во время финального этапа сражения при Лейпциге. Ланн получил смертельное ранение не во время атаки, можно сказать, случайно. Около 18 ч 22 мая, в конце упорнейшего дня, когда атаки с обеих сторон утихли, находясь во второй линии позиций в компании с другом генералом Пузе (его инструктора в 1792 г.), маршал невольно стал свидетелем гибели последнего, убитого ядром (или картечной пулей) наповал. Адъютант герцога Монтебелло и очевидец ранения Марбо вспоминал: "Взволнованный маршал... сделал сотню шагов в направлении Гросс-Энцерсдорфа, задумчиво сел на край рва, откуда стал смотреть на войска. Через четверть часа четверо солдат, тяжело несущих тело мертвого офицера, полностью завернутого в шинель, остановились передохнуть недалеко от маршала. Шинель откинулась, и Ланн узнал Пузе. - "А! Эта ужасная сцена будет преследовать меня повсюду!...", - вскричал он. Ланн поднялся и пересел на другое место. Он сидел, прикрыв рукой глаза, скрестив ноги, погруженный в печальные размышления. И в этот момент небольшое ядро третьего калибра (имеется в виду 3-фунтовое ядро - самого мелкого калибра. - М. Ч.), выпущенное из Энцерсдорфа, рикошетом попадает в маршала, прямо в его скрещенные ноги... Оно разбило ему коленную чашечку на одной ноге и подколенную впадину на другой. Я бросился к маршалу в тот же миг. Он мне сказал: "Я ранен... это ничего... дайте мне руку, помогите подняться...". Он попробовал встать, но это было невозможно!"50.

По словам главного хирурга Императорской гвардии и друга Ланна Д.-Ж. Ларрея, "после первого же рикошета ядро большого калибра (выделено мной. - М. Ч.) со всей силой ударило в левое колено маршала, раздробило его и, изменив направление, с не меньшей силой ударило по касательной по правому бедру, с которого сорвало кожный покров и большую часть мышц... и очень близко возле коленного сустава той же правой ноги, который, к большому счастью, не был задет. От удара о землю герцог Монтебелло испытал сильнейшее сотрясение мозга и внутренних органов... У маршала было бледное лицо, бледные губы, грустные и слезящиеся глаза, слабый голос и едва уловимый пульс". Таким образом, несколько неясно, чем был ранен маршал: "небольшим ядром" (Марбо) или ядром "большого калибра" (Ларрей)? Врач императорского двора Ж.-Б. Ланефранк даже сообщил, что первоначально, опираясь на характер ранения, хирурги (их имена Ланефранк не указал), говорили даже о картечной пуле51.

Немедленно собрался консилиум из всех авторитетных врачей: Ларрея, главного хирурга императорского двора А.-Ю. Ивана и гвардейского хирурга Пале. Марбо, ссылаясь на данные беседы с Иваном, утверждал, что мнение последнего о мерах по спасению маршала было противоположно позиции Ларрея, настаивавшего на ампутации: "Ларрей был главным среди врачей, его мнение возобладало, и маршалу ампутировали одну ногу..." Но даже и в этом случае сам Ларрей признавался, что решение на операцию ему далось нелегко: "все (выделено нами. - М. Ч.) мои товарищи признавали необходимость немедленной ампутации ноги, хотя из-за малых надежд на положительный исход и из-за чрезвычайного тяжелого состояния пациента никто не отваживался приступить к ней"52. Менее чем за две минуты Ларрей ампутировал маршалу левую ногу. Из-за тяжелого состояния пациента врачи решили повременить с его транспортировкой в Шёнбрунн, где он оказался бы в лучших условиях, и поместили раненого неподалеку, в доме пивовара в Эберсдорфе, в десятке километров от Шёнбрунна. Этот дом сохранился до настоящего времени; на его стене установлена памятная табличка на немецком языке. Круглосуточный присмотр за Ланном осуществлял Ланефранк и Пале.

После ампутации состояние раненого в первые дни после операции несколько улучшилось, и Наполеон 25 мая уверенно написал министру полиции Ж. Фуше: "Я думаю, что герцог Монтебелло будет ходить на деревянном протезе"53. Однако в ночь на 28 мая ампутация дала осложнения, у пациента, судя по всему, началась гангрена, - появился сильный жар, он перестал узнавать окружающих и стал бредить. Врачи разделились во мнениях: Ланефранк и Пеле давали пессимистические прогнозы, Ларрей и Иван настаивали, что все протекает нормально (в письме к личному врачу Наполеона Ж.-Н. Корвизару Ланефранк вспоминал: "Все окружающие, кроме меня и Пале, ни о чем не подозревали"). Личный камердинер Наполеона Л. Констан Вери утверждал о второй операции Ланна, намекая на ампутацию правой ноги, но ни Ларрей, ни Ланефранк не обмолвились об этом ни словом54. В 5 или 6 ч 31 мая, после недельной агонии, маршал скончался на руках своего адъютанта Марбо (он ошибочно отнес дату смерти маршала на 30 мая): "...в ночь с 29 на 30 (правильно: с 30 на 31 мая. - М. Ч.)... бред сменился упадком сил. Он пришел в себя, узнал меня, пожал мне руку, заговорил о своей жене и пятерых детях, о своем отце... Я был у его изголовья, он прислонил голову к моему плечу, казалось, задремал, и испустил последний дух..."55. Существовала легенда, что на смертном одре Ланн обвинял Наполеона в его амбициях; однако достоверных доказательств данной версии не обнаружено.

За свою полководческую карьеру Наполеон потерял убитыми трех маршалов из двадцати шести (Ланна, Бессьера и Понятовского), но именно в отношении Ланна император проявил самые глубокие и искренние человеческие чувства. Мамелюк Рустам и Констан вспоминали, как во время обеда слезы Наполеона капали в ложку с супом. Императрице Марии-Луизе император написал: "Потеря герцога Монтебелло, скончавшегося сегодня утром, потрясла меня до глубины души"56. Известить герцогиню Монтебелло об ужасной трагедии Наполеон решил лично. Письмо императора, столь простое и прямое, лишний раз доказало искренность скорби повелителя Франции: "Моя кузина! Этим утром от ран, полученных на поле брани, маршал скончался. Ваша боль - это и моя боль. Я потерял самого знаменитого в армии полководца, моего соратника в течение шестнадцати лет, человека, которого я всегда рассматривал как своего лучшего друга. Заверяю Вас, что его семья и дети всегда будут находиться под моей защитой, - именно с этой целью я и написал это письмо, ибо ничто на свете не может смягчить обрушившуюся на Вас горечь и боль от утраты самого близкого и дорогого Вам человека"57.

Забальзамированные останки герцога Монтебелло перевезли из Шёнбрунна в Страсбург. Год спустя тело маршала с большой помпой, с салютом и почестями по всем городкам и поселкам в сопровождении траурного кортежа, привезли в Париж. В день годовщины победы при Ваграме, 6 июля 1810 г., маршала торжественно похоронили в склепе Пантеона (ниша № 22); сердце Ж. Ланна погребено на парижском кладбище Монмартр. В последний путь маршала провожал огромная траурная процессия на глазах одетого в траур всего Парижа. Четыре маршала империи (Монсей, Даву, Ж.-М. Серюрье и настоявший на своем участии в этой процессии из благородных соображений Бессьер) несли траурный покров на гроб их славного коллеги. Рядом вышагивали с саблей в руке четыре солдата-инвалида, получившие ранения в сражениях под руководством Ланна. Останки знаменитого маршала сопровождали военные, гражданские и религиозные лица в строгом порядке58.

Потомки не забыли подвиги герцога Монтебелло. 25 мая 1834 г., к 65-летию маршала, в родном городе гасконца Лектуре торжественно была открыта статуя работы Ж.-П. Корто. Бюст маршала (вместе с бюстами только еще троих маршалов империи - Понятовского, Мортье и Бессьера) находится в учрежденной Луи-Филиппом "Галерее военной славы Франции" ("galerie des Batailles") Версальского замка, где увековечены самые славные битвы и полководцы Франции за 14 веков (с V до XIX в.). Имя Ланна выгравировано на восточной стороне Триумфальной арки на Площади Звезды. Его имя среди других маршалов находится в так называемом бульварном маршальском кольце в Париже. В 2009 г. общество "Наследие маршала Ланна" ("Memoire du Marechal Lannes") организовало и провело широкую и насыщенную программу по случаю празднования 240-летней годовщины со дня рождения герцога Монтебелло59. С другой стороны, в Лектуре до сих пор нет улицы, названной именем Ланна. Правда, улица, где он родился, носит название улицы Монтебелло, но любителям Второй империи это название будет напоминать другую победу французов над австрийцами, во время Австро-итало-французской войны 1859 г., одержанную при Монтебелло также французами над австрийцами, но полвека спустя (20 мая 1859 г.).

Как известно, до сих пор в отечественной и зарубежной литературе присутствуют обильные восторженные отзывы Наполеона о Ланне. В частности, классическим можно назвать изречение бывшего императора на о. Св. Елена от 4 - 5 декабря 1815 г.: "Ланн имел больше храбрости, чем рассудка, но с каждым днем постоянно уравновешивал эти два качества. Я нашел его пигмеем, а потерял гигантом". Отечественные историки традиционно называют Ланна одним из лучших маршалов Наполеона60. Но действительно ли смелый и отважный гасконец являлся выдающимся военным дарованием?

Прежде всего фраза Наполеона - "я нашел его пигмеем, а потерял гигантом" - не должна вводить нас в заблуждение. Он потерял "гиганта" Ланна не потому, что он уже уравновесил рассудок с храбростью, а потому, что он за свою 17-летнюю военную карьеру (с 1792 по 1809 гг.) только начал уравновешивать эти два качества. Тот же Наполеон на Св. Елене, спустя полгода (12 августа 1816 г.) очень метко сказал о действиях трех своих маршалов в апреле 1809 г.: "Массена проявил себя как выдающийся полководец, Даву показал себя достойным всех похвал и маршалом, созданным для великих дел... Ланн был настоящим Ахиллом армии, ее разящим мечом..."61. Соответственно, Ланн, по его признанию, был только "мечом", то есть блестящим исполнителем, а не "выдающимся полководцем" вроде Массены, или "маршалом, созданным для великих дел" как Даву.

Действуя на полях сражений бок о бок вместе с великим императором, Ланн не стал его учеником в стратегии войны. В актив Ланна обычно зачисляют победы при Монтебелло, Пултуске и Туделе, удачные действия при Фридланде и взятие Сарагосы. Победа при Монтебелло в 1800 г. стала возможной только благодаря своевременному подходу дивизии Виктора. Победа при Пултуске в 1806 г. была очень похожа на победу при Монтебелло: шансы на победу маршала были невысоки, если бы не своевременный приход 5-тысячной дивизии Дольтана. К тому же при Пултуске Наполеон отправил Ланна не для сражения с основными неприятельскими силами, а только для выхода в тыл русской армии. При Туделе ему требовалось уничтожить морально подавленные долгим отступлением войска испанцев Кастаньоса и Палафокса, а в ходе взятия Сарагоссы - довершить начатое предшественниками дело. Сравнение Ланна с Сультом (первый был старше менее чем на месяц) и Даву (который был младше Ланна на год) вообще не выдерживает никакой критики.

Французский генерал и военный мыслитель XIX в. Ж.-Л. Лёваль справедливо сказал: во время Первой империи "...очень многочисленны были люди действия, энергии и порыва, дебюты которых были ознаменованы блестящими подвигами. Их храбрость привлекала к ним внимание, и они достигали самых высоких должностей, оставаясь все теми же, какими они были в начале своей карьеры. После такого количества походов, практика войны их ничему не научила. Опыта они не приобрели... Всегда восхитительные бойцы, они никогда не доросли до людей с замыслом"62. Ланн - один из образцов, подтверждающих данное высказывание. Неслучайно немецкий военный историк Г. Дельбрюк, анализируя военные дарования французских генералов и маршалов периода Революции и Первой империи, сказал о Ланне (равно как и о Ж.-Б. Журдане и Лефевре): в королевской армии остался бы рядовым или в лучшем случае дослужился бы до унтер-офицера. Выше них Дельбрюк ставил таланты Ожеро, Сульта, Нея, Мюрата, Виктора и Удино63.

Маршал Первой империи Жан Ланн действительно был одной из самых ярких и привлекательных величин в блистательном созвездии наполеоновских маршалов, любящим отцом и другом Наполеона, но человеком с ограниченным кругозором и снедаемый огромными и непомерными амбициями. Ланн обладал невероятным и неповторимым умением поднимать боевой дух солдат, невиданной храбростью и редким мужеством, необходимым хладнокровием на поле боя. Под чутким присмотром Наполеона он успешно демонстрировал прекрасные качества умелого тактика, но военные дарования маршала принципиально ничем не отличались от успешных маневров других известных наполеоновских маршалов и даже генералов. В 1804 г. Ланну удалось найти маршальский жезл в своем походном ранце, но найти свой Ауэрштедт ему было явно не по силам.

Примечания

1. КУРИЕВ М. М. Маршалы Наполеона: групповой портрет. - Very Important Person, 1991, N 1, с. 60 - 63; ТРОИЦКИЙ Н. А. Маршалы Наполеона. - Новая и новейшая история, 1993, N 5, с. 169; ШИКАНОВ В. Н. Созвездие Наполеона. М. 1999.

2. VALYNSEELE J. Les Marechaux de Premier Empire. P. 1957, p. 133 - 134, 144; LANNES Ch. Le Marechal Lannes. Tours, s.d., p. 10 - 11.

3. МАРБО М. Мемуары генерала барона де Марбо. М. 2005, с. 345.

4. Там же, с. 23 - 24, 345.

5. THOUMAS. Le marechal Lannes. P. 1891, p. 5; LANNES Ch. Op. cit., p. 16. В этой фразе существует явная двусмысленность: сосед отца употребил слово "capitaine", которое обозначает одновременно и "полководец", и чин капитана.

6. LANNES Ch. Op. cit., p. 13.

7. DAMAMME J. -C. Lannes. Marechal d'Empire. P. 1987, p. 74.

8. Ibidem., p. 31.

9. WILLETTE L. Le Marechal Lannes, un d'Artagnan sous l'Empire. P. 1979, p. 55, 56.

10. Ibidem., p. 57 - 58.

11. LAS-CASES E. de. Memorial de Sainte-Helene. T. 1. P. 1999, p. 234; Ibidem. T. 2. P. 1999, p. 1064.

12. МАРБО М. Ук. соч., с. 346; LANNES Ch. Op. cit., p. 32.

13. DAMAMME J. -C. Op. cit., p. 326 - 330; WILLETTE L. Op. cit, p. 88 - 90.

14. CHAPTAL. Mes souvenirs sur Napoleon. P. 1893, p. 252. См. также: ESPINCHAL H. d'. Souvenirs militaires (1792 - 1814). P. 1901, t. 1, p. 144 - 145.

15. ЛАШУК А. Наполеон. Походы и битвы. 1796 - 1815. М. 2004, с. 150 - 152. См. также: ЧАН-ДЛЕР Д. Военные кампании Наполеона. Триумф и трагедия завоевателя. М. 1999, с. 190.

16. BOURRIENNE. Memoires. Т. 4. Р. 1829, р. 112.

17. ЧАНДЛЕР Д. Военные кампании Наполеона. Триумф и трагедия завоевателя. М. 1999, с. 190; CUGNAC G. de. Campagne de l'Armee de Reserve en 1800. P. 1900, p. 268; JOMIN1. Histoire critique et militaire des Guerres de la Revolution. Bruxelles. T. 13. 1838, p. 212 - 213; Memoires pour servir a l'histoire de France sous Napoleon (Memoires de Napoleon). T. VI. P. 1830, p. 223 - 224; THOUMAS. Op. cit., p. 75; SARGENT H.H. Campaign of Marengo. Lnd. 1897, p. 157 - 158; KELLERMANN. Histoire de la campagne 1800. P. 1854, p. 136.

18. PERIN R. Vie militaire de J. Lannes, Marechal de l'Empire, duc de Montebello. P. 1809, p. 149; DAMAMME J. -C. Op. cit., p. 60 - 61; Correspondance de Napoleon. T. 6. P. 1860, p. 360 - 362.

19. АБРАНТЕС Л. Записки герцогини д'Абрантес. Т. 3. М. 1835, с. 297; МАРБО М. Ук. соч., с. 345.

20. АБРАНТЕС Л. Ук. соч. Т. 4. М. 1836, с. 317 - 318; REMUSAT de. Memoires. T. 2. Р. 1880, р. 383; PASQUIER. Memoires. Т. I. Р. 1894, р. 379 - 380; DURAND S.C. Memoires sur Napoleon, l'imperatrice Marie-Louise et la cour des Tuileries (1810 - 1814). P. 1828, p. 61.

21. VALYNSEELE J. Op. cit, p. 134, 140, 143; CHARDIGNY. Les Marechaux de Napoleon. P. 1977, p. 459. О потомках маршала см. также: (htt://www.vokrugsveta.ru/telegraph/history/289/) и (http://web.genealogie.free.fr/Les_dynasties/Les_dynasties_celebres/Franc e/Dynastie_Lannes.htm)

22. CAULAINCOURT. Memoires. Т. 2. Р. 1933, р. 331.

23. БУРИЕНН. Записки. Т. 5. СПб. 1834, с. 61 - 62. ШИКАНОВ В. Н. Ук. соч., с. 157 - 159; THIERS A. Histoire du Consulat et de l'Empire. T. 3. P. 1845, p. 325 - 326; СОКОЛОВ О. В. Армия Наполеона. СПб. 1999, с. 426; ЛАШУК А. Гвардия Наполеона. М. 2003, с. 36.

24. LANNES Ch. Op. cit., p. 57.

25. БУРИЕНН. Ук. соч., с. 62.

26. АБРАНТЕС Л. Ук. соч. Т. 5. М. 1835, с. 283 - 284.

27. ABRANTES L. d'. Histoire des salons de Paris. T. 6. Bruxelles. 1838, p. 175.

28. БУРИЕНН. Ук. соч., с. 59.

29. BOREL M. La mission diplomatique du general Lannes a Lisbonne (1801 - 1804). - Revue des Deux Mondes. T. 4. P. 1911, p. 374 - 375, 653 - 655, 657, 658 - 659, 667; Dictionnaire Napoleon. P. 1987, p. 1368.

30. STERN J. Le chateau de Maisons. - Revue de Paris, 1934, t. 3, p. 649.

31. THIEBAULT. Memoires. T. 3. P. 1894, p. 463 (note); WILLETTE L. Op. cit., p. 157, 159.

32. АБРАНТЕС Л. д'. Ук. соч. Т. 9 М. 1836, с. 320; МАРБО М. Ук. соч., с. 328 - 331.

33. CHARDIGNY L. Op. cit., p. 103 - 104.

34. Ibidem., p. 104.

35. CAULAINCOURT. Op. cit., p. 331, 332.

36. Correspondance du Marechal Davout, prince d'Eckmuhl (1801 - 1815). T. 1. P. 1885, p. 380; FOUCART P. Campagne de Pologne. Novembre-decembre 1806 - janvier 1807 (Pultusk et Golymin). T. 1. P. 1882, p. 468 (note), 471.

37. Dictionnaire Napoleon, p. 1430.

38. FOUCART P. Op. cit., p. 471 - 472. См. также: Ibidem., p. 469 - 470; G.L. La manoeuvre de Pultusk. - Revue d'histoire, 1911, N 123, p. 135.

39. FOUCART P. Op. cit., p. 472; ЛЕТТОВ-ФОРБЕК. О. фон. История войны 1806 и 1807 гг. Т. 3. Варшава. 1896, с. 114.

40. DAMAMME J. -C. Op. cit., р. 227 - 229; WILLETTE L. Op. cit., p. 178. Один из первых биографов маршала вообще о Пултуске предпочел упомянуть бегло, не вдаваясь в детали: PERIN R. Op. cit., р. 190 - 191. См. также: Victoires, conquetes, desastres, revers et guerres civiles des francos. T. 17. P. 1820, p. 31; Campagne de la Grande armee en Saxe, en Prusse et en Pologne en l'an 1806 et l'an 1807. P. 1807, p. 253 - 254.

41. DURAND S. -C. Op. cit., p. 61. Наполеон говорил Коленкуру, что Ланн страстно хотел бы принадлежать к благородному сословию. См.: CAULAINCOURT. Op. cit., p. 330.

42. REGENBOGEN L. Napoleon a dit. P. 1998, p. 362; Correspondance de Napoleon, 1865, t. 17, p. 530.

43. BELMAS J. Journaux des sieges faits ou soutenus par les francais dans la Peninsule, de 1807 a 1814. T. 2. P. 1836, с 139; BEY F. Lannes s'empare de Saragosse. - La revue de Napoleon, 2009, N 37, p. 5; HUGO A. France militaire. T. 4. P. 1838, p. 92; PERIN R. Op. cit, p. 211.

44. DAMAMME J. -C. Les soldats de la Grande Armee. P. 2002, p. 183; THIERS A. Histoire du Consulat et de l'Empire. T. 9. P. 1849, p. 567.

45. Lettres, rapports recus ou envoyes par S.E. Monsieur le Marechal duc de Montebello a S.M. l'Empereur ou aux autres Marechaux pendant la siege et la prise de la ville de Saragosse. - Revue des Etudes Napoleoniennes. T. XIV. P. 1918, p. 158. См. также: PETIT M. Les sieges celebres. P. 1881, p. 214.

46. Lettres, rapports.., p. 167, 185.

47. Ibidem., p. 306; BELMAS J. Op. cit., p. 327, 329, 322 - 323, 415; BEY F. Op. cit, с 13; DIGBY S. The Greenhill Napoleonic Wars Data Book. Lnd. 1998, p. 280; Dictionnaire Napoleon, p. 1536; LEJEUNE. Sieges de Saragosse. P. 1840, p. 246; JOSEPH. Memoires et correspondance politique et militaire du Roi Joseph. T. 5. P. 1854, p. 413 - 414.

48. Lettres, rapports.., p. 192, 306, 327.

49. ЛАШУК А. Наполеон. Походы и битвы, с. 424.

50. МАРБО М. Ук. соч., с. 336.

51. LARREY D. -J. Memoires de chirurgie militaire et campagnes T. 3. P. 1812, p. 278; THOUMAS. Op. cit, p. 366 - 367.

52. LARREY D. -J. Op. cit., p. 278, 279; МАРБО М. Ук. соч., с. 336; THOUMAS. Op. cit, p. 367.

53. Correspondance de Napoleon. T. 19. P. 1866, p. 43; МАРБО М. Ук. соч., с. 336; DAMAMME J. -C. Les soldats de la Grande Armee, p. 252.

54. THOUMAS. Op. cit, p. 368; CONSTANT L. Memoires. T. 4. P. 1830, p. 146.

55. МАРБО М. Ук. соч., с. 341. Случайно или нет, но доктор Ланефранк, не покидавший пациента после операции, в подробном письме к Корвизару о последних днях маршала не упомянул ни одним словом о Марбо вообще, равно как и о его присутствии или какого-либо другого адъютанта Ланна при маршале в последние минуты его жизни. См.: THOUMAS. Op. cit., p. 366 - 370.

56. РУСТАМ Р. Моя жизнь рядом с Наполеоном. Ереван. 1997, с. 126; CONSTANT L. Op. cit. Т. 5. P. 1830, p. 62; DAMAS-HINARD J. -J. Napoleon. Ses opinions et jugements sur les hommes et sur les choses. T. 2. P. 1838, p. 41.

57. Correspondance de Napoleon. T. 19. P. 1866, p. 62. См. также; НАПОЛЕОН. Воспоминания и военно-исторические произведения. М. 1994, с. 627. Кончина Ланна вызвала небывалый траур и у масонов, среди которых покойный занимал высокие посты, в частности, в ложе "Великий Восток" ("Grande Orient"). См.; Dictionnaire de la franc-maconnerie. P. 1987, p. 763.

58. Подробнее о церемонии захоронения см.: ШИКАНОВ В. Н. Ук. соч., с. 420 - 424.

59. lannes.org/manifestations.html

60. LAS-CASES E. de. Op. cit., t. 1, p. 280, 361; ТАРЛЕ Е. В. Наполеон. M., 1991, с 211; МАНФРЕД А. З. Наполеон Бонапарт. М. 1971, с. 152; ТРОИЦКИЙ Н. А. Александр I и Наполеон. М. 1994, с. 167.

61. LAS-CASES E. de. Op. cit. Т. 1, p. 234; Т. 2, p. 1064. Примечательно, что один из биографов Ланна, цитируя слова императора о "разящем мече", "не заметил" характеристики Массены и Даву, приведенных Наполеоном в одном и том же предложении. См.: WILLETTE L. Ор. cit., p. 222.

62. Стратегия в трудах военных классиков. М. 2003, с. 164.

63. ДЕЛЬБРЮК Г. История военного искусства в рамках политической истории. Т. 4. СПб. 1997, с. 306.




Отзыв пользователя

Нет отзывов для отображения.


  • Категории

  • Темы на форуме

  • Сообщения на форуме

  • Файлы

  • Похожие публикации

    • Бессонов В. А. Генерал-майор Владимир Михайлович Яшвиль
      Автор: Saygo
      Бессонов В. А. Генерал-майор Владимир Михайлович Яшвиль // Российская история. - 2014. - № 3. - С. 44-61.
      В некрополе козельской Введенской Оптиной пустыни среди многочисленных захоронений людей, известных своей духовной жизнью или оставивших заметный след на служебном поприще, выделяется могила грузинского князя Владимира Михайловича Яшвиля, чьё имя в историческом сознании оказалось тесно связано с убийством российского императора Павла I. О роли, которую сыграл в этой зловещей истории В.М. Яшвиль, современный человек может составить исчерпывающее представление по многочисленным научным и популярным изданиям, посвящённым царствованию Павла I или обстоятельствам его гибели. Имя В.М. Яшвиля как одного из главных участников цареубийства 11 марта 1801 г. можно встретить в книге Н.Я. Эйдельмана, в сборнике «Со шпагой и факелом...», составленном Н.А. Бойцовым, в книге историка-эмигранта гр. В.П. Зубова1. Этот перечень можно продолжить. Однако, несмотря на существующее в историографии единодушие, вопрос о причастности В.М. Яшвиля к заговору остаётся открытым. Связано это, прежде всего, с встречающимися в мемуарах противоречивыми данными: возможно, участником цареубийства был не Владимир Михайлович, а его родной брат Лев.
      Следует подчеркнуть, что воспоминания являются главным источником, позволяющим восстановить ход событий 11 марта 1801 г. Никаких делопроизводственных документов, касавшихся заговора против Павла I, составлено не было, так как официального расследования причин смерти императора не проводилось, да и сам факт убийства тщательно скрывался. До революционных событий 1905 г. писать об обстоятельствах гибели Павла I было запрещено, всякие попытки историков обнародовать какие-либо сведения об этом пресекались цензурой. В воспоминаниях же как в источнике субъективном, отражающем окружающую действительность через призму авторского восприятия, существенно снижается достоверность передаваемой информации, что заставляет исследователя критически оценивать содержащиеся в них факты. Учитывая то обстоятельство, что именно воспоминания являются главным носителем информации о заговоре против Павла I, следует особенно тщательно сверять свидетельства разных мемуаристов, пытаясь объяснить встречающиеся расхождения и выявить данные, отражающие реальную картину событий. При этом, как справедливо отмечал Н.Я. Эйдельман, из десятков мемуарных свидетельств на эту тему большая часть оказалась «записана людьми, находившимися далеко от дворца, порою даже в других городах, но запомнивших рассказы очевидцев; немало и “свидетелей третьей степени”, то есть тех, кто зафиксировал рассказ лица, в свою очередь пересказывавшего версию участника»2. Из непосредственных участников событий записки оставили только барон Л.Л. Беннигсен и К.М. Полторацкий.
      Согласно большинству воспоминаний, одним из деятельных участников убийства Павла I был князь Яшвиль. В ряде мемуаров указываются только его фамилия и титул. Например, современник событий барон К.Г. Гейкинг, перечисляя заговорщиков, пишет, что среди них был «князь Яшвиль», который после отказа императора подписать отречение «крикнул “Ты обращался со мною, как тиран, ты должен умереть!” При этих словах другие заговорщики начали рубить государя саблями и ранили его сперва в руку, а затем в голову»3. Служивший в 1801 г. в лейб-гвардии Конном полку А.Ф. Воейков в записке «Генерал граф Беннигсен» отмечал, что на императора «кинулись Татаринов, Скарятин, князь Яшвиль»4. Другой современник Д.П. Рунич писал, что когда Павел I спрятался за ширму, вошедшие в комнату заговорщики растерялись, «но Яшвиль, грузинский князь, или Бог знает, кем он был, приблизился к ширмам, за которыми увидел скрывавшуюся жертву5. Как видно, эти свидетельства не дают возможности определить, кто из братьев Яшвилей принимал участие в убийстве императора.
      Вместе с тем, имеются воспоминания, содержащие более обширную информацию о Яшвиле, которая могла бы помочь в идентификации личности участника заговора. Но прежде чем анализировать мемуарные свидетельства, необходимо обратиться к биографиям братьев и выяснить, в каких чинах и на каких должностях они состояли к 11 марта 1801 г.6 Здесь возникают определённые сложности. Если данные о службе Льва Михайловича хорошо известны, то найти формулярный список его старшего брата до сегодняшнего дня не удалось. Восстановить основные вехи биографии Владимира Михайловича оказалось возможным благодаря обращению к Высочайшим приказам, отражавшим главные изменения в служебном положении офицеров российской армии7.
      Согласно надписи на надгробном памятнике с могилы В.М. Яшвиля в Оптиной Пустыни, он родился 15 июля 1764 г.8, ещё в детстве был вывезен из Грузии вместе с младшим братом Л.М. Яшвилем и находился при Екатерине II. Обучался в Артиллерийском и инженерном шляхетском кадетском корпусе, откуда в 1782 г. был выпущен штык-юнкером в полевую артиллерию9. В.М. Яшвиль принял участие в русско-турецкой войне 1787-1791 гг. и Польских походах 1792 и 1794 гг., при формировании в 1795 г. конных рот артиллерии назначен командиром 4-й роты10. 7 октября 1796 г. он был награждён орденом Святого Владимира 4-й степени, в 1797 г. имел уже чин майора11. 19 августа 1797 г. Павел I пожаловал его орденом Святой Анны 3-й степени12. Высочайшим приказом от 30 ноября 1798 г. подполковник артиллерийского Амбразанцова батальона князь Яшвиль был произведён в полковники13. С назначением новых шефов батальон, в котором служил Владимир Михайлович, менял свои названия. С 1 октября 1799 г. он стал артиллерийским Карабьина батальоном, а с 13 ноября 1799 г. - Булыгина14. Согласно Высочайшему приказу от 12 января 1800 г., полковник Яшвиль был назначен его командиром в батальоне Булыгина15, а после переименования батальонов в полки с 20 апреля 1800 г. - командиром артиллерийского Булыгина полка16. 13 сентября 1800 г. этот полк был переименован в 6-й артиллерийский. 13 ноября 1800 г. последовал приказ о произведении Яшвиля в генерал-майоры с назначением флота цейхмейстером17, со старшинством с 8 октября того же года18. 13 января 1801 г. Владимир Михайлович был уволен в отпуск на 28 дней19.

      Лев Михайлович Яшвиль родился в 1768 г. (по другим данным, в 1772 г.)20. Воспитывался в Артиллерийском и инженерном шляхетском кадетском корпусе, откуда 12 мая 1786 г. выпущен штык-юнкером в Бомбардирский полк. Участвовал в русско-турецкой войне 1787-1791 гг. За отличие при взятие Очакова был награждён чином подпоручика. Принял участие в Польских походах 1792 и 1794 гг. За отличия в бою при Мацеевицком замке и штурме Праги (предместья Варшавы) награждён орденами Святого Владимира 4-й степени и Святого Георгия 4-го класса. 20 июня 1794 г. получил чин поручика. С 17 декабря 1794 г. служил в 4-й конно-артиллерийской роте. При уравнении артиллерийских и армейских чинов 11 января 1797 г. Лев Михайлович был переименован в штабс-капитаны, 17 декабря 1797 г. получил чин капитана, а 12 апреля 1799 г. переведён в лейб-гвардии Артиллерийский батальон. Из гвардейской артиллерии 5 мая 1800 г. капитан Яшвиль был определён полковником в конный Богданова батальон21, который 13 сентября 1800 г. получил название 8-го артиллерийского полка. За отличие по службе 2 февраля 1801 г. Л.М. Яшвиль был награждён орденом Святого Иоанна Иерусалимского.
      Следовательно, к 11 марта 1801 г. Владимир Михайлович в чине генерал-майора состоял цейхмейстером флота, а Лев Михайлович был полковником 8-го артиллерийского полка. Зная чины и должности братьев, следует внимательно проанализировать мемуарные свидетельства, содержащие дополнительные сведения о Яшвиле - участнике убийства Павла I.
      Пожалуй, самым важным источником информации о смерти императора являются записки Беннигсена, который был одним из активных участников заговора. Он писал, что 11 марта 1801 г. в спальню императора вошли офицеры, среди которых был «подполковник Яшвиль, брат артиллерийского генерала Яшвиля22. Из этой фразы следует, что рядом с Беннигсеном находился Лев Михайлович Яшвиль, который действительно был братом генерал-майора Владимира Михайловича. При этом Л.М. Яшвиль ошибочно назван подполковником, хотя в то время он уже имел чин полковника. Но, несмотря на эту неточность, приведённая Беннигсеном формула «Яшвиль - брат генерала» однозначно указывает на Льва Михайловича как участника убийства.
      Рассказы Беннигсена о событиях 11 марта 1801 г. были положены в основу многих мемуарных свидетельств, в том числе и Э. фон Веделя. В его записках, опубликованных в Санкт-Петербурге в 1908 г., рассказывается, что Беннигсен, покидая спальню императора, приказал Яшвилю охранять Павла I. Описывая убийство, Ведель отметил, что падение ширм привело императора в чувство и он «без умолку громким криком звал на помощь. Он с силою оттолкнул державшего его Яшвиля и попытался вырваться. При этом они оба упали на землю. В это страшное мгновенье гвардейский офицер Скаллерет (?) сорвал с себя шарф и обвил им шею императора, а Яшвиль крепко держал голого, с отчаяньем боровшегося императора». В своих записках Ведель пишет, что заговорщиком был «князь Яшвиль (брат того, который впоследствии был генералом)»23. В данном случае можно предположить, что речь идёт о Владимире Михайловиче, так как его брат Лев стал генералом в 1808 г.
      Вместе с тем в изданном в 1908 г. московском сборнике «Время Павла и его смерть. Записки современников и участников события 11 марта 1801 г.» была опубликована анонимная работа «Правда об убийстве императора Павла I. По рассказу графа Беннигсена». По своей структуре, содержанию, описываемым деталям и сделанным акцентам это мемуарное свидетельство практически полностью идентично записке фон Веделя. Сходно и упоминание Яшвиля: «князь Ашвилли (брат артиллерийского генерала)»24. Но в этом случае мы вновь встречаем формулу Беннигсена - «брат генерала», которая указывает на Льва Михайловича как на участника заговора. Можно предположить, что в руках санкт-петербургских и московских издателей были либо разные переводы записки, либо отличные списки, сделанные с одного и того же источника25. Нельзя исключать и возможной редакторской правки, изменившей в угоду историографической традиции при публикации записок Веделя, формулу Беннигсена «Яшвиль - брат генерала» на противоположную.
      Не обошёл молчанием фигуру Яшвиля и М.А. Фонвизин, составивший описание заговора по рассказам очевидцев. Он пишет, что удар, нанесённый Н. Зубовым в висок Павла I золотой табакеркой, стал сигналом, «по которому князь Яшвиль, Татаринов, Горданов и Скарятин яростно бросились на него, вырвали из его рук шпагу: началась с ним отчаянная борьба». Свои записки Фонвизин снабдил списком заговорщиков, который начинается словами: «Вот кто были лица, мне и всем в то время известные». Среди перечисленных людей можно увидеть и артиллериста - «полковника князя Яшвиля»26. Это прямое и точное указание на участие в заговоре Льва Михайловича.
      Косвенно на Льва Михайловича показывают ещё два мемуариста. Так, например, граф А.Ф. Ланжерон, записавший в 1826 г. рассказ Беннигсена, среди офицеров гвардии - участников заговора упоминает «князя Яшвиля из артиллерии»27. Известный драматург, директор петербургского Императорского немецкого театра А.Ф.Ф. фон Коцебу, составивший записку об императоре Павле I и его смерти «по горячим следам» (основные сведения об убийстве он мог собрать в течение месяца, так как в апреле 1801 г. уже выехал за границу), пишет, что среди главнейших заговорщиков были «различные гвардейские офицеры, между прочим грузинский князь Яшвиль и Мансуров, оба незадолго перед тем выключенные из службы». Коцебу отмечает, что Яшвиль был очень пьян. Когда заговорщики вошли в комнату перед спальней, их встретили два вооружённых камер-гусара. «Один из них был поражён сабельным ударом, нанесённым ему Яшвилем, и упал наземь». В спальне императора, после того, как Павел I был повален на пол, «все ринулись на него. Яшвиль и Мансуров накинули ему на шею шарф и начали душить»28. Как видно, оба мемуариста пишут о том, что Яшвиль был гвардейским офицером. На самом деле к 11 марта 1801 г. ни один из братьев Яшвилей не служил в гвардии и не находился в отставке. Но, если Владимир Михайлович никогда не был офицером гвардии, то Лев Михайлович до своего назначения полковником в конный Богданова батальон служил капитаном в лейб-гвардии Артиллерийском батальоне более года (с 12 апреля 1799 г. до 5 мая 1800 г.).
      О причастности Льва Михайловича к убийству Павла I можно судить и по «Автобиографическим запискам» А.О. Смирновой-Россет, составленным в 1870-1881 гг. Это видно из описания событий, относящихся к 1818 г. (Владимир Михайлович к тому времени уже умер): «Вскоре получилось известие, что князь Яшвиль приедет делать смотр 17-й конной артиллерии. Лицо Яшвиля было очень неприятное, что-то суровое и холодное, и он участвовал в страшном убийстве в Михайловском дворце»29.
      Иначе, чем вышеприведённые мемуаристы, определяет князя Яшвиля современник событий А.Н. Вельяминов-Зернов. Касаясь подготовки заговора, он пишет, что к нему привлекались военные и «преимущественно начальники частей», среди которых был «начальник конногвардейской артиллерии, полковник князь Владимир Яшвиль»30. Вельяминов-Зернов называет Яшвиля по имени, но при этом указывает совершенно отличные от действительности должность и чин. Как указывалось выше, к началу 1801 г. в лейб-гвардии Артиллерийском батальоне, состоявшем из пяти пеших и одной конной рот, Яшвилей не было. Раньше в гвардии служил лишь Лев Михайлович. Он же в период заговора в чине полковника состоял в конной артиллерии (8-й артиллерийский полк), но не являлся полковым командиром. Как видно, в записке оказались совмещены в одно целое имя Владимира Михайловича и служебное положение Льва Михайловича. При этом важно отметить, что по контексту записок для Вельяминова-Зернова была важна должность Яшвиля, которую он тщательно, хотя и с ошибками, прописал, а не его имя.
      Д.В. Давыдов в записках «Анекдоты о разных лицах, преимущественно об Алексее Петровиче Ермолове» кратко пересказывает ход событий 11 марта 1801 г. со слов А.М. Каховского, которому, «в свою очередь, рассказывали Беннигсен и Фок». При этом Давыдов пишет: «Во время умерщвления Павла князь Владимир Михайлович Яшвиль, человек весьма благородный, и Татаринов задушили его, для чего шарф был с себя снят и подан Яковом Фёдоровичем Скарятиным». Степень достоверности записок Давыдова о заговоре, как «свидетеля третьей степени», не может быть высока. Это подтверждается и серьёзными разночтениями приводимых им данных в сравнении с другими источниками31.
      Оригинальную версию событий 11 марта 1801 г. передаёт в своих воспоминаниях, написанных со слов «товарищей и знакомых», М.П. Леонтьев. В его интерпретации Павел I принял предложение заговорщиков и согласился подписать отречение, «но в сие время свирепый генерал князь Юшвиль вскричал Зубову: “Князь, полно разговаривать! теперь он подпишет всё, что вы хотите, а завтра головы наши полетят на эшафоте!” - и с сими словами ударил государя табакеркой в висок»32. Как видно, автор прямо указывает, что участником заговора был генерал-майор Владимир Михайлович Яшвиль.
      Таким образом, анализ рассмотренных выше воспоминаний показывает, что из десяти мемуаристов только два (Давыдов и Леонтьев) однозначно пишут об участии в убийстве Владимира Михайловича. При этом оба автора черпали свою информацию о заговоре из «вторых рук». Двояко представлен Яшвиль в воспоминаниях Вельяминова-Зернова. Особняком стоят воспоминания фон Веделя, который, основываясь на свидетельстве Беннигсена, изменяет использованную им формулу «Яшвиль - брат генерала». Из оставшихся шести мемуаристов четверо (непосредственный участник событий Беннигсен, Фонвизин, близкий к фон Веделю аноним, Смирнова-Россет) прямо и два (Коцебу, Ланжерон) косвенно называют участником заговора Льва Михайловича Яшвиля. Внимательное прочтение воспоминаний, содержащих информацию о заговоре против Павла I, показало, что большинство мемуаристов указывают на то, что в убийстве императора непосредственное участие принимал не Владимир, как это традиционно считается, а Лев Яшвиль.
      Сложившееся в отечественной историографии мнение об участии в заговоре против Павла I Владимира Михайловича в своих истоках, по всей видимости, связанно с именем А.Б. Лобанова-Ростовского. В 1877 г. известный историк подготовил к изданию мемуары Коцебу, которые впервые были опубликованы в количестве шести экземпляров только в 1900 г.33 В дополнительных примечаниях к записке Коцебу Лобанов-Ростовский приводит краткие биографические сведения о причастных к заговору лицах. При этом он, называя участником событий 11 марта 1801 г. Владимира Михайловича, приписывает ему чины и место службы Льва Михайловича. После чего пишет, что у Владимира Михайловича был старший брат - Лев, и в свою очередь даёт ему почти в полном объёме служебные характеристики Владимира34. При этом все данные о службе совершенно точны. Эта ошибка, заложившая основу традиционного отождествления участника заговора с Владимиром Михайловичем, появилась, видимо, вследствие знакомства Лобанова-Ростовского с воспоминаниями Давыдова, опубликованными за границей в 1863 г. и Вельяминова-Зернова, которые он сам и обнаружил в одном из иностранных архивов35. Не имея возможности тщательно проанализировать источник, историк пошёл за мемуарной версией, поменяв для этого местами биографии братьев Яшвилей.
      Подобная тенденция, связанная с добавлением в сведения о жизни Владимира Михайловича данных о службе Льва Михайловича в 1800-1801 гг., сохранилась на протяжении всего последующего времени. В статье профессора Берлинского университета Шимана речь идёт о «полковнике князе Владимире Яшвиле из конно-гвардейской артиллерии»36. «Русский биографический словарь» утверждает, что Владимир Михайлович «в 1800 г., будучи капитаном гвардейской артиллерии... был переведён, с чином полковника, в конный батальон Богданова 2-го»37. Эйдельман пишет о Владимире Михайловиче как о полковнике38.
      Такое устойчивое желание произвести Владимира Михайловича в полковники 8-го артиллерийского полка (сформированного из конного Богданова батальона) связано, вероятно, с тем, что эта часть в 1800-1801 гг. квартировала в Санкт-Петербурге39, и тем самым не могло возникнуть сомнения в способности Яшвиля участвовать в заговоре. В этом случае предположительно может быть объяснён и мотив выступления против императора, которым стала личная месть. В своих записках Гейкинг свидетельствует, что его уверяли, будто Павел I в запальчивости побил Яшвиля40. Это происшествие косвенным образом находит подтверждение и в воспоминаниях Н.А. Саблукова, когда он даёт характеристику императора. «Однажды, впрочем, - пишет Саблуков, - на одном параде он так разгорячился, что ударил трёх офицеров тростью и, увы, жестоко заплатил за это в последние минуты своей жизни»41.
      На самом деле полковником 8-го артиллерийского полка был Лев Михайлович, к которому можно отнести все эти обоснования участия в заговоре против императора. Правда, справедливости ради следует сказать, что конная рота полковника князя Яшвиля 8-го артиллерийского полка в январе 1801 г. находилась в городе Вендене в Лифляндии42. Однако неизвестно, когда она вернулась в Санкт-Петербург, и был ли при ней сам полковник Яшвиль. В то же время доказать присутствие Владимира Михайловича в Санкт-Петербурге в период подготовки и осуществления заговора непросто. До 13 ноября 1800 г., когда последовал приказ о производстве Владимира Михайловича в генерал-майоры, он служил в 6-м артиллерийском полку (сформированном из артиллерийских батальонов Булыгина и Батурина), который не квартировал в Санкт-Петербурге. Его фамилия не встречается среди военных чиновников в «Санкт-Петербургском адрес-календаре» за 1800 и 1801 гг. По всей видимости, исполняя должность цейхмейстера, Владимир Михайлович находился в одном из портовых городов на побережье Балтийского моря. Будучи с 13 января 1801 г. в отпуске, он, по сведениям, публиковавшимся в «Санкт-Петербургских ведомостях», не выезжал из столицы. Это ещё раз подтверждает то, что В.М. Яшвиль не служил в Санкт-Петербурге. Вместе с тем известно, что по окончании отпуска он выехал из Москвы в период с 8 по 12 февраля 1801 г. в Санкт-Петербург43, откуда должен был в назначенный срок вернуться к месту своей службы. Своевременное прибытие из отпуска, который давался Высочайшим приказом, являлось обязательным условием беспорочного прохождения службы. Поэтому у Владимира Михайловича, состоявшего в должности цейхмейстера, не было оснований находиться в марте 1801 г. в столице. Следовательно, исходя из имеющихся в нашем распоряжении сведений, нельзя по месту службы объяснить причастность Владимира Михайловича к заговору против Павла I, в то же время вероятность участия Льва Яшвиля в убийстве императора получает дополнительное обоснование.
      Вместе с тем приходится констатировать, что в мемуарной литературе имеется определённая тенденция, послужившая основанием для историографической традиции отождествления Владимира Михайловича с участником заговора. Появление её, по всей видимости, было связано с тем, как сложились после смерти Павла I судьбы братьев Яшвилей.
      Вступив на престол, Александр I подписал 16 марта 1801 г. приказ, которым флота цейхмейстер Владимир Михайлович Яшвиль был переведён в лейб-гвардии Артиллерийский батальон генерал-майором44. 27 августа 1801 г. артиллерийские полки были разделены на батальоны, и Владимир Михайлович получил назначение шефом 10-го батальона, расположенного в Херсоне45.
      В период подготовки коронационных торжеств в Москве инспектор артиллерии А.И. Корсаков сообщил 12 июля 1801 г. московскому военному губернатору графу П.П. Салтыкову фамилии артиллерийских генералов и офицеров, которые должны были прибыть на коронацию. Среди них назван и генерал- майор князь Яшвиль46. Однако ему не суждено было присутствовать на этих торжествах 15 сентября 1801 г. Согласно собственноручной приписке Салтыкова к отношению, адресованному министру внутренних дел графу В.П. Кочубею от 23 марта 1803 г., ему было дано «повеление Яшвиля и полковника Татаринова выслать из Москвы в Высочайшем присутствии во время коронации»47. Упоминание фамилий двух известных по мемуарным свидетельствам участников заговора против Павла I позволяет говорить о том, что к сентябрю 1801 г. Александр I получил информацию об их активном участии в убийстве его отца. При этом под подозрением оказался именно Владимир Михайлович Яшвиль, а не его брат. Следует ещё раз подчеркнуть, что официально никаких расследований по этому делу не проводилось, и более того, обстоятельства гибели Павла I держались в тайне. Поэтому Александр I черпал информацию от близких к нему людей и, конечно, не от непосредственных участников заговора. Князь А. Чарторыйский, входивший в дружеский круг императора, утверждал: «Что касается ближайших участников убийства, то имена их долгое время были ему неизвестны, и он узнал их только через несколько лет»48. Следовательно, факт признания императором Александром I В.М. Яшвиля участником заговора не может являться доказательством его причастности к убийству. Однако недопущение генерал-майора Яшвиля к коронации и последующая ссылка под надзор полиции стали для некоторых современников основанием для отнесения Владимира Михайловича к числу заговорщиков. Впоследствии эта мемуарная тенденция, получившая наиболее полное отражение в воспоминаниях «свидетелей третей степени», переросла в историографическую традицию.
      Недоверие, выраженное Александром I В.М. Яшвилю, заставило последнего подать прошение об отставке, которое было удовлетворено Высочайшим приказом от 13 октября 1801 г. Но на этом постигшая Владимира Михайловича опала не закончилась. Из сохранившегося в фонде Особенной канцелярии Министерства внутренних дел ГА РФ «Алфавита секретным делам, переданным из Канцелярии Санкт-Петербургского военного губернатора и от Особенной канцелярии министра полиции, производившимся с 1797 г.», видно, что 17 декабря 1802 г. было начато дело «О генерал-майоре князе Яшвиле»49. Эти следственные материалы, попавшие вместе с другими документами в III Отделение собственной его императорского величества канцелярии, были утрачены ещё до 1846 г.50, и познакомиться с содержанием секретного дела на сегодняшний день не представляется возможным. Однако его отголоски дошли до нас в переписке о князе Яшвиле, которая велась между министром внутренних дел Кочубеем, московским военным губернатором Салтыковым и калужским гражданским губернатором А.Л. Львовым.
      10 марта 1803 г. Кочубей сообщил Салтыкову, что император выразил неудовольствие частыми посещениями Москвы генерал-майором Яшвилем. В связи с этим министр внутренних дел уведомил военного губернатора о получении Высочайшего повеления «сообщить Вашему сиятельству, чтоб запретить ему таковые приезды, подтвердили ему, чтоб он в столицах не являлся, а чтоб жил в деревне»51. Получив это распоряжение, Салтыков предписал 15 октября московскому обер-полицмейстеру выяснить, когда и где жил Яшвиль в Москве. В ответ 18 октября обер-полицмейстер сообщил, что «означенный князь Яшвиль 1802 г. в феврале месяце находился в Москве и жительство имел в Сретенской части в доме г[осподина] Крокова и в том же феврале месяце переехал в Басманную часть в наёмную квартиру, а оттуда того ж 1802 г. в апреле месяце уехал в деревню, состоящую в Калужской губернии и уезде в село Муромцево расстоянием от Калуги в 20 вёрст, из которой и по сие время в Москву не въезжал»52. Получив эти сведения, Салтыков направил 23 марта 1803 г. отношение калужскому губернатору с указанием Высочайшей воли о запрещении Яшвилю приезжать в столицы, а жить в деревне под наблюдением губернатора53. В тот же день Салтыков сообщил Кочубею о своих действиях, подчеркнув особо, что «о не въезде ему (В.М. Яшвилю. - В.Б.) в Москву я доселе ниоткуда повеления не имел», кроме того, что Яшвилю запрещалось быть в Москве во время коронации54.
      Как видно, Владимир Михайлович не был сразу сослан под надзор полиции. Первоначально, к сентябрю 1801 г., император запретил ему находиться в первопрестольной во время своей коронации. После этого, надо полагать, никаких специальных распоряжений о Яшвиле сделано не было и он, выйдя в отставку, продолжал ездить в Москву без каких-либо ограничений. Но император, узнав об этом, решил довести дело до конца и через министра внутренних дел в 1803 г. официально запретил Яшвилю въезжать в столицы, сослав его на жительство в деревню под надзор полиции. Из этого следует, что только в 1803 г. отставной генерал-майор Яшвиль подвергся наказанию, и то произошло это во многом случайно. Если бы его визиты в Москву не попали в поле зрения императора, то жизнь его, возможно, сложилась бы иначе. При этом отношение Александра I к В.М. Яшвилю показывало, что и в 1803 г. он продолжал считать его заговорщиком.
      В конечном счёте, Высочайшая воля была доведена до сведения В.М. Яшвиля, который по этому поводу собственноручно написал записку, до сегодняшнего дня хранящуюся в Государственном архиве Калужской области, в фонде гражданского губернатора: «1803 году апреля 9 числа дал сию подписку перемышльскому земскому исправнику господину] майору Даниле Фёдорову Филатову по объявленному от него мне ордеру не въезжать столичные города в чём и подписуюсь, генерал-майор князь Владимир Ешвиль»55.
      С этого момента Владимир Михайлович оказался под надзором полиции в сельце Еремеевском, Муромцево тож, Перемышльского уезда Калужской губернии, которое в документах конца XVIII - начала XIX в. называли также селом Еремеевским и Муромцевым56. Такое разночтение связано было, видимо, с тем, что между сельцом Еремеевским и селом Варнавино, где располагалась церковь Николая Чудотворца, было всего пол версты. Следует отметить, что в исповедных ведомостях этой церкви фамилия Яшвиля, как проживавшего в сельце Еремеевском, появляется только с 1806 г.57 Само сельцо Еремеевское к 1803 г. находилось во владении жены Яшвиля - Варвары Александровны, урождённой Сухово-Кобылиной58. На отсутствие у Владимира Михайловича в Калужской губернии имений указывает «Список наряженных с помещичьих и владельческих душ конных и пеших воинов во внутреннее ополчение 1812 г.», в котором среди владельцев показана только его жена59.
      Появление Яшвиля в Калужской губернии связывают ещё с одним документом, который нередко используется в качестве доказательства традиционного мнения о причастности Владимира Михайловича к событиям 11 марта 1801 г. Речь идёт о хорошо известном в историографии письме князя Яшвиля Александру I. Содержание этого письма дошло до нас в двух списках, составленных примерно во второй половине XIX - начале XX в. Эти документы хранятся в фонде Н.К. Шильдера Российской Национальной библиотеки и собрании рукописей Зимнего дворца ГА РФ60. Впервые копия письма из архива Шильдера была опубликована с сокращениями в журнале «Русская старина»61. Этот же опубликованный текст документа использовал в своих работах о В.М. Яшвиле его биограф И.Г. Антелава62. Полностью список письма, хранящегося в фонде Шильдера, был опубликован Эйдельманом в монографии «Герцен против самодержавия»63. Все эти публикации имеют незначительные разночтения с архивным документом. Другой вариант письма, близкий к сохранившейся в ГА РФ копии, опубликовал в своей книге великий князь Николай Михайлович64. Ещё в 1909 г. этот список пытался использовать в своей работе, посвящённой истории гвардейской конной артиллерии, капитан Борисевич, которому было «безусловно воспрещено» воспользоваться обнаруженным документом65. Наиболее полной из известных является копия, сохранившаяся в архиве Шильдера. Именно её содержание и использовалось историками для обоснования причастности Владимира Михайловича Яшвиля к заговору 11 марта 1801 г.
      Недатированное обращение Яшвиля к императору Антелава относит к началу 1803 г., когда Владимир Михайлович был отправлен под надзор в Калужскую губернию. Исследователь строит своё предположение на фразе из письма «удаляюсь в свою деревню»66. Однако такое объяснение трудно принять. В Калужской губернии, куда был отправлен на жительство Яшвиль, у него не было владений, а годы опалы он провёл в имении жены - сельце Еремеевском. Кроме того, в письме есть другие слова, неизвестные Антелаве по сокращённым публикациям: «И как в настоящую минуту осталось одно средство - убийство, мы за него взялись». По этому выражению, письмо может быть датировано временем, очень близким к событиям 11 марта 1801 г. Но если принять во внимание слова об отъезде в деревню, то можно предположить, что Владимир Михайлович писал императору уже после своей отставки, последовавшей 13 октября 1801 г. Раньше этой даты он не мог по своему произволу, без Высочайшего дозволения, демонстративно оставить службу и уехать в деревню. Следует также заметить, что обе приведённые выше «датирующие» фразы отсутствуют в другом списке письма.
      Основываясь на полученной по «списку Шильдера» дате, можно утверждать, что письмо Яшвиля не могло стать причиной его опалы, так как Владимир Михайлович впал в немилость раньше, ещё к сентябрю 1801 г. Факты говорят о том, что после отставки и отъезда в деревню, как обещал Яшвиль императору, он не удалился, а продолжал время от времени жить в Москве, пока сам Александр I не определил его под надзор полиции. Как видно, текст письма во многом вступает в противоречие с биографией В.М. Яшвиля и дата его написания никак не укладывается в последовательность событий его жизни.
      Однако именно упоминание об отъезде в деревню послужило основанием связать авторство письма с Владимиром Михайловичем, хотя все списки озаглавлены как письмо князя Яшвиля к Александру I, без дополнительных указаний на то, о каком из братьев идёт речь. Но в любом случае получается, что это обличающее монархию письмо никому из них не принесло дополнительных неприятностей (Владимир Михайлович уже попал в опалу до своей отставки, а Лев продолжал службу)67. Кроме того, совершенно не понятна цель этого письма, в котором в жёсткой форме критикуются монархический строй и российские императоры, а действия заговорщиков возвеличиваются и оправдываются благой целью - борьбой с самодержавием. Такая политическая декларация кажется совершенно бессмысленной, и, кроме царской немилости, она ничего принести автору не могла. Попытка связать письмо с конституционными идеями Яшвиля, сделанная Антелавой, малоубедительна, потому что в письме, кроме антимонархического пафоса, нет никаких конституционных предложений.
      Все эти противоречия позволяют высказать предположение о подложности письма, адресованного князем Яшвилем Александру I68. В пользу фальсификации говорит и сохранившееся в РГАДА подлинное письмо Владимира Михайловича к императору Павлу I, написанное 18 марта 1797 г.69 В нём Яшвиль просил монаршей милости для себя и своего брата. Письмо отличает наличие характерных для XVIII в. витиеватых оборотов, а главное, демонстрирует неумение Владимира Михайловича ясно выразить свою мысль. Даже поверхностное сравнение стиля, формы изложения и способа передачи информации позволяет усомниться в том, что автором рассматриваемых писем было одно и то же лицо.
      Несоответствия видны с первых строк: «Августейший монарх! Государь всемилостивейший! - пишет В.М. Яшвиль Павлу I, - неупустительная Вашего величества попечительность о благе сынов отечества казалась бы довольною обеспечить каждого и остановить притекающих, чтоб щадить важнейшие минуты толь обременительного государя»70. В письме к Александру I по смыслу и содержанию мы видим совершенно иные слова: «Государь, с той минуты, когда несчастный безумец, Ваш отец, вступил на престол, я решился пожертвовать собой, если нужно будет, для блага России, несчастной России»71. Показательны и обращения к императору в этих письмах. Павлу I, у которого Владимир Михайлович просит монаршей милости, он пишет «Ваше величество» и «ты», а в бестактном письме к Александру I, где эти формы отсутствуют, мы видим лишь вежливое «Вы».
      Судя по содержанию, письмо Яшвиля могло быть фальсифицировано во второй половине XIX в. Целью подлога, вероятно, было желание вложить в уста цареубийцы обличительную речь, направленную против самодержавия и оправдывающую борьбу с ним. О событиях 11 марта 1801 г. и его участниках уже тогда можно было узнать из литературы, публиковавшейся за границей. При этом среди исполнителей заговора фигурировала и фамилия Яшвиля. Так, например, Розенцвейг в своей книге «Тайные истории и загадочные личности», изданной в Лейпциге в 1850 г., пишет: «Для будущих поколений останутся памятны имена графа Николая Зубова, генерала Чичерина, Мансурова, Татаринова и Яшвиля, как главных виновников катастрофы»72.
      Можно предположить, что первоначально в списках ходило письмо, близкое по содержанию к рукописи, сохранившейся в ГА РФ. После опубликования в 1881 г. переписки М.И. Кутузова и Александра I по поводу принятия Владимира Михайловича в Калужское ополчение73, подложное письмо Яшвиля могло быть дополнено новыми деталями. При этом фальсификатору не было известно, когда именно Яшвиль был выслан под надзор. Вероятно, поэтому в письме между собой оказались связаны события 11 марта 1801 г. и отправление Яшвиля в деревню. Следовательно, письмо Яшвиля к Александру I нельзя рассматривать как исторический источник, и все попытки использовать его для доказательства причастности Владимира Михайловича к заговору не могут быть признаны обоснованными.
      После официального запрещения выезжать в столицы Владимир Михайлович большую часть времени проводил в сельце Еремеевском, но иногда, с разрешения губернатора, он приезжал и в губернский город. Так, уже 10 августа 1803 г. В.М. Яшвиль просил калужского губернатора о личной встрече и, получив на это согласие, 21 августа покинул имение. А 29 августа губернатор направил ордер перемышльскому земскому исправнику о том, что Яшвиль выехал из Калуги к месту своего жительства и требовал возобновить за ним наблюдение. Ездил Яшвиль в Калугу и в сентябре 1803 г.74 Но специальное разрешение посещать по необходимости губернский город Владимир Михайлович получил только 3 января 1812 г., когда министр полиции сообщил о последовавшем по этому вопросу Высочайшем решении калужскому губернатору. При этом особо указывалось, чтобы губернатор «обращал особенное внимание и надзор на поступки его (В.М. Яшвиля. - В.Б.)»75.
      В ходе Отечественной войны 1812 г., когда театр военных действий приблизился к Калужской губернии, семья Яшвиля покинула имение и переехала в Пензу. Примерно в августе 1812 г. Варвара Александровна написала письмо министру полиции А.Д. Балашову с просьбой исходатайствовать у императора разрешение об отправлении в Пензу и её мужа. 6 сентября последовало Высочайшее дозволение о переезде Яшвиля в Пензу и учреждении за ним полицейского надзора76. Соответствующие распоряжения были направлены 11 сентября Пензенскому и Калужскому губернаторам77, но Владимиру Михайловичу воспользоваться этим дозволением не удалось.
      30 августа 1812 г. командующий войсками в Калужской губернии В.Ф. Шепелев направил Кутузову рапорт с просьбой принять находившегося под надзором отставного генерал-майора Яшвиля в ополчение78. 17 сентября главнокомандующий разрешил Владимиру Михайловичу вступить в службу, и 20 сентября Шепелев сообщил это распоряжение калужскому губернатору П.Н. Каверину79. Последний 23 сентября уведомил министра полиции о снятии надзора с Яшвиля на основании решения Кутузова, чьи распоряжения он был обязан выполнять беспрекословно, и сообщил главнокомандующему о своих действиях80. Через три дня, 26 сентября, Кутузов направил рапорт Александру I с объяснением своего решения о назначении Яшвиля в ополчение. В своё оправдание главнокомандующий писал, что ему не было известно о полицейском надзоре, установленном над отставным генерал-майором81.
      В этом случае Кутузов говорил неправду. О положении Яшвиля главнокомандующий знал. Несмотря на указание Шепелева о том, что Владимир Михайлович находится под полицейским надзором, Кутузов разрешил последнему вступить в ополчение. После предупреждения Каверина главнокомандующий не только не изменил своего решения, но даже не воспротивился назначению отставного генерал-майора начальником отряда и в рапорте императору пытался доказать необходимость использования его в ополчении. Поведение Кутузова вызвало негодование Александра I. 3 октября 1812 г. он отправил главнокомандующему рескрипт, в котором сделал резкий выговор за принятие Яшвиля в Калужское ополчение и предписал выслать его в Симбирск. На обложке отпуска он написал «какое канальство»82, видимо, обвинял Кутузова в мошенничестве за попытку ввести императора в заблуждение, искажая действительность. В таком контексте фраза «Вы употребили на службу находящегося в ссылке известного Яшвиля, невзирая даже на донесение, которым губернатор известил Вас, что он под присмотром»83, указывает на то, что Кутузов был знаком с положением Владимира Михайловича в губернии и, вероятно, знал причину его опалы. Но больше всего возмутило императора то, что главнокомандующий по своему усмотрению распорядился судьбой Яшвиля, высланного по Высочайшему повелению под надзор полиции, превысив тем самым свои полномочия.
      Пока решалась судьба Владимира Михайловича, он принял живейшее участие в боевых действиях в Смоленской губернии и покрыл себя славой спасителя города Ельни. Ему, как боевому генералу, был поручен в командование отряд для занятия Ельни и наведения там порядка из прикрывавшего Брянск «корпуса» Шепелева. Направленный к Ельне отряд Яшвиля насчитывал 2 122 человека и состоял из двух казачьих полков Андриянова 1-го и 3-го (1 тыс. человек), 2-го батальона 3-го егерского полка (442 человека), одного батальона ополчения (вероятно, 1-го пешего полка) с четырьмя орудиями легкой роты № 61. Для восстановления порядка в Ельнинский уезд была направлена почти половина «корпуса». Примерно 47% отряда составляли иррегулярные части и четверть - регулярные войска с артиллерией. Можно предположить, что, командируя такие значительные силы к Ельне, генерал Шепелев надеялся на успех. Однако в отличие от обычных противников - партий мародёров и фуражиров - войскам Яшвиля пришлось столкнуться с регулярными частями неприятельской армии - дивизией графа Л. Барагэ д’Илльера численностью около 5 тыс. человек. Она была составлена по приказу Наполеона в октябре 1812 г. для обеспечения дороги от Смоленска к Ельне. Дивизия должна была состоять из трёх маршевых полубригад, полка кавалерии и не менее шести орудий артиллерии. Выполняя приказ Наполеона, в десятых числах октября дивизия Барагэ д’Илльера под командованием бригадного генерала барона Ж.П. Ожеро заняла Ельню.
      14 октября на подходе к Ельне части из отряда Яшвиля столкнулись с войсками противника. В результате встречного боя, проходившего с применением артиллерии и кавалерии, неприятель отступил в Ельню, а отряд Яшвиля отошёл на семь-восемь вёрст от города. Не имея сил выбить численно превосходящего противника, Яшвиль блокировал его в Ельне, устроив пикеты и казачьи разъезды. Эффективность выбранной тактики обеспечивалась наличием в отряде значительного числа казаков. В последующие дни к отряду Яшвиля прибыли подкрепления, и его численность возросла примерно до 3 500 человек. Однако и с этими силами Яшвиль уступал Барагэ д’Илльеру. Он был вынужден ограничиваться пассивной блокадой, пресекая попытки выхода противника на фуражировки в окрестности города. 20 октября под Ельней произошёл крупный бой. Войска Барагэ д’Илльера с кавалерией и артиллерией вышли из города, оттеснили пикеты и вынудили Яшвиля занять оборонительную позицию при деревне Пронино (примерно в десяти верстах восточнее Ельни). Приведя войска в боевой порядок, Яшвиль начал наступление на закрепившегося в сельце Михелевке противника и через 2 часа вынудил его вернуться в Ельню. После этого боя Яшвиль принял решение ещё больше усилить свой отряд и предписал командиру 4-го пешего полка Калужского ополчения прибыть к нему. Эти части прибыли к Ельне 23 октября, а 24 числа в 3 часа ночи дивизия Барагэ д’Илльера оставила город. Узнав об этом, Яшвиль организовал преследование противника: казаки следовали за ним 20 вёрст84.
      29 октября 1812 г. В.М. Яшвилю был преподнесён адрес от имени «ельнинского дворянства предводителя, городничего, членов земской полиции и всего находящегося в наличности дворянства». В нём выражалась «чувствительная» благодарность Владимиру Михайловичу за спасение Ельни. В адресе особо подчёркивалось, что «трудами и попечением Вашего сиятельства город Ельня и оного уезд, освободясь от неприятельских войск, получил прежнее существование»85. Но эти заслуги Яшвиля никак не отразились на его дальнейшей судьбе.
      Не смог оказать Владимиру Михайловичу помощь и явно покровительствовавший ему Кутузов. Предполагая, что император не одобрит его решения, главнокомандующий распорядился зачислить Яшвиля в ополчение и не отменил его назначения начальником отряда, направленного на прикрытие Брянска, считая, видимо, что отличия в боевых действиях позволят добиться монаршей милости. Поэтому он не торопился возвращать отставного генерал-майора в прежнее состояние. Лишь получив рескрипт Александра, в котором предписывалось отправить Яшвиля в Симбирск, он отстранил его от службы, доложив об этом 31 октября императору86. Но и в этом случае Кутузов пошёл наперекор Высочайшему повелению. В отношении дежурного генерала П.П. Коновницына к Каверину от 2 ноября 1812 г. указывалось, что Яшвиль по болезни возвращается на прежнее место жительства, и по воле императора за ним должен быть восстановлен надзор87. Однако, несмотря на покровительство Кутузова, Владимир Михайлович 21 января 1813 г.88 по предписанию министра полиции калужскому губернатору89 оказался в Симбирске, откуда по просьбе его жены90 9 июля 1813 г. вернулся в Калужскую губернию91.
      Здесь 27 июня 1815 г. Яшвиль скончался. В метрической книге церкви Николая Чудотворца в селе Варнавино сказано, что он умер от неизвестной болезни и был похоронен «при сей церкви»92. Однако через какое-то время тело Владимира Михайловича перенесли в Оптину пустынь Козельского уезда и захоронили на территории монастыря. На новой могиле был установлен гранитный памятник, средняя, выполненная в форме куба, часть которого сохранилась до наших дней. На трёх гранях памятника были выбиты надписи, рассказывавшие грядущим поколениям о жизни этого человека: «Здесь покоится прах в Бозе почивающего артиллерии генерал-майора и кавалера Владимира Михайловича Яшвиля, родившегося в 1764 году июля 15 дня, скончался 1815 года июня в 27 день, жил 50 лет и И месяцев и 12 дней»93 и «Господи, прими дух мой с миром». Последней была выбита трогательная эпитафия: «Он счастьем в мире сем душевным наслаждался, // Семейству верным другом был, // Спокойный совестью с сей жизнию расстался, //И в мир бессмертия с надеждой воспарил».
      В отличие от старшего брата, Лев Михайлович Яшвиль после смерти Павла I успешно продолжал свою службу. 21 марта 1801 г. он был переведён в лейб-гвардии Артиллерийский батальон, а 17 июня 1803 г. - в 1-й конно-артиллерийский батальон. При переформировании артиллерийских частей 23 августа 1806 г. Лев Михайлович был зачислен в 4-ю артиллерийскую бригаду, участвовал в войнах с Францией 1805 г. и 1806-1807 гг. За проявленные отличия в сражениях при Вишау, Аустерлице, Прейсиш-Эйлау, Гутштате и Фридланде получил ордена Святого Владимира 3-й степени, Святой Анны 2-й степени с алмазами, шпагу с надписью «за храбрость», шпагу, украшенную алмазами, и орден Святого Георгия 3-го класса. 16 марта 1808 г. Яшвиль был произведён в генерал-майоры и 5 апреля 1809 г. назначен начальником артиллерийской бригады 4-й дивизии.
      В период Отечественной войны 1812 г. Лев Михайлович служил начальником артиллерии 1-го пехотного корпуса графа П.Х. Витгенштейна, участвовал в обороне крепости Динабург. За отличия в сражениях при Якубове, Клястицах, Головчице 18 июля 1812 г. получил чин генерал-лейтенанта. Яшвиль участвовал в сражении под Полоцком (5, 6 августа и 6, 7, 8 октября), в боях при Смолянах, Борисове и Студянке, за что был награждён орденами Святого Владимира 2-й степени и Святой Анны 1-й степени с алмазами. В ходе Заграничных походов 5 мая 1813 г. Лев Михайлович был назначен начальником артиллерии Главной действующей армии. За сражение при Люцене и Бауцене получил орден Святого Александра Невского и алмазные знаки к нему за взятие Парижа. В 1815 г. был с войсками во втором походе во Францию. Участвовал в Высочайшем смотре на полях Шампани. За порядок в артиллерии Лев Михайлович пожалован орденом Святого Владимира 1-й степени.
      При разделении войск на две армии 11 января 1816 г. Яшвиль получил назначение начальника артиллерии 1-й армии, 1 января 1819 г. был произведён в генералы от артиллерии, участвовал в Польской кампании 1831 г. 11 июля 1832 г. Лев Михайлович был назначен членом Военного совета, а 5 мая 1833 г. уволен от должности «впредь до выздоровления». Многолетняя служба Яш- виля 6 декабря 1833 г. была Высочайше оценена орденами Святого Андрея Первозванного и Белого Орла. Как видно, за свою долгую жизнь Л.М. Яшвиль принял участие практически во всех войнах, которые вела Россия, достиг высших чинов и наград.
      Умер он 19 апреля 1836 г. и был похоронен в Киево-Выдубицком монастыре. На его могиле была установлена массивная чугунная плита с эпитафией, подчёркивающей его военные заслуги: «Во след орлов парил он с грозными громами, // Лев именем и Львом в кровавых был битвах, // Душевной Доблестью сроднился он с сердцами, // Здесь прах его, а жизнь - осталася в делах».
      Сравнивая эпитафии на могилах братьев Яшвилей, невольно замечаешь, что они во многом стали отражением их непростых судеб. Вывезенные из Грузии детьми, они практически одновременно начали службу в российской армии и уверенно шли друг за другом по лестнице чинов Табели о рангах. Впереди старший брат - Владимир, а за ним младший - Лев. Но после 11 марта 1801 г. судьбы братьев пошли разными путями. Лев Михайлович продолжил службу, покрыл себя славой военных подвигов и сделал блестящую карьеру, а Владимир Михайлович, испытав на себе немилость вступившего на престол Александра I, был вынужден выйти в отставку. Подозрение в убийстве Павла I стало приговором, омрачившим его земную жизнь и преследующим его до сегодняшнего дня. Насколько это справедливо, можно судить по дошедшим до нас воспоминаниям о заговоре против Павла I. Большая часть мемуаристов прямо или косвенно называют участником убийства Льва Михайловича. Для того чтобы говорить о причастности к заговору Владимира Михайловича, веских оснований нет. Более того, вполне вероятно, что он не был 11 марта 1801 г. среди убийц, и страдать ему впоследствии пришлось не за свои деяния, а за поступок своего младшего брата.
      ПРИМЕЧАНИЯ
      1. Эйдельман Н.Я. Грань веков. Политическая борьба в России. Конец XVIII - начало XIX столетия. М., 1982. С. 301,304, 316, 320, 323, 326, 344; Со шпагой и факелом: Дворцовые перевороты в России 1725-1825. М., 1991. С. 589; Зубов В.П. Павел I. СПб., 2007. С. 81, 130-132, 261, 263.
      2. Эйдельман Н.Я. Указ. соч. С. 177-178.
      3. Записки барона Гейкинга// Цареубийство 11 марта 1801 г. СПб., 1907. С. 247, 250, 251.
      4. Из записок А.Ф. Воейкова // Исторический сборник Вольной русской типографии в Лондоне. Кн. 2. М., 1971. С. 131. Титул графа Беннигсен получил в 1813 г., следовательно, записка Воейкова не могла быть составлена ранее этого времени.
      5. Рунич Д.П. Убийство императора Павла // Былое. 1906. № 6. С. 180.
      6. Краткие биографии В.М. и Л.М. Яшвилей см.: Отечественная война 1812 г.: Энциклопедия. М., 2004. С. 824.
      7. Автор выражает признательность С.Н. Селёдкиной (РГИА) и Н.В. Зиновкиной (Государственный архив Калужской области, далее - ГА КО) за помощь в выявлении документов, а также особую благодарность И.С. Тихонову (ГА РФ) за ценные советы и поддержку.
      8. ОР РГБ, ф. 213, оп. 11, д. 6, л. 12 об.-13. Средняя часть памятника, на которой были выбиты надписи, сохранилась до сегодняшнего дня.
      9. Ломан Н.Л. Историческое обозрение 2-го кадетского корпуса. СПб., 1862. С. X.
      10. Крылов В.М. Кадетские корпуса и российские кадеты. СПб., 1998. С. 154, 155.
      11. РГАДА, ф. 1239, оп. 3, д. 64681, д. 2.
      12. Награды В.М. Яшвиля даются по изданию: Придворный месяцеслов на лето от Рождества Христова 1806. СПб., [1806]. С. 266, 369.
      13. Московские ведомости. 1798. № 99. С. 1918.
      14. [Висковатов А.В.] Историческое описание одежды и вооружения Российских войск. Ч. 7. СПб., 1900. С. 33.
      15. Санкт-Петербургские ведомости. 1800. № 5. С. 161.
      16. Там же. №34. С. 1343.
      17. Цейхмейстер - должность генерала морской артиллерии, командовавшего береговой артиллерией (Смирнов А.А. Краткий артиллерийский военно-исторический лексикон, или терминологический словарь всего, преимущественно до русской полевой артиллерии начала XIX столетия касаемого. М., 2006. С. 187).
      18. Санкт-Петербургские ведомости. 1800. № 95. С. 3968.
      19. Там же. 1801. №6. С. 189.
      20. Здесь и далее биографические сведения о Л.М. Яшвиле даются на основе следующих источников и публикаций: РГАДА, ф. 1239, оп. 3, д. 64681, л. 1; Военная галерея 1812 г. СПб., 1912. С. 288-289 (Формулярный список о службе Л.М. Яшвиля 1834 г.); Столетие Военного министерства 1802-1902. Т. 3. Отд. 4. СПб., 1907. С. 133-136; Меньшов Д. Могилы участников Отечественной войны // Русский инвалид. 1912. № 178. С. 5; Русский биографический словарь. Т. Яблоновский-Фомин. СПб., 1913. С. 210; Антелава И.Г. Генералы Яшвили в Отечественной войне 1812 г.// Труды Сухумского государственного педагогического института. Кн. 5. Сухуми, 1949. С. 11-49; он же. Грузины в Отечественной войне 1812 г. Тбилиси, 1983. С. 51-72.
      21. Санкт-Петербургские ведомости. 1800. № 38. С. 1489.
      22. Из записок графа Беннигсена // Цареубийство 11 марта 1801 г. С. 119.
      23. Из записок майора Фон-Веделя об убиении Павла I // Там же. С. 166, 168-169.
      24. Время Павла и его смерть. Записки современников и участников события 11 марта 1801 г. Ч. 2. М., 1908. С. 202.
      25. Текст, идентичный запискам фон Веделя, встречается и в исследовании Т. Бернарди. Ср.: Шиман Т., Брикнер А. Смерть Павла Первого. М., 1909. С. 130.
      26. Из записок Фонвизина // Цареубийство 11 марта 1801 г. С. 157, 158, 166.
      27. Из записок графа Ланжерона // Там же. С. 142.
      28. Записки Августа Коцебу // Там же. С. 325, 333, 334, 337.
      29. Смирнова-Россет А.О. Дневник. Воспоминания. М., 1989. С. 116.
      30. Цареубийство И марта 1801 г. С. 121; Исторический сборник Вольной русской типографии в Лондоне. Кн. 2. М., 1971. С. 37.
      31. Давыдов Д.В. Сочинения. М., 1962. С. 475, 476, 576.
      32. Леонтьев М.П. Мои воспоминания или события в моей жизни // Русский архив. 1913. № 9. С. 321,324.
      33. Сапожников А.И. С.И. Панчулидзев и его сочинение «И марта 1801 г.» // Источниковедческое изучение памятников письменной культуры. СПб., 1994. С. 48.
      34. Цареубийство 11 марта 1801. С. 370-371.
      35. Записки Дениса Васильевича Давыдова, в России цензурою не пропущенные. Лондон; Брюссель, 1863; Исторический сборник Вольной русской типографии в Лондоне. Кн. 3. М., 1971. С. 104.
      36. Шиман I, Брикнер А. Указ. соч. С. 29.
      37. Русский биографический словарь. Т. Яблоновский - Фомин. СПб., 1913. С. 210.
      38. Эйдельман Н.Я. Указ. соч. С. 323.
      39. Санкт-Петербургский адрес-календарь. СПб., 1800. С. 34; СПб., 1801. С. 43.
      40. Записки барона Гейкинга. С. 247.
      41. Записки Н.А. Саблукова // Цареубийство 11 марта 1801 г. С. 58.
      42. РГВИА, ф. 26, оп. 1, д. 102, л. 730.
      43. Московские ведомости. 1801. № 13. С. 310.
      44. Санкт-Петербургские ведомости. 1801. № 26. С. 990; Московские ведомости. 1801. № 26. С. 623.
      45. Московские ведомости. 1801. № 68. С. 1624.
      46. ЦИАМ, ф. 16, он. 226, д. 386, л. 122, 124.
      47. Там же, оп. 3, д. 270, л. 8 об.
      48. Записки князя Адама Чарторыйского // Цареубийство 11 марта 1801 г. С. 239.
      49. ГА РФ, ф. 1165, оп. 1, д. 636, л. 165.
      50. Там же, д. 642; Сидорова М.В. Архивы центральных органов политического розыска России XIX - начала XX вв. (III Отделение с.е.и.в. канцелярии и Департамента полиции МВД). Автореф. дис. ... канд. ист. наук. М., 1993. С. 9.
      51. ЦИАМ, ф. 16, оп. 3, д. 270, л. 1.
      52. Там же, л. 7.
      53. Там же, л. 9; ГА КО, ф. 32, оп. 19, д. 133, л. 1.
      54. ЦИАМ, ф. 16, оп. 3, д. 270, л. 8.
      55. ГА КО, ф. 32, оп. 19, д. 133, л. 4.
      56. Там же, ф. 66, оп. 1, д. 282, л. 232 об.-233; ф. 261, оп. 1, д. 799, л. 1; д. 885, л. 1.
      57. Там же, ф. 33, оп. 1, д. 1332, л. 1 (1806 г.); д. 1448, л. 1 (1807 г.); ф. 261, оп. 1, д. 1171, л. 78 (1808 г.); д. 1192, л. 45 (1809 г.); д. 1215, л. 43(1811 г.); д. 1339, л. 41 (1813 г.); д. 1365, л. 13 (1814 г.).
      58. Там же, ф. 33, оп. 1, д. 1332, 1448; ф. 261, оп. 1, д. 1115, 1171, 1192, 1215, 1339, 1365. Данные о владельцах сельца Еремеевское получены на основе метрических и исповедных ведомостей, так как других источников о владельческой принадлежности сельца выявить не удалось. В исповедной ведомости за 1803 г. владельцем сельца Еремеевского показан В.М. Яшвиль, но, вероятно, это ошибка, так как в метрической книге за тот же год говорится о людях вотчины В.А. Яшвиль. Ср.: ГА КО, ф. 261, оп. 2, д. 215; оп. 3, д. 59.
      59. Булычов Н.И. Архивные сведения, касающиеся Отечественной войны 1812 г. по Калужской губернии. Калуга, 1910. Приложение. С. 59.
      60. ОР РНБ, ф. 859.22.14, л. 26, 27; ГА РФ, ф. 728, он. 1, д. 693, л. 1-2.
      61. Письмо князя Яшвиля к императору Александру I // Русская старина. 1909. № 1. С. 212.
      62. Антелава И.Г Генералы Яшвили в Отечественной войне 1812 г. С. 4; он же. Грузины в Отечественной войне 1812 г. С. 45-46.
      63. Эйдельман Н.Я. Герцен против самодержавия. Секретная политическая история России ХVIII-ХIХ вв. и Вольная печать. М., 1984. С. 122.
      64. Николай Михайлович, вел. кн. Император Александр I: Опыт исторического исследования. Пг., 1914. С. 17.
      65. РГИА, ф. 472, оп. 43, д. 20, л. 46-49. В этом деле находится копия со списка, хранящегося в ГА РФ.
      66. Антелава И.Г. Генералы Яшвили в Отечественной войне 1812 г. С. 5; он же. Грузины в Отечественной войне 1812 г. С. 46.
      67. Сомнения в том, что Александр I получал письмо Яшвиля, высказывает и великий князь Николай Михайлович {Николай Михайлович, вел. кн. Указ. соч. С. 17, 18).
      68. По сведениям вел. кн. Николая Михайловича, копия письма хранилась у потомков Яшвиля {Николай Михайлович, вел. кн. Указ. соч. С. 17). Возможно, в этом кругу и следует искать автора мистификации.
      69. РГАДА, ф. 1239, оп. 3, д. 64683, л. 3.
      70. Там же, д. 64681, л. 1.
      71. ГА РФ, ф. 728, оп. 1, д. 693, л. 1.
      72. Цит. по: Шиман Т, Брикнер А. Указ. соч. С. 132.
      73. Князь Яшвиль // Русская старина. 1881. № 11. С. 665-666.
      74. ГА КО, ф. 32, оп. 19, д. 133, л. 21, 23, 28.
      75. ГА РФ, ф. 1165, оп. 1, д. 173, л. 11.
      76. Там же, л. 4.
      77. Там же, л. 1-2.
      78. Шильдер Н.К. Император Александр I. Его жизнь и царствование. Т. 3. СПб., 1905. С. 122; Антелава И.Г. Генералы Яшвили в Отечественной войне 1812 г. С. 7; он же. Грузины в Отечественной войне 1812 г. С. 47.
      79. ГА КО, ф. 32, он. 19, д. 133, л. 47-48.
      80. ГА РФ, ф. 1165, он. 1, д. 173, л. 9, 11.
      81. Кутузов М.И. Сборник документов. Т. 4. Ч. 1. М., 1954. С. 386-387.
      82. Князь Яшвиль // Русская старина. 1881. № 11. С. 666.
      83. Там же.
      84. Бессонов В.А. «Корпус» генерал-лейтенанта В.Ф. Шепелева в Отечественной войне 1812 г. // Отечественная война 1812 г. и российская провинция в событиях, человеческих судьбах и музейных коллекциях: Сборник материалов XIII Всероссийской научной конференции 22-23 октября 2004 г. Малоярославец, 2005. С. 110-127; Попов А.И. Дело при Ляхово. М., 2000. С. 5-13.
      85. Смоленская старина. 1812-1912. Вып. 2. Смоленск, 1912. С. 61-62.
      86. Там же.
      87. ГА РФ, ф. 1165, он. 1, д. 173, л. 8.
      88. Там же, л. 5.
      89. Там же, л. 14.
      90. РГВИА, ф. 9194, он. 1/184, св. 1, д. 3.
      91. ГА РФ, ф. 1165, он. 1, д. 173, л. 15.
      92. ГА КО, ф. 261, он. 1, д. 1389, л. 63.
      93. В 1909 г. по указу императора повсеместно собирались сведения о некрополях, которые должны были доставляться известному историку великому князю Николаю Михайловичу. 22 января 1909 г. предписание об описании памятников было направлено из Калужской духовной консистории настоятелю Оптиной пустыни. На основании этого был составлен «Список лиц, погребённых в козельской Введенской Оптиной пустыни Калужской епархии с точным обозначением надгробных надписей» (ОР РГБ, ф. 213, оп. И, д. 6, л. 1, 5-110. Материалы из этого дела были любезно предоставлены мне монахом Оптиной пустыни Платоном). Среди этих лиц оказался и В.М. Яшвиль, могилой которого великий князь интересовался особо. Ещё 25 октября 1909 г. от него поступила просьба скопировать имевшиеся на могиле Яшвиля надписи (Там же, л. 3). При этом в сделанные записи вкралась ошибка с обозначением месяца смерти Владимира Михайловича. Вместо июня был указан июль. Эта неточность была зафиксирована в «Списке лиц, погребённых в козельской Введенской Оптиной пустыни...» (Там же, л. 12 об.-13) и в краткой биографии В.М. Яшвиля, изданной великим князем (см.: Русские портреты XVIII и XIX столетий / Издание великого князя Николая Михайловича. Т. 5. СПб., 1909. № 200. В этой публикации неправильно была названа и дата смерти: вместо 27 июня - 20 июня).
    • Нестеренко А. Н. Князь Мстислав Мстиславич Торопецкий (Удалой)
      Автор: Saygo
      Нестеренко А. Н. Князь Мстислав Мстиславич Торопецкий (Удалой) // Вопросы истории. - 2017. - № 11. - С. 21-45.
      Мстислав Мстиславич Торопецкий (Удатный) занимает особое место среди русских князей периода феодальной раздробленности1. Прозвище Удалой, возможно, обусловлено стремлением Мстислава к подвигам, воинской славе, хотя Н.М. Карамзин полагал, что его следует понимать как «счастливый»2.
      По мнению отечественной историографии, отличительными чертами личности Мстислава, выделяющими его среди других русских князей того времени, было великодушие, прямота, бескорыстность и миролюбие, сочетавшееся с отвагой: «ни в русской, ни в соседних странах не было князя храбрее его; куда ни явится, всюду принесет с собою победу»3. В.П. Бузескул называет Мстислава «князем-витязем», главной целью которого была «зашита правды, оказание помощи слабым, посредничество и примирение враждующих сторон»4. Эти черты характера Мстислава имели и другою сторону: «такие рыцари как Удалой, обыкновенно плохие политики, они хорошо владеют мечом, но совершенно теряют почву под собой среди коварных и ловких интриганов»5.
      С именем Мстислава связаны все значимые события на Руси в первой четверти XIII в., в которых он выступал одним из главных действующих лиц. Поприщем деятельности «князя-витязя», была вся Древняя Русь и ее соседи: Новгород, Киев. Владимир. Галич, половецкие степи и Ливония6.
      Годы активной деятельности Мстислава пришлись на период, когда Русь переживала упадок удельно-вечевого порядка, характерной чертой которого была беспрестанная смена князей. Предпосылки для будущего объединения под властью одного правителя разрозненных княжеских уделов закладывались перемещением князей с одного престола на другой, и Мстислав был одним из самых активных участников этого процесса.
      Дата рождения Мстислава неизвестна, как и неизвестно, был ли он единственным сыном Мстислава или у него были братья. Скорее всего, он родился не ранее 1170 и не позднее первой половины 1181 года. По поводу того, кем же был его отец, существуют четыре версии.
      По сложившейся в отечественной историографии традиции, отцом Мстислава считают новгородского князя Мстислава Ростиславича Храброго. По мнению классиков российской истории, он был его старшим сыном7. Правда в завещании Мстислава Храброго указан только один его сын, Владимир, о котором он просил позаботиться8. Можно предположить, что Мстислав был уже взрослым и в опеке не нуждался. По мнению С.М. Соловьёва, к этому времени он уже княжил в отцовском уделе Торопце9. Именно этот город и считается его наследственным уделом. В пользу этой версии говорит то, что владимирский летописец, описывая события 1223 г., называет его князем Торопецким. хотя в это время он уже получил в княжение Галич10.
      Но, Мстислав мог быть и младшим сыном Мстислава Ростиславича. Дело в том, что у Рюриковичей существовал строгий запрет на использование нехристианских имен ближайших живых предков (отца, деда)11. Следовательно, имя в честь отца Мстислав мог получить только после смерти Мстислава Ростиславича (1180 год). В этом случае он не только не был князем Торопецким, но и, скорее всего, вообще не имел своего удела, являясь князем-изгоем. Кроме того, гипотеза о том, что Мстислав был одним из сыновей Мстислава Ростиславича, не объясняет его связь с князем Лешеком Белым, претензии на галицкий престол и стремление влиятельных современников установить с ним династические связи.
      Согласно Густынской летописи, Мстислав Мстиславич — внук Изяслава Мстиславича и сын великого князя киевского Мстислава Изяславича12. Если он получил имя в честь отца, значит он родился после его смерти (то есть в 1170 или 1171 году). В этом случае его мать — княжна Агнешка, дочь польского князя Болеслава III, а галицко-вольшский князь Роман Мстиславич — его родной старший брат. Эта гипотеза происхождения Мстислава объясняет, почему внук Болеслава III — краковский князь Лешек Белый — называл Мстислава братом, права Мстислава на Галич и отеческое отношение к Даниилу Романовичу Галицкому, который, в таком случае, был его племянником13. Подтверждает эту версию и то, что Матей Стрыйковский называет Галич отчизной Мстислава, а самого князя галицким дедичем (то есть наследником по деду)14.
      Но эта гипотеза не объясняет, как церковь разрешила брак дочери Мстислава Анны с сыном его брата Даниилом Романовичем, которая, в этом случае, была его двоюродной сестрой. Впрочем, учитывая реальную опасность занятия престолов в Галицко-Волынской Руси польскими и венгерскими князьями, в политических интересах православная церковь могла допустить этот брак.
      Никоновская летопись называет Мстислава внуком Романа, правнуком Ростислава, праправнуком Мстислава, прапраправнуком Владимира Мономаха15. В этом случае Мстислав — сын Мстислава Романовича Старого, князя псковского, смоленского и киевского, а его дед — князь смоленский, новгородский и киевский Роман Ростиславич. Тогда Мстислав Ростиславич Храбрый был не его отцом, а двоюродным дедом (великий дядя). Эта версия объясняла бы прослеживаемую на протяжении всей жизни Мстислава его тесную связь с Ростиславичами. Слабое место этой гипотезы происхождения Мстислава в том, что она не объясняет, почему в нарушение традиции он стал тезкой своего отца. Впрочем, у традиции не называть сына в честь здравствующего отца были исключения. Так, Ярослав Всеволодович назвал одного из своих сыновей Ярославом. К тому же Мстислав мог быть назван и в честь своего прадедушки, старшего сына Владимира Мономаха — князя Мстислава Владимировича Великого.
      И, наконец, четвертая версия происхождения Мстислава вытекает из его слов, которые приводит новгородский летописец о том, что он хотел бы быть похороненным в Софийском соборе у могилы своего отца16. В некрополе Софийского собора кроме Мстислава Храброго похоронен Мстислав Ростиславич Безокий (1178 г.), старший сын Ростислава Юрьевича и старший внук Юрия Долгорукого17. В таком случае матерью Мстислава была представительница влиятельной боярской новгородской семьи, дочь посадника. Это версия не противоречит тому, что Мстислав был назван в честь покойного отца и объясняет его связи с Новгородом и характер отношений с Всеволодом Большое Гнездо и его сыновьями.

      О жизни Мстислава до его появления в Новгороде в 1210 г. известно мало. Впервые он упомянут в Ипатьевской летописи под 1193 г. как один из участников похода Ростислава Рюриковича на половцев. Летописец пишет о том, что Ростислав посылает за своим «строитичем» (двоюродным братом) Мстиславом в Треполь (современное Триполье в Киевской области). Соединившись с черными клобуками, князья на рассвете неожиданно напали на стоянку половцев и разгромили ее, захватив большую добычу скотом, лошадьми и пленными, «возвратились восвояси с честью и славой»18.
      Хотя предпринятый молодыми князьями на свой страх и риск поход увенчался тактическим успехом — князья получили богатую добычу и завоевали славу, о том, что половцы в отместку нападут на русские земли, они не думали. За безрассудство Ростислава Рюриковича пришлось отвечать его отцу. Узнав об этих событиях, великий князь киевский Святослав Всеволодович потребовал от отца Ростислава, князя Рюрика Ростиславича, чтобы тот отложил намеченный им поход на «литву»: «Сын твой задел половцев, зачал рать, а ты хочешь идти в другую сторону, а свою землю оставить. Сейчас пойди в Русь стеречь свою землю». Рюрик послушался и отсрочил поход в Литву. «Долго стоял Святослав с Рюриком у Василева, сторожа свою землю, половцы не показывались, но только что Святослав уехал за Днепр в Корачев, а Рюрик — в свою волость, то поганые стали опять воевать Украину»19.
      Ипатьевская летопись содержит и следующие два упоминания о Мстиславе. Первое — о том, что он по приказу киевского князя Рюрика отправляется в Галич к князю Владимиру Ярославину со словами «зять мой [волынский князь Роман Мстиславович] нарушил договор и воевал волость мою, а ты брат с сыновцем [племянником] моим воюйте волость его» (1196 г.). Однако в этом отрывке речь может идти не о Мстиславе Мстиславиче, а о Мстиславе Романовиче, сыне другого брата Рюрика — Романа. Второе сообщение — о том, что он приезжает в Киев праздновать рождение у своего товарища по набегу на половцев Ростислава Рюриковича дочери Евфросинии (1198 г.)20.
      В 1202 г. галицкий князь Роман Мстиславич взял верх над тестем и занял Киев. Но уже на следующий год Рюрик с союзниками возвратил город себе. Новгородская первая летопись (НПЛ) сообщает что «Рюрик с Ольговичами и с погаными половцами Кончака и Данила Бяковича, взяли град Киев на шит»21. Победители учинили в городе страшную резню. Половцы взяли в плен всех, кого удалось схватить живыми, даже священников, монахов и монахинь, разграбили все соборы и монастыри и подожгли город. Владимирский лето&писец сообщает о том, что Рюрик и его союзники «сотворили великое зло», подобного которому не было в Русской земле со времени крещения Киева22.
      Источники не упоминают имени Мстислава Мстиславича в связи с этими событиями, но как вассал Рюрика Ростиславича, зять хана Кончака и князь пограничной заставы киевской земли Треполя, он должен был быть одним из непосредственных участников этой трагедии23.
      На этом борьба за Киев между князьями не остановилась. В 1207 г. город захватил черниговский князь Всеволод Чермной. Взяв другие города киевской земли, он осадил Торческ, в котором затворился Мстислав. Союзные Всеволоду половцы разграбили окрестности. Мстислав не в силах им воспрепятствовать и понимая бессмысленность дальнейшего сопротивления, решил сдать город24. Почему Мстислав оказался в Торческе, неизвестно. Возможно, когда началась междоусобица между Ростиславичами и Ольговичами, он был направлен туда Рюриком Ростиславичем, чтобы оборонять этот киевский форпост.
      У В.Н. Татищева, который относит эти события к 1208 г., подробно описывается оборона Торческа. «Мстислав же хотя млад, но храбростью и мужеством всех оных превосходил, несмотря на множество войска Всеволодова, говорил всем, что бесчестно есть, как женщинам, запершись сидеть или, не сделав попытки, договором отдать», «но лучше нам прежде показать противникам, что мы руки и сердце имеем, а потом посмотрим, что далее делать». Совершив вылазку из города, Мстислав нанес врагу урон, но, опасаясь быть разбитым превосходящими силами, отступил. Всеволод, видя, что силой город не взять, послал войска грабить окрестности. «Мстислав хотя ничего не опасался, поскольку град довольно укрепил и припасов нескудно имел, но, жалея область, послал ко Всеволоду говорить о свободном ему пропуске. Чему Всеволод обрадовался, что не принужден будет со стыдом отступить, отпустил Мстислава с честию, а сам возвратился в Киев»25.
      Видимо, в том же году Мстислав стал Торопецким князем26. Торопец, по мнению Карамзина, Мстислав получил в удел от смоленского князя Мстислава Романовича Старого, «прославив себя мужественною, упорною зашитою Торческа и принужденный выехать оттуда»27. Возможно это был первый престол, который он получил в удел28.
      Решение посадить на княжение в Торопце Мстислава Мстиславича скорее всего было связанно с желанием смоленских Ростиславичей использовать его амбиции в своих целях. Так как собственного княжеского стола у Мстислава не было, получить его князь-изгой мог только заняв один из тех столов, которые не передавались по наследству — Новгородский или Галицкий. И в этом случае личные интересы Мстислава совпадали с интересами княжеской коалиции, заинтересованной в ослаблении могущества Всеволода III, а находящийся на границе с Новгородскими и Владимирскими землями Торопец оказался удобным форпостом для реализации этих планов.
      В это время Новгород находился под властью великого князя владимирского, который бесцеремонно попирал исконные новгородские права и свободы. Так, в 1208 г., прибывший из Владимира боярин Всеволода Юрьевича повелел убить на вечевой площади невиновного, по словам летописца, новгородца Олексу Сбыславича29.
      В Новгороде интересы великого князя представлял его сын Святослав. Татищев сообщает, что новгородцы, «озлобясь» на князя Святослава «за ограбление народа и неправые суды», замыслили изгнать сына Всеволода и послали в Торопец к Мстиславу, который как раз в это время появился в этом городке по воле смоленского князя30. По сообщению Новгородской летописи, зимой 1210 г. Мстислав, решив воспользоваться благоприятной ситуацией, объявился в новгородском приграничном Торжке. Там он схватил бояр Святослава и посадника, послав к Новгороду со словами: «пришел к Вам, узнав о насилии от князя, и жаль мне своей отчины»31. Таким образом, по версии новгородского летописца, инициатива изгнания Святослава Всеволодовича исходила от Мстислава, который предложил Новгороду собственные услуги, подкрепив серьезность своих намерений решительными действиями в Торжке.
      Получив послание Мстислава, новгородцы призвали его на престол, предусмотрительно взяв в заложники Святослава и его дворян «до того времени пока не будет достигнута договоренность с его отцом»32. О том, как развивались события далее, источники дают противоречивые сведения. По словам новгородского летописца, Мстислав прибыл в Новгород и выступил «со всем полком» на Всеволода, который прислал к нему послов, предлагая мир на условиях обмена заложниками. Мстислав согласился, но ему, видимо, пришлось признать формальный вассалитет от великого князя владимирского33.
      Владимирский летописей, представляя события в выгодном для себя свете, сообщает, что Мстислав не собирался сражаться с сыновьями Всеволода, а, наоборот, бежал из Торжка в Торопец, как только узнал, что на него двинулась владимирская рать34.
      Татищев приводит несколько иную версию этих событий. По его мнению, первая попытка Мстислава занять новгородский престол была пресечена решительными действиями великого князя владимирского. Узнав о событиях в Новгороде, Всеволод приказал схватить всех новгородских купцов в своих владениях и отправил к Торжку своих сыновей Константина, Юрия и Ярослава. Новгородцы послали к Константину просить мира. Константин провел совет с младшими братьями и боярами, которые считали, что за нарушение клятвы новгородцев надо наказать, но все же решил обойтись без кровопролития. Мир новгородцам дали с условием, что они примут того князя, которого им пришлет великий князь владимирский. Отпустив взятых заложников, новгородцы собрали вече, на котором «посадника Ждана, Иванкова сына, да трех бояр, кои Мстислава призвали, поймав, хотели с моста бросить». С трудом архиепископу удалось усмирить толпу. Сторонников Мстислава, побив, отпустили, разграбив их дома. Мстислав вынужден был вернуться в Торопец, а новгородский престол занял сын Всеволода Владимир. Но уже на следующий год его сместили сторонники Мстислава: новгородцы «учинили великое смятение, невзлюбив князя Владимира, и послали снова за Мстиславом. Владимир, опасаясь более быть, уехал со всеми своими к отцу»35.
      Занятие Мстиславом новгородского престола привело к обострению борьбы в городе между сторонниками и противниками великого князя владимирского. Хотя НПЛ не сообщает о том, что первая попытка Мстислава не увенчалась успехом, но и из нее следует, что после заключения мира с «низовой землей» Мстислав поспешил покинуть Новгород. Сначала, под предлогом обороны новгородских владений от возможного нападения со стороны Владимирского княжества («блюсти волость»), Мстислав отправился в Торжок. Из Торжка он возвратился в Торопец, а из Торолца, с согласия псковского князя Владимира, перебрался в Луки, предпочитая выполнять свои княжеские функции на почтительном расстоянии от Новгорода36.
      В это время в Новгороде произошли волнения, в ходе которых был смещен архиепископ Митрофан37. Н.И. Костомаров считает, что владыка был низложен сторонниками Мстислава как «креатура Всеволода» и один из лидеров партии, «расположенной ко Всеволоду и к союзу с Суздальскою Землею»38. Летопись не указывает на то, что причиной низложения архиепископа было то, что он являлся сторонником великого князя владимирского. Наоборот, летописец пишет о «злодеях», которые, «не хотя добра», возбуждали «зависть» как против владыки, так и против князя Мстислава, которому не давали править и отвели в Торопец, что князь принял с радостью, как принимали обрушившиеся на них испытания прославленные христианские святые Иоанн Златоуст и Григорий Акрагантийский39.
      Таким образом, положение Мстислава в Новгороде не было прочным, и он благоразумно старался держаться подальше от неожиданно обретенного престола. Чтобы укрепить свою власть, ему требовалось завоевывать авторитет и симпатии вечевого собрания. Понимая, что Новгороду князь люб, только если полезен, а польза от князя как от военного лидера заключается в успешных войнах, приносящих богатую добычу, Мстислав начал свое княжение с того, что совершил набеги на земли эстов. Так как в это время эстонские племена были втянуты в войну с ливонцами, они стали легкой добычей для грабителей. Захваченные трофеи Мстислав разделил так, что большая часть оставалась принимавшим участие в нападении новгородцам, а не князю и его дружине.
      Первый поход «на чудь» Мстислава с новгородцами состоялся в 1212 году. НПЛ сообщает о том, что было взято много пленных и скота без числа. Зимой того же года состоялся еще один поход на город Медвежья голова (современный Отепя). Новгородцы разорили его окрестности, после чего «поклонилась чудь князю» и выплатила дань40.
      Третий поход «сквозь землю чудскую к морю» НПЛ относит к 1214 году41. Разорив все на своем пути новгородцы осадили Воробьин (современная Вербола) и принудили эстов выплатить дань. Победители вернулись с большим полоном.
      Для устранения угрозы своей власти со стороны Владимирского княжества и привлечения на свою сторону провладимирски настроенных новгородцев, Мстислав выдал свою дочь Ростиславу за одного из сыновей Всеволода Юрьевича — переяславского князя Ярослава Всеволодовича (1213 г.)42. Этот брак оказался недолгим. Он был расторгнут в 1216 г., став неактуальным после Липицкой битвы: Ярослав и его союзники были разбиты, а великокняжеский престол во Владимире занял Константин Всеволодович, который был обязан этим Мстиславу.
      Политика Мстислава оказалась настолько успешной, что ему удалось удерживать за собой Новгород почти десять лет, прибегая не к насилию, как, например, Всеволод Юрьевич и его сыновья, а методам дипломатическим и экономическим.
      В 1213 г., как сообщает Татищев, к смоленскому князю Мстиславу Романовичу прибыли посланники из Галича с просьбой прийти на княжение. Мстислав «будучи болен, послал тех присланных к племяннику своему Мстиславу Мстиславичу в Новгород, велел его просить, обещав ему в том помогать со всею возможностью»43. Таким образом, дальнейшие усилия Мстислава по овладению Галичем осуществлялись по указанию его сюзерена. Но первую попытку занять Галич Мстислав предпринял только через год.
      Под 1214 г. НПЛ сообщает о посольстве к Мстиславу от «внуков Ростиславля» (великого киевского князя Ростислава Мстиславича), которые обвиняли Всеволода Чермного в том, что он замыслил отнять их уделы, и просили помощи в «поисках своей отчины». Мстислав. который, если его отцом был Мстислав Храбрый, тоже был одним из внуков Ростислава, созвал вече и звал новгородцев в поход на Киев против Всеволода44. Новгородцы ответили согласием, пообещав сложить за князя головы. Татищев приписывает им такие слова: «Стыдно бы нам, и нашим детям, и внучатам было, если б мы тебя, нашего князя и отца, в печали и все племя Владимирово в стыде и изгнании от Ольговичей оставили»45.
      Мстислав привел свою дружину к Смоленску для соединения с силами Мстислава Романовича. Там у новгородцев случалась распря со смолянами: «новгородцы, не желая у [Мстислава] Романовича, как старейшего князя, быть под властью, думая, что то против чести их. не пошли далее»46. Мстислав, видя, что ему не удастся переубедить новгородцев, дружески с ними попрощался и ушел со своей дружиной вместе со смолянами47.
      Деликатное поведение Мстислава, который без гнева и с пониманием принял решение новгородцев вернуться по домам, заставило их устыдиться своего поступка. Новгородцы устроили вече, на котором посадник Твердислав убедил их последовать вслед за Мстиславом: «Как можем возвратиться и что скажем братии нашей? Я же рад лучше здесь умереть, нежели со стыдом возвратиться»48.
      Разорив черниговские земли, союзники подошли к Вышгороду, у которого произошло сражение. Всеволод потерпел сокрушительное поражение и бежал из Киева в свою вотчину Чернигов49. Последовала осада Чернигова, которая продолжалась в течение двенадцати дней. Все это время смоляне и новгородцы предавали огню и мечу черниговские земли. Всеволод, понимая бессмысленность дальнейшего сопротивления, предпочел просить мира, отказавшись от своих притязаний на Киев, где князем стал Мстислав Романович, установив формальное первенство на Руси смоленской ветви Мономаховичей.
      Мстислав Мстиславич с новгородцами возвратился восвояси. Несмотря на удачное завершение похода, в Новгороде у него оставалось много врагов. Татищев сообщает: «Новгородцы по древнему своему безумному обычаю, возненавидев князя Мстислава Мстиславича, стали, тайно сходясь, советоваться, как бы его изгнать». Узнав, что новгородцы и шут повод избавиться от него, Мстислав предпочел сам под благовидным предлогом покинуть город (1214 г.). Он объявил новгородской знати, что идет в Галич «просить короля, чтобы оное княжение ему отдал», чему они «весьма рады были и с честию проводили его»50.
      По сообщению НПЛ, Мстислав, собрав вече, отправился в Киев. Он объявил, что покидает Новгород, потому что у него есть дела на Руси, и произнес свои знаменитые слова, выражающие понимание Мстиславом природы княжеской власти: «суть мы орудия в Руси, а вы вольны в князьях»51. Однако владимирский летописец, вопреки этому сообщению НПЛ, утверждает, что новгородцы Мстислава «выгнали»52.
      Видимо, жену и сына Мстислав оставил в Новгороде, предполагая туда вернуться53. А новгородцы, посовещавшись, решили призвать к себе на княжение зятя Мстислава — Ярослава Всеволодовича.
      В 1215 г. Мстислав, возможно, занял Галич в первый раз. Единого мнения на этот счет в историографии нет54. Косвенным свидетельством того, что Галич был занят Мстиславом и затем передан им его сюзеренам — смоленским Ростиславичам — является то, что Галич упомянут среди городов, которые младшие Всеволодовичи планировали разделить между собой в случае победы в Липицкой битве55.
      Не прошло и года, как Мстислав вернулся на новгородский престол. Его призвало вече в связи с тем, что против Новгорода начал войну изгнанный из города зять Мстислава князь Ярослав Всеволодович: «И была новгородцам горесть великая. Тогда, учинив вече, с великим смятением каялись о том, что изгнали Мстислава Мстиславича и, согласясь, послали к нему в Торопец послов, прося, чтоб вину их простил и принял снова княжение. Мстислав долго отговаривался, выговаривая им их беспутства, неверность и коварства, но после многих со слезами прошений и тяжкой клятвы, склонясь, пошел в Новгород»56.
      Въехав в Новгород, Мстислав первым делом схватил наместника Ярослава и его двор, затем собрал вече, на котором поклялся своей жизнью, что добьется победы: «Либо верну мужей новгородских и волости, либо головою сложу за Новгород». Ярослав, по сообщению НПЛ, узнав о том. что происходит в Новгороде, послал туда сто новгородцев, которых считал своими сторонниками, «Мстислава проваживать из Новгорода». Но, прибыв в город, посланники Ярослава единодушно присоединились к его противникам57.
      Затем Мстислав послал к Ярославу требование, чтоб он. если не хочет войны, оставил Торжок и освободил схваченных новгородцев. Кроме того, он просил, чтоб с дочерью его Ростислав «жил по закону честно, как надлежит, а если ему нелюбо, то б, не обижая ее ради наложниц, отпустил к нему»58. Ярослав ответил, что все князья есть братья, а Новгород — общая для них вотчина. Он пришел к новгородцам с честью, а они его обидели, и он должен им за это отомстить. А против других князей он ничего не имеет59.
      НПЛ сообщает, что Ярослав отпустил посла Мстислава без мира, а 2000 схваченных в Торжке новгородских купцов, ограбив, разослал в заточение по разным городам. Тогда Мстислав, собрав вече заявил: «Пойдем, поищем мужей своих, ваших братьев, и волости свои. Да не будет Торжок Новгородом ни Новгород Торжком, а где Святая София, там и Новгород. И во многом Бог и в малом Бог и правда60.
      Согласно Татищеву, Мстислав, не желая войны, на которую его подбивали новгородцы, предпринял попытку повлиять на Ярослава через его старших братьев Юрия и Константина, пожатовавшись им на его бесчинства. Константин послал к Ярославу, чтоб тот отпустил заложников и вернул захваченный Торжок. Ярослав «с гневом отказал». Великий князь владимирский Юрий Всеволодович, в отличие от Константина, поддержал своего младшего брата. Тогда Мстислав, предложил на вече выступить на Ярослава, «что новгородцы с охотою и великою ревностью исполнили»61.
      Дальнейшие события наиболее подробно, но в беллетризованной форме, изложены в Никоновской летописи62. Новгородская летопись содержит меньше подробностей, а о самой решающей битве сторон говорит кратко63. Владимирский летописец вообще ограничивается только констатацией факта, что имело место сражение «между князьями сыновьями Всеволода», даже не упоминая имени Мстислава Мстиславича и его союзников64.
      Первого марта, в первый день 1216 г., по тогдашнему летоисчислению, Мстислав повел новгородцев войной на Ярослава и его союзников. Но не все в Новгороде готовы были выступить против могущественных князей Владимирской Руси, силы которых значительно превосходили новгородцев и присоединившихся к ним псковичей и смолян. Так, через день после того, как Мстислав Мстиславович выступил в поход из Новгорода, к Ярославу Всеволодовичу бежало четверо бояр с семьями, которые ранее клялись в верности Мстиславу и всем новгородцам, что они со всеми заодно65.
      Первым делом Мстислав со своим союзником — псковским князем Владимиром Мстиславичем — взяв пятьсот воинов, поспешил на помощь городку Ржевка, гарнизон которого, численностью сто человек, отражал десятитысячное войско Святослава Всеволодовича. Святослав не рискнул сразиться с Мстиславичами и бежал66.
      В районе Зубцова Мстиславичи соединились со смоленской ратью под предводительством Владимира Рюриковича (младшего брата товарища Мстислава по походу на половцев в 1193 г. Ростислава Рюриковича). Мстислав предпринял еще одну попытку примирения, отправив послов в Торжок к князю Ярославу, который насмешливо спросил, о каком мире Мстислав может говорить, когда на одного его человека у Ярослава сто?67
      Новгородцы предлагали пойти на Торжок, но Мстислав решил перенести войну на территорию противника: «Если прямо пойдем, то Ярослав разорит Торжок и пожжет все села области Новгородской, и будет вред более приобретения, ибо он не оставит после себя, не разорив. Но лучше идти около в область Ярослава, которую он оборонять не оставит, и тогда увидим, что Бог даст»68. Войска Мстислава двинулись вглубь владений Ярослава, в сторону Твери, разоряя и сжигая села на своем пути. Ярослав, узнав о нападении на его земли, был вынужден оставить Торжок и уйти в Тверь.
      Союзники разоряли городки по Волге, когда ростовский князь Константин Всеволодович, старший сын Всеволода Большое Гнездо, лишенный отцом великокняжеского престола в пользу младшего брата Юрия и к тому же женатый на дочери Мстислава Романовича (который в 1212 г. с помощью Мстислава Мстиславича занял киевский престол), прислал к ним своего воеводу. Константин обещал выставить 500 дружинников против своих младших братьев Ярослава и Юрия69. Карамзин предполагал, что в результате последовавших переговоров «Мстислав заключил тайный союз с Константином и дал ему слово возвести его на престол Владимирский»70.
      А Ярослав тем временем отступил в свой удел Переславль, куда ему на помощь из Владимира выступил брат Юрий. Туда же, в свою очередь, направились Мстиславичи, Ростиславичи и Константин со своими дружинами. Ярослав из Переяславля спешил на встречу к Юрию, за ним следовали его противники. Силы противоборствующих сторон встретились под Юрьевом-Польским, где и состоялось сражение, которое вошло в историю под названием Липицкая битва.
      Мстислав в канун решающей схватки предпринял попытку поссорить Ярослава с его союзником Юрием, отправив к последнему посла со словами: «Клянемся, от тебя нам нет обиды, обида нам от Ярослава». На это Юрий ответил, что он заодно с братом Ярославом71. Тогда Мстислав, понимая что теперь все зависит от воли Ярослава, в очередной раз попробовал уладить дело миром и послал к нему переговорщика, предлагая на прежних условиях (возвращение захваченных новгородских владений и освобождение заложников) не допустить кровопролития. Ярослав заносчиво отказался, обещая не только не возвращать захваченное, но и казнить всех новгородцев, насмехаясь над «великой, глупостью» Мстислава и его союзников, попавших в безвыходное положение «как рыба, оказавшаяся на суше»72.
      Тогда союзники предприняли последнюю попытку уладить конфликт и отправили посольство к обоим князьям. Очевидно, что столь настойчивые попытки переговоров младшие Всеволодовичи восприняли как проявление слабости и бросили вызов Константину, которому их противники требовали отдать Владимир: «победи нас, и вся земля твоя будет»73. Теперь все возможности договориться миром были исчерпаны, и все должна была решить битва. Юрий и Ярослав были полностью уверены в своей победе, полагаясь на собранное со всей владимирской земли многочисленное воинство74.
      Впрочем, и среди владимирских бояр были люди здравомыслящие и осторожные. Один из них посоветовал князьям не смотреть на малочисленность войска противника и не забыть, что Ростиславичи — князья мудрые и храбрые, что новгородцы, псковичи и смоляне усердны в бою, что князю Мстиславу «от Бога дано храбрости больше всех и есть у него мужи зело храбрые и великие богатыри как львы и как медведи, не чувствующие на себе ран...»75. Эти слова не были услышаны. Боярина обвинили в том, что он от старости выжил из ума. Владимирские бояре убеждали своих князей, что никто не сможет им противостоять: даже если вся Русь вместе с половцами объединится против земли суздальской, то они врагов закидают седлами и побьют одними кулаками76.
      Дружины противоборствующих сторон расположились на противоположных высоких холмах (названных летописцем «горами»), между которыми лежал труднопроходимый заболоченный буерак («дебрь»). Опять послали к Юрию Всеволодовичу с предложением или взять мир, или выбрать место, удобное для сражения. Это предложение также было отвергнуто. Всеволодовичи чувствовали себя уверенными на вершине неприступного холма, который они укрепили как крепость кольями и плетнями. Они в ответ передали: «Пойдите через болото и дебри эти, обычно свиньи так делают и в грязи валяются»77.
      На совете князей перед битвой Мстислав Мстиславич предложил, несмотря на неблагоприятный для нападения рельеф местности, атаковать позиции противника: «гора нам не поможет, и не победит нас, ибо нам есть вся помощь от Бога. Бог дает помощь каждому по правде. Так пойдем на них. ничего не боясь»78.
      Новгородцы и псковичи со своими князьями заняли центр позиции. Напротив них выстроил свои полки Юрий. Перед сражением Мстислав вдохновлял полки на бой. призывая не думать о бегстве, забыть о семьях и умереть друг за друга79.
      Летописец красочно описывает последние минуты перед боем. Полки сходились, испытывая ужас перед тем, что люди одного рода и племени будут проливать кровь не за что. День был солнечный и очень знойный. Внезапно подул сильный ветер, раздались беспрестанные раскаты грома, засверкали страшные молнии. И всем стало страшно. Дружины стояли друг против друга, не нападая, но и не желая мира, рассвирепев, словно звери80.
      Новгородский летописец, восхищенный мужеством своих земляков, о сражении сообщает только одну подробность: новгородцы заявили Мстиславу, что не хотят погибать верхом и, сойдя с коней, сняв штаны («порты») и сапоги, босые бросились в атаку на полки Ярослава Всеволодовича81. Никоновская летопись, несмотря на то, что в ней содержится более подробное описание этой битвы, про такую примечательную подробность не упоминает.
      Причина столь странного поведения новгородцев объясняется тем. что преодолеть верхом заболоченный и заросший кустарником буерак и подняться по скользкому от размытой ливнем грязи склону крутого холма пешим было проще, чем конным. И босиком это было сделать удобнее, чем в сапогах. Об этом свидетельствует летописец, описывая, как конь под ведущим в атаку новгородцев воеводой застрял в буераке, и они, не дожидаясь пока тот выберется, сами бросились в атаку82.
      Видя, что нападавшим способствует успех, и они уже громят врагов на вершине горы, Мстислав бросит в атаку, решившую исход битвы, конную дружину. Никоновская летопись, описывая это сражение, в котором «лилась кровь как вода», сообщает, что Мстислав Мстиславич со своими полками трижды проходил сквозь полки Юрия и Ярослава и «сам был крепок и мужественен и великую силу имел и усердство, нещадно секя топором». В какой-то момент боя на Мстислава напал не узнавший его знаменитый ростовский богатырь Александр Попович, находившийся на службе у Константина Всеволодовича. Чуть было не рассек он его мечом, но Мстислав «возвопил», что он князь новгородский, и «так спас его Бог от смерти». Богатырь посоветовал Мстиславу не рисковать самому жизнью в бою, а руководить полками, так как, если князя убьют, то и его войско погибнет83.
      Видя, что противник побеждает, Ярослав, а за ним Юрий и другие князья бежали, а их полки были разбиты наголову. Говоря о результатах сражения, новгородский летописец пишет о таком бесчисленном числе убитых и пленных, что не увидеть, не помыслить, невозможно84.
      Одной из главных причин разгрома Всеволодовичей стал низкий моральный дух их войск — мобилизованные князьями крестьяне не желали умирать за то, чтобы Ярослав отомстил новгородцам за якобы нанесенные ему обиды. А для новгородцев поражение в этом сражении означало не только гибель иx самих, но и последующее возмездие для их близких. Поэтому они сражались, не зная страха, чем вселили во врага ужас, который привел к паническому бегству с поля боя.
      Победители не преследовали разбегавшихся в разные стороны врагов, а занялись грабежом обоза и сбором трофеев на поле боя. Мстислав призвал «братьев новгородцев» не искать «корысть», а продолжить сражение, указывая на то, что недобитый противник может вернуться и нанести им поражение85. Но его не слушали.
      Только на следующий день союзники покинули поле битвы и выступили на Владимир. Они окружили город, в котором той же ночью начался пожар. Возможно, его устроили сторонники Константина Всеволодовича86. Костомаров перечислил все три возможных варианта: «случай», «зажигательство в пользу осаждающих или метание огня через стену»87.
      Новгородцы хотели воспользоваться тем, что во Владимире вспыхнули пожары, и пойти на штурм, но Мстислав не позволил это сделать88. «Он [Мстислав] не желал побеждать пользуясь несчастием ближних, не желал извлекать из этого несчастия выгоды для себя; только победа в открытом и честном бою имела для него силы и привлекательность»89.
      На следующий день Юрий Всеволодович, который накануне призывал владимирцев оборонять город, вышел просить мира. Приняв капитуляцию, союзники отправились к Переяславлю, в котором находился Ярослав. Он последовал примеру брата и сдался на милость победителей. Несмотря на богатые дары и мольбы о прошении Мстислав послал забрать свою дочь и оставшихся в живых заложников новгородцев90.
      Ярослав отправил Мстиславу челобитную, уговаривая вернуть ему жену, прося прощения, утверждая, что его раскаяние искреннее. Но Мстислав не вернул ему дочь, ответив: «услышим и подумаем насколько истинно раскаяние твое»91.
      Победа в этой войне имела для Новгорода «высокое нравственное значение», показав, «что нельзя безнаказанно нарушать его права и самостоятельность»92. «С оружием в руках новгородцы отстояли свою вольность, которая отныне делается вполне законным его [Новгорода] достоянием»93.
      Липицкая битва принесла Мстиславу славу — никто не наносил такого поражения Владимиро-Суздальской Руси. Это была вершина его жизненного пути: «никогда уже не пользовался он таким влиянием и уважением как в то время»94.
      Одержав блестящую победу над младшими Всеволодовичами, Мстислав вернулся в Новгород, где пробыл недолго. Оставив в городе жену и сына Василия и взяв с собой нескольких бояр (как полагает Соловьёв, в качестве заложников безопасности своей семьи), он отбыл в Киев (1217 г.)95.
      Видимо, причиной отъезда стали галицкие дела: «Мстислав Мстиславич, возвратясь в Новгород, жалея о Галицком княжении и не могши без плача слышать частых от галичан жалоб, не долго медля, поехал из Новгорода в Киев, чтоб со Мстиславом Романовичем о том советоваться и стараться Галич от такого утеснения избавить»96. Галичане жаловались на притеснение со стороны захвативших город венгров.
      В Киеве князья долго совещались о том «как бы галичанам помощь учинить и от насилия венгров избавить». Но, из-за вражды с черниговскими князьями пойти войной на Галич не рискнули и ограничились посольством к венгерскому королевичу Коломану с требованием не притеснять галичан в вере, а самому обратиться в православие, «ибо того его неисполнения и русских в вере утеснения князи русские терпеть ему не будут». Коломан в ответ от принятия веры отказался, а жалобы галичан назвал клеветой97. Мстислав Мстиславич вынужден был возвратиться в Новгород.
      В Новгороде он арестовал одного из бояр и захватил его имение. На следующий год подобную расправу Мстислав учинил в Торжке. Впрочем, схваченные по его приказу бояре впоследствии были выпущены на свободу. Как князь распорядился присвоенным имуществом бояр — неизвестно98.
      В том же году Мстислав созвал вече и сказал новгородцам: «Кланяюсь святой Софии, гробу отца моего и Вам; хочу поискать Галича, а вас не забуду; дай мне бог лечь подле отца у святой Софии». Новгородцы настойчиво упрашивал и князя остаться, но так и не смогли удержать его (1218 г.)99. Так закончилось княжение Мстислава в Новгороде, которое, по словам Бузескула, «было блестящей и лучшей порой во всей истории этого города»100.
      Мстислав покинул Новгород навсегда. Начался заключительный этап его жизни, который был связан с Галичем. Галицко-волынская летопись говорит о двух походах Мстислава на Галич. Первый она относит к 1217 г., указав, что Мстислав пришел с половцами, а из Галича «вышел Филя (венгерский полководец Фильней. — А.Н.) со многими уграми и ляхами, взяв с собою галицких бояр», не сообщая ни о сражении, ни о его результатах101.
      Второй поход — в записи под 1219 г., в которой речь идет о захвате Галича Мстиславом в 1221 году. В ней говорится о том, что была «жестокая битва», в которой победил Мстислав. Венгры и поляки бежали, было убито множество из них и захвачен венгерский военачальник «величавый Филя». После этого была битва у городских ворот, осада церкви, превращенной, по приказу Коломана, в цитадель, защитники которой сдались, страдая от голода и жажды. Подводя итоги битвы, летописец пишет: «... все ляхи и угры были перебиты, а некоторые взяты в плен, а другие, убегая, утонули или же были убиты смердами, но никто из них не спасся»102.
      Крайняя скупость описания придворного летописца Даниила Романовича объясняется тем, что сам Даниил в этих событиях не участвовал. То, что он не пришел на помощь своему тестю в решающей битве за Галич, летописец объясняет тем, что князю помешали поляки, которые его задержали103. Но, как только Мстислав одержал победу и занял галицкий престол, Даниил тут же приехал к нему104.
      НПЛ сообщает о захвате Мстиславом Галича в 1219 г., не добавляя никаких подробностей сражения за город105. Лаврентьевская летопись упоминает о том, что Мстислав овладел Галичем в 1221 году»106. Согласно Никоновской летописи, походов Мстислава на Галич было три: первый — в 1218 г., второй — в 1219 г., третий — в 1221 году.
      В ходе первого похода в 1218 г. состоялась битва под стенами Галича, в которой Мстислав и смоленский князь Владимир Рюрикович разбили венгеро-польско-чешское войско, взяли Галич, пленили венгерского королевича, которого затем отпустили, заключив мир с королем. В том же году венгры «выгнали» Мстислава, вновь посадив королевича107.
      В 1219 г. Мстислав, которого летописец называет торческим князем (видимо, Мстислав, изгнанный из Галича, не вернулся в Новгород, а сел в Торческе), с киевским князем Мстиславом Романовичем и половцами предпринял попытку отбить Галич. Союзники полдня бились под стенами Галича и «разошлись по земле воевать, много зла сотворили, города и села пожгли и взяв большой полон ушли восвояси»108.
      И, наконец, о третьем походе в 1221 г. летописец пишет буквально следующее: Мстислав разбил множество венгров, пленил королевича и сел в Галиче109. Никаких подробностей об имевшей место под Галичем грандиозной битве, в которой участвовала, с одной стороны, коалиция русских князей и половцы, с другой, поляки, венгры и галичане, и эта летопись не сообщает.
      Татищев также описывает три похода с участием Мстислава на Галич. В отличие от Никоновской летописи, говоря о походе 1218 г., Татищев сообщает, что королевич Коломана не был пленен, а бежал в Венгрию после жестокого боя близ Галича с дружинами Мстислава и его братича Владимира Рюриковича смоленского. В ходе сражения Коломану показалось, что галичане, сражавшиеся на его стороне, «не бились как надлежит», и венгерский королевич бежал, опасаясь того, что они переметнутся на сторону Мстислава. Но уже через три месяца Коломан вернулся из Венгрии с «великим войском». «Мстислав, видя, что удержаться трудно, вышел из Галича» и с Владимиром Рюриковичем возвратился в Смоленск, а в Галиче вновь сел Коломан. «И было от венгров галичанам тяжелее, нежели прежде»110.
      В 1219 г. киевский князь Мстислава Романович, «с братаничем своим Мстиславом Мстиславичем и другими князьями, собрав войска, пошли к Галичу. А королевич, не смея против их выйти в поле, укрепился в Галиче». Русские князья полдня штурмовали город, но решив, что Галич им не взять, «пошли по области, многие села и города пожгли и сколько венгров где нашли, побрав в плен, возвратились». Больше всего от этого набега пострадали галичане, которым и от венгров и от русских было «тяжелое утеснение и разорение»111. Видимо после этих событий Мстислав заключил с Коломаном мирный договор112.
      Причиной следующего похода, который Татищев относит к 1220 г., было обращение галичан к великому князю Мстиславу Романовичу с жалобою на королевича Коломана, который, «преступив свое клятвенное обещание, веру их порицает, церковь соборную в латинскую обратил и священников оной изгнал, многих бояр и купцов богатых замучил, имение их ограбил, а иных и умертвил, понуждая к вере папежской»113.
      Великий князь «созвал всех князей на совет в Киев и, объявив им все о галичанах, требовал их совета и помощи. Они же после довольного рассуждения согласились все идти на Галич и прилежать оный от папистов освободить, посадить русского князя или принудить Коломана принять веру русскую, а папистов всех выгнать»114. Таким образом, casus belli для объявления войны с целью захвата Галича был найден.
      Мстислав Мстиславич послал Коломану ультимативное требование принять православие и изгнать католических священников, в противном случае грозя объявлением войны. Коломан послал за помощью к отцу и польскому князю, которые немедленно пришли к Галичу «с великими войсками». Под началом великого князя киевского Владимира Рюриковича было 50 тыс. воинов, 17 русских князей и 25 тыс. половецких наемников115. О численности войск противной стороны Татищев не сообщает.
      Первая стычка передовых сил состоялась на реке Сыреть, где Мстислав Мстиславич с Ростиславом Мстиславичем разбили венгерскую стражу. Затем состоялась битва основных сил. Сначала поляки напали на Мстиславичей и почти их разбили, но пришедшие на помощь половцы принудили их остановиться. В центре шла «прежестокая битва» между венграми и дружинами под командованием Владимира Рюриковича. Мстислав Мстиславич. «видя своих многих уже побитых», поручил Ростиславу удерживать поляков, взял лучших 2000 половцев и свою дружину, обошел врагов и на пап на них с тыла. Поляки, были разбиты. Победители прибегли к военной хитрости: захваченное польское знамя оставили поднятым. Поляки, думая что под ним собирает полки князь Лешек, устремились к нему, «а русские ловили их, как птиц на притраве»116.
      В это время на другом фланге черниговский князь Мстислав Святославич разбил галичан и зашел в тыл венграм. Королевич Коломан вынужден был отступить в Галич. В бою венгров погибло более 20 тыс., в плен взято 3 тысячи. Поляков погибло 3 тыс., еще больше попало в плен. Погибли два русских князя, более 3 тыс. русских и половцев до тысячи. «Многие же князи русские ранены были. Князь великий пробит был копьем в бедро, Владимир Рюрикович двумя стрелами уязвлен и в ногу копьем, Мстислав Мстиславич двух коней погубил, но от раны Бог избавил»117.
      Союзники подступили к стенам Галича и на протяжении 17 дней штурмовали их, одновременно запрудив реку и оставив город без воды. «И когда воду от города отняли, в тот же день учинился жестокий в городе пожар, а полки шли на приступ». Коломан вынужден был прислать послов просить мира. Великий князь согласился на мир на условиях отречения Коломана и его отца от Галича и выплаты 14 тыс. гривен (более 3 т серебра).
      Победители разделили между собой захваченную добычу и трофеи: «Галич же отдали за показанную храбрость Мстиславу Мстиславичу, польских пленников Владимиру Рюриковичу за многие его беды. Он же взял за них 2000 гривен серебра. И так все разошлись, каждый в свое владение, а половцев князь великий, одарив и дав им по договору обещанное из пожитков венгерских и польских, отпустил чрез поля, а Коломана [до получения выкупа] послал с достаточною стражею в Торческ»118.
      Дополняет подробностями, неизвестными Татищеву, описание этой битвы польский хронист Ян Длугош. Согласно Длугошу, военные действия начались по инициативе венгерского короля, который, «стыдясь изгнания своего сына Коломана из Галицкого королевства... с большим тщанием и не жалея денег, подготовил большой поход на Русь»119.
      На помощь венграм князь Лешек Белый прислал «значительное войско из польских воинов». Союзники соединились под стенами Галича. Венгерское вел Аттила Фильня (Филя по Ипатьевской летописи), польское — «выдающийся военачальник» из Кракова Николай. Им навстречу выступили четыре русских князя: Мстислав Мстиславич, Владимир Рюрикович, Ростислав Давидович и Ростислав Мстиславич, а также «огромное» половецкое войско, «вдвойне превосходившее по числу и венгров, и поляков». Коломан приготовил к обороне городские стены, а внутри города была возведена цитадель вокруг церкви Святой Марии. Оставив в городе гарнизон из «наиболее храбрых воинов», союзники выступили из Галича и напали на противника120.
      Поляки разбили и обратили в бегство войско Владимира Рюриковича. Преследуя отступающих, «многих поражая и беря в плен», они думали, что уже одержали полную победу. В это время им в тыл ударил Мстислав с половцами и «без труда их разбил и уничтожил». В плен попал командующий венгерским войском воевода Фильней. Потерявшие военачальника венгры «пали духом и были совершенно уничтожены половцами». Тем временем поляки, завершив преследование, возвратились с добычей, «ведя с собой великое число пленников, не зная о поражении, постигшем венгров и галичан, и распевая родные песни в уверенности, что одержали полную победу», и неожиданно для себя попали в окружение.
      Длугош красочно описал последствия побоища, закончившегося резней побежденных: «Число погибших нельзя было даже сосчитать, так что реки стати красными от крови, а стенания умиравших и раненых были слышны в гатицкой крепости. Непогребенные трупы убитых лежали, как песок, и не было вокруг Галича никого, кто мог бы похоронить павших. Половцы же завладели множеством ценной добычи: конями, оружием, одеждами, уведя также в свою землю множество венгров и поляков, которым предстояло вечное рабство. А Мстислав Мстиславич, одержав победу и гордо злоупотребив победой, приказал своим русским не оставлять в живых ни одного венгра или поляка»121.
      Затем наступил черед Галича, в котором затворился гарнизон во главе с королевичем Коломаном. Трижды Мстислав пытался уговорить осажденных открыть ворота и сам, и с помощью пленного воеводы Фильнея и некого Дмитрия. Началась осада. Осаждавшие сделали подкоп, ночью проникли за стены и открыли одни из городских ворот. Узнав о том, что противник вошел в город, королевич Коломан с женой и лучшими воинами укрылся в укреплении вокруг церкви Святой Марии. Через некоторое время он, мучимый жаждой и голодом, был вынужден сдаться на милость победителя, получив обещание, что ему сохранят жизнь. Пленных Мстислав раздал половцам и своим дружинникам, а самого королевича под охраной направил в Торческ.
      «Когда вестника о таком поражении привели к венгерскому королю, тот, пораженный глубоким горем, ударяя себя кулаком в лоб, дал волю слезам, оплакивая свое столь позорное поражение». Король Андраш II послал посольство к Мстиславу, требуя отпустить сына и пленных, угрожая войной. Мстислав, не испугавшись его угроз, в ответ пообещал разбить венгров, если они явятся. Тогда король, прислушавшись к совету придворных, умерил свой гнев и послал второе посольство, в этот раз предлагая мир на устраивавших Мстислава условиях. Oтдельное посольство прибыло и от королевы, которая умоляла отпустить ее сына. «Мстислав же, опасаясь, что, если он отпустит Коломана, то против него возобновится война, отказался освободить Коломана»122.
      Отметив победу в Киеве у князя Мстислава Романовича, где, по утверждению Длугоша, он провел много дней в празднествах и удовольствиях, Мстислав вернулся в Галич и стал в нем княжить123. Галицкое княжение Мстислава продолжалось шесть лет — до 1227 года.
      В 1223 г. к Мстиславу в Галич прибыло посольство от его тестя хана Котяна с дарами для русских князей: «кони и верблюды и буйволы и девки». Котян молил Мстислава помочь против врагов, которые «сегодня нашу землю отняли, а завтра вашу отнимут». Мстислав обратился к русским князьям со словами: «братья если мы им [половцам] не поможем, то они соединятся с ними [Ордой] и их сила будет больше124.
      На совете князей в Киеве было принято решение помочь половцам. Соединенные рати, во главе которых стояли «старшие Русской земли» три князя Мстислава (Мстислав Романович киевский, Мстислав Святославич черниговский и Мстислав Мстиславич галицкий) двинулись в степь125. Русско-половецкие полки, вступая в стычки с передовыми отрядами противника, дошли до реки Калка, где и состоялась битва с основными силами Орды.
      Некоторые историки полагают, что одной из причин поражения в этой битве было то, что Мстислав возжелал «один воспользоваться честию победы» и напал на врага, не поставив в известность других князей126. Галицко-волынский летописец обвинил в том, что часть русских дружин не приняла участия в битве, Мстислава. Но причиной этого, по его мнению, были не амбиции, а ссора между князьями127. Новгородский летописец не обвиняет Мстислава «в зависти» и не говорит о вражде между старшими князьями. Действительно, всех трех Мстиславов связывали длительные отношения: Мстислав киевский был обязан Мстиславу галицкому своим престолом. Мстислав черниговский участвовал вместе с ним в битве под Галичем в 1221 году. Делить между собой им было нечего. По версии НПЛ, в поражении в битве на Калке виноват Мстислав киевский, который, видя отступающие под натиском ордынцев русские дружины, не пришел им на помощь, оставшись в своем укрепленном лагере128.
      Татищев также пишет о конфликте между двумя Мстиславами. Согласно его описанию битвы на Калке, Мстислав шел с передовыми полками, когда показались главные силы Орды. Ему посоветовали отступить к полкам великого князя, но он, надеясь на свою храбрость, а больше из несогласия с Мстиславом киевским, не дав ему знать о приближении противника, решил дать бой самостоятельно129.
      Но, когда Мстислав увидел великое множество врагов, он направил гонца к великому князю, призывая его идти со своей дружиной на помощь. «Великий князь вельми тем оскорбился, что Мстислав без воли его и согласия так далеко ушел», и прислал сказать, что на помощь прийти не успеет130.
      Не дождавшись поддержки от киевского князя, половцы и их русские союзники вынуждены были отступить к Днепру. Мстислав Мстиславович с остатками своей дружины переправился на другой берег. Классики отечественной истории приписывают ему приказ порубить все ладьи, чтобы оторваться от преследователей. Татищев объясняет поступок Мстислава «беспамятством», Карамзин ссылается на то, что на него повлияло «ужасное непостоянство судьбы»131.
      Очевидно, что история про порубленные ладьи — вымысел. Ни Лаврентьевская летопись, ни Галицко-Волынская об этом эпизоде не сообщает. Новгородский летописец пишет, что ладьи только оттолкнули от берега, не указывая на то, что это было сделано по приказу Мстислава132.
      Если предположить что Мстислав действительно распорядился уничтожить ладьи, то скорее его действия были вызваны не страхом преследования, а стремлением спасти жизни отступающих ратников, что было единственно верным решением в данной ситуации. Кроме того, отрезав путь к отступлению своим союзникам, которые не принимали участия в битве, наблюдая за ней со стороны, Мстислав тем самым вынуждал их принять бой. Ведь, если бы князь Мстислав Романович, который был обязан своим киевским престолом Мстиславу Мстиславичу, ударил во фланг и тыл ордынцам, преследовавшим его отступавших воинов, исход сражения мог быть совсем другим. Впрочем, Мстислав Романович боя не принял и предпочел сдаться, поверив ложным обещаниям, чем обрек на бесславную гибель себя и всех, кто был под его началом.
      Последний этап жизни князя, по словам Бузескула, явил не того Мстислава, который был героем Липицы. «Не подвигами и проявлением блестящих качеств, а напротив, колебаниями, ошибками и признаками какой-то слабости богата эта эпоха жизни славного князя». И причиной этого, якобы, стало следующее: «На берегах Калки Мстислав потерял не только свою дружину, но и славу победителя, веру в себя и в свое счастье»133.
      После этой битвы разгорелся конфликт между Мстиславом и его зятем Даниилом. Уже сам факт того, что Мстислав завладел Галичем, делал его соперником Даниила Романовича, который считал, что город принадлежит ему по праву наследования. Но только после событий на Калке, в которых Даниил проявил себя не с лучшей стороны, бежав с поля боя, до этого скрытый конфликт перешел в активную стадию. В 1225 г. давний противник Даниила, его двоюродный брат Александр Бельзский убедил Мстислава присоединиться к походу против Даниила. Отряд, посланный Мстиславом, был разбит, и Даниил со своими союзниками-поляками начал опустошать галицкую область. В ответ Мстислав обратился за помощью к своему тестю хану Котяну. Большое половецкое войско во главе с ханом пришло на Русь. Тогда Даниил предложил уладить дело миром. Мстислав простил зятя и одарил его богатыми подарками. Он простил и Александра Бельзского, которого обвинили в том, что война между Мстиславом и Даниилом началась из-за его интриг134.
      Тем временем в Галиче один из бояр убедил остальных, что Мстислав задумал привести против них половцев. Бояре бежали из города. Мстислав послал за ними своего духовника, который убедил беглецов вернуться. Виновник инцидента, боярин Жирослав, был в наказание изгнан (1226 г.)135.
      Мстислав, укрепляя свои позиции в Галиче, в котором многие бояре были настроены провенгерски, выдал свою младшую дочь Марию за венгерского королевича Андрея [Андраш Галицкий], дав за ней в приданное город Перемышль136. Придворный летописец Даниила Романовича утверждал, что это было сделано «по совету лукавых бояр галицких»137.
      Это событие отражает политическую ситуацию в Галиче после его захвата Ростиславичами, посадившими на княжеский престол своего ставленника Мстислава. Галицкий нобилитет, контролировавший вече, добивался реализации своего права свободного выбора князя, и его симпатии к этому времени были на стороне венгерского короля Андраша II, а не узурпатора Мстислава. Поэтому, несмотря на попытку Мстислава загладить конфликт заключением династического брака своей дочери с сыном венгерского короля, галицким боярам удалось спровоцировать очередную войну с венграми (1226—1227 гг.). Королевич Андрей из Перемышля бежал в Венгрию и начал собирать войско. Его отец, король Андраш II, двинулся на галицкие земли. Мстислав выступил навстречу. Венгры взяли два города. В битве под Звенигородом Мстислав разбил их. «Король пришел в смятение и ушел без промедления из этой земли»138.
      Несмотря на эту победу Мстислав, убедившись в том, что ему не дадут править в Галиче, передал княжение венгерскому королевичу Коломану, а сам удалился в Торческ (1227 г.). Карамзин называет это беспримерным случаем и обвиняет Мстислава в легкомысленности139. Галицко-волынская летопись утверждает, что принять такое решение Мстислава убедили галицкие бояре, которые внушили ему мысль о том, что он не сможет княжить в городе, где его не хотят. А сам Мстислав больше всего желал отдать Галич своему любимому зятю Даниилу. Но бояре не позволяли этого сделать, говоря ему: «Если отдашь королевичу, то, когда захочешь, сможешь взять у него. Если отдашь Даниилу, не будет вовек твоим Галич»140.
      Чем же руководствовался Мстислав, добровольно передавая Галич венгерскому королевичу? Было ли это проявлением слабости и неискушенности в политических делах или корыстным расчетом, основанным на надежде снова приобрести утраченное? А, может быть, в данной ситуации Мстислав просто действовал как последовательный сторонник приоритета вечевого права над княжеской властью?
      Власть венгерской короны более отвечала интересам галичан, гарантируя им беспрецедентные для своего времени экономические и политические свободы. Коломан, заняв галицкий престол, должен был распространить на галицкое боярство положения подписанной его отцом в 1222 г. «Золотой буллы» (аналога английской Великой хартии вольностей), на основании которой венгерская и хорватская знать получила освобождение от уплаты налогов, и «Закон Андраша» от 1224 г., по которому трансильванские саксонцы получали самоуправление. Ничего подобного этим правовым актам, ограничивающим власть князя и гарантирующим права местной знати, на Руси не существовало. И, в этом смысле, передавая княжескую власть венгерскому королевичу, Мстислав действовал как мудрый и дальновидный политик, для которого общественные интересы были выше личной выгоды.
      Впрочем, нельзя исключить, что, передавая галицкий престол своему венгерскому зятю, Мстислав продолжал «рубить ладьи». Своему волынскому зятю он отказал в Галиче, потому что Даниил Романович, несмотря на то, что накануне был осыпан богатыми дарами в знак примирения, не пришел Мстиславу на помощь, когда началась очередная война с венграми. От обязательств перед смоленскими Ростиславичами Мстислав Мстиславич, очевидно, счел себя свободным. Мстислав Романовича погиб в битве на Катке. Его приемника на великокняжеском столе в Киеве Владимира Рюриковича, участника Липицкой битвы. Мстислав считал товарищем, но не своим сюзереном. Оставить Галич своим сыновьям Мстислав не решился, потому что понимал, что они его не смогут удержать.
      Галицкий летописец утверждает, что Даниилу все же удалось убедить тестя в том, что «иноплеменники» не должны владеть Галичем, и Мстислав даже пообещал ему призвать на помощь половцев и совместными усилиями вернуть город Даниилу141. Но даже если это действительно было так, сдержать свое обещание Мстислав не смог. Он умер в 1228 г. по пути в Киев, перед смертью постригшись в монахи и приняв схиму142. По Длугошу, Мстислав скончался на пути из Понизья (Подолья) в Торческ и был погребен в киевской церкви Святого Креста, «которую сам построил»143.
      Придворный летописец Романовичей сообщает, что перед смертью Мстислав «очень желал видеть сына своего Даниила... Мстислав хотел поручить свой дом и своих детей князю Даниилу, ибо имел он к нему великую любовь в своем сердце». Но этим намерениям помешали коварные галицкие бояре144.
      НПЛ о смерти князя, которого всего лишь десятилетие тому назад новгородцы не хотели отпускать, клянясь ему в верности, не упоминает.
      Соловьёв подводит итоги жизни Мстислава словами: «князь знаменитый подвигами славными, но бесполезными»145. На первый взгляд, такая оценка соответствует действительности. Свое восхождение к славе Мстислав начал как победитель «поганых» половцев, а закончил как их союзник. Боролся за вечевые свободы, но оказывался жертвой интриг противоборствующих боярских группировок. Был бесстрашным воином, а умер с репутацией труса, бежавшего с поля боя. Нарушил завещание Всеволода и освободил Новгород от его сыновей, но вскоре там все вернулось на круги своя. Изгнал венгра из Галича, но потом добровольно вернул его.
      Следует отметить еще одно обстоятельство, возможно, имеющее отношение к оценке деятельности Мстислава. Имя Мстислав было одним из родовых имен Рюриковичей, широко распространенным у Мономаховичей. После смерти Мстислава Мстиславича оно вышло из употребления. Было ли это просто вопросом изменения вкусов или связано с тем, что имя Мстислав приобрело негативный смыл?
      Не следует забывать, что Мстислав, занимая низкое место в княжеской иерархии, всегда был лишь исполнителем чужой воли — своего сюзерена или вечевого собрания. Поскольку у него не было наследственного удела, его поведение разительно отличалось от поведения главных героев летописных сводов — князей-собственников определенных областей, которыми они распоряжались по своему усмотрению. Появление Мстислава в летописях было случайностью (о первой половине его жизни мало что известно) и поэтому диссонировало с образами воспетых придворными летописцами удельных властителей.
      Так или иначе, но Мстислав вошел в историю как один из былинных богатырей, главными чертами которого были смелость, благородство и миролюбие — качества столь редкие для властителей и поэтому столь ценные и важные для потомков.
      Примечания
      1. Владимир Даль слово «удатный» толкует как «удалой, удалец, храбрый, смелый, доблестный, отважный, притом расторопный, толковый, которому в отваге всегда удача», приводя в пример сообщение Ипатьевской летописи «Мстислав великий. удатный князь, умре, летописи». ДАЛЬ В.И. Толковый словарь живого великорусского языка. Т. 4. СПб. 1882, с. 483.
      2. КАРАМЗИН Н.М. История Государства Российского. Т. 3. СПб. 1818, с. 252.
      3. СОЛОВЬЁВ С.М. Сочинения. Т. 2. Кн. I. М. 1988. с. 586.
      4. БУЗЕСКУЛ В.П. Князь торопецкий Мстислав Мстиславич. — Журнал Министерства народного просвещения, ч. CCXXVIII. СПб. 1883, с. 217.
      5. Там же, с. 216.
      6. Там же, ч. CCXXVI. с. 221.
      7. Карамзин предполагал, что Мстислав был сыном первой жены Мстислава Храброго, у которого было еще двое детей от второй жены. КАРАМЗИН Н.М. Ук. соч., с. 111. пр. 158.
      8. Ипатьевская летопись. Полное собрание русских летописей (ПСРЛ). Т. 11. СПб. 1908, с. 609.
      9. СОЛОВЬЁВ С.М. Ук. соч., г. 2, кн. 1. с. 708, прим. 388.
      10. Лаврентьевская летопись. ПСРЛ. Т. I. М. 1997, л. 153об.
      11. ЛИТВИНА А.Ф.. УСПЕНСКИЙ Ф.Б. Выбор имени у русских князей в X—XVI вв. Династическая история сквозь призму антропонимики. М. 2006, с. 265.
      12. Густынская летопись. ПСРЛ. Т. XL. СПб. 2003, л. 124об.
      13. ПСРЛ. т. II, с. 731.
      14. STRYJKOWSKIJ М. Kronika Polska, Litewska, Zmudzka i wszvstkiej Rusi. Warszawa. T. I. 1846. c. 225.
      15. Летописный сборник, именуемый Патриаршею или Никоновскою летописью. ПСРЛ. Т. X. СПб.
      16. «Дай мне бог лечь подле отца у святой Софии». НПЛ, л. 88об.
      17. URL: saintsofianovg.ru/drevnosti/nekropol-sofiyskogo-sobora.
      18. ПСРЛ. т II. с. 677. 678.
      19. СОЛОВЬЁВ С.М. Ук. соч., с. 639.
      20. ПСРЛ, т. И. с. 697, 708.
      21. НПЛ, л. 63об.
      22. ПСРЛ. т. 1.л. 141об.—142.
      23. О том. что Мстислав был женат на дочери половецкого хана Котяна, пишет Ипатьевская летопись. ПСРЛ. т. II. стб. 747.
      24. Там же, т. I, л. 145об.
      25. Непонятно, почему Татищев называет Мстислава «младым», ведь даже если предположить, что он родился в 1180 г., то в 1208 г. ему уже было почти тридцать лет. А если предположить, что он был не младшим, а старшим сыном Мстислава Ростиславича или сыном Мстислава Изяславича — то около сорока. ТАТИЩЕВ В.Н. Собр. соч. в 8 томах. История Российская. Т. III. М. 1994, ч. 2, с. 177.
      26. Лаврентьевская летопись под 1209 г. называет Торопец волостью Мстислава. ПСРЛ. т. 1, л. 148.
      27. КАРАМЗИН Н.М. Ук. соч., с. 126.
      28. БУЗЕСКУЛ В.П. Ук. соч., с. 235.
      29. НПЛ. л. 73.
      30. ТАТИЩЕВ В.Н. Ук. соч.. с. J83.
      31. НПЛ, л. 76.
      32. Там же.
      33. Новгородский летописец приводит слова из обращения Всеволода Юрьевича к Мстиславу: «... ты мне есть сын, а я тебе отец». Это указывает на то, что великий князь признает его своим вассалом. НПЛ, л. 76.
      34. «Той же зимой великий князь Всеволод послан своего сына. Константина, с братьями его на Мстислава Метиславича на Торжок. Мстислав же, узнав, что идет на него рать, ушел из Торжка в Новгород, а оттуда в Торопец в свою волость». ПСРЛ, т. I, л. 148.
      35. Татищев приводит следующие слова Константина: «... новгородцы ныне от страха мира просят, а когда увидят, что мы более от них, нежели им терпеть можно, требуем, то конечно все совокупно, вооружась, будут себя оборонять. Тогда нам нужно их оружием принудить. Но кто может на великие войска и лучшие в бою порядки надеяться? И если им счастие выпадет, то мы примем стыд и вред, а они более возгордятся». ТАТИЩЕВ В.Н. Ук. соч.. с. 184 —185.
      36. НПЛ, л. 76.
      37. Там же, л. 77.
      38. КОСТОМАРОВ Н И. Русская республика. М. 2014, с. 59—60.
      39. НПЛ, л. 77—77об.
      40. Там же. л. 77об.—78.
      41. Там же, л. 78—78об.
      42. Летописец Переяславля Суздальского. ПСРЛ. Т. XLI. М. 1995, л. 539.
      43. ТАТИЩЕВ В.Н. Ук. соч.. с. 189.
      44. НПЛ, л. 79.
      45. ТАТИЩЕВ В.Н. Ук. соч., с. 189.
      46. Там же.
      47. «Мстислав Мстиславич стал звать новгородцев на вече, но они не пошли, тогда он, перецеловавши всех, поклонился и пошел один с дружиною при смоленских полках». СОЛОВЬЁВ С.М. Ук. соч., с. 588.
      48. ТАТИЩЕВ В.Н. Ук. соч.. с. 189.
      49. «Мстислав Романович с братиею и племянниками победил полки Всеволодовы, много черниговских побили и в Днепре потопили; в плен взяли князей Ростислава и Ярополка Ярославичей со многими боярами. Всеволод ушел в Киев и, взяв княгиню с детьми, едва успел уехать за Днепр от гонящих за ним. А Мстислав Романович остановился у Вышгорода. И вышгородцы, отворив врата, просили его к себе во град, и приняли его с честию. В тот же день киевляне прислали к нему, как старейшему в братии, просили его, чтоб принял престол киевский, объявив, что Всеволод, часа не быв в Киеве, ушел». ТАТИЩЕВ В.Н. Ук. соч., с. 190.
      50. Там же, с. 191.
      51. НПЛ. л. 80.
      52. «Того же лета новгородцы выгнали от себя Мстислава Метиславича, а Ярослава Всеволодовича привели к себе на стол». ПСРЛ, т. I. л. 150.
      53. ТАТИЩЕВ В.Н. Ук. соч.. с. 191.
      54. Подробно об этом см.: БУЗЕСКУЛ В.П. О занятии Галича Мстиславом Удалым. — Журнал Министерства народного просвещения. Ч. CCXIV. СПб. 1881. с. 86—92.
      55. Летописный сборник, именуемый Патриаршей или Никоновской летописью. ПСРЛ. Т. X. СПб. 1885, с. 72.
      56. ТАТИЩЕВ В.Н. Ук. соч., с. 192.
      57. НПЛ, л. 82—82об.
      58. ТАТИЩЕВ В.Н. Ук. соч., с. 192.
      59. «Новгород сколько вам. столько мне принадлежит, и есть нам вотчина. Я же зван был новгородцами и пришел к ним с честию, но они меня обидели, и не могу им не мстить, а с вами, как с братиею. дела никакого не имею». ТАТИЩЕВ В.Н. Ук. соч.. с. 192.
      60. НПЛ, л. 82об.—83.
      61. ТАТИЩЕВ В.Н. Ук. соч., с. 193.
      62. ПСРЛ, т. X. с. 69-76.
      63. НПЛ, л. 83-87.
      64. ПСРЛ. т. I, л. 150—150об.
      65. НПЛ. л. 82об.—83.
      66. Там же. л. 83об.—84.
      67. ПСРЛ, т. X, с. 69.
      68. ТАТИЩЕВ В.Н. Ук. соч., с. 193.
      69. ПСРЛ. т. X, с. 70.
      70. КАРАМЗИН Н.М. Ук. соч., с 154.
      71. Летопись по Воскресенскому списку. ПСРЛ. Т. VII. СПб. 1856, с. 121.
      72. Там же. т. X, с. 71.
      73. Там же. т. VII, с. 121.
      74. Там же, т. X, с. 71.
      75. Там же.
      76. Там же, с. 72.
      77. Там же, с. 73.
      78. Там же.
      79. Там же, с. 74. Согласно Татищеву, князь, обращаясь к дружине, сказал: «Братия и сыновья, вот пришли мы в землю чужую искать мира и покоя, но противные никакого нашего умеренного и справедливого требования принять не восхотели. И вот пред нами полки их. Нет нам иного способа к окончанию нашего дела, как положиться на правосудие и милость Божию, на которую и на правду нашу надеясь, станем крепко и дерзнем смело, не озираяся назад. Ибо не можем избежать смерти, разве храбростию и мужеством, ибо нужно нам жизни и честь оружием спасти и друг за друга пострадать. Забудем про жен, чад и все имение, но бодрствуем единодушно». ТАТИЩЕВ В.Н. Ук. соч., с. 197.
      80. ПСРЛ, т. X. с. 73-74.
      81. НПЛ.л. 85об.
      82. ПСРЛ. т. X. с. 74.
      83. Там же.
      84. НПЛ. л. 86.
      85. ПСРЛ. т. VII, с. 123; т. X, с. 74.
      86. СОЛОВЬЁВ С.М. Ук. соч., с. 710, прим. 413.
      87. КОСТОМАРОВ Н.И. Русская история в жизнеописаниях ее главнейших деятелей в 2-х книгах. Кн. 1. М. 1995, с. 93.
      88. НПЛ, л. 86.
      89. БУЗЕСКУЛ В.П. Князь торопецкий..., с. 279.
      90. Там же, с. 280.
      91. ПСРЛ. т. X. с. 77.
      92. КОСТОМАРОВ Н.И. Ук. соч., с. 94.
      93. БУЗЕСКУЛ В.П. Князь торопецкий. с. 282.
      94. Там же. с. 285.
      95. НПЛ. л. 87; СОЛОВЬЁВ С.М. Ук. соч., с. 598.
      96. ТАТИЩЕВ В.Н. Ук. соч., с. 200.
      97. Там же.
      98. НПЛ, л. 87об—88.
      99. Там же, л. 88об.
      100. БУЗЕСКУЛ В.П. Князь торопецкий. .. с. 287.
      101. ПСРЛ. т. II, с. 736.
      102. Там же, с. 737-738.
      103. Брак дочери Мстислава Анны с князем волынским Даниилом Романовичем, по Ипатьевской летописи, был заключен на следующий год после первого занятия Галича Мстиславом в 1216 году. ПСРЛ. т. II. с. 732.
      104. Там же. с. 738.
      10. «Поиде князь Мстислав и Владимир из Киева к Галичу на королевича, и вышли галичане против, и Чехи и Ляхи и Морава и Угры, и сошлись полками. И пособил Бог Мстиславу, и в город Галич въехал, а королевича пленил с женой, и взял мир с королем, а сына его отпустил, а сам сел в Галиче». НПЛ, л. 92.
      106. «Мстислав Мстиславич бился с уграми и победил их, избив множество и королевича пленил». ПСРЛ. т. I, л. 152об.
      107. Там же, т. X, с. 82.
      108. Там же, с. 86.
      109. Там же, с. 87.
      110. ТАТИЩЕВ В.Н. Ук. соч., с. 207.
      111. Там же, с. 209.
      112. Татищев, говоря о событиях 1221 г., пишет о том, что Мстислав требовал от Коломана, в случае невыполнения им предъявленного русскими князьями ультиматума, объявить войну, отдав мирные грамоты. Там же, с. 210.
      113. Там же. с. 210.
      114. Там же.
      115. Там же, с. 215.
      116. Там же.
      117. Там же.
      118. Там же, с. 212.
      119. ЩАВЕЛЕВА Н.И. Древняя Русь в «Польской истории» Яна Длугоша. (Кн. 1— VI). М. 2004, с. 354-357.
      120. Там же.
      121. Там же, с. 355.
      122. Там же. с. 356—357.
      123. Там же, с. 357.
      124. НПЛ. л. 144.
      125. «Лучше нам встретить их на чужой земле, чем на своей». ПСРЛ, т. II, с. 741.
      126. «Мстислав Галицкий, желая один воспользоваться честию победы, не дал им [Мстиславу Романовичу и Мстиславу Святославичу] никакой вести о сражении. Сие излишнее славолюбие Героя столь знаменитого погубило наше войско». КАРАМЗИН Н.М. Ук. соч., с. 239.
      127. «Мстислав им не сказал о происходящем из-за зависти, потому что между ними была большая вражда». ПСРЛ, т. II, с. 743.
      128. «Князь же Мстислав Киевский видя таковое зло, не двинулся с места, где стоял на горе над рекою Калкой». НПЛ, л. 145.
      129. ТАТИЩЕВ В.Н. Ук. соч., с. 217.
      130. Там же.
      131. «А князь Мстислав Мстиславич и с ним Данил Романович, прибежав к Днепру, где ладьи стояли, переправился и в беспамятстве велел все ладьи порубить и сам, не ожидая многих за ним бегущих, ушел, боясь за ним погони». ТАТИЩЕВ В.Н. Ук. соч., с. 218. «Мстислав Галицкий, испытав в первый раз ужасное непостоянство судьбы, изумленный, горестный, бросился в ладью, переехал за Днепр и велел истребить все суда, чтобы Татары не могли за ним гнаться». КАРАМЗИН Н.М. Ук. соч.. с. 239.
      132. НПЛ, л. 145об.
      133. БУЗЕСКУЛ В.П. Князь торопецкий..., с. 208-209.
      134. ПСРЛ, т. II, с. 745-746.
      135. Там же, с. 747.
      136. По Густынской летописи, Мстислав выдал свою дочь Марию за королевича Белу. ПСРЛ. г. XL, л. 130.
      137. Там же. т. II, с. 748.
      138. Там же. с. 749.
      139. «Случай беспримерный в нашей истории, чтобы Князь Российский, имея наследников единокровных, имея даже сыновей, добровольно уступал владение иноплеменнику, согласно с желанием некоторых Бояр, но в противность желанию народа, не любившего Венгров. Легкомысленный Мстислав скоро раскаялся, и внутреннее беспокойство сократило дни его». КАРАМЗИН Н.М. Ук. соч., с. 254.
      140. ПСРЛ. т. II, с. 750.
      141. «Сын, согрешил я, что не дал тебе Галич, а отдал иноплеменнику по совету лживого Судислава [галицкий боярин); обманул он меня. Но если Бог захочет, пойдем на него. Я приведу половцев, а ты — со своими. Если Бог даст его нам, ты возьми Галич, а я — Понизье. а Бог тебе поможет». ПСРЛ, т II, с. 752.
      142. Там же, т. VII, с. 134: т. X, с. 94; т. XL, л. 130об.
      143. ЩАВЕЛЕВА Н.И. Ук. соч., с. 360.
      144. ПСРЛ, т. 11, с. 752.
      145. СОЛОВЬЁВ С.М. Ук. соч., с. 606
    • "Примитивная война".
      Автор: hoplit
      Небольшая подборка литературы по "примитивному" военному делу.
       
      - Multidisciplinary Approaches to the Study of Stone Age Weaponry. Edited by Eric Delson, Eric J. Sargis.
      - Л. Б. Вишняцкий. Вооруженное насилие в палеолите.
      - J. Christensen. Warfare in the European Neolithic.
      - DETLEF GRONENBORN. CLIMATE CHANGE AND SOCIO-POLITICAL CRISES: SOME CASES FROM NEOLITHIC CENTRAL EUROPE.
      - William A. Parkinson and Paul R. Duffy. Fortifications and Enclosures in European Prehistory: A Cross-Cultural Perspective.
      - Clare, L., Rohling, E.J., Weninger, B. and Hilpert, J. Warfare in Late Neolithic\Early Chalcolithic Pisidia, southwestern Turkey. Climate induced social unrest in the late 7th millennium calBC.
      - ПЕРШИЦ А. И., СЕМЕНОВ Ю. И., ШНИРЕЛЬМАН В. А. Война и мир в ранней истории человечества.
      - Алексеев А.Н., Жирков Э.К., Степанов А.Д., Шараборин А.К., Алексеева Л.Л. Погребение ымыяхтахского воина в местности Кёрдюген.
      -  José María Gómez, Miguel Verdú, Adela González-Megías & Marcos Méndez. The phylogenetic roots of human lethal violence //  Nature 538, 233–237
       
       
      - Иванчик А.И. Воины-псы. Мужские союзы и скифские вторжения в Переднюю Азию.
      - Α.Κ. Нефёдкин. ТАКТИКА СЛАВЯН В VI в. (ПО СВИДЕТЕЛЬСТВАМ РАННЕВИЗАНТИЙСКИХ АВТОРОВ).
      - Цыбикдоржиев Д.В. Мужской союз, дружина и гвардия у монголов: преемственность и
      конфликты.
      - Вдовченков E.B. Происхождение дружины и мужские союзы: сравнительно-исторический анализ и проблемы политогенеза в древних обществах.
       
       
      - Зуев А.С. О БОЕВОЙ ТАКТИКЕ И ВОЕННОМ МЕНТАЛИТЕТЕ КОРЯКОВ, ЧУКЧЕЙ И ЭСКИМОСОВ.
      - Зуев А.С. Диалог культур на поле боя (о военном менталитете народов северо-востока Сибири в XVII–XVIII вв.).
      - О. А. Митько. ЛЮДИ И ОРУЖИЕ (воинская культура русских первопроходцев и коренного населения Сибири в эпоху позднего средневековья).
      - К. Г. Карачаров, Д. И. Ражев. ОБЫЧАЙ СКАЛЬПИРОВАНИЯ НА СЕВЕРЕ ЗАПАДНОЙ СИБИРИ В СРЕДНИЕ ВЕКА.
      - Нефёдкин А. К. Военное дело чукчей (середина XVII—начало XX в.).
      - Зуев А.С. Русско-аборигенные отношения на крайнем Северо-Востоке Сибири во второй половине  XVII – первой четверти  XVIII  вв.
      - Антропова В.В. Вопросы военной организации и военного дела у народов крайнего Северо-Востока Сибири.
      - Головнев А.В. Говорящие культуры. Традиции самодийцев и угров.
      - Laufer В. Chinese Clay Figures. Pt. I. Prolegomena on the History of Defensive Armor // Field Museum of Natural History Publication 177. Anthropological Series. Vol. 13. Chicago. 1914. № 2. P. 73-315.
      - Защитное вооружение тунгусов в XVII – XVIII вв. [Tungus' armour] // Воинские традиции в археологическом контексте: от позднего латена до позднего средневековья / Составитель И. Г. Бурцев. Тула: Государственный военно-исторический и природный музей-заповедник «Куликово поле», 2014. С. 221-225.
       
      - N. W. Simmonds. Archery in South East Asia &the Pacific.
      - Inez de Beauclair. Fightings and Weapons of the Yami of Botel Tobago.
      - Adria Holmes Katz. Corselets of Fiber: Robert Louis Stevenson's Gilbertese Armor.
      - Laura Lee Junker. WARRIOR BURIALS AND THE NATURE OF WARFARE IN PREHISPANIC PHILIPPINE CHIEFDOMS.
      - Andrew  P.  Vayda. WAR  IN ECOLOGICAL PERSPECTIVE PERSISTENCE,  CHANGE,  AND  ADAPTIVE PROCESSES IN  THREE  OCEANIAN  SOCIETIES.
      - D. U. Urlich. THE INTRODUCTION AND DIFFUSION OF FIREARMS IN NEW ZEALAND 1800-1840.
      - Alphonse Riesenfeld. Rattan Cuirasses and Gourd Penis-Cases in New Guinea.
      - W. Lloyd Warner. Murngin Warfare.
      - E. W. Gudger. Helmets from Skins of the Porcupine-Fish.
      - K. R. HOWE. Firearms and Indigenous Warfare: a Case Study.
      - Paul  D'Arcy. FIREARMS  ON  MALAITA  - 1870-1900. 
      - William Churchill. Club Types of Nuclear Polynesia.
      - Henry Reynolds. Forgotten war. 
      - Henry Reynolds. THE OTHER SIDE OF THE FRONTIER. Aboriginal Resistance to the European Invasion of Australia.
      -  Ronald M. Berndt. Warfare in the New Guinea Highlands.
      - Pamela J. Stewart and Andrew Strathern. Feasting on My Enemy: Images of Violence and Change in the New Guinea Highlands.
      - Thomas M. Kiefer. Modes of Social Action in Armed Combat: Affect, Tradition and Reason in Tausug Private Warfare // Man New Series, Vol. 5, No. 4 (Dec., 1970), pp. 586-596
      - Thomas M. Kiefer. Reciprocity and Revenge in the Philippines: Some Preliminary Remarks about the Tausug of Jolo // Philippine Sociological Review. Vol. 16, No. 3/4 (JULY-OCTOBER, 1968), pp. 124-131
      - Thomas M. Kiefer. Parrang Sabbil: Ritual suicide among the Tausug of Jolo // Bijdragen tot de Taal-, Land- en Volkenkunde. Deel 129, 1ste Afl., ANTHROPOLOGICA XV (1973), pp. 108-123
      - Thomas M. Kiefer. Institutionalized Friendship and Warfare among the Tausug of Jolo // Ethnology. Vol. 7, No. 3 (Jul., 1968), pp. 225-244
      - Thomas M. Kiefer. Power, Politics and Guns in Jolo: The Influence of Modern Weapons on Tao-Sug Legal and Economic Institutions // Philippine Sociological Review. Vol. 15, No. 1/2, Proceedings of the Fifth Visayas-Mindanao Convention: Philippine Sociological Society May 1-2, 1967 (JANUARY-APRIL, 1967), pp. 21-29
      - Armando L. Tan. Shame, Reciprocity and Revenge: Some Reflections on the Ideological Basis of Tausug Conflict // Philippine Quarterly of Culture and Society. Vol. 9, No. 4 (December 1981), pp. 294-300.
      - Karl G. Heider, Robert Gardner. Gardens of War: Life and Death in the New Guinea Stone Age. 1968.
       
       
      - Keith F. Otterbein. Higi Armed Combat.
      - Keith F. Otterbein. THE EVOLUTION OF ZULU WARFARE.
       
      - Elizabeth Arkush and Charles Stanish. Interpreting Conflict in the Ancient Andes: Implications for the Archaeology of Warfare.
      - Elizabeth Arkush. War, Chronology, and Causality in the Titicaca Basin.
      - R.B. Ferguson. Blood of the Leviathan: Western Contact and Warfare in Amazonia.
      - J. Lizot. Population, Resources and Warfare Among the Yanomami.
      - Bruce Albert. On Yanomami Warfare: Rejoinder.
      - R. Brian Ferguson. Game Wars? Ecology and Conflict in Amazonia. 
      - R. Brian Ferguson. Ecological Consequences of Amazonian Warfare.
      - Marvin Harris. Animal Capture and Yanomamo Warfare: Retrospect and New Evidence.
       
       
      - Lydia T. Black. Warriors of Kodiak: Military Traditions of Kodiak Islanders.
      - Herbert D. G. Maschner and Katherine L. Reedy-Maschner. Raid, Retreat, Defend (Repeat): The Archaeology and Ethnohistory of Warfare on the North Pacific Rim.
      - Bruce Graham Trigger. Trade and Tribal Warfare on the St. Lawrence in the Sixteenth Century.
      - T. M. Hamilton. The Eskimo Bow and the Asiatic Composite.
      - Owen K. Mason. The Contest between the Ipiutak, Old Bering Sea, and Birnirk Polities and
      the Origin of Whaling during the First Millennium A.D. along Bering Strait.
      - Caroline Funk. The Bow and Arrow War Days on the Yukon-Kuskokwim Delta of Alaska.
      - HERBERT MASCHNER AND OWEN K. MASON. The Bow and Arrow in Northern North America. 
      - NATHAN S. LOWREY. AN ETHNOARCHAEOLOGICAL INQUIRY INTO THE FUNCTIONAL RELATIONSHIP BETWEEN PROJECTILE POINT AND ARMOR TECHNOLOGIES OF THE NORTHWEST COAST.
      - F. A. Golder. Primitive Warfare among the Natives of Western Alaska. 
      - Donald Mitchell. Predatory Warfare, Social Status, and the North Pacific Slave Trade. 
      - H. Kory Cooper and Gabriel J. Bowen. Metal Armor from St. Lawrence Island. 
      - Katherine L. Reedy-Maschner and Herbert D. G. Maschner. Marauding Middlemen: Western Expansion and Violent Conflict in the Subarctic.
      - Madonna L. Moss and Jon M. Erlandson. Forts, Refuge Rocks, and Defensive Sites: The Antiquity of Warfare along the North Pacific Coast of North America.
      - Owen K. Mason. Flight from the Bering Strait: Did Siberian Punuk/Thule Military Cadres Conquer Northwest Alaska?
      - Joan B. Townsend. Firearms against Native Arms: A Study in Comparative Efficiencies with an Alaskan Example. 
      - Jerry Melbye and Scott I. Fairgrieve. A Massacre and Possible Cannibalism in the Canadian Arctic: New Evidence from the Saunaktuk Site (NgTn-1).
       
       
      - ФРЭНК СЕКОЙ. ВОЕННЫЕ НАВЫКИ ИНДЕЙЦЕВ ВЕЛИКИХ РАВНИН.
      - Hoig, Stan. Tribal Wars of the Southern Plains.
      - D. E. Worcester. Spanish Horses among the Plains Tribes.
      - DANIEL J. GELO AND LAWRENCE T. JONES III. Photographic Evidence for Southern
      Plains Armor.
      - Heinz W. Pyszczyk. Historic Period Metal Projectile Points and Arrows, Alberta, Canada: A Theory for Aboriginal Arrow Design on the Great Plains.
      - Waldo R. Wedel. CHAIN MAIL IN PLAINS ARCHEOLOGY.
      - Mavis Greer and John Greer. Armored Horses in Northwestern Plains Rock Art.
      - James D. Keyser, Mavis Greer and John Greer. Arminto Petroglyphs: Rock Art Damage Assessment and Management Considerations in Central Wyoming.
      - Mavis Greer and John Greer. Armored
 Horses 
in 
the 
Musselshell
 Rock 
Art
 of Central
 Montana.
      - Thomas Frank Schilz and Donald E. Worcester. The Spread of Firearms among the Indian Tribes on the Northern Frontier of New Spain.
      - Стукалин Ю. Военное дело индейцев Дикого Запада. Энциклопедия.
      - James D. Keyser and Michael A. Klassen. Plains Indian rock art.
       
      - D. Bruce Dickson. The Yanomamo of the Mississippi Valley? Some Reflections on Larson (1972), Gibson (1974), and Mississippian Period Warfare in the Southeastern United States.
      - Steve A. Tomka. THE ADOPTION OF THE BOW AND ARROW: A MODEL BASED ON EXPERIMENTAL
      PERFORMANCE CHARACTERISTICS.
      - Wayne  William  Van  Horne. The  Warclub: Weapon  and  symbol  in  Southeastern  Indian  Societies.
      - W.  KARL  HUTCHINGS s  LORENZ  W.  BRUCHER. Spearthrower performance: ethnographic
      and  experimental research.
      - DOUGLAS J. KENNETT, PATRICIA M. LAMBERT, JOHN R. JOHNSON, AND BRENDAN J. CULLETON. Sociopolitical Effects of Bow and Arrow Technology in Prehistoric Coastal California.
      - The Ethics of Anthropology and Amerindian Research Reporting on Environmental Degradation
      and Warfare. Editors Richard J. Chacon, Rubén G. Mendoza.
      - Walter Hough. Primitive American Armor. 
      - George R. Milner. Nineteenth-Century Arrow Wounds and Perceptions of Prehistoric Warfare.
      - Patricia M. Lambert. The Archaeology of War: A North American Perspective.
      - David E. Jonesэ Native North American Armor, Shields, and Fortifications.
      - Laubin, Reginald. Laubin, Gladys. American Indian Archery.
      - Karl T. Steinen. AMBUSHES, RAIDS, AND PALISADES: MISSISSIPPIAN WARFARE IN THE INTERIOR SOUTHEAST.
      - Jon L. Gibson. Aboriginal Warfare in the Protohistoric Southeast: An Alternative Perspective. 
      - Barbara A. Purdy. Weapons, Strategies, and Tactics of the Europeans and the Indians in Sixteenth- and Seventeenth-Century Florida.
      - Charles Hudson. A Spanish-Coosa Alliance in Sixteenth-Century North Georgia.
      - Keith F. Otterbein. Why the Iroquois Won: An Analysis of Iroquois Military Tactics.
      - George R. Milner. Warfare in Prehistoric and Early Historic Eastern North America.
      - Daniel K. Richter. War and Culture: The Iroquois Experience. 
      - Jeffrey P. Blick. The Iroquois practice of genocidal warfare (1534‐1787).
      - Michael S. Nassaney and Kendra Pyle. The Adoption of the Bow and Arrow in Eastern North America: A View from Central Arkansas.
      - J. Ned Woodall. MISSISSIPPIAN EXPANSION ON THE EASTERN FRONTIER: ONE STRATEGY IN THE NORTH CAROLINA PIEDMONT.
      - Roger Carpenter. Making War More Lethal: Iroquois vs. Huron in the Great Lakes Region, 1609 to 1650.
      - Craig S. Keener. An Ethnohistorical Analysis of Iroquois Assault Tactics Used against Fortified Settlements of the Northeast in the Seventeenth Century.
      - Leroy V. Eid. A Kind of : Running Fight: Indian Battlefield Tactics in the Late Eighteenth Century.
      - Keith F. Otterbein. Huron vs. Iroquois: A Case Study in Inter-Tribal Warfare.
      - William J. Hunt, Jr. Ethnicity and Firearms in the Upper Missouri Bison-Robe Trade: An Examination of Weapon Preference and Utilization at Fort Union Trading Post N.H.S., North Dakota.
      - Patrick M. Malone. Changing Military Technology Among the Indians of Southern New England, 1600-1677.
      - David H. Dye. War Paths, Peace Paths An Archaeology of Cooperation and Conflict in Native Eastern North America.
      - Wayne Van Horne. Warfare in Mississippian Chiefdoms.
      - Wayne E. Lee. The Military Revolution of Native North America: Firearms, Forts, and Polities // Empires and indigenes: intercultural alliance, imperial expansion, and warfare in the early modern world. Edited by Wayne E. Lee. 2011
      - Steven LeBlanc. Prehistoric Warfare in the American Southwest. 1999.
       
       
      - A. Gat. War in Human Civilization.
      - Keith F. Otterbein. Killing of Captured Enemies: A Cross‐cultural Study.
      - Azar Gat. The Causes and Origins of "Primitive Warfare": Reply to Ferguson.
      - Azar Gat. The Pattern of Fighting in Simple, Small-Scale, Prestate Societies.
      - Lawrence H. Keeley. War Before Civilization: the Myth of the Peaceful Savage.
      - Keith F. Otterbein. Warfare and Its Relationship to the Origins of Agriculture.
      - Jonathan Haas. Warfare and the Evolution of Culture.
      - М. Дэйви. Эволюция войн.
      - War in the Tribal Zone Expanding States and Indigenous Warfare Edited by R. Brian Ferguson and Neil L. Whitehead.
      - I. J. N. Thorpe. Anthropology, Archaeology, and the Origin of Warfare.
      - Антропология насилия. Новосибирск. 2010.
      - Jean Guilaine and Jean Zammit. The origins of war : violence in prehistory. 2005. Французское издание было в 2001 году - le Sentier de la Guerre: Visages de la violence préhistorique.

    • Kwan-Wai So. Japanese Piracy in Ming China During the 16th Century.
      Автор: hoplit
      Kwan-wai So. Japanese piracy in Ming China during the 16th century. Michigan State University Press, 1975. 251 p. ISBN: 0870131796. 
    • Kwan-Wai So. Japanese Piracy in Ming China During the 16th Century.
      Автор: hoplit
      Просмотреть файл Kwan-Wai So. Japanese Piracy in Ming China During the 16th Century.
      Kwan-wai So. Japanese piracy in Ming China during the 16th century. Michigan State University Press, 1975. 251 p. ISBN: 0870131796. 
      Автор hoplit Добавлен 12.01.2018 Категория Китай