Чиняков М. К. Жан Ланн

   (0 отзывов)

Saygo

Имя маршала Первой империи Жана Ланна, князя Сиверского и герцога Монтебелло, одного из ближайших друзей императора всех французов Наполеона I Бонапарта, широко известно российскому читателю. Вместе с тем жизнь, характер и потомство этого военачальника в отечественной литературе изучены недостаточно полно1. К тому же очень часто работы, посвященные Ланну, рассказывают о его военной деятельности с излишним пафосом.

Из предков маршала известны только три поколения: его прадед, дед и отец. Прадед будущего герцога Монтебелло, Пьер (около 1641 - 1721 гг.), родившийся в Лектуре (провинция Гасконь) и занимавшийся сельским хозяйством, носил фамилию Лан (Lane). Его сын, дед будущего маршала, Жан Лан (Lanes) (около 1683 - 1746 гг.) был арендатором-издольщиком. Отец будущего маршала, также Жан, уже носил фамилию Ланн (Lannes) (1733- 1812 гг.), владел землей в окрестностях родного города и немного занимался торговлей, то есть принадлежал к мелкой буржуазии. В 1759 г. Жан женился на Сесилии Фуреньян (1741 - 1799 гг.), дочери мелкого торговца.

10 апреля 1769 г., за четыре месяца до рождения Наполеона Бонапарта, в Лектуре, в семье Ланнов, появился на свет пятый ребенок (из восьми), которого нарекли Жаном. Всего у будущего маршала было четыре брата и три сестры - Жанна, скорее всего умершая во младенчестве (1760-?); Бернар (1762 - после 1829 г.), священник, безуспешно пытавшийся сделать карьеру чиновника во времена Консульства и умерший в безызвестности; Жан (1764-?) и Бернар (1766-?), погибшие во времена "войн за свободу" в 90-е гг. XVIII в. против Испании; Бернар (1771-?), унтер-офицер кавалерии, ушедший в отставку, возможно, в начале Наполеоновских войн и проживавший около Лектура на земле, приобретенной для него братом-маршалом; Жанна (1774-?) и Мария, скорее всего умершая во младенчестве (1777-?)2.

Ланн-отец не уделял много внимания образованию будущему сподвижнику императора. Образованием будущего герцога Монтебелло решил заняться его старший брат Бернар, священник. По воспоминаниям адъютанта маршала и одного из самых известных мемуаристов наполеоновской эпохи М. Марбо, "когда разразилась Революция, Ланн умел читать, правильно писать и знал четыре правила арифметики"3. Эти знания являлись достаточными для подмастерья красильщика, которым работал Ланн, но никак не для генерала. Впрочем, среди маршалов отсутствие образованности не было редкостью. К тому же Ланн стремился к знаниям и впоследствии смог восполнить пробелы в образовании. Тот же Марбо вспоминал: Ланн был "живой, остроумный, очень веселый, без всякого воспитания и образования, но страстно желающий учиться. И это было в те времена, когда об этом почти никто не думал"4.

По некоторым данным, Ланн служил в королевской армии, получил чин старшего сержанта, но из-за убийства на дуэли фельдфебеля, оскорбившего Ланна (некоторые убеждали, что из-за красивой девушки), будущий маршал был вынужден оставить службу. По возвращению домой сосед отца якобы сказал Ланну: "Оборванец, дурак! Зачем тебе опять становиться красильщиком? В этой профессии нет никакого будущего... Возвращайся в армию, там ты, возможно, станешь хорошим полководцем"5. В действительности столь романтическая история оказалась только легендой - в отличие от большинства наполеоновских маршалов, Жан Ланн никогда не служил в королевской армии. Более того, тяга к армии проявилась не сразу: 1-й батальон волонтеров Жера в 1791 г. ушел без Ланна, которому ничто не мешало завербоваться на службу, будь у него подлинное желание к солдатскому ремеслу. Только после того, как Конвент издал знаменитый декрет "Отечество в опасности!" (11 июля 1792 г.), Ланн проявил лучшие патриотические чувства и сразу же записался во 2-й батальон. Таким образом, военное ремесло стало для него не вторым "я", например, как у маршала Б.-А. Жанно де Монсея, неоднократно сбегавшего от родительского очага в армию. Наверное, поэтому Ланн, как никто другой из маршалов, будет постоянно ненавидеть войну и, в совокупности с чрезмерной эмоциональностью, свойственной гасконцу, будет страдать от этого.

20 июня 1792 г. 23-летнего Ланна сразу выбрали суб-лейтенантом (младшим лейтенантом) 2-го батальона, - скорее всего, не только как одного из самых грамотных, но и как одного из самых задиристых в недавнем прошлом подростка. Именно в этот период он познакомился с двумя инструкторами, дружба с которыми свяжет его на всю жизнь: лейтенантом Ожеро, будущим маршалом, и с шефом батальона П.-Ш. Пузе, будущим бригадным генералом, который будет убит на глазах Ланна за несколько минут до смертельного ранения самого маршала.

461px-Jean_lannes.jpg

422px-La_Mar%C3%A9chale_Lannes_et_ses_cinq_enfants.jpg

Семья Ланна

373px-Perrin_-_Jean_Lannes%2C_duc_de_Montebello%2C_Mar%C3%A9chal_de_France_(1769-1809).jpg

475px-Santa_Engracia_-_Lejeune.jpg

Jeanlannes9756.jpg

С весны 1793 до лета 1795 г. Ланн воевал на Пиренеях в составе Восточно-Пиренейской армии против испанцев. По свидетельству Ланна, во время боевого крещения "меня обуял огромный страх, но я его взял за глотку и задушил, чтобы он мне больше никогда не мешал"6. Ланн сразу же выделился среди однополчан храбростью и бесстрашием. В течение только одного 1793 г. он сделал карьеру, возможную только во французской армии того периода: 25 сентября он лейтенант, 31 октября - капитан и командир гренадерской роты, 25 декабря - шеф бригады (полковник). В одном из боев Ланн во главе штурмовой группы в 500 гренадер был поставлен на острие атаки и прекрасно выполнил поставленную боевую задачу, захватив редут с 19 пушками. Поскольку заслуженный офицер нуждался в лечении нескольких ранений, его отправили в Перпиньян.

Именно там 24-летний Ланн познакомился с 20-летней дочерью богатого банкира Жанной-Жозефой-Барб Мерик, которую часто называли Полеттой Мерик. Девушка была жизнерадостного нрава, красивой и легкомысленной, одним словом, избалованным ребенком. Полетту в Ланне, наверное, привлекли не только романтизм его ремесла и чины, но и солдатская грубоватость возлюбленного, контрастировавшая с утонченными нравами их семьи. 19 марта 1795 г. была отпразднована свадьба. Этот брак был намного выше того, на что Ланн мог рассчитывать. Неудивительно, что в знак протеста мать невесты даже не появилась не свадебной церемонии. Однако Мерик-отец должен был в душе одобрять этот брак - идея стать тестем офицера-республиканца казалась ему полезной для семьи.

Отношения супругов складывались непросто. Ланн обожал жену и писал ей с войны трогательные письма: "...Моя дорогая Полеттта! Я мечтаю хотя бы на мгновение увидеть тебя, мой верный друг! Целую тебя тысячу и тысячу раз"; "...я не могу больше держать перо в руках, поскольку мое бедное сердце разрывается от тоски по тебе"7. Девушка, которая построила воздушные замки относительно материального благополучия будущего супруга, напротив, все больше и больше наблюдала их крах. Особенно после посещения в марте 1794 г. с мужем военного лагеря и в августе-октябре 1795 г. скромного родительского домика Ланна в Лектуре, который ей, как дочери богатых родителей, представлялся несколько иначе.

После заключения мира с Испанией в июле 1795 г. Париж перебросил войска с Пиренеев в Италию. Ланн продолжал поддерживать военную репутацию отважного офицера. Так, командир дивизии Итальянской армии Ожеро отметил его за участие в выигранном Массеной сражении при Лоано (22 ноября 1795 г.), открывшем дорогу на Турин и Ломбардию: "Шеф бригады Ланн блестяще выполнил все маневры, проявив умение смелость. Этот офицер заслуживает самых больших похвал и национальной признательности"8. Заслуги Ланна отметил и командующий армией Б.-Л. Шерер в рапорте в Париж.

После Лоано произошла смена командующих Итальянской армии и очередная реорганизация французской республиканской армии, в ходе которой полубригада (полк) Ланна была расформирована, а ему надлежало уехать домой. Но судьбе было угодно, чтобы друг Ланна Ожеро совершил должностное преступление: он не отправил Ланна в отставку по сокращению, как обязывали правила, а оставил будущего герцога Монтебелло в армии в качестве сверхштатного шефа бригады.

27 марта 1796 г. вместо Шерера Париж прислал нового дивизионного генерала - Наполеона Бонапарта. Началась знаменитая Итальянская кампания 1796 г., в которой принял участие и шеф бригады Ланн. Он доблестно участвовал в сражениях: при Дего (14 - 15 апреля), Лоди (10 мая), Бассана (8 сентября), Арколе (15 ноября). Сражение при Дего стало для Ланна знаковым, - именно здесь на него обратил внимание Бонапарт и в сентябре временно назначил его бригадным генералом, что было подтверждено 17 марта 1797 года. В бою при Бассано из пяти захваченных знамен на счету Ланна оказалось два. Накануне сражения при Арколе он в Милане залечивал ранения, но, едва узнав о тяжелой обстановке, тут же прибыл на поле боя. Поведя солдат в атаку, он все же не смог выбить австрийцев с моста и, получив два ранения, был унесен в тыл. Однако когда ему сообщили об очередной неудаче, Ланн, преневозмогая боль, снова бросился в гущу боя, где прикрыл телом Бонапарта и остановил контратаку австрийцев, получив третье ранение за день.

Впрочем, Ланн прославился в боях не только с регулярными частями противника, но и с восставшим против французов итальянскими крестьянами. В мае 1796 г. несколько батальонов гренадер во главе с Наполеоном и Данном быстро усмирили Ломбардию. Французы захватили и в качестве акции устрашения разграбили и сожгли Бинаско и Павию - темные пятна карьеры Ланна.

Семейная жизнь Ланна складывалась не столь благополучно. Полетта не только разругалась с родителями Ланна, с которыми она жила, но и обвинила супруга в измене. Это причиняло гасконцу смертельную боль: "...разве я могу быть неверным к милой, которую я обожаю?! Нет, я скорее согласен тысячу раз умереть!" (К этому же периоду относятся и семейные проблемы Бонапарта с Жозефиной.) Залечивая ранения в миланском госпитале, он забросал ее письмами с просьбами приехать к нему: "Любимая, когда же ты приедешь к своему другу, сердце которого дышит только тобой?.. Прощай, я больше не могу держать перо в руках, поскольку мое бедное сердце разрывается от горя и тоски по тебе. Я возвращаюсь в кровать, которую, наверное, больше уже не покину... Твой несчастный супруг"9. В конце концов Полетта приехала к мужу, и это были самые счастливые дни в жизни Ланна. Уезжая от полностью выздоровевшего и отправившегося на новую войну мужа, Полетта увезла с собой многочисленные подарки от него, в том числе определенную сумму денег, на которые она купила самый дорогой дом в Лектуре и, ни в чем себе не отказывая, залезла в огромные долги. Впрочем, финансовые затруднения не смутили Ланна, быстро расплатившегося по всем счетам. Источниками его доходов были многочисленные контрибуции10. Как здесь не вспомнить маршалов Л.-Н. Даву и Ж.-Э. Макдональда, о честности которых в финансовых вопросах Наполеон имел высокое мнение! Вместе с тем, Ланн был далек от известных грабителей в маршальских мундирах - Г.-М. Брюна, Массены и "собравшего" картинную галерею Ж. де Дье Сульта. Более того, в отличие от многих маршалов, Ланну были свойственны проявления истинного благородства души (например, в июне 1798 г., на Мальте он спас нескольких монахов от бандитов) и щедрости (поскольку никогда не отказывал никому в деньгах, имея "открытый счет" у Наполеона).

В течение всех военных действий Ланн демонстрировал храбрость, мужество и отвагу. Не случайно солдаты прозвали его в честь героя средневекового французского эпоса "Роландом Итальянской армии", а также Ахиллом - в честь древнегреческого героя из "Илиады" Гомера11. Неудивительно, что в 1798 г. Бонапарт взял бригадного генерала Ланна в Египет, и Ланн оправдал надежды Бонапарта: он отлично действовал во время завоевания Египта - при Александрии (2 июля 1798 г.), Пирамидах (21 июля 1798 г.), и во время Сирийской кампании 1799 г., точнее, в ходе осады Сен-Жан-д'Акра (19 марта - 20 мая 1799 г.).

Во время одного из штурмов крепости (8 мая) части Ланна ворвались в брешь стены, но защитники города так яростно сопротивлялись, что французы оказались вынужденными отступить. И тут Ланн получил ранение в шею и замертво рухнул без сознания на землю. Солдаты, посчитав командира убитым, дрогнули под нажимом турок и стали отступать, бросив командира. В этот момент некий капитан гренадер с возгласом "Спасем тело нашего генерала!" бросился вперед, увлекая за собой солдат. Каково было их удивление, что генерал, которого они считали погибшим, оказался живым! С огромным трудом его вытащили из-под турецких пуль. Тем не менее ранение обезобразило Ланна и до конца жизни он страдал от сильных болей в шее: "...голова у него всегда была наклонена к левому плечу, а в гортани были какие-то помехи, когда он говорил"12. Впоследствии маршал не забыл того, кому он был обязан жизнью, купив капитану дом и способствуя его удачной женитьбе.

Через день, 10 мая, 30-летнего Ланна назначили дивизионным генералом (через год, 3 мая 1800 г. Бонапарт в качестве Первого консула подтвердил это назначение). По возвращению из Сирийской кампании французам пришлось вновь помериться силами с турками, высадившими десант под Каиром. В ответ Бонапарт дал туркам сражение при Абукире (1 августа 1799 г.), в котором Ланн прославился вместе с другими будущими маршалами - Даву и И. Мюратом. Лихая атака 22-й полубригады легкой пехоты под командованием Ланна принесла французам большой успех: противник попал под удар кавалерии Мюрата и едва спасся бегством. Здесь же Ланн получил очередное ранение - пулю в ногу (он будет ходить на костылях даже по возвращении во Францию).

Хотя при Абукире французы одержали убедительную победу, в связи с неблагоприятной обстановкой внутри Франции в ходе ее войны со 2-й коалицией, Бонапарт принял решение вернуться во Францию, бросив армию. 23 августа 1799 г. на фрегате "Мюирон" Наполеон с самыми преданными пятью генералами, в том числе и Ланном, отбыл из Египта, а 9 октября высадился в "милой Франции".

Длительные "войны за свободу" Франции против Европы разлучали мужей с женами, нуждавшимися в мужской опеке, а принятый во Франции в сентябре 1792 г. закон о разводах принес дополнительный соблазн тем, кто посчитал свои свадьбы жизненной ошибкой. Поэтому первый брак у Ланна оказался неудачным, как и у двух других маршалов - Даву и Виктора (К. -В. Перрена). В августе 1799 г., когда Ланн залечивал ранение в ногу при Абукире в госпитале Александрии, он узнал, что 12 февраля Полетта родила сына, Жана-Клода, - через 13 месяцев после последней встречи супругов. 26 августа Ланн заявил о разводе. Но во Франции его ждало тяжелое судебное разбирательство, поскольку мадам Ланн упорно пыталась доказать, что Жан-Клод - сын супруга. 18 мая 1800 г. генерал Ланн выиграл дело: суд постановил о разводе, признав ребенка незаконнорожденным. Мальчик умер в 17 лет, не оставив никакого потомства. Полетта Мерик вышла замуж за другого мужчину, месье Дюпена, хотя открыто встречалась с неким Сезераком, который, возможно, и был отцом ребенка. В 1815 г., во время 2-й Реставрации, неугомонная Полетта, имевшая третьего супруга, заявила претензии на наследство герцога Монтебелло для Жана-Клода, продолжая утверждать, что он их общий сын. Развязка судебного процесса оказалась несколько неожиданной: бывшая мадам Ланн, урожденная Жанна-Жозефа-Барб Мерик, во время процесса скончалась. Однако тайна рождения Жана-Клода, вероятно, не раскрыта до сегодняшнего дня: в одном из масонских справочников 1816 г. (за год до смерти Жана-Клода) мальчик значился как сын покойного маршала герцога Монтебелло, а в регистрационном акте N 841 о его смерти, зарегистрированным местным муниципалитетом, он был записан просто как "Жан-Клод", без чьей бы то ни было фамилии, хотя имелось постановление суда от 18 мая 1800 г. о признании ребенка внебрачным сыном Ланна13.

По политическим взглядам Ланн был пламенным республиканцем, и 18 - 19 брюмера VIII г. Республики вместе с Ожеро и Массеной мог запросто оказаться в противоположном Бонапарту лагере, но, будучи всегда под сильным (почти гипнотическим) влиянием последнего, встал на сторону великого заговорщика. Прекрасно разбираясь в характере Ланна, Бонапарт поручил ему склонить пехотных офицеров парижского гарнизона на свою сторону, что тот и выполнил. Награда не замедлила себя ждать: 16 апреля 1800 г. Ланн сменил Мюрата на посту командира Консульской гвардии, оказавшись в итоге последним единоличным командиром гвардии Наполеона - после него этим элитным соединением будут командовать четыре человека, да и то формально. Звезда Ланна быстро всходила на военном небосклоне Франции, но могла всходить еще быстрее, если бы не его горячий и подчас неуправляемый гасконский темперамент и неукротимое своеволие. Он не одобрял амбиций Бонапарта, но вместе с тем ничего не мог поделать с собой. В 1807 г. Ланн с юмором уверял окружающих, что "здорово запутался в сетях этой шлюхи (Наполеона. - М. Ч.)". Император, узнав о выражении маршала, долго смеялся14.

К. 1800 г. война 2-й антифранцузской коалиции продолжалась. Хотя две экспедиции в Голландии и Швейцарии против Франции провалились, военная угроза для Парижа еще существовала в лице австрийских войск в Германии и Италии. В мае того же года началась вторая Итальянская кампания Бонапарта. 19 мая, после перехода через Альпы, французские войска оказались перед мощным фортом Бард, обеспечившим коммуникации армии с Францией через перевал Сен-Бернар. Форт был неприступен - с одной стороны его окружали скалы, с другой - горная речка. 22 мая Ланн во главе горстки смельчаков, по труднодоступным тропинкам подошел к воротам Барда и ворвался в укрепление одним из первых.

2 июня французы заняли Милан, а когда 9 июня Бонапарт покинул его, в тот же день произошел бой под Монтебелло, принесший Ланну впоследствии герцогский титул. В тот день австрийцы под командованием фельдмаршала-лейтенанта П. Отта фон Ботаркеца, двигавшиеся на соединение с основной частью своих сил Меласа, должны были как можно скорее добраться до реки По и помешать французам переправиться через нее. В 9 часов утра 9 июня Отт (20 тыс. человек) столкнулся с Ланном (8 тыс. человек); закипел ожесточенный бой. Исход противостояния был достаточно неопределенным, но во второй половине дня к Ланну подошла дивизия Ж.-А. Шамбарлака де Лабеспена из "корпуса" Виктора и сражение закончилось: войска Отта были обойдены с двух сторон и потерпели сокрушительное поражение. Победа принесла большую пользу Первому консулу, поскольку тот узнал о сосредоточении австрийцев под Алессандрией. По поводу итогов сражения знаменитый французский военный мыслитель А. Жомини сказал: это сражение ослабило врага и "возвысило нравственную силу наших войск, твердо решившихся не пропускать его (врага. - М. Ч.)"15.

К деятельности Ланна во время этого сражения большинство зарубежных и отечественных историков относятся традиционно положительно. Однако один из знатоков наполеоновских войн английский историк Д. Чандлер, не подвергая сомнению значение Монтебелло во всей кампании 1800 г., пытался подойти к характеристике сражения с несколько критической точки зрения.

Для понимания значения действий Ланна в этом сражении необходимо ответить на две ключевые проблемы: какие приказы выполнял Ланн во время сражения, то есть вступил ли он в бой по собственной инициативе или по приказу командования Резервной армии; по чьему приказу на помощь Ланну прибыл Шамбарлак? Результаты изучения этих вопросов однозначно показали: Ланн вступил в бой по приказу командования Резервной армии (которой фактически руководил Первый консул), полагавшим, что Ланну придется иметь дело с малочисленным и слабым противником. В результате Ланн столкнулся с превосходящими силами. Всю тяжесть удара неприятеля принял командир дивизии генерал Ф. Ватрен. Причем по данным боевого журнала Резервной армии касательно боя при Монтебелло, имя Ланна, в отличие от генерала Ватрена, упоминалось не столь часто. Как вспоминал позже Ланн, "кости трещали в моей дивизии, словно град, бьющий в стекла"16. После пяти часов упорнейшего боя, около 14 ч, когда силы Ланна были на исходе, наконец-то подошли передовые части Шамбарлака, которые прислал Виктор, получивший накануне сражения приказ поддерживать Ланна, и следовавший за ним в нескольких километрах. Только с подходом подкреплений Шамбарлака Отт отдал приказ отступать. Будучи на Св. Елене, император откровенно вспоминал: "Генерал Ланн не имел намерения атаковать неприятеля и стоял на месте, ожидая подкреплений, которые должны были прибыть с минуты на минуту. Но австрийский генерал на рассвете первым бросился в атаку... Приход генерала Виктора склонил чашу весов победы в нашу пользу". Эту же мысль поддержал такой авторитетный военный историк, как Жомини, утверждая, что без подхода Шамбарлака Ланну неминуемо угрожало отступление под напором многочисленного и опытного противника. Тот же Жомини находил истоки отваги Ланна, бросившегося на многочисленных австрийцев в том, что тот был уверен в поддержке Виктора и, во-вторых, именно Бонапарт ускорил движение Виктора на помощь изнемогающему Ланну17. Вполне логичное замечание авторитета мировой военно-исторической мысли, основанное на документах.

14 июня произошло знаменитое сражение при Маренго, в котором приняла участие и одна дивизия Ланна (другие генералы - Виктор, Дезэ, Монсей, - имели не менее двух дивизий). Стойкость, проявленная в сражении Ланном, была вознаграждена: Первый консул наградил Ланна почетной саблей, однако при вручении Ланну досталась сабля, предназначенная для Виктора. Хотя сабля Ланна (то есть Виктора) не сохранилась, зато саблю Виктора (то есть Ланна) можно увидеть в парижском Музее армии, в зале Консульства: на лезвии четко видна следующая надпись: "Генералу Ланну от правительства за битву при Маренго, возглавляемым лично Первым консулом" (таких сабель Бонапарт вручил, включая Ланна, всего пяти генералам). Удивительно, но в бюллетене Резервной армии от 15 июня, посвященном победе при Маренго, о Ланне не было сказано ни единого слова18.

Хотя война формально еще не закончилась, в ее положительных для Франции итогах никто не сомневался, и Ланн, в зените славы, решил обустроить личную жизнь, занявшись поисками новой супруги. Одной из кандидатур стала сестра Первого консула очаровательная Каролина, которая, как известно, предпочла Мюрата (по другим данным, она не понравилась Ланну). Ланн с широкими скулами, уверенным подбородком, жесткими рыжеватыми кудрями, с напудренной косой, по свидетельству супруги генерала Ж.-А. Жюно Л. д'Абрантес выглядел привлекательно, но успехом у женщин не пользовался: насколько он был отважен под пулями и ядрами, настолько он робел в общении с представительницами слабого пола. Ланн "...мужчина ростом пяти футов и пяти или шести дюймов (примерно 165 см. - М. Ч.), имел стройную, даже прелестную талию, и ноги и руки замечательные красотой. Лицо его было не красиво, но выразительно, и когда голос его высказывал одну из тех мыслей, которые произвели дела, давшие ему название Роланда французской армии, то... маленькие глаза его вдруг делались огромными и кидали молнии". Похожее описание маршала привел Марбо: "Ланн был среднего роста, но пропорционально сложен. У него было приятное и очень выразительное лицо. Небольшие, но живые и умные глаза. Характера он был доброго, но взрывного, до тех пор, пока не научился себя сдерживать. Его честолюбие было огромным, энергия неуемной, а храбрость беспримерной"19.

Повторный брак 31-летний Ланн заключил 16 сентября 1800 г., спустя три месяца после развода. На этот раз его избранницей стала 18-летняя Луиза-Антуанетта-Шоластик Геэнёк (1782 - 1856 гг.), дочь судебного секретаря, ставшего во времена Первой империи Генеральным инспектором водных и лесных угодий Франции, графом и сенатором.

Луиза принадлежала к богатой буржуазии и соединяла в себе образованность со знатностью происхождения. О ее красоте все современники отзывались очень высоко. Она была, говорила герцогиня д'Абрантес, "крошка", "копия одной из прекраснейших дев Рафаэля или Корреджо: та же чистота в чертах лица, то же спокойствие во взгляде, та же ясность улыбки". Придворная дама Жозефины Бонапарт мадам К.-Э. Ремюза вторила герцогине: "В лице маршальши было что-то младенческое. Ее цвет лица был ослепительно белый, а его черты - мягкие и правильные". Хотя некоторым мадам Ланн казалась холодной, сухой и молчаливой, хорошо знавшие ее люди говорили, что у нее был мягкий характер, она не была завистливой и злословящей20. Мадам Ланн нежно любила мужа и детей и в семейной жизни и при императорском дворе представляла Наполеону желаемый образец для всех молодых женщин как лучшей из матерей и жен. Император ценил ее за добродетели и выказывал ей явное предпочтение, вызывавшее большую зависть окружающих. Сама Луиза, судя по всему, изначально не восхищалась Наполеоном, а после смерти мужа, - которую она никогда не простила императору, - и вовсе стала в ряды врагов Первой империи.

К моменту падения Наполеона герцогиня Монтебелло уже не пользовалась поддержкой со стороны императора, поскольку отказалась шпионить при императрице Марии-Луизе, при которой состояла ее первой придворной дамой. Сразу после первого отречения Наполеона Луиза, не любившая двор, как и ее покойный супруг, без сожаления вернулась в частную жизнь, и до самой смерти маршальши в 1856 г. о ней больше не вспоминали. Мадам Ланн похоронили рядом с сердцем своего супруга, на парижском кладбище Монмартр. Примечательно, что герцогиня Монтебелло, как и супруги М. Нея, Ж.-Б. Бессьера и Л.-Г. Сюше, отказалась от второго брака, хотя все они оказались вдовами в молодом возрасте.

Всего у Ланнов родилось пятеро детей - четыре мальчика и одна девочка: Луи-Наполеон-Огюст (1801 - 1874 гг.), второй герцог Монтебелло, во времена Второй империи сенатор, министр иностранных дел, посол Франции в России (1858 - 1864 гг.), антибонапартист; Альфред-Жан (1802 - 1861 гг.), граф Монтебелло - основатель знаменитой в 1830 - 1929 гг. марки шампанского "Монтебелло"; Жан-Эрнест (1803 - 1882 гг.), барон де Монтебелло; Гюстав-Оливье (1804 - 1875 гг.), барон де Монтебелло - дивизионный генерал, адъютант Наполеона III, канцлер и сенатор; Жозефина-Луиза (1806 - 1889 гг.), ее муж, барон И. Б. де Монвилль, стал пэром Франции. Среди далеких потомков маршала - князь Мишель Понятовский (1922 - 2002 гг.), министр внутренних дел (1974 - 1977 гг.) в правительстве премьер-министра Ж. Ширака во время президентства В. Жискара д'Эстена. Сын князя, Алекс Понятовский (родился в 1951 г.), - современный политический деятель Франции. К потомкам маршала относится и герцогиня Орлеанская, урожденная Жерсанд де Сабран-Понтевес, невестка графа Парижского (потомок последнего короля Франции Луи-Филиппа I). Сегодня во Франции проживает седьмой герцог Монтебелло, М.-Ж. Ланн (родился в 1939 г.), у которого трое детей21.

Подписание Люневильского (9 февраля 1801 г.) и Амьенского мира (27 марта 1802 г.) упрочило авторитет Первого консула не только за рубежом, но и во Франции. Однако, по мере усиления политической власти Первого консула, Ланн проявлял постоянно возрастающее недовольство политической деятельностью Бонапарта. Неудивительно, что Ланн вместе с Л.-Н. Карно, Ж.-В. Моро, Ж.-Б. Бернадоттом, Ж.-Б. Журданом и Ожеро оказался в группе недовольных Бонапартом генералов. Разумеется, Ланн не представлял для Бонапарта серьезной угрозы как политическая фигура, поскольку гасконец не был способен плести интриги в стиле тех же Бернадотта или Моро. Однако, ввиду неоспоримого авторитета в армии Ланна и его более чем значимого поста командующего гвардией, его могли использовать в качестве знамени, под которым могли идти против Бонапарта совсем другие люди, более приученные к закулисной борьбе, чем лихой генерал-рубака. Поэтому Первый консул решил приструнить своего верного, но политически недальновидного товарища. По поводу лишения Ланна поста командующего гвардией Наполеон сказал одному из приближенных генералов - А.-О. Коленкуру - в декабре 1812 г. следующее: "Я был вынужден снять его с должности. Если я не сделал бы этого тогда, стремление генерала к богатству и наветы мошенников, бессовестно обманывавших его, навлекли бы на Ланна неисчислимые беды"22. Найти повод Бонапарту не представляло особого труда.

В ноябре 1801 г. произошла более чем знаменитая история с гвардейскими деньгами, наделавшая много шуму в консульской Франции23. Бонапарт посоветовал Ланну приобрести Ноэльский особняк (по другим данным, Ланн сам решил его купить, без подсказки Бонапарта). Однако у смелого гасконца не нашлось достаточной суммы (Ланн был щедрым человеком и любил раздавать деньги друзьям или просто солдатам и унтер-офицерам гвардии), и обратился к постоянному кредитору - Бонапарту. Тот "великодушно" разрешил Ланну позаимствовать из гвардейской казны 400 тыс. франков. Казначей гвардии выдал деньги Ланну под расписку. Не прошло и 24 часов, как к казначею "неожиданно" нагрянула комиссия с проверкой. По некоторым данным, в этой истории неблагоприятную роль для Ланна сыграл Бессьер, который якобы и доложил Наполеону о растрате. Расписку Ланна комиссия у казначея не приняла; он бросился к Ланну, а тот - к Первому консулу. Бонапарт, в свою очередь, "удивился" и сказал, что не понимает в чем дело. Тогда Ланн устроил консулу бурную сцену в своем излюбленном стиле, обзывал и оскорблял его, чуть ли не хватаясь за саблю. По другой версии, 9 декабря 1801 г. Ланн написал Бонапарту письмо с упреками: "...не считаете ли, гражданин генерал, что вы должны возместить мне эти расходы, поскольку они были осуществлены по вашему распоряжению; я никогда ничего себе не брал... Все мое богатство, нажитое мной, составляет три пули, два сабельных и три штыковых ранения, полученных на полях битв"24.

Несчастный гасконец не знал, что и делать, но тут его выручил будущий маршал Ф.-Ж. Лефевр: "Простак ты, отчего ж ты не пришел ко мне? Зачем ты решился быть должным этому мерзавцу? На, возьми, деньги и отнеси их к нему и пусть он убирается к черту", - свидетельствовал секретарь Наполеона Л.-А. Буриен25; по другим сведениям, Ланна выручил либо Ожеро, либо Ж.-Б. Бернадот. Более чем вероятно, Ланну помог именно Ожеро, с которым его связывала давняя и искренняя дружба с 1792 года. Поразительно, но Ожеро, требовавший деньги как у врага, так и у своего государства, не согласился взять с Ланна даже проценты с суммы!

Герцогиня д'Абрантес, прекрасно знавшая отношения при консульском и императорском дворе, имела собственную точку зрения на подоплеку этой бурной истории: "я никогда не слыхала, чтобы кто-нибудь сказал Первому консулу "ты"", хотя он сам так часто делал; "...не верю, чтобы генерал Ланн когда-нибудь сказал ему "ты"; не оспариваю этого совершенно потому только, что это могло быть; но не постигаю в какое время"26. Столь авторитетному свидетелю можно поверить: подоплека истории с обращением на "ты" непременно должна была стать завесой, ширмой истинных устремлений Бонапарта, стремившегося припугнуть и запугать "республикано-генеральскую" оппозицию. Бонапарту было чего опасаться: не так давно был раскрыт "заговор кинжалов" (10 октября 1800 г.), произошло знаменитое покушение на его жизнь на улице Сен-Никез (24 декабря 1800 г.). Вполне возможно, генеральская оппозиция намек поняла и самоликвидировалась.

Восстановление католичества вызвало очередное недовольство республиканца Ланна. На праздновании Пасхи 1802 г. вместе с Ожеро друзья были доставлены на церемонию чуть ли не под конвоем жандармов. Во время мессы генералы откровенно зевали и всячески демонстрировали полное неприятие к происходившему. В частности, Ланн стал громко и жалостливо просить у окружающих что-нибудь пожевать, словно не ел целый год; под конец мессы вместе с Ожеро он где-то раздобыл шоколад и друзья принялись нарочито громко поглощать его, не забывая при этом громко шелестеть оберткой27.

В итоге Бонапарт решил удалить Ланна от столицы: 14 ноября 1802 г. он назначил пылкого республиканца послом Франции в Португалии, - этот пост традиционно приносил большие доходы его обладателю. Считается, что Бонапарт предоставил его Ланну для возможности "заработать" необходимые деньги для выплаты долга. Миссия Ланна в Португалии до сих пор преподносится как одна из самых удачных в его карьере, поскольку привела к установлению прочных дружеских отношений между регентом Португалии Жоаном VI и Ланном, а также упрочению французского влияния в Португалии. Однако не совсем понятны мотивы Первого консула, отправившего лихого рубаку в мир дипломатии, где все умения победителя при Монтебелло вряд ли бы ему пригодились. Бонапарт так верил в широту кругозора Ланна с его посредственным образованием? Или Бонапарту в Португалии требовался именно вспыльчивый генерал, ненавидящий англичан? Или Бонапарт действительно отправил Ланна в Португалию "на заработки" и (или) одновременно в ссылку? Получается, что тогда Бонапарт придавал Португалии мало значения, хотя налаживание контактов с проанглийски настроенной страной было как нельзя выгодно Франции! Буриен уверял в следующем: "Он (Бонапарт. - М. Ч.) думал, что приказ, подписанный его рукою, имеет волшебную власть превращать генералов в дипломаты; почему он и назначал их посланниками, как будто желая показать чрез то государям, при коих они находились, что он некогда возьмет их престолы приступом"28.

При более пристальном изучении миссии Ланна представляется следующее: к налаживанию добрососедских отношений между Португалией и Францией непосредственная деятельность Ланна, на постоянные демарши которого регент отвечал холодным молчанием (даже после знаменитого отъезда посла в 1803 г., чуть было не вызвавшего расторжение отношений между Францией и Португалией), не имела особого значения. И после того, как в июле 1803 г. регент стал крестником Ланна, он по-прежнему мало обращал внимания на официальные обращения в его адрес от генерала-посла. Дон Жоао стал налаживать отношения с послом Франции только после того, как британцы в августе 1803 г. предприняли попытку мятежа в столице. Именно после волнений в Лиссабоне, а не из-за истории с внезапным отъездом Ланна, как обычно считают его биографы, регент заменил проанглийски настроенного министра иностранных дел на франкофила (оказавшегося впоследствии не более настроенным по отношению к Франции, чем предшественник). Хотя Наполеон и выразил похвалу Ланну как послу, результаты его дипломатической деятельности весьма неоднозначны (в одном из раундов франко-португальских переговоров Ланн умудрился даже встать на сторону Португалии!)29. Единственно в заслугу Ланна можно поставить его искренний патриотизм и беззаветное желание служить родине на любом посту. Вместе с тем дипломатия явно оказалась не уделом боевого генерала, неоднократно просившего Наполеона об отставке.

На родину Ланн прибыл в новом качестве - маршалом империи, ибо знаменательное провозглашение Первого консула императором французов (18 мая 1804 г.) и учреждение гражданской должности и воинского чина "маршал Первой империи" (19 мая) застало Ланна в Португалии. Из четырнадцати имен (не считая четырех почетных маршалов) имя Ланна занимало малопрестижную десятую строчку в так называемом первом списке маршалов. Хотя Ланн вернулся из Португалии в июле 1804 г., ввиду скорой собственной коронации император не стал испытывать республиканские чувства экс-посла на прочность и отправил его в военный лагерь неподалеку от Кале.

В конце этого года, 18 октября, Ланн совершил одну из самых примечательных покупок в своей жизни - он пробрел за 450 тыс. франков замок Мезон, неподалеку от Парижа, - шедевр французской архитектуры XVII в., от которого к моменту покупки остались пустые залы, заброшенный парк в 300 га и поросшие бурьяном пустыри. Маршал обожал замок, приложил немало сил и денег для облагораживания его интерьера, а также парка, оранжереи, превратив замок в свое "родовое поместье"30. В 1818 г. вдова Ланн продала его банкиру Жаку Лафиту за 1,5 млн. франков (современное название замка - Мезон-Лафит). В 1905 г. в целях сохранности замка государство купило его у последнего частного владельца и в 1914 г. объявило "Историческим памятником". В настоящее время во Франции существует "Общество друзей замка Мезон", занимающееся изучением его истории.

К 1805 г. международная ситуация для Франции складывалась неопределенная. Несмотря на подписание мирных договоров с европейскими монархиями, наполеоновская Франция оставалась для них (прежде всего для Англии) врагом номер один. Франция также готовилась к дальнейшим сражениям. Поэтому в 1805 г. против нее оформилась третья коалиция (главные участники - Англия, Австрия, Россия), в борьбе против которой активное участие принял Ланн во главе 5-го корпуса Великой армии, по-прежнему воплощая замыслы Бонапарта в реальность.

В знаменитом сражении при Аустерлице (2 декабря) Ланн успешно командовал на левом фланге, в то время как на его сверстника Даву на правом фланге была возложена более чем серьезная задача сдерживания главного удара противника. В честь триумфа при Аустерлице император издал 30-й бюллетень, где уделил место победителю при Монтебелло: "Войска маршала Ланна наступали... словно на учениях"; "все атаки левого фланга, возглавляемого маршалом Ланном, увенчались большим успехом". Поскольку император в бюллетене достаточно нейтрально отнесся к действиям самого маршала, 3 декабря Ланн, недовольный словно ребенок, бросил армию и отбыл в Париж, к Луизе, а оттуда вместе с ней - в Лектур. Император отрядил за ним Мюрата, другого гасконца, но венценосный зять так и не смог догнать беглеца31. Биографы Ланна пытаются оправдать своего героя, но факт остается фактом: в разгар войны (хотя она явно близилась к завершению) маршал на 13-м году карьеры бросил вверенные ему части единственно из-за обиженного самолюбия.

С Мюратом у Ланна отношения не складывались. Так, после сражения при Йене (14 октября 1806 г.) Ланн был недоволен, по его мнению, чрезвычайной похвалой императора в адрес Мюрата, и в одном из характерных для него припадков гнева прямо сказал в глаза Наполеону все, что думал о Мюрате: "Ваша несчастная марионетка, ваш зять, шут гороховый с фиглярским лицом, дурацким плюмажем, вообще похож на павлина!.." Марбо утверждал, что истоки этой неприязни лежали в самом императоре, намеренно разжигавшим чувство соперничества у Ланна и Мюрата. Отношения у Ланна не складывались и с Сультом, и с герцогом Истрийским Бессьером, которого справедливо подозревал в содействии браку Мюрата. Во время Австрийской кампании 1809 г., накануне своей смерти, Ланн получил неплохой шанс для реванша над Бессьером, когда император поставил под его командование герцога Истрийского. Поскольку последний отказался повиноваться приказам герцога Монтебелло, в тот же вечер между маршалами вспыхнула перебранка, чуть было не закончившаяся дуэлью32.

В 1806 г. Ланн стал активным участником развязанной Пруссией войны против Франции. В ответ последовал молниеносный удар Наполеона, закончившийся полным разгромом пруссаков. Ланн нанес поражение неприятелю в бою при Заалфелде (10 октября), участвовал в сражении при Йене (14 октября), возглавив в критический момент атаку 100-го линейного полка. Вечером сражения, несмотря на ранение, маршал посетил дом И. В. Гёте - то ли из-за действительного чувства к прекрасному, то ли для того, чтобы доставить приятное Наполеону.

Во время кампании 1806 г., словно напоминание о событиях пятилетней давности, произошла еще одна история, связанная с деньгами. В ноябре 1806 г. Наполеон выразил Ланну недоверие по поводу распределения денег, захваченным Ланном в Штеттине (эквивалентных на тот год 600 тыс. франкам). Император намекнул Ланну через Бертье, что он не знает, куда подевались эти деньги. Возмущенный Ланн отписал повелителю, что по его же распоряжению он употребил все эти "штеттинские деньги" на выплату денежного содержания солдатам, как ему и было приказано. Скорее всего, Ланн в этой истории был ни в чем невиновен, но император вряд ли стал бы просто так ворошить это дело. Скорее всего, "штеттинскими деньгами" Наполеон словно намекал о чем-то Ланну.

Эта история чрезвычайно уязвила эмоциональную структуру гасконца: в одном из приступов раздражения против Наполеона он намеревался даже оставить службу. 18 апреля 1807 г. Ланн написал жене письмо, полное горьких жалоб в адрес императора: "Я возмущен, моя дорогая Луиза, когда думаю, что, посвящая всю жизнь для его славы, он постоянно и в возмутительной манере старается оттолкнуть меня". 26 мая: "...я тебя уверяю, моя любимая.., что мне приходилось проливать кровь за... (намеренный пропуск в письме. - М. Ч.) Я всегда был жертвой своей привязанности к нему. Он любит только по прихоти, то есть когда нуждается в вас"33. Если Наполеон знал об этой личной драме маршала, он наверняка должен был от всего сердца забавляться над эпистолярной осторожностью Роланда Великой армии, не осмелившегося написать в личных письмах жене имя своего императора!

Отношение Ланна к Наполеону изменилось в лучшую сторону в конце кампании. Из Тильзита уже счастливый Ланн написал жене письмо, в строках которого звучала искренняя радость: "Я сегодня видел императора, и он сказал: "Ланн, я вскоре предоставлю вам доказательства своей дружбы". Ты видишь, любимая, как я его люблю! Я счастлив, когда он говорит, что дружит со мной!"34. Вскоре выяснилось, что обида Ланна к императору исчезла как дым. Вместе с тем Наполеон, великий психолог, не обольщался по отношению к Ланну как другу, признавая в нем человека достаточно ограниченного ума. Так, в декабре 1812 г., Наполеон в личной беседе с Коленкуром сказал о маршале: "Он дал мне тысячу доказательств преданности мне в самых опаснейших обстоятельствах, но он любил меня, как любовницу и хотел мною управлять, по крайней мере, влиять на меня в собственных интересах. Поскольку он часто и безуспешно просил меня за людей, настоящих интриганов, Ланн самым откровенным образом проявлял свой взрывной характер и в такие моменты был способен на все". Более того, обвиняя Ланна в срыве франко-русских переговоров в Эрфурте осенью 1808 г. император пошел еще дальше, применяя к маршалу весьма нелестные эпитеты: Ланн, "непримиримый враг", "...умер как герой, хотя вел себя как предатель"35.

В декабре 1806 г. Наполеон задумал маневр под Пултуском, с которого и начался зимний период кампании 1806 года. Правым крылом Великой армии Наполеон собирался захватить переправу через р. Нарев у г. Пултуск, отрезав противнику путь к отступлению, а левым выйти в тыл главным силам русских и сокрушительным ударом уничтожить их. При этом Наполеон, ошибочно считая, что основная группировка русских войск находится северо-западнее Пултуска, направил туда свои главные силы (Даву, Ожеро, Сульта, Мюрата), а на Пултуск - корпус маршала Ланна (15 тыс. человек) с целью захвата переправ и выхода в тыл русской армии. Наполеон никак не ожидал, что Ланн столкнется с большими трудностями - со всем корпусом Л. Л. Беннигсена (40 тыс. человек).

Действовать Ланну пришлось в жестких климатических условиях господства "пятой стихии" - непролазной грязи, усугублявшийся дождями, градом, метелями и пургой, превращая дороги в настоящее болото. 26 декабря корпус едва держащегося в седле от жуткой простуды Ланна, натолкнулся на Беннигсена, расположившегося на правом берегу Нарева у Пултуска. Предполагая, что он имеет численный перевес, в 10 ч утра маршал смело бросился в атаку и прорвал первую линию позиций Беннингсена. Но, натолкнувшись на многочисленные войска, благоразумно не решился идти вперед. К 15 ч. сражение затихло по всему фронту; противники занимали прежние позиции. Положение Ланна оказалось сложным и неопределенным, особенно на левом фланге (где 34-й линейный полк, пользуясь наступающими сумерками, стал отступать), как тут, словно по мановению волшебной палочки, на помощь Ланну именно на этот левый фланг прибыла 3-я пехотная дивизия под временным командованием генерала Ж.-О. Дольтана из 3-го армейского корпуса Даву (5 тыс. человек). Дольтан, двигавшийся по приказу Даву на преследование русских войск, отступавших по направлению к Пултуску, зная, что Ланн шел в том же направлении, собирался встать лагерем в нескольких километрах от уже разгоревшегося сражения, как вдруг услышал канонаду и по собственной инициативе двинулся на помощь 5-му корпусу, одновременно известив Даву о своих действиях36. Началась вторая фаза сражения.

Дольтан действовал энергично: он тут же ввел передовые части в сражение и спас 34-й полк, одновременно известив Ланна о прибытии. Как только Дольтан спас левое крыло Ланна, он получил от него распоряжение приостановить наступление и укрепиться на прежних позициях. На этом сражение при Пултуске закончилось. Бои были чрезвычайно упорными. Позднее Ланн откровенно признавался: "с тех пор, как я воюю, я никогда не видел столь яростного накала боя!"37. О положении Ланна к вечеру сражения вечером 26-го в рапорте Даву Дольтан прямо говорил: "Несмотря на действия 3-й дивизии, направленные на помощь атакующим Пултуск войскам маршала Ланна, частям 5-го корпуса не удалось удержать захваченные позиции"38. К вечеру 26 декабря противники остались на первоначальных позициях, но положение Ланна было по-прежнему сложным, усугублявшимся нехваткой боеприпасов39. Однако Беннигсен, стараясь спасти войска, не стал дожидаться утра и ночью оставил Пултуск; в 3 ч 27 декабря Ланн занял оставленный противником город (в 8 ч Дольтан, убедившись, что ничто Ланну не угрожало, отправился к Даву).

Примечательно, что, расписывая Наполеону в рапорте вечером в день сражения блестящие действия вверенных ему войск, маршал "забыл" упомянуть о прибытии Дольтана, спасшего не только его корпус, но и престиж маршала, что характеризует Ланна явно не положительно. Наполеон, со своей стороны, наверняка имея информацию о сражении из других источников, тем не менее 30 декабря издал 47-й бюллетень, в котором говорилось об изначально едином командовании Данном дивизий своего корпуса и дивизии Дольтана, что явно противоречило истине. Некоторые французские биографы также пошли по стопам Ланна и вообще "не заметили" прибытия Дольтана40.

В качестве умелого тактика Ланн проявил себя в первой фазе сражения при Фридланде (14 июня 1807 г.), где сумел противостоять русским войскам во главе с Беннигсеном, применив с успехом военную хитрость: используя рельеф местности и лес, маршал перемещал одни и те же батальоны, которым приказал поднимать как можно больше пыли. В итоге Беннигсен решил, что к французам подошли значительные подкрепления и стал действовать осторожнее.

Победа в кампании 1807 г. принесла Ланну новые лавры и признаки благосклонности, обещанные императором: 30 июня 1807 г. Ланн был удостоен титула князя Сиверского (хотя сам Ланн практически никогда не упоминал его в официальных документах), 13 сентября - титула генерал-полковника швейцарцев (шефа всех швейцарских полков Первой империи), а 15 июня 1808 г. - титула герцога Монтебелло, которым, как говорила придворная дама императрицы Жозефины, он был недоволен и считал себя достойным титула князя - республиканский дух уже умер в маршале, вкусившем славу и почет41. Во время переговоров в Тильзите Ланн получил от императора Александра I орден Андрея Первозванного, который Наполеон разрешил носить маршалу: "Вы заслужили этот орден как на поле боя при Фридланде, так и при Пултуске. Этот орден одного из моих прежних врагов, сегодня моего близкого союзника, - почетен для вас и приятен для меня. Все для вас, мой дорогой Ланн"42. В том же году этим орденом были награждены всего три маршала (кроме Ланна - Бертье и Мюрат; в 1826 г. - маршал О.-Ф. Вьесс де Мармон). Всего за свою жизнь Ланн получил, не считая орден Андрея Первозванного, семь орденов: три степени ордена Почетного легиона, крест командора ордена Железной короны (Итальянское королевство), большой крест ордена Св. Генриха (королевство Саксония), большой крест ордена Христа (королевство Португалия) и крест шевалье ордена Золотого орла (королевство Вюртемберг).

После завершения кампании 1807 г. и подписания Тильзитского мира, с 1808 г. у императора Наполеона появилась одна из самых грандиозных проблем за всю историю существования Первой империи - Испания. Наполеон, привычно кроя политическую карту Европы по собственному усмотрению, никак не ожидал, что в Испании он натолкнется на невиданное сопротивление местного населения. К осени 1808 г. дела французов на Пиренейском полуострове сложились как нельзя хуже: восстание в Мадриде (2 мая), неудачная первая осада Сарагосы (15 июня - 14 августа), капитуляция войск генерала П. Дюпона в Байлене (22 июля), капитуляция войск Жюно в Синтре (30 августа), оставление французскими войсками большой части занятой ими территории Испании, - все это доказало Наполеону необходимость в личном вмешательстве в происходящее за Пиренеями.

30 октября 1808 г. Наполеон вместе с Ланном покинул Рамбуйе и через четыре дня, утром 3 ноября, преодолев 900 км, прибыл в Байонну. Началось вторжение Наполеона - первое в его истории вторжение без активных действий со стороны противника. Взятие столицы император взял на себя, возложив на плечи Ланна, еще страдавшего от тяжелых последствий неудачного падения с лошади, разгром Андалузской армии испанских войск под командованием генерала Ф. Х. Кастаньоса и Арагонской армии генерала Ж. де Реболледо Палафокса-и-Мелси, "обидчиков" французского оружия, поскольку первый прославился на всю Европу как герой Байлена, второй - как герой первой осады Сарагосы. Против Кастаньоса Наполеон решил бросить корпуса Нея и герцога Конельяно Монсея, которые должны были зажать в тиски испанцев и уничтожить их. Поскольку Наполеон особо не доверял энергии 54-летнего Монсея, он решил поставить герцога Конельяно, чем страшно его обидел, под командование 39-летнего Ланна. Герцог Монтебелло должен был гнать Кастаньоса на Нея, которому следовало встретить противника с тыла.

23 ноября 1808 г., при Туделе, в 70 км восточнее Сарагосы, Ланн (31 тыс. человек) за несколько часов, не вводя в бой все силы, разбил дезорганизованные и разрозненные войска Кастаньоса и Палафокса (30 тыс. человек). Победа была полной: по донесению Ланна, французы потеряли 150 - 200 человек убитыми и 300 - 400 человек ранеными, испанцы - около 4000 человек только убитыми. Следовало организовать преследование побежденных, но по состоянию здоровья Ланн остался в Туделе, приказав Монсею с одной частью войск лично заняться осадой Сарагосы, а с другой - преследовать разбитого Кастаньоса.

Поскольку Сарагоса занимала важное стратегическое положение (обладая ею, испанцы угрожали французским коммуникациям), Наполеон принял решение поставить город под полный контроль, но Монсей не обладал энергией Ланна и двигался медленно, как, впрочем, и из-за огромных проблем со снабжением войск. В итоге Палафокс беспрепятственно отступил (точнее, бежал) в Сарагосу, столицу провинции Арагон.

Сразу после первой осады 28-летний Палафокс с небывалой энергией начал спешно работать над улучшением оборонительных сооружений города со 100-тысячным населением. Он поставил под ружье разрозненные испанские части, находившиеся в городе, в том числе и беглецов из-под Туделы, - около 55 тыс. человек, большинство которых составляли вооруженные английским оружием и готовые сражаться до последнего крестьяне, горожане, контрабандисты, весьма искусные стрелки; на стенах и в городе стояло 150-160 пушек43. В город свозилось продовольствие; все трудоспособное население, не исключая и женщин, было отправлено на фортификационные работы и заготовку припасов; городские укрепления были приведены в полную готовность. Каждый дом был превращен в мощный форт с бойницами, улицы перегорожены мощными баррикадами с пушками. Палафокс ввел жесткую дисциплину: за малейший отказ принять участие в работах виновного ждали самые суровые наказания, вплоть до смертной казни; любого, кто начинал заводить разговоры о сдаче, ждала виселица.

19 декабря к Сарагосе подошли войска, предназначенные для взятия города: 3-й и 5-й армейские корпуса Монсея и А.-Э. Мортье под командованием первого - 25 - 30 тыс. человек (включая прекрасно оснащенные инженерные войска) при 60 осадных орудиях. Уже в ночь на 22 декабря французы предприняли первый штурм, захватив господствующие высоты. Началась вторая осада. С первых же дней французы оказались в тяжелом положении: поскольку окрестности Сарагосы были наводнены многочисленными вооруженными крестьянскими отрядами, продовольствие приходилось добывать с боем на месте или доставлять издалека. Ежедневно госпитали пополнялись по 100 - 120 человек больными и ранеными. Впрочем, осажденным приходилось не легче. Так, в Сарагосе вспыхнула эпидемия; несмотря на заранее подготовленные запасы продовольствия, начались перебои с питанием, а после захвата французами всех городских мельниц, наступил и голод.

Тем временем, ввиду отсутствия положительных результатов в осаде Сарагосы, император решил сменить Монсея и 17 декабря назначил командующим осадой герцога д'Абрантеса Ж.-А. Жюно, а Ланна из Туделы взял с собой для преследования английских войск. К середине января 1809 г. Жюно удалось захватить половину внешних укреплений города. Однако осада затягивалась. 8 января император, спешивший во Францию, возложил на Ланна командование 3-м (Жюно) и 5-м (Мортье) корпусами и общее руководство осадой. 20 января маршал прибыл к Сарагосе. Быстро оценив обстановку, герцог Монтебелло приступил к возведению новых батарей и занялся подготовкой очередного штурма. Сами осажденные не дремали и неоднократно совершали дерзкие вылазки. Так, в ночь на 23 января испанцы захватили две пушки; за два дня (26 - 27 января) только французские инженерные части потеряли 7 офицеров и 38 солдат, а два батальона 117-го пехотного полка ударились в панику. В полдень 27 января французы, пробив накануне три бреши, начали генеральный штурм. Разгорелись упорные бои: осыпаемые градом пуль, ядер и картечи, французы с огромным трудом продвигались вперед. Внутри города начались беспощадные уличные бои, или, как выразился Ланн в письме супруге от 6 февраля 1809 г., "война против домов"44, где под дома, которые не удавалось взять штурмом, французы проводили подкопы, закладывали пороховые мины и взрывали их вместе с защитниками. Атаки следовали за атаками, сражались за каждую улицу, за каждый дом. 29 января Ланн написал Наполеону о штурме 27 января: "Сир, я никогда не видел столько жестокости, которую проявили наши враги при обороне Сарагосы. Я видел женщин, которые давали себя убивать у городских брешей. Нам приходится брать штурмом каждый дом"45.

Затягивающаяся осада и, в частности, жестокая "подземная война" отрицательно сказывались на боевом духе осаждающих, наполняя их сердца неуверенностью и сомнениями в благоприятном исходе; иногда "ворчуны" открыто проявляли недовольство командованием, в том числе и Ланном, требуя подкреплений. При этом Ланн, имея опыт борьбы против испанцев при Туделе, судя по всему, не ожидал столь отчаянного сопротивления и находился в психологическом затруднении. 1 февраля он написал императору откровенные строки: "Эта война совсем не похожа на ту, которую мы знаем... Эти несчастные защищаются с таким остервенением, которое даже невозможно представить. Сир, эта война вселяет ужас в наши сердца". Даже за несколько дней до сдачи города Ланн не был уверен в своем успехе, с солдатской прямотой сообщив Наполеону: "Мы слишком далеки от полного успеха"46.

19 февраля французы захватили предместье на левом берегу; наступил явный перелом в сторону французов. Ситуация для Сарагосы ухудшилась донельзя. Уже вечером того же дня к Ланну прибыл парламентер от Палафокса. 21 февраля 1809 г., после 52-дневной обороны, Сарагоса капитулировала; 24 февраля Ланн совершил торжественный въезд в город вместе с герцогом Тревизским Мортье и штабом. Общие потери испанцев за осаду составили 53 873 человека (из которых безвозвратные потери гарнизона составили около 18 тыс. человек), французов - около 3000 человек (по данным испанских историков - 10 тыс. человек). В качестве трофеев Ланну достались 21 знамя (по первоначальным данным самого Ланна - сотня знамен) и большие запасы пороха47. В городе еще находились крупные запасы зерна, но без мельниц превратить его в муку было невозможно. Город лежал в руинах.

Значение взятия Сарагосы трудно переоценить, - это было самое эпохальное событие периода сопротивления Испании Наполеону. Во-первых, Арагон был потрясен падением города; восстания и волнения испанцев сразу прекратились. Во-вторых, взятие города укрепило авторитет французского оружия, и, в-третьих, обезопасило французские коммуникации, обеспечив прочную связь между войсками на Пиренеях и Францией. При этом осада Сарагосы тяжело подействовала на эмоциональную натуру гасконца. Он постоянно бомбардировал Наполеона и Бертье просьбами отправить его во Францию поправлять здоровье48, прийти в себя от увиденного и пережитого. 21 марта Ланн уехал во Францию.

В начале 1809 г. началась Австрийская кампания, оказавшаяся последней для маршала. Ланн возглавил 2-й армейский корпус французской Германской армии и, как всегда, под началом Наполеона, в ходе 5-дневных апрельских боев (19 - 23 апреля) совершил очередные подвиги (например, 23 апреля при взятии Регенсбурга). С захватом в мае столицы Австрии война, как предполагал император, не закончилась. Эрцгерцог Карл сумел спасти армию и отвести ее на левый берег Дуная. Преследуя австрийцев, Наполеон перебросил туда корпуса Ланна и Массены, а также кавалерию Бессьера. Но переправа была наведена на скорую руку, и поэтому сильное течение быстро разломало мосты. Ланн с Массеной и Бессьером (60 тыс. человек) оказались изолированными на противоположном от главных сил берегу, один на один с почти 100-тысячной армией эрцгерцога. Сражение на левом берегу Дуная при попытке французов переправиться через реку вошло в историю под названием сражения при Асперне (Эсслинге). В 15 ч 21 мая австрийцы начали наступательные действия. Разгорелись ожесточенные бои. За каждый домик в Асперне и Эсслинге шла кровавая борьба. Часть Асперна Массена потерял, Ланн же, благодаря действиям кавалерии Бессьера, в Эсслинге удержался49. Судьбе было угодно, чтобы в самый напряженный момент этого кровопролитнейшего сражения, когда победа французов была близка, Ланн с Массеной оказались отрезанными от главных сил из-за очередного разрушения понтонного моста. Более того, именно в ходе этого сражения Ланн, предчувствовавший утром 22 мая собственную смерть, получил смертельное ранение.

В действительности, гибель Жана Ланна не была героической, как смерть маршала Бессьера, убитого 1 мая 1813 г. ядром во время рекогносцировки или маршала Ю. А. Понятовского, утонувшего 19 октября того же года во время финального этапа сражения при Лейпциге. Ланн получил смертельное ранение не во время атаки, можно сказать, случайно. Около 18 ч 22 мая, в конце упорнейшего дня, когда атаки с обеих сторон утихли, находясь во второй линии позиций в компании с другом генералом Пузе (его инструктора в 1792 г.), маршал невольно стал свидетелем гибели последнего, убитого ядром (или картечной пулей) наповал. Адъютант герцога Монтебелло и очевидец ранения Марбо вспоминал: "Взволнованный маршал... сделал сотню шагов в направлении Гросс-Энцерсдорфа, задумчиво сел на край рва, откуда стал смотреть на войска. Через четверть часа четверо солдат, тяжело несущих тело мертвого офицера, полностью завернутого в шинель, остановились передохнуть недалеко от маршала. Шинель откинулась, и Ланн узнал Пузе. - "А! Эта ужасная сцена будет преследовать меня повсюду!...", - вскричал он. Ланн поднялся и пересел на другое место. Он сидел, прикрыв рукой глаза, скрестив ноги, погруженный в печальные размышления. И в этот момент небольшое ядро третьего калибра (имеется в виду 3-фунтовое ядро - самого мелкого калибра. - М. Ч.), выпущенное из Энцерсдорфа, рикошетом попадает в маршала, прямо в его скрещенные ноги... Оно разбило ему коленную чашечку на одной ноге и подколенную впадину на другой. Я бросился к маршалу в тот же миг. Он мне сказал: "Я ранен... это ничего... дайте мне руку, помогите подняться...". Он попробовал встать, но это было невозможно!"50.

По словам главного хирурга Императорской гвардии и друга Ланна Д.-Ж. Ларрея, "после первого же рикошета ядро большого калибра (выделено мной. - М. Ч.) со всей силой ударило в левое колено маршала, раздробило его и, изменив направление, с не меньшей силой ударило по касательной по правому бедру, с которого сорвало кожный покров и большую часть мышц... и очень близко возле коленного сустава той же правой ноги, который, к большому счастью, не был задет. От удара о землю герцог Монтебелло испытал сильнейшее сотрясение мозга и внутренних органов... У маршала было бледное лицо, бледные губы, грустные и слезящиеся глаза, слабый голос и едва уловимый пульс". Таким образом, несколько неясно, чем был ранен маршал: "небольшим ядром" (Марбо) или ядром "большого калибра" (Ларрей)? Врач императорского двора Ж.-Б. Ланефранк даже сообщил, что первоначально, опираясь на характер ранения, хирурги (их имена Ланефранк не указал), говорили даже о картечной пуле51.

Немедленно собрался консилиум из всех авторитетных врачей: Ларрея, главного хирурга императорского двора А.-Ю. Ивана и гвардейского хирурга Пале. Марбо, ссылаясь на данные беседы с Иваном, утверждал, что мнение последнего о мерах по спасению маршала было противоположно позиции Ларрея, настаивавшего на ампутации: "Ларрей был главным среди врачей, его мнение возобладало, и маршалу ампутировали одну ногу..." Но даже и в этом случае сам Ларрей признавался, что решение на операцию ему далось нелегко: "все (выделено нами. - М. Ч.) мои товарищи признавали необходимость немедленной ампутации ноги, хотя из-за малых надежд на положительный исход и из-за чрезвычайного тяжелого состояния пациента никто не отваживался приступить к ней"52. Менее чем за две минуты Ларрей ампутировал маршалу левую ногу. Из-за тяжелого состояния пациента врачи решили повременить с его транспортировкой в Шёнбрунн, где он оказался бы в лучших условиях, и поместили раненого неподалеку, в доме пивовара в Эберсдорфе, в десятке километров от Шёнбрунна. Этот дом сохранился до настоящего времени; на его стене установлена памятная табличка на немецком языке. Круглосуточный присмотр за Ланном осуществлял Ланефранк и Пале.

После ампутации состояние раненого в первые дни после операции несколько улучшилось, и Наполеон 25 мая уверенно написал министру полиции Ж. Фуше: "Я думаю, что герцог Монтебелло будет ходить на деревянном протезе"53. Однако в ночь на 28 мая ампутация дала осложнения, у пациента, судя по всему, началась гангрена, - появился сильный жар, он перестал узнавать окружающих и стал бредить. Врачи разделились во мнениях: Ланефранк и Пеле давали пессимистические прогнозы, Ларрей и Иван настаивали, что все протекает нормально (в письме к личному врачу Наполеона Ж.-Н. Корвизару Ланефранк вспоминал: "Все окружающие, кроме меня и Пале, ни о чем не подозревали"). Личный камердинер Наполеона Л. Констан Вери утверждал о второй операции Ланна, намекая на ампутацию правой ноги, но ни Ларрей, ни Ланефранк не обмолвились об этом ни словом54. В 5 или 6 ч 31 мая, после недельной агонии, маршал скончался на руках своего адъютанта Марбо (он ошибочно отнес дату смерти маршала на 30 мая): "...в ночь с 29 на 30 (правильно: с 30 на 31 мая. - М. Ч.)... бред сменился упадком сил. Он пришел в себя, узнал меня, пожал мне руку, заговорил о своей жене и пятерых детях, о своем отце... Я был у его изголовья, он прислонил голову к моему плечу, казалось, задремал, и испустил последний дух..."55. Существовала легенда, что на смертном одре Ланн обвинял Наполеона в его амбициях; однако достоверных доказательств данной версии не обнаружено.

За свою полководческую карьеру Наполеон потерял убитыми трех маршалов из двадцати шести (Ланна, Бессьера и Понятовского), но именно в отношении Ланна император проявил самые глубокие и искренние человеческие чувства. Мамелюк Рустам и Констан вспоминали, как во время обеда слезы Наполеона капали в ложку с супом. Императрице Марии-Луизе император написал: "Потеря герцога Монтебелло, скончавшегося сегодня утром, потрясла меня до глубины души"56. Известить герцогиню Монтебелло об ужасной трагедии Наполеон решил лично. Письмо императора, столь простое и прямое, лишний раз доказало искренность скорби повелителя Франции: "Моя кузина! Этим утром от ран, полученных на поле брани, маршал скончался. Ваша боль - это и моя боль. Я потерял самого знаменитого в армии полководца, моего соратника в течение шестнадцати лет, человека, которого я всегда рассматривал как своего лучшего друга. Заверяю Вас, что его семья и дети всегда будут находиться под моей защитой, - именно с этой целью я и написал это письмо, ибо ничто на свете не может смягчить обрушившуюся на Вас горечь и боль от утраты самого близкого и дорогого Вам человека"57.

Забальзамированные останки герцога Монтебелло перевезли из Шёнбрунна в Страсбург. Год спустя тело маршала с большой помпой, с салютом и почестями по всем городкам и поселкам в сопровождении траурного кортежа, привезли в Париж. В день годовщины победы при Ваграме, 6 июля 1810 г., маршала торжественно похоронили в склепе Пантеона (ниша № 22); сердце Ж. Ланна погребено на парижском кладбище Монмартр. В последний путь маршала провожал огромная траурная процессия на глазах одетого в траур всего Парижа. Четыре маршала империи (Монсей, Даву, Ж.-М. Серюрье и настоявший на своем участии в этой процессии из благородных соображений Бессьер) несли траурный покров на гроб их славного коллеги. Рядом вышагивали с саблей в руке четыре солдата-инвалида, получившие ранения в сражениях под руководством Ланна. Останки знаменитого маршала сопровождали военные, гражданские и религиозные лица в строгом порядке58.

Потомки не забыли подвиги герцога Монтебелло. 25 мая 1834 г., к 65-летию маршала, в родном городе гасконца Лектуре торжественно была открыта статуя работы Ж.-П. Корто. Бюст маршала (вместе с бюстами только еще троих маршалов империи - Понятовского, Мортье и Бессьера) находится в учрежденной Луи-Филиппом "Галерее военной славы Франции" ("galerie des Batailles") Версальского замка, где увековечены самые славные битвы и полководцы Франции за 14 веков (с V до XIX в.). Имя Ланна выгравировано на восточной стороне Триумфальной арки на Площади Звезды. Его имя среди других маршалов находится в так называемом бульварном маршальском кольце в Париже. В 2009 г. общество "Наследие маршала Ланна" ("Memoire du Marechal Lannes") организовало и провело широкую и насыщенную программу по случаю празднования 240-летней годовщины со дня рождения герцога Монтебелло59. С другой стороны, в Лектуре до сих пор нет улицы, названной именем Ланна. Правда, улица, где он родился, носит название улицы Монтебелло, но любителям Второй империи это название будет напоминать другую победу французов над австрийцами, во время Австро-итало-французской войны 1859 г., одержанную при Монтебелло также французами над австрийцами, но полвека спустя (20 мая 1859 г.).

Как известно, до сих пор в отечественной и зарубежной литературе присутствуют обильные восторженные отзывы Наполеона о Ланне. В частности, классическим можно назвать изречение бывшего императора на о. Св. Елена от 4 - 5 декабря 1815 г.: "Ланн имел больше храбрости, чем рассудка, но с каждым днем постоянно уравновешивал эти два качества. Я нашел его пигмеем, а потерял гигантом". Отечественные историки традиционно называют Ланна одним из лучших маршалов Наполеона60. Но действительно ли смелый и отважный гасконец являлся выдающимся военным дарованием?

Прежде всего фраза Наполеона - "я нашел его пигмеем, а потерял гигантом" - не должна вводить нас в заблуждение. Он потерял "гиганта" Ланна не потому, что он уже уравновесил рассудок с храбростью, а потому, что он за свою 17-летнюю военную карьеру (с 1792 по 1809 гг.) только начал уравновешивать эти два качества. Тот же Наполеон на Св. Елене, спустя полгода (12 августа 1816 г.) очень метко сказал о действиях трех своих маршалов в апреле 1809 г.: "Массена проявил себя как выдающийся полководец, Даву показал себя достойным всех похвал и маршалом, созданным для великих дел... Ланн был настоящим Ахиллом армии, ее разящим мечом..."61. Соответственно, Ланн, по его признанию, был только "мечом", то есть блестящим исполнителем, а не "выдающимся полководцем" вроде Массены, или "маршалом, созданным для великих дел" как Даву.

Действуя на полях сражений бок о бок вместе с великим императором, Ланн не стал его учеником в стратегии войны. В актив Ланна обычно зачисляют победы при Монтебелло, Пултуске и Туделе, удачные действия при Фридланде и взятие Сарагосы. Победа при Монтебелло в 1800 г. стала возможной только благодаря своевременному подходу дивизии Виктора. Победа при Пултуске в 1806 г. была очень похожа на победу при Монтебелло: шансы на победу маршала были невысоки, если бы не своевременный приход 5-тысячной дивизии Дольтана. К тому же при Пултуске Наполеон отправил Ланна не для сражения с основными неприятельскими силами, а только для выхода в тыл русской армии. При Туделе ему требовалось уничтожить морально подавленные долгим отступлением войска испанцев Кастаньоса и Палафокса, а в ходе взятия Сарагоссы - довершить начатое предшественниками дело. Сравнение Ланна с Сультом (первый был старше менее чем на месяц) и Даву (который был младше Ланна на год) вообще не выдерживает никакой критики.

Французский генерал и военный мыслитель XIX в. Ж.-Л. Лёваль справедливо сказал: во время Первой империи "...очень многочисленны были люди действия, энергии и порыва, дебюты которых были ознаменованы блестящими подвигами. Их храбрость привлекала к ним внимание, и они достигали самых высоких должностей, оставаясь все теми же, какими они были в начале своей карьеры. После такого количества походов, практика войны их ничему не научила. Опыта они не приобрели... Всегда восхитительные бойцы, они никогда не доросли до людей с замыслом"62. Ланн - один из образцов, подтверждающих данное высказывание. Неслучайно немецкий военный историк Г. Дельбрюк, анализируя военные дарования французских генералов и маршалов периода Революции и Первой империи, сказал о Ланне (равно как и о Ж.-Б. Журдане и Лефевре): в королевской армии остался бы рядовым или в лучшем случае дослужился бы до унтер-офицера. Выше них Дельбрюк ставил таланты Ожеро, Сульта, Нея, Мюрата, Виктора и Удино63.

Маршал Первой империи Жан Ланн действительно был одной из самых ярких и привлекательных величин в блистательном созвездии наполеоновских маршалов, любящим отцом и другом Наполеона, но человеком с ограниченным кругозором и снедаемый огромными и непомерными амбициями. Ланн обладал невероятным и неповторимым умением поднимать боевой дух солдат, невиданной храбростью и редким мужеством, необходимым хладнокровием на поле боя. Под чутким присмотром Наполеона он успешно демонстрировал прекрасные качества умелого тактика, но военные дарования маршала принципиально ничем не отличались от успешных маневров других известных наполеоновских маршалов и даже генералов. В 1804 г. Ланну удалось найти маршальский жезл в своем походном ранце, но найти свой Ауэрштедт ему было явно не по силам.

Примечания

1. КУРИЕВ М. М. Маршалы Наполеона: групповой портрет. - Very Important Person, 1991, N 1, с. 60 - 63; ТРОИЦКИЙ Н. А. Маршалы Наполеона. - Новая и новейшая история, 1993, N 5, с. 169; ШИКАНОВ В. Н. Созвездие Наполеона. М. 1999.

2. VALYNSEELE J. Les Marechaux de Premier Empire. P. 1957, p. 133 - 134, 144; LANNES Ch. Le Marechal Lannes. Tours, s.d., p. 10 - 11.

3. МАРБО М. Мемуары генерала барона де Марбо. М. 2005, с. 345.

4. Там же, с. 23 - 24, 345.

5. THOUMAS. Le marechal Lannes. P. 1891, p. 5; LANNES Ch. Op. cit., p. 16. В этой фразе существует явная двусмысленность: сосед отца употребил слово "capitaine", которое обозначает одновременно и "полководец", и чин капитана.

6. LANNES Ch. Op. cit., p. 13.

7. DAMAMME J. -C. Lannes. Marechal d'Empire. P. 1987, p. 74.

8. Ibidem., p. 31.

9. WILLETTE L. Le Marechal Lannes, un d'Artagnan sous l'Empire. P. 1979, p. 55, 56.

10. Ibidem., p. 57 - 58.

11. LAS-CASES E. de. Memorial de Sainte-Helene. T. 1. P. 1999, p. 234; Ibidem. T. 2. P. 1999, p. 1064.

12. МАРБО М. Ук. соч., с. 346; LANNES Ch. Op. cit., p. 32.

13. DAMAMME J. -C. Op. cit., p. 326 - 330; WILLETTE L. Op. cit, p. 88 - 90.

14. CHAPTAL. Mes souvenirs sur Napoleon. P. 1893, p. 252. См. также: ESPINCHAL H. d'. Souvenirs militaires (1792 - 1814). P. 1901, t. 1, p. 144 - 145.

15. ЛАШУК А. Наполеон. Походы и битвы. 1796 - 1815. М. 2004, с. 150 - 152. См. также: ЧАН-ДЛЕР Д. Военные кампании Наполеона. Триумф и трагедия завоевателя. М. 1999, с. 190.

16. BOURRIENNE. Memoires. Т. 4. Р. 1829, р. 112.

17. ЧАНДЛЕР Д. Военные кампании Наполеона. Триумф и трагедия завоевателя. М. 1999, с. 190; CUGNAC G. de. Campagne de l'Armee de Reserve en 1800. P. 1900, p. 268; JOMIN1. Histoire critique et militaire des Guerres de la Revolution. Bruxelles. T. 13. 1838, p. 212 - 213; Memoires pour servir a l'histoire de France sous Napoleon (Memoires de Napoleon). T. VI. P. 1830, p. 223 - 224; THOUMAS. Op. cit., p. 75; SARGENT H.H. Campaign of Marengo. Lnd. 1897, p. 157 - 158; KELLERMANN. Histoire de la campagne 1800. P. 1854, p. 136.

18. PERIN R. Vie militaire de J. Lannes, Marechal de l'Empire, duc de Montebello. P. 1809, p. 149; DAMAMME J. -C. Op. cit., p. 60 - 61; Correspondance de Napoleon. T. 6. P. 1860, p. 360 - 362.

19. АБРАНТЕС Л. Записки герцогини д'Абрантес. Т. 3. М. 1835, с. 297; МАРБО М. Ук. соч., с. 345.

20. АБРАНТЕС Л. Ук. соч. Т. 4. М. 1836, с. 317 - 318; REMUSAT de. Memoires. T. 2. Р. 1880, р. 383; PASQUIER. Memoires. Т. I. Р. 1894, р. 379 - 380; DURAND S.C. Memoires sur Napoleon, l'imperatrice Marie-Louise et la cour des Tuileries (1810 - 1814). P. 1828, p. 61.

21. VALYNSEELE J. Op. cit, p. 134, 140, 143; CHARDIGNY. Les Marechaux de Napoleon. P. 1977, p. 459. О потомках маршала см. также: (htt://www.vokrugsveta.ru/telegraph/history/289/) и (http://web.genealogie.free.fr/Les_dynasties/Les_dynasties_celebres/Franc e/Dynastie_Lannes.htm)

22. CAULAINCOURT. Memoires. Т. 2. Р. 1933, р. 331.

23. БУРИЕНН. Записки. Т. 5. СПб. 1834, с. 61 - 62. ШИКАНОВ В. Н. Ук. соч., с. 157 - 159; THIERS A. Histoire du Consulat et de l'Empire. T. 3. P. 1845, p. 325 - 326; СОКОЛОВ О. В. Армия Наполеона. СПб. 1999, с. 426; ЛАШУК А. Гвардия Наполеона. М. 2003, с. 36.

24. LANNES Ch. Op. cit., p. 57.

25. БУРИЕНН. Ук. соч., с. 62.

26. АБРАНТЕС Л. Ук. соч. Т. 5. М. 1835, с. 283 - 284.

27. ABRANTES L. d'. Histoire des salons de Paris. T. 6. Bruxelles. 1838, p. 175.

28. БУРИЕНН. Ук. соч., с. 59.

29. BOREL M. La mission diplomatique du general Lannes a Lisbonne (1801 - 1804). - Revue des Deux Mondes. T. 4. P. 1911, p. 374 - 375, 653 - 655, 657, 658 - 659, 667; Dictionnaire Napoleon. P. 1987, p. 1368.

30. STERN J. Le chateau de Maisons. - Revue de Paris, 1934, t. 3, p. 649.

31. THIEBAULT. Memoires. T. 3. P. 1894, p. 463 (note); WILLETTE L. Op. cit., p. 157, 159.

32. АБРАНТЕС Л. д'. Ук. соч. Т. 9 М. 1836, с. 320; МАРБО М. Ук. соч., с. 328 - 331.

33. CHARDIGNY L. Op. cit., p. 103 - 104.

34. Ibidem., p. 104.

35. CAULAINCOURT. Op. cit., p. 331, 332.

36. Correspondance du Marechal Davout, prince d'Eckmuhl (1801 - 1815). T. 1. P. 1885, p. 380; FOUCART P. Campagne de Pologne. Novembre-decembre 1806 - janvier 1807 (Pultusk et Golymin). T. 1. P. 1882, p. 468 (note), 471.

37. Dictionnaire Napoleon, p. 1430.

38. FOUCART P. Op. cit., p. 471 - 472. См. также: Ibidem., p. 469 - 470; G.L. La manoeuvre de Pultusk. - Revue d'histoire, 1911, N 123, p. 135.

39. FOUCART P. Op. cit., p. 472; ЛЕТТОВ-ФОРБЕК. О. фон. История войны 1806 и 1807 гг. Т. 3. Варшава. 1896, с. 114.

40. DAMAMME J. -C. Op. cit., р. 227 - 229; WILLETTE L. Op. cit., p. 178. Один из первых биографов маршала вообще о Пултуске предпочел упомянуть бегло, не вдаваясь в детали: PERIN R. Op. cit., р. 190 - 191. См. также: Victoires, conquetes, desastres, revers et guerres civiles des francos. T. 17. P. 1820, p. 31; Campagne de la Grande armee en Saxe, en Prusse et en Pologne en l'an 1806 et l'an 1807. P. 1807, p. 253 - 254.

41. DURAND S. -C. Op. cit., p. 61. Наполеон говорил Коленкуру, что Ланн страстно хотел бы принадлежать к благородному сословию. См.: CAULAINCOURT. Op. cit., p. 330.

42. REGENBOGEN L. Napoleon a dit. P. 1998, p. 362; Correspondance de Napoleon, 1865, t. 17, p. 530.

43. BELMAS J. Journaux des sieges faits ou soutenus par les francais dans la Peninsule, de 1807 a 1814. T. 2. P. 1836, с 139; BEY F. Lannes s'empare de Saragosse. - La revue de Napoleon, 2009, N 37, p. 5; HUGO A. France militaire. T. 4. P. 1838, p. 92; PERIN R. Op. cit, p. 211.

44. DAMAMME J. -C. Les soldats de la Grande Armee. P. 2002, p. 183; THIERS A. Histoire du Consulat et de l'Empire. T. 9. P. 1849, p. 567.

45. Lettres, rapports recus ou envoyes par S.E. Monsieur le Marechal duc de Montebello a S.M. l'Empereur ou aux autres Marechaux pendant la siege et la prise de la ville de Saragosse. - Revue des Etudes Napoleoniennes. T. XIV. P. 1918, p. 158. См. также: PETIT M. Les sieges celebres. P. 1881, p. 214.

46. Lettres, rapports.., p. 167, 185.

47. Ibidem., p. 306; BELMAS J. Op. cit., p. 327, 329, 322 - 323, 415; BEY F. Op. cit, с 13; DIGBY S. The Greenhill Napoleonic Wars Data Book. Lnd. 1998, p. 280; Dictionnaire Napoleon, p. 1536; LEJEUNE. Sieges de Saragosse. P. 1840, p. 246; JOSEPH. Memoires et correspondance politique et militaire du Roi Joseph. T. 5. P. 1854, p. 413 - 414.

48. Lettres, rapports.., p. 192, 306, 327.

49. ЛАШУК А. Наполеон. Походы и битвы, с. 424.

50. МАРБО М. Ук. соч., с. 336.

51. LARREY D. -J. Memoires de chirurgie militaire et campagnes T. 3. P. 1812, p. 278; THOUMAS. Op. cit, p. 366 - 367.

52. LARREY D. -J. Op. cit., p. 278, 279; МАРБО М. Ук. соч., с. 336; THOUMAS. Op. cit, p. 367.

53. Correspondance de Napoleon. T. 19. P. 1866, p. 43; МАРБО М. Ук. соч., с. 336; DAMAMME J. -C. Les soldats de la Grande Armee, p. 252.

54. THOUMAS. Op. cit, p. 368; CONSTANT L. Memoires. T. 4. P. 1830, p. 146.

55. МАРБО М. Ук. соч., с. 341. Случайно или нет, но доктор Ланефранк, не покидавший пациента после операции, в подробном письме к Корвизару о последних днях маршала не упомянул ни одним словом о Марбо вообще, равно как и о его присутствии или какого-либо другого адъютанта Ланна при маршале в последние минуты его жизни. См.: THOUMAS. Op. cit., p. 366 - 370.

56. РУСТАМ Р. Моя жизнь рядом с Наполеоном. Ереван. 1997, с. 126; CONSTANT L. Op. cit. Т. 5. P. 1830, p. 62; DAMAS-HINARD J. -J. Napoleon. Ses opinions et jugements sur les hommes et sur les choses. T. 2. P. 1838, p. 41.

57. Correspondance de Napoleon. T. 19. P. 1866, p. 62. См. также; НАПОЛЕОН. Воспоминания и военно-исторические произведения. М. 1994, с. 627. Кончина Ланна вызвала небывалый траур и у масонов, среди которых покойный занимал высокие посты, в частности, в ложе "Великий Восток" ("Grande Orient"). См.; Dictionnaire de la franc-maconnerie. P. 1987, p. 763.

58. Подробнее о церемонии захоронения см.: ШИКАНОВ В. Н. Ук. соч., с. 420 - 424.

59. lannes.org/manifestations.html

60. LAS-CASES E. de. Op. cit., t. 1, p. 280, 361; ТАРЛЕ Е. В. Наполеон. M., 1991, с 211; МАНФРЕД А. З. Наполеон Бонапарт. М. 1971, с. 152; ТРОИЦКИЙ Н. А. Александр I и Наполеон. М. 1994, с. 167.

61. LAS-CASES E. de. Op. cit. Т. 1, p. 234; Т. 2, p. 1064. Примечательно, что один из биографов Ланна, цитируя слова императора о "разящем мече", "не заметил" характеристики Массены и Даву, приведенных Наполеоном в одном и том же предложении. См.: WILLETTE L. Ор. cit., p. 222.

62. Стратегия в трудах военных классиков. М. 2003, с. 164.

63. ДЕЛЬБРЮК Г. История военного искусства в рамках политической истории. Т. 4. СПб. 1997, с. 306.




Отзыв пользователя

Нет отзывов для отображения.




  • Категории

  • Файлы

  • Темы на форуме

  • Похожие публикации

    • Наставление 訓練操法詳晰圖說 (1899)
      Автор: Чжан Гэда
      Интереснейшее наставление по строевой подготовке и обучению владению оружием - "Сюньлянь цаофа сянси тушо" (訓練操法詳晰圖說) - было издано в 1899 г. в Китае.
      Для начала - несколько полезных ссылок:
      Фехтование в кавалерии
      Некоторые страницы (винтовка, строевая подготовка и т.п.)
      Об оригинальном издании
      Некоторые реалии предсиньхайского и синьхайского Китая
      ИМХО, можно и нужно то, что доступно разобрать и перевести.
    • Полунов А. Ю. Константин Петрович Победоносцев - человек и политик
      Автор: Saygo
      Полунов А. Ю. Константин Петрович Победоносцев - человек и политик // Отечественная история. - 1998. - № 1 - С. 42 - 55.
      Вторая половина XIX и начало XX в. были одной из самых напряженных эпох в истории России, когда решалось - устоит ли "старый порядок" или страна свернет на путь, ведущий к революции. В 1860-1870-е гг. самодержавие провело серию Великих реформ, глубоко обновивших социально-политические структуры страны; однако резкая, сжатая модернизация "сверху" оказалась весьма болезненной. Экономика с трудом перестраивалась на новый лад; росла социальная напряженность, зачатки самоуправления плохо уживались с бюрократией, общество раскололось на яростно враждующие течения. Апогеем кризиса стала гибель в 1881 г. царя-реформатора Александра II от бомбы террориста. В этот момент на авансцену вышел политик, настоявший на крутом разрыве с курсом реформ, предложивший свою альтернативу развития России. Советам этого деятеля следовали Александр III и Николай II, он глубоко повлиял на политику правительства, а в начале XX в. казался многим главным виновником революции. "Его деятельность в течение двадцати пяти лет - история России за этот период, - писала в 1907 г. одна из российских газет. - По его воле мы неуклонно шли назад, хотя все чувствовали необходимость идти вперед"1.
      Кем же он был - Константин Петрович Победоносцев? Об отдельных сторонах его политической карьеры написано немало, но до сих пор в историографии недостает обобщающего взгляда на жизнь и деятельность этого сановника, ученого, публициста2.




      * * *
      Победоносцев родился в 1827 г. Он был сыном профессора словесности Московского университета и внуком приходского священника. Окончив в 1846 г. Училище правоведения, Победоносцев служил в московских департаментах Сената и к 1863 г. стал действительным статским советником, обер-прокурором восьмого департамента. Одновременно Константин Петрович изучал историю русского гражданского права, с 1858 г. начал публиковать свои работы, а в 1859-1865 гг. состоял профессором Московского университета. Главный труд Победоносцева-правоведа - "Курс гражданского права" - выдержал пять изданий, став настольной книгой для ряда поколений русских юристов. Литературных и ученых занятий Константин Петрович не оставлял до конца жизни: он написал свыше 70 статей, 17 книг, перевел 19 книг, издал 11 сборников исторических и юридических материалов. Победоносцев был почетным членом Российской и Французской академий наук, Московского, Петербургского, Киевского, Казанского и Юрьевского университетов.
      В 1881 г. Константин Петрович был приглашен в царскую семью преподавать правоведение. Он был наставником цесаревича Николая, великих князей Александра (стал наследником после смерти Николая) и Владимира, цесаревны Марии Федоровны. В 1865 г. Победоносцев перебрался в Петербург, приобщившись к высшей государственной деятельности и придворным сферам через салоны графини А. Д. Блудовой и великой княгини Елены Павловны. В 1868 г. он стал сенатором, в 1872 г. - членом Государственного совета, состоял в комиссиях по рассмотрению отчетов Министерства народного просвещения (1875-1876) и по тюремной части (1877). В 1880 г. Победоносцев был назначен обер-прокурором Святейшего Синода и членом Комитета Министров.
      Эпоха Александра III стала апогеем могущества Победоносцева, но заметную роль играл он и позднее. В 1894 г. Победоносцев получил звание статс-секретаря, а спустя два года был награжден орденами Святого Владимира первой степени и Андрея Первозванного. Обер-прокурор входил в совещание, рассматривавшее петиции литераторов о смягчении цензуры (1895); возглавил два совещания по рабочему вопросу (1896 и 1898); играл видную роль в комиссии о законодательстве для Финляндии (1898-1899). В отставку обер-прокурор подал через два дня после выхода Манифеста 17 октября 1905 г. и в марте 1907 г. скончался.
      Молодость Победоносцева, казалось бы, ничем не предвещала ни громкой государственной роли, ни мрачной славы врага прогресса. "Это был прелестный человек, - вспоминал о Победоносцеве начала 1860-х гг. его коллега-профессор Б. Н. Чичерин. - Тихий, скромный, глубоко благочестивый... с разносторонне образованным и тонким умом, с горячим и любящим сердцем, он на всем существе своем носил печать удивительной задушевности, которая невольно к нему привлекала"3.
      Победоносцев вырос в большой патриархальной семье, где десять братьев и сестер были намного старше его. С детства замкнутый и одинокий, он привык к упорному труду, страстно любил чтение и был необычайно привязан к церкви. "Если бы не случай, - замечал о Победоносцеве сановник и литератор Е. М. Феоктистов, - из него вышел бы замечательный деятель на ученом или литературном поприще"4.
      Впоследствии Константин Петрович с тоской вспоминал годы уединенных занятий наукой, "когда он жил без забот, тихо и незнаемый людьми, в Москве, в родительском доме".
      Многие современники соглашались с тем, что научно-литературная стезя больше всего подошла бы Победоносцеву. И внешность, и манеры его до конца жизни несли печать академизма. "В его сухой, худой фигуре, - вспоминал литератор Е. Поселянин, - в пергаменте выбритого лица, в глазах, бесстрастно глядевших на вас сквозь стекла больших черепаховых очков, было что-то удивительно напоминавшее немецкого ученого"5.
      Начало Великих реформ Победоносцев встретил с энтузиазмом. Как и многие современники, он возмущался произволом и бюрократизмом николаевских времен, мечтал приобщить Россию к новейшим успехам науки и цивилизации. В 1859 г. Константин Петрович защитил магистерскую диссертацию о реформе гражданского судопроизводства (опубликована в "Русском вестнике" М. Н. Каткова), отослал Герцену в Лондон памфлет против министра юстиции графа В. Н. Панина, а с 1861 г. активно участвовал в разработке судебной реформы.
      Что же погасило либеральные стремления молодого реформатора? Что толкнуло замкнутого московского ученого на широкое политическое поприще? Истоки этого поворота восходили к давнему прошлому, к духовной атмосфере родительского дома, наложившей глубокую печать на мировоззрение Победоносцева.
      Отец будущего обер-прокурора Петр Васильевич (1771-1843) был типичным разночинцем-поповичем, интеллигентом в первом поколении. Усердно занимаясь всеми видами умственного труда для того, чтобы "выбиться в люди", Петр Васильевич благоговел перед наукой, просвещением, европейской культурой, но воспринимал их главным образом внешне. Переводя западных авторов, он и не предполагал, что их идеи могут болезненно столкнуться с основами российского жизнеустройства. Судя по публикациям Победоносцева-старшего, он никогда не задумывался над справедливостью окружавших его социально-политических порядков, принимал их как данность и непоколебимо верил в неизбежный прогресс посредством распространения просвещения, утверждения морали и хорошего вкуса6.
      Сходным было отношение Победоносцева-младшего к либеральным началам в эпоху Великих реформ. Он твердо отстаивал гласный, устный, состязательный и независимый суд (т.е. переустройство в рамках механизма юстиции), но умалчивал о расширении прав общества (выборный мировой суд, присяжные). Живая деятельность духа в суде, писал Победоносцев, "явилась бы сама собою, и те же судьи стали бы действительно судьями, когда бы вместо немой бумаги стали бы перед ними живые люди... Если бы притом в залу присутствия проник свет... тогда в священном и торжественном обряде суда не было бы... неправды". Успех, полагал Победоносцев, придет и без глубоких перемен. "Не нужно писать новых законов; стоит только понять и применить к делу учреждения уже существующие"7.
      Что же должен был испытать Победоносцев, когда реформы начали выходить из намеченного им русла, казавшегося столь разумным и спокойным? "Я... протестовал, - вспоминал впоследствии Константин Петрович, - против безрассудного заимствования из французского кодекса форм, несвойственных России и, наконец, с отвращением бежал из Петербурга в Москву, видя, что не урезонишь людей"8.
      Сознание Победоносцева, не осмыслившего либеральные идеи во всей их сложности и глубине, пережило в пореформенную эпоху катастрофический перелом. Он не смог более или менее плавно скорректировать свои взгляды, перейдя к безусловному отрицанию прежних оценок. "Царствование Николая как будто отодвинуло нас далее в глубину минувших эпох", - доказывал Победоносцев в герценовской публикации, а спустя четверть века он тосковал по тому времени: тогда "просты и ясны казались те задачи жизни, которые с тех пор усложнились и запутались невообразимо". В 1859 г. Победоносцев порицал николаевский режим за "суровое отдаление от народа", а в 1896 г. утверждал, что плодотворные меры исходят лишь «от центральной воли государственного деятеля и меньшинства, просветленного высокой идеей и глубоким знанием... а масса, как всегда и повсюду, состояла и состоит из толпы "vulgus"». "Правда не боится света. Что прячется от света и скрывается в тайне, в том, верно, есть неправда", — категорично заявлял Победоносцев в магистерской диссертации. "В наше время, когда задумывается доброе и чистое дело, надобно тщательно укрывать его от гласности, как курица ищет тайного угла, чтобы снесть яйцо свое", - утверждал он двадцать лет спустя9.
      Подобный мировоззренческий сдвиг не был плодом холодного расчета - за ним стояли человеческие эмоции и переживания. Константина Петровича страшило развитие пореформенной России, где все менялось с небывалой быстротой, исчезла привычная опека власти, рушился патриархально-сословный уклад с его вековой размеренностью и определенностью. "Как же тяжел этот мир, - жаловался Победоносцев своей доверенной собеседнице Е. Ф. Тютчевой. - Как и куда от него укрыться, чтобы не видеть и не слышать!.. Есть что-то фантастически дикое и страшное в этом трепетании жизни"10.
      Фактически все социальные и идейные новшества 1860-1870-х гг. с ужасом и презрением отвергались Победоносцевым. "Накопилась в нашем обществе, - писал он, - необъятная масса лжи, проникшей во все отношения, поразившей саму атмосферу, которой мы дышим, среду, в которой мы движемся и действуем, мысль, которой мы направляем свою волю, и слово, которым выражаем мы мысль свою"11. Константина Петровича глубоко травмировало исчезновение прежней ясности и предсказуемости, постепенное размывание сословных и бюрократических "рамок", избавлявших в прежние времена от необходимости мучительного личного выбора.
      В пугающе жестком мире Победоносцев после переезда в Петербург пытался создать теплый "микрокосм" - узкий круг доверенных собеседников. К их числу принадлежали сестры А. Ф. и Е. Ф. Тютчевы, хозяйка известного интеллектуального салона баронесса Э. Ф. Раден, профессор-ботаник и сельский педагог С. А. Рачинский, а также супруга Константина Петровича - Екатерина Александровна, урожденная Энгельгардт, бывшая его ученица. В кругу литературно-научных тем, в личных отношениях сановник был подчеркнуто учтив и деликатен, что резко контрастировало с его жесткой политической позицией.
      От "испорченного" общества пореформенной эпохи Победоносцев стремился бежать в уединение, на лоно природы, в мир религиозных чувств. "Я смог позабыться, - писал он в 1864 г. А. Ф. Тютчевой из смоленского имения будущего тестя, - и пожить органической жизнью простого человека, отложив в сторону всякие заботы... которые не дают перевесть дух... в кругу так называемой общественной деятельности. Для того, чтобы так пожить и так забыться, лучше нет места, как русский монастырь или русская деревня"12. Победоносцев истово любил богослужение, часто посещал храм, ежегодно Страстную (последнюю предпасхальную) неделю проводил с женой в Троице-Сергиевой пустыни под Петергофом.
      Что же касается официальной столицы, то она вызывала у Победоносцева крайнюю неприязнь. "Пока живу в Петербурге, - жаловался он Е. Ф. Тютчевой, - мне все кажется, что я в чужом городе - и где-то в гостинице". Космополитичный "град Петра" с его бюрократической сухостью и контрастными индустриального прогресса казался после старозаветной Москвы наваждением, фантасмагорией. Порой Победоносцев страшился даже выйти на улицу. "В сырости, в слякоти, в мерцании фонарей, - описывал он прогулку по Невскому, - со всех сторон шмыгали какие-то фигуры странного, казалось, вида - было что-то мрачно-таинственное в этом движении. Я подумал: если бы это привиделось во сне, человек проснулся бы с тяжелым ощущением"13.
      Вообще переезд в северную столицу стал для Победоносцева своеобразным шоком, чем-то вроде психологической травмы. "Вдруг, - писал он Е. Ф. Тютчевой, - однажды раскрылось окно... и меня выперло на большую дорогу, на рынок житейских дел, на берега Невы, на остров блаженного законодательства". Особенно горька была для бывшего профессора необходимость поминутно отрываться от книги, погружаясь в нелюбимую чиновничью суету и рутину. "Мой кабинет возле самой передней и звонка, - жаловался он Тютчевой, - так что всякий желающий может достать меня немедленно и кто только не достает меня. И так книгу постоянно у меня вырывают. А их так много, и таких интересных"14.
      Строгий моралист из арбатских переулков неодобрительно поглядывал на царившую вокруг расточительность и "вольные нравы" высшего света. Въехав в 1880 г. с женой в обер-прокурорский дом, Победоносцев писал Тютчевой: "Не поверите, как неприятно видеть всю эту роскошь... Мы ходили тут с задней мыслью о том, что не наша вина, что мы право не виноваты". В своей публицистике он клеймил "великолепные чертоги", "где разряженные дамы рассказывают друг другу про любовные игры свои, где слышится во всех углах щебетание взаимного самодовольства и беззаботной веселости, где извиняют друг другу все - кроме строгого отношения к нравственным началам жизни"15. Дважды Константин Петрович предлагал Е. Ф. Тютчевой начать среди светских дам движение против роскоши в одежде - обзавестись общей портнихой, уговориться шить недорогие платья.
      В свою очередь и свет платил Победоносцеву неприязнью, награждая его за глаза обидными кличками: "попович", "пономарь", "просвирня". Все это углубляло природный пессимизм и мизантропию Победоносцева: лейтмотивом его писем были болезни, смерти, похороны, всегдашняя усталость и безысходность. По мнению многих современников, Победоносцев в 1870-е гг. оказался попросту не на своем месте, однако сам он никогда не пытался уйти с раздражавшего его поприща: все повороты в своей судьбе Константин Петрович связывал с волей Провидения и страстно стремился искоренить в окружающем мире все, что не вписывалось в его взгляды.
      Чем же, по Победоносцеву, были вызваны беды пореформенной России? Их корнем сановник считал порочный принцип, положенный в основу реформ, - веру в добрую природу человека, стремление максимально освободить его. "Печальное будет время... - доказывал Константин Петрович, - когда водворится проповедуемый ныне культ человечества. Личность человека немного будет в нем значить; снимутся и те, какие существуют теперь, нравственные преграды насилию и самовластию"16.
      Порочная идея "народовластия", по мнению Победоносцева, дала буйную поросль проникнутых ложью учреждений. Выборное начало вручает власть толпе, которая, будучи не в силах осмыслить сложные политические программы, слепо идет за броскими лозунгами. Так как непосредственное народоправство невозможно, народ передоверяет свои права выборным представителям, однако те, поскольку человек эгоистичен, оказавшись у власти, помнят лишь о своих корыстных интересах. Свобода печати дает огромную и по сути бесконтрольную власть случайным людям, сулит успех лишь изданиям, рассчитанным на низменные вкусы; в суде присяжных решения выносят люди некомпетентные и подверженные сторонним влияниям.
      Все пороки, полагал Победоносцев, приходят вместе с усложнением, отходом от "естественных", исторически сложившихся форм социальной жизни. Опорой порядка Победоносцев считал "простой народ", интуитивно, на основе традиции и опыта отделяющий добро от зла. "Во всяком деле жизни действительной, - настаивал сановник-публицист, - мы более полагаемся на человека, который держится упорно и безотчетно мнений, непосредственно принятых и удовлетворяющих инстинктам и потребностям природы, нежели на того, кто способен изменять свои мнения по выводам своей логики"17. Носителями деструктивных тенденций виделись "беспочвенные" слои - интеллигенция и бюрократия, склонные перестраивать жизнь по рациональным схемам на основе западных образцов.
      Бывший московский профессор с большим недоверием относился к теоретическим конструкциям, опасался насилия отвлеченной догмы над жизнью. В его научных трудах царил культ "факта" при неприязненном отношении к выводам, теории, умозаключениям. "Самые драгоценные понятия, какие вмещает в себя ум человеческий, находятся в глубине поля и в полумраке, - подчеркивал Победоносцев. - Около этих-то смутных идей, которые мы не в силах привесть в связь между собою, - вращаются ясные мысли"18.
      Победоносцев с опаской воспринимал и яркие проявления индивидуальности, способные поколебать прочность сложившегося уклада. «Самолюбия, выраставшие прежде ровным ростом... стали разом возникать, разом подниматься во всю безумную высоту человеческого "я", - писал он. - Прежде было больше довольных и спокойных людей, потому что люди не столько ожидали от жизни, довольствовались малой, средней мерою, не спешили расширять судьбу свою»19. Оптимальным историческим путем при таком подходе виделся механизм, максимально близкий к животному или растительному росту, огражденный от всяких волевых вторжений.
      Неоднозначность и противоречивость пореформенного развития казались Победоносцеву признаком деградации, ему хотелось внести во все безусловную четкость и определенность. «Главная наша беда в том, - писал обер-прокурор царю, - что цвета и тени у нас перемешаны. Мне всегда казалось, что основное начало управления - то же, которое явилось при сотворении мира Богом. "Различа Бог между светом и тьмою" - вот где начало творения вселенной»20. В соответствии с этой схемой вся власть должна была сосредоточиться в руках самодержавия, а общество по сути своей являлось ведомым, управляемым началом. Страна спокойна, доказывал обер-прокурор, когда правительство твердо следует раз усвоенным принципам; все смуты связаны с политикой уступок, лавирования, маневров, за которыми, по Победоносцеву, стояло лишь малодушие и тщеславие правителей.
      Политические выкладки Победоносцева перекликались с его историческими штудиями: он полагал, что у России "не было своих средних веков", здесь не сформировалось "третьего сословия" с присущими ему склонностями и понятиями. Все служилые и тяглые корпорации в России были "собственностью государства"; на русской почве не могло сложиться ни полноценной частной собственности, ни понятия о "самостоятельной гражданской личности"21.
      Самодержцу, согласно взглядам Победоносцева, отводилась в обществе исключительно большая роль. "Вся тайна русского порядка и преуспеяние - наверху, в лице верховной власти... - наставлял Победоносцев Александра Александровича. - Ваш труд всех подвинет на дело, ваше послабление и роскошь зальют всю землю послаблением и роскошью... Нигде, а особливо у нас, в России, ничего само собою не делается, без правящей руки, без надзирающего глаза, без хозяина"22. Власть рассматривалась как высший арбитр абсолютно во всех вопросах, к которому можно обратиться за разрешением любой коллизии.
      При этом самодержавие Победоносцева вовсе не было "диктатурой дворянства" - монарху надлежало стоять над классами и сословиями, выражая общенациональные интересы. "Вот неудобство - оттенять то или другое сословие в смысле какого-то преимущественного права на преданность престолу и отечеству. В этом все равны, - писал обер-прокурор Александру III23. Социальным идеалом Победоносцева был гармоничный союз традиционных сословий - патриархального крестьянства, купечества, "коренного" дворянства, живущего в своих имениях. Важнейшим залогом стабильности виделось духовное единство власти и народа, исключавшее, по мысли Победоносцева, свободу совести, отделение Православной церкви от государства и уравнение исповеданий.
      Каково было предназначение каждого верноподданного в рамках "двухцветной" (власть - народ) государственной системы? Ему надлежало выбрать определенный, строго очерченный круг занятий и замкнуться на нем, не задаваясь общими вопросами. Сам Победоносцев как администратор не доверял официальным управленческим структурам, казавшимся слишком сложными и разветвленными. "Часто думаешь, - писал Победоносцев Тютчевой, - что во всей нашей призрачной, самообольстительной, суетной деятельности одно лишь не призрачно: дело в самой простой его форме - алчущего накормить, жаждущего напоить, нагого одеть"24.
      Образцом такого "дела" виделась филантропия, которой Победоносцев занимался всю жизнь: его жена вспоминала, как по праздникам Константин Петрович заказывал массу игрушек, которые лакей разносил по квартирам бедным, а по воскресеньям после церковной службы много денег раздавал нищим25.
      Обратной стороной "черно-белого" видения мира было стремление относить все беды на счет чьих-то происков. "Я не имею никакого сомнения, - писал Победоносцев Тютчевой в 1879 г., - что весь нынешний террор того же происхождения, как и террор 1862 г.: тот же польский заговор, только придуманный искуснее прежнего, а наши безумные, как всегда, идут, как стадо баранов... Главным сознательным орудием служат жиды - они ныне повсюду первое орудие революции"26. Подобный взгляд на мир порождал гнетущее чувство бессилия перед таинственным заговором, состояние паники, истерии на крутых поворотах истории: "Я живу... в каком-то кошмаре, от которого лишь изредка как будто просыпаешься, а потом опять что-то ложится на грудь и давит" (1876); "Как печально, как бестолково, как безнадежно... Свету нет, нет воздуха, нет движения, нет мысли и воли" (1879)27.
      На излете эпохи реформ обличения Победоносцева встречали сочувствие в разных общественных кругах, отнюдь не только ортодоксально-реакционных. "Он производил очень хорошее впечатление, - вспоминал о Победоносцеве конца 1870-х гг. А. Ф. Кони. - Ум острый и тонкий, веское и живое слово были им обыкновенно обращаемы на осуждение правительственных порядков царствования, которое началось так блестяще, а кончалось так плачевно"28. Четкость и ясность идей Победеносцева казалась желанным ориентиром в запутанной ситуации конца 1870-х гг.: не случайно к Победоносцеву тянулся, считал его своим другом и наставником в последние годы жизни Ф. М. Достоевский. Все сильнее попадал под влияние Победоносцева и наследник престола Александр Александрович - человек волевой и упорный, однако весьма ограниченный, жаждавший простого объяснения причин неурядиц пореформенной России и столь же простых рецептов их искоренения.
      Доверительные отношения между бывшим учителем и учеником постепенно приобретали оттенок оппозиции курсу правительства, особенно по церковному и национальному вопросам. В 1867 г. Победоносцев рекомендовал наследнику поехать в Москву на похороны митрополита Филарета (Александр II счел это неуместным). По совету своего наставника цесаревич прочел запрещенные в России "Письма из Риги" Ю. Ф. Самарина, принял (несмотря на возможный протест Вены) опальных славянских деятелей из Австро-Венгрии.
      Балканский кризис 1875-1876 гг. Победоносцев встретил на позициях панславизма, резко порицал пассивность правительства, а после начала войны с Турцией слал наследнику, возглавившему Рущукский отряд, подробные реляции об обстановке в России. Эти письма стали для цесаревича фактически единственным источником политических новостей из России (по официальным каналам до наследника доводили только военную информацию). Воспользовавшись этим, Победоносцев повел большую и опасную политическую игру: в своих письмах он твердил (со ссылками на "толки" и "слухи") о воровстве и развале в ведомствах либералов - Морском министерстве великого князя Константина Николаевича и Военном министерстве Д. А. Милютина. В 1878 г. Победоносцев занял и официальный пост при цесаревиче, возглавив состоявший под его патронажем Добровольный флот. Между тем либералы проглядели возвышение Победоносцева, считая его взгляды немыслимым и неопасным анахронизмом. Победоносцева называли "человеком из XVII, а не из XIX века", "русским китайцем", а глава правительства М. Т. Лорис-Меликов с улыбкой говорил ему: "Вы оригинально честный человек и требуете невозможного"29. По ходатайству Лорис-Меликова, искавшего контактов с наследником, "русского китайца" ввели в Верховную распорядительную комиссию, а затем и в правительство.
      1 марта 1881 г. смешало все карты и в одночасье вознесло "дьячкова внука" на вершины государственной власти. «Хотя Победоносцев не кичился и не рисовался своим влиянием, - вспоминал Кони, - все немедленно почувствовали, что это "действительный тайный советник" не только по чину». Большинство ораторов в Государственном совете "стало постоянно смотреть в его сторону, жадно отыскивая в сухих чертах его аскетического лица знак одобрения"30. Обер-прокурор сыграл главную роль в разгроме всех покушений на незыблемость самодержавия - "конституции" Лорис-Меликова (март-апрель 1881 г.), Земского собора Н. П. Игнатьева (май 1882 г.), аристократической Святой дружины (ноябрь 1882 г.)31. Однако, когда пришло время воплощать в жизнь общие политические декларации, Победоносцев стал проявлять удивившие многих колебания и нерешительность. В чем же заключалось своеобразие позиции обер-прокурора?
      Для ответа на этот вопрос необходимо осмыслить поведение Победоносцева весной 1881 г., когда решалась и судьба России, и личная карьера обер-прокурора. На одном из правительственных совещаний (21 апреля), опровергая заявления либеральных бюрократов о том, что болезни России коренятся в незавершенности реформ, Победоносцев говорил: "Все беды нашего времени происходят от страсти к легкой наживе, от недобросовестности чиновников, от недостатка нравственности и веры в высших слоях общества, от пьянства в простом народе"32. Либералы попросту не приняли эту тираду всерьез, между тем для обер-прокурора она была исполнена глубокого смысла. Прямым ее продолжением стал написанный Победоносцевым Манифест 29 апреля 1881 г., не только отвергавший покушения на самодержавие, но и намечавший определенную позитивную программу - "Мы призываем всех верных подданных Наших... к утверждению веры и нравственности, к доброму воспитанию детей, к истреблению неправды и хищения"33.
      Думается, сердцевиной речей и деклараций обер-прокурора, основой его взглядов был принцип "люди, а не учреждения". К этому его подталкивало и воспитание в духе морализаторских концепций XVIII в., и былой профессорский опыт, и своеобразие политической ситуации 1880-х гг. Глубже и раньше других осознавший сложность положения правительства (либеральные реформы не принесли благоденствия, но их отмена в перспективе грозила общественными потрясениями), Победоносцев попытался предложить "третий путь": заморозить статус-кво в сфере "учреждений", а тем временем переродить людей внутренне. "Мы живем в век трансформации всякого рода в устройстве администрации и общественного управления, - писал Победоносцев Рачинскому. - До сих пор последующее оказывалось едва ли не плоше предыдущего... У меня больше веры в улучшение людей, нежели учреждений"34.
      Следует отметить, что Победоносцев действовал в русле давней традиции консервативной политической мысли. Еще в начале XIX в., протестуя против конституционных проектов М. М. Сперанского, Н. М. Карамзин писал: "Не формы, а люди важны"; "общая мудрость рождается только от частной"; "дела пойдут как должно, если вы найдете в России пятьдесят мужей умных, добросовестных"35. За несколько месяцев до 1 марта старая коллизия "ожила" в полемике вокруг Пушкинской речи Достоевского, причем сам писатель, защищавший приоритет внутреннего совершенствования человека, прямо ссылался в своих письмах на советы и наставления Победоносцева36.
      В сфере государственного управления опора на "людей" предполагала назначение достойных правителей вместо административных реформ, напряженный личный труд царя, контроль за всеми сферами государственной жизни. "Устроить порядок, - внушал Победоносцев Александру Александровичу, - можно только людьми способными и горячими и толковыми... А для того, чтобы их выбрать, нужно иметь, кроме ума, горячее сердце и быть в живом общении с живыми людьми"37. Связывать монарха с народом призван был честный и близкий к народной жизни советник, в этой роли Победоносцев видел прежде всего себя. "Я русский человек, живу посреди русских и знаю, что чувствует народ и чего требует, - писал он царю. - Вы, конечно, чувствуете, при всех моих недостатках, что я при вас ничего не искал, и всякое слово мое было искренним"38.
      В то же время контрреформы, переделку институтов 1860-1870-х гг. обер-прокурор воспринял настороженно - ведь это было столь нелюбимое им волевое вмешательство в статус-кво, пусть и реакционное. "Зачем строить новое учреждение... когда старое учреждение потому только бессильно, что люди не делают в нем своего дела как следует?" - говорил Победоносцев царю при обсуждении университетского устава 1884 г., первого законодательного акта в цепи контрреформ39. Эту же мысль Победоносцев внушал своему однокашнику государственному секретарю А. А. Половцову, надеясь через него повлиять на судьбу законопроекта. "Приходит Победоносцев и в течение целого часа плачет на тему, что учреждения не имеют важности, а что все зависит от людей, а людей нет", - отмечал Половцов в дневнике в мае 1884 г. «Победоносцев не перестает восклицать "Нету людей! Художника нету, чтобы все это сводить к единству"», - записал он месяц спустя40.
      Идейные установки Победоносцева отчетливо проявились в его практической деятельности. Он подбирал кандидатов на ключевые посты в правительстве (министра внутренних дел, народного просвещения, юстиции, финансов), следил за замещением постов начальников государственной полиции и цензуры, генерал-губернаторов окраинных земель. Иногда обер-прокурор напрямую вмешивался в текущую деятельность администраторов - например, главы цензуры Е. М. Феоктистова, министра внутренних дел Н. П. Игнатьева. Последнему за год его министерства (1881-1882) Победоносцев отправил 79 директивных писем.
      Стремясь внести справедливость и порядок в жизнь государства, Победоносцев обращался непосредственно к царю по всем вопросам, которые казались ему важными. "Простите, Ваше Величество, - писал обер-прокурор императору, - что я слишком, может быть, часто утруждаю Ваше внимание своими писаниями. Но что же делать, когда сердце не терпит в таких делах, в коих только у Вашего Величества можно искать крепкую опору живого движения к правде"41. С недоверием относясь к "столичной публике", обер-прокурор во время многочисленных разъездов по стране пытался выявить и поощрить "на местах" каждого отдельного усердного работника, отсылая царю подробные реляции о состоянии дел в провинции и детальные характеристики местной администрации.
      Победоносцеву в высшей степени был присущ "синдром педагога" - желание всех наставлять, всем указывать, ничего не пускать на самотек. Порой его подозрительность принимала маниакальный характер. Так, он затеял особую переписку с министром внутренних дел, заметив в продаже конверты подозрительного красного цвета; водяной знак на почтовой бумаге, по мнению Победоносцева, напоминал "галльского петуха" и мог быть понят как намек на революцию.
      Особо строго Победоносцев надзирал за духовной жизнью общества - репертуаром театров и выставок, работой народных читален, составом библиотечных фондов, развитием литературы и периодики. "Я всегда изумлялся, - вспоминал Феоктистов о Победоносцеве, — как у него хватало времени читать не только наиболее распространенные, но и самые ничтожные газеты, следить в них не только за передовыми статьями и корреспонденциями, но даже (говорю без преувеличения) за объявлениями, подмечать в них такие мелочи, которые не заслуживали ни малейшего внимания. Беспрерывно я получал от него указания на распущенность нашей прессы, жалобы, что не принимается против нее достаточно энергичных мер"42. С 1882 г. обер-прокурор вошел в Верховную комиссию по печати, получившую право административным путем закрыть любое издание. Под давлением и при личном участии Победоносцева до 1887 г. было ликвидировано 12 газет и журналов, в том числе "Голос" А. А. Краевского и "Отечественные записки" Салтыкова-Щедрина, резко ограничено открытие новых изданий43.
      Одним из первых Победоносцев осознал важность "идеологического обеспечения" для государственной политики: в 1880-1890-е гг. им было организовано 17 массовых церковно-общественных торжеств - 1000-летие кончины св. Мефодия (1886, Петербург), 900-летие крещения Руси (1888, Киев), 500-летие кончины Сергия Радонежского (1892, Москва) и др.
      Поощрялась реставрация древних святынь (Успенских соборов в Москве и Владимире, Софии Новгородской, Ростовского Кремля) и строительство новых храмов в "самобытном" стиле - Владимирского собора в Киеве, храма Спаса на Крови в Петербурге. Администрация была призвана блюсти и "чистоту нравов": обер-прокурор стремился подчинить общественный быт церковным нормам, препятствовал женской эмансипации и реформе законодательства о браке.
      Важнейшее, если не главное место в планах Победоносцева занимала церковь. Именно в ней обер-прокурор видел основной рычаг "внутреннего перерождения" людей, призванного решить острейшие проблемы российской действительности. Церковная проповедь покорности, смирения, дисциплины виделась Победоносцеву главной плотиной на пути пореформенного "хаоса" и "своеволия". При активном содействии обер-прокурора за 1881-1905 гг. количество монастырей выросло с 631 до 860, число церквей - с 41 683 до 48 375, численность монашествующих - с 28 500 до 63 080, численность белого духовенства - с 94 437 до 103 437. Особенно бурным был рост церковных школ для народа: их число увеличилось почти в 10 раз (с 4 404 до 42 884), количество учащихся в них - в 20 раз (с 104 781 до 2 006 847)44. Политика Победоносцева заметно отличалась от привычного обер-прокурорского утилитаризма по отношению к церкви и заставила многих говорить о начале "новой эры" в церковно-государственных отношениях. Не случайно светская бюрократия заподозрила обер-прокурора в "клерикализме", в намерении поставить церковь выше государства и даже прозвала его "русским папой".
      Победоносцев наметил и пытался воплотить в жизнь обширную программу социальных акций церкви: развитие проповеди, внебогослужебных собеседований, благотворительности, учреждение библиотек, распространение церковных братств. За 1880-е гг. примерно вдвое выросло число церковных журналов и газет, втрое - продукция синодальных типографий45.
      Обер-прокурор и сам активно брался за перо, публиковал множество сочинений по вопросам религии, семьи и школы, а квинтэссенция его публицистики - "Московский сборник" - вышел пятью изданиями и был переведен на несколько языков.
      В школьных и издательских программах Победоносцева явно просвечивало наследство идей просветительства - вера во всемогущество "учения" и "воспитания". Со сходных "просветительских" позиций оценивались и негативные (для Победоносцева) процессы: так, религиозное брожение в пореформенной России объяснялось "невежеством" масс и "подстрекательствами" извне. В связи с этим просветительские меры по отношению к "инаковерующим" дополнялись ужесточением репрессий. Старообрядцам было отказано в ходатайстве о распечатании алтарей на Рогожском кладбище, об отмене порицаний на старые обряды в синодальных изданиях, сорвано признание старообрядческой иерархии Константинопольским патриархатом. Русским баптистам (штундистам) запретили молитвенные собрания, чем фактически поставили это движение вне закона.
      В Прибалтике возбуждались уголовные дела против пасторов, совершавших требы для формально приписанных к православию (в 1890-е гг. в крае по данным властей числилось 15 тыс. "упорствующих" бывших лютеран)46. В Западном крае бывших униатов, обращавшихся за требами к ксендзам, облагали штрафами, конфисковывали их имущество, сажали под арест, высылали из края (в западных губерниях по официальным данным числилось 74 тыс. "упорствующих"). Победоносцев лично следил за производством дел в суде, полиции и прокуратуре, требуя как можно шире трактовать законы о вероисповедных преступлениях. "Всякая уступка с нашей стороны, хотя бы во имя формальной справедливости, становится победным успехом для противной стороны", - доказывал он47.
      Вплоть до первой русской революции Победоносцев казался публике могущественным "серым преосвященством", наделенным огромной и таинственной властью. Литераторы-символисты видели в обер-прокуроре чуть ли не воплощение вселенского зла: Андрей Белый сделал его прототипом сенатора Аблеухова в романе "Петербург", Блок описывал, как "Победоносцев над Россией простер совиные крыла". Между тем реальное влияние стареющего сановника пошло на убыль уже через семь-восемь лет после его взлета48. Осведомленных современников в конце 1880-х гг. поражал катастрофически пустевший кабинет Победоносцева, еще недавно переполненный просителями и прожектерами. Объясняли этот факт по-разному: сам Победоносцев жаловался на "интриги", в "свете" судачили о тех или иных промахах обер-прокурора, но главное было в другом - сама жизнь год за годом неумолимо выявляла неприменимость большинства рецептов Победоносцева.
      Попытки поставить массу мельчайших вопросов под личный контроль самодержца расшатывали механизм управления. Сам обер-прокурор, вмешиваясь абсолютно во все, провоцировал бесконечные межведомственные войны, оказался буквально затоплен волной людей и бумаг. "У меня, - жаловался друзьям Победоносцев, - сидят люди с утра до вечера и до ночи и совсем отнимают у меня время, нужное для... изучения больших вопросов, коих множество... Удивляюсь, как голова моя выдерживает такой напор с утра до ночи. Иногда в середине дня я не в силах припомнить раздельно, кто был у меня и кто о чем говорил мне"49.
      Нельзя было улучшить ход государственного управления лишь за счет личного фактора. К тому же Победоносцев, будучи человеком кабинетным, плохо разбирался в людях: его любимцами были такие авантюристы, как петербургский градоначальник Н. М. Баранов и "завоеватель" Абиссинии Н. И. Ашинов. Мысль же о том, что нужды страны надо узнавать не через представительные учреждения, а советуясь с "честными выходцами из народа", исподволь готовила при дворе почву для появления и триумфа в начале XX в. Распутина50.
      В этих условиях неприязнь обер-прокурора к административно-законодательным переустройствам все чаще казалась странным капризом, до крайности раздражая коллег по охранительному лагерю - министра внутренних дел Д. А. Толстого, М. Н. Каткова, да и самого Александра III. Победоносцева начали осторожно "отодвигать" в сторону как почтенный, но практически бесполезный реликт прошлого. В начале 1890-х гг., вводя С. Ю. Витте в курс государственных дел, царь предупреждал, "что вообще Победоносцев человек очень ученый, хороший... но тем не менее из долголетнего опыта он убедился, что Победоносцев отличный критик, но сам ничего никогда создать не может"51.
      Жизнь всякий раз мстила Победоносцеву за попытку направлять ее приказами. Взявшись упорядочить саморазвитие общества неким контролем сверху, обер-прокурор на деле дал гораздо больше места субъективизму и случайностям: поощрял религиозную живопись В. М. Васнецова, но преследовал картины Н. Н. Ге и И. Е. Репина, выхлопотал у царя денежное пособие П. И. Чайковскому, но боролся против книг Л. Н. Толстого, B. C. Соловьева, Н. С. Лескова. Административные запреты в сфере семьи и брака обернулись ростом проституции, количества внебрачных детей и незаконных сожительств. Что касается "неугодной" прессы, то победоносцевские гонения лишь прибавляли ей популярности. "Нередко случалось, что то же развращающее чтение, которое запретным своим свойством привлекало воспитанников, составляло в то же время любимую духовную пищу... у самих начальников и преподавателей", - признавал обер-прокурор в циркуляре к руководству духовных семинарий52.
      Но самым, пожалуй, тяжким ударом стали для Победоносцева неудачи его церковной политики. При всех заботах о материальных нуждах церкви обер-прокурор решительно отвергал ее самостоятельность: здесь ему чудилась тень ненавистного либерализма. "Идеалисты наши, - писал Победоносцев Тютчевой о славянофилах, - проповедуют... соборное управление церковью посредством иерархов и священников. Это было бы то же самое, что ныне выборы земские и городские, из коих мечтают составить представительное собрание для России"53. Итог не заставил себя ждать: клирики вяло и неохотно подключались к выполнению программы Победоносцева, что вынуждало его ужесточать контроль и принуждение54.
      Стремясь вернуть церковь к "исконным" основам, обер-прокурор ограничивал в ее жизни начала самоуправления и автономии. Упразднялась выборность благочинных (священников, ведавших рядом церквей епархии), съезды приходского духовенства ставились под строгий контроль архиереев. Однако и сами архиереи были бесправны перед лицом обер-прокурора.
      "Кого ни вызови в Синод, - замечал управляющий синодальной библиотекой А. Н. Львов, - результат всегда будет один. Ведь центр тяжести не в Синоде, а в канцелярии его"55. При всем своем личном благочестии Победоносцев не только не изжил "синодальный" бюрократизм, но даже довел его до апогея, что во многом обессилило церковь перед лицом социальных бурь XX столетия.
      Тяжелым ударом стала для церкви и победоносцевская тяга к "опростительству", боязнь самостоятельного духовного творчества и сложной культуры. Духовно-учебные заведения ставились под жесткий контроль администрации, воспрещался доступ посторонних на лекции и диспуты в духовные академии, ограничивалось число студентов-богословов, над их кругом чтения и повседневной жизнью устанавливался бдительный надзор. Усиливался утилитарный и прикладной характер семинарского образования, принятые при Победоносцеве правила для рассмотрения диссертаций фактически блокировали развитие богословской науки. Обер-прокурор попытался и вовсе обойтись без просвещения, организовав широкий приток в клир простолюдинов-начетчиков. "В действительности это было отступление Церкви из культуры, - писал об акциях Победоносцева известный православный богослов Г. В. Флоровский. - Спорные вопросы... снимались. И естественно, что на них искали ответов на стороне. Влиятельность Церкви этим несомненно подрывалась"56.
      К началу XX в. все яснее выявлялись и идейные, и практические провалы Победоносцева. Сочетание репрессий и просветительства в борьбе с иноверием оказывалось безуспешным: священники и миссионеры, имея возможность в любой момент обратиться за помощью к властям, редко утруждали себя духовной работой. Религиозные гонения отталкивали от правительства многих лояльных и консервативных людей, переключали религиозное брожение в русло социального и политического протеста. Деятельность духовного ведомства показывала, что в пореформенной России было крайне трудно организовать преследования на религиозной, идеологической основе: этому мешала и относительно свободная печать, и независимый суд, призванный охранять формальную законность.
      Своими акциями обер-прокурор невольно ставил под сомнение весь сложившийся к концу XIX в. в России политический строй. Разуверившись в собственных замыслах, Победоносцев дал волю пессимизму и цинизму, поражавшим современников. «Слышал, - записывал в дневник Половцов, - как государь, подойдя к Победоносцеву, сказал ему, что был в Александро-Невской лавре и нашел там большой беспорядок, а Победоносцев ответил на это: "Что же мудреного, Ваше Величество, там настоятель целый день пьян"». Обер-прокурор даже утверждал, что "никакая страна в мире не в силах была избежать коренного переворота, что вероятно и нас ожидает подобная же участь и что революционный ураган очистит атмосферу"57.
      В то же время Победоносцев не уставал выступать против всех новшеств, которые расходились с его собственными идеями; именно в этом - чисто отрицательном плане - он и в 1890-1990-е гг. сохранил немалое влияние. Он составил знаменитую речь Николая II перед представителями общества (1895), которая с самого начала задала новому царствованию крайне напряженный тон. В 1904 г. Победоносцев сорвал планы министра внутренних дел П. Д. Святополк-Мирского ввести депутатов от земства в Государственный совет. Последний акцией Победоносцева стал совет царю не допускать созыва церковного собора, способствовавший отсрочке этого события до 1917 г.
      Какое же место занимал Победоносцев в истории пореформенной России? Думается, что его воззрения были плодом того тяжелого, почти катастрофического перелома, который пережила страна на пути от патриархально-сословного уклада к индустриальному. Попытки обер-прокурора "выпрыгнуть из истории", вернуться от сложной культуры, неизбежных формальностей и разветвленных управленческих механизмов к неким элементарным, а потому и безопасным формам были глубоко утопичны и способствовали разрушению самодержавной государственности "изнутри".
      Невозможно было на пороге XX в. обойтись без политической стратегии, волевого конструктивного вмешательства в социально-политическую структуру, решить "терапевтическим" перевоспитанием проблемы, требовавшие "хирургического" вмешательства - реформ. Сам Победоносцев наглядно подтверждал это: он на каждом шагу зримо нарушал собственный принцип "выбрать дело в меру сил своих", лично занимаясь сразу всеми вопросами.
      В антидемократических инвективах Победоносцева человек выступал исключительно с дурной стороны, а воспеваемый им "народ", как только речь заходила о политических свободах, немедленно превращался в "массу" и "толпу". По сути, в этом было столько же упрощения и схематизма, как в либерально-радикальных взглядах, которые обер-прокурор так страстно обличал. Непримиримо воюя с "левыми", Победоносцев в пылу борьбы незаметно для себя отразил их взгляды с зеркальной точностью: "левые" идеализировали свободу, народовластие, обер-прокурор с ходу их отвергал. Такая позиция делала Победоносцева бессильным перед лицом надвигавшейся революции, каждым своим шагом он не столько гасил радикальное движение, сколько разжигал, провоцировал его.
      Чем была вызвана знаменитая непреклонность Победоносцева? Думается, за ней стояла не только духовная несгибаемость, но и боязнь серьезной внутренней работы, тяга к душевному комфорту, нежелание расстаться с раз усвоенными понятиями. Путь тотального отрицания идейных и социальных новшеств с их неизбежными темными сторонами был самым несложным, но он блокировал все попытки совершенствования государственного организма - не только в либеральном, но и в консервативном духе. "Твоя душа, - писал Победоносцеву хорошо знавший его славянофил И. С. Аксаков, - слишком болезненно-чувствительна ко всему ложному, нечистому, и потому ты стал отрицательно относиться ко всему живому, усматривая в нем примесь нечистоты и фальши"58.
      Среди современников, ставших свидетелями жестких мер и циничных высказываний Победоносцева о церкви, родилась легенда о тайном безбожии "русского Торквемады". Думается, с этим нельзя согласиться. Религиозность Победоносцева была, безусловно, искренней и пламенной, но, как заметил Н. А. Бердяев, она обращалась лишь к высшим, потусторонним сферам. В отношении же к человеку и миру Победоносцев по сути был атеистом, не видел в них Божественного начала, не верил в силу добра. Мировоззрение Победоносцева было удачно названо Бердяевым "нигилизмом на религиозной почве"59.
      "Религиозный нигилизм" пронизал практически все сферы деятельности Победоносцева, заставляя его с сомнением относиться ко всем защищаемым им началам. Декларативно превознося на словах "русские устои", он в частных разговорах называл русских "ордой, живущей в каменных шатрах", заявлял, что Россия - "это ледяная пустыня без конца-края, а по ней ходит лихой человек". "В течение более чем двадцатилетних дружеских отношений с Победоносцевым, - вспоминал консервативный публицист В. П. Мещерский, - мне ни разу не пришлось услыхать от него прямо и просто сказанного хорошего отзыва о человеке"60.
      В социокультурном плане Победоносцев был своеобразным отражением российской модернизации XIX в. - зачастую сжатой, торопливой, а потому неорганичной. В сознании советника последних царей смешались, не слившись, черты разных традиций - аскетическая неприязнь к свободному творчеству и сложной культуре и поверхностно-просветительские представления о путях решения общественных проблем. Не сумев реализовать на основе таких воззрений стоявшие перед ним вопросы, Победоносцев перешел к голому отрицанию, став страшным символом исчерпанности творческого потенциала предреволюционного самодержавия.
      Примечания
      1. Пензенские губернские ведомости, 1907, № 60. Цит. по: Преображенский И. В. Константин Петрович Победоносцев, его жизнь и деятельность в представлении современников его кончины. СПб., 1912. С. 8.
      2. Последние работы о Победоносцеве вышли в конце 1960-х гг.: Эвенчик С. Л. Победоносцев и дворянско-крепостническая линия самодержавия в пореформенной России // Ученые записки МГПИ. № 309. М., 1969; Вуrnеs R. Pobedonostsev. His Life and Thought. Bloomington-London, 1968; Simоn G. Konstantin Petrovic Pobedonoscev und die Kirchenpolitik des Heiligen Synod. Gottingen, 1969. Эти обстоятельные, но сравнительно давние труды страдают известной односторонностью: С. Л. Эвенчик рассматривала политику Победоносцева с классовых позиций (как отражение интересов крепостнического дворянства), Бирнс и Зимон обращали главное внимание на субъективный момент - психологические характеристики и особенности управленческой деятельности Победоносцева. Недавний очерк Н. А. Рабкиной (Вопросы истории. 1995. № 2) опирается главным образом на уже известные источники и не дает систематического обзора государственной деятельности Победоносцева.
      3. Чичерин Б. Н. Воспоминания. Земство и Московская дума. М., 1934. С. 102-103.
      4. Феоктистов Е. М. За кулисами политики и литературы. Л., 1929. С. 219.
      5. Цит. по: Глинский Б. Б. Константин Петрович Победоносцев (материалы для биографии) // Исторический вестник. 1907. №. 4. С. 273.
      6. См.: Вуrnes R. Op. cit. P. 7-13, 19-20.
      7. Победоносцев К. П. О реформе в гражданском судопроизводстве // Русский вестник. 1859. № 7. С. 17-18; Победоносцев К. П. Граф Панин. Министр юстиции // Голоса из России. L., 1859. С. 32.
      8. К. П. Победоносцев и его корреспонденты. Т. 1. Полутом 2. М.; Пг., 1923. С. 485.
      9. Победоносцев К. П. Граф Панин. С. 4, 6; Победоносцев К. П. О реформе в гражданском делопроизводстве. С. 176; Отдел рукописей Российской государственной библиотеки (ОР РГБ), ф. 230, к. 4410, е/х. 1. л. 5. Победоносцев К. П. Московский сборник. М., 1896. С. 27, 43; Письма К. П. Победоносцева к Александру III. Т. П. М., 1926. С. 5.
      10. ОР РГБ, ф. 230, к. 4410, е/х. 2, л. 19.
      11. Победоносцев К. П. Московский сборник. С. 97.
      12. ОР РГБ, ф. 230, к. 5273, е/х. 2, л. 5 об.
      13. Там же, к. 4409, е/х. 2, л. 48 об, 81 об.
      14. Там же, ф. 230, к. 4408, е/х 13, л. 21; е/х 11, л. 7-7 об.
      15. Там же, ф. 230, к. 4409, е/х 2, л. 66 об-67, Победоносцев К. П. Московский сборник С. 134-135.
      16. Победоносцев К. П. Московский сборник. С. 177.
      17. Там же. С. 73.
      18. Там же. С. 189.
      19. Там же. С. 97, 92.
      20. Письма К. П. Победоносцева к Александру III. Т. II. С. 145.
      21. См.: Победоносцев К. П. Исторические исследования и статьи. СПб., 1876.
      22. Письма К. П. Победоносцева к Александру III. Т. I. M., 1925. С. 54, 52.
      23. Письма К. П. Победоносцева к Александру III. Т. II. С. 46. В 1889 г. обер-прокурор критиковал продворянский закон о земских начальниках, год спустя высказался против автоматического включения в земские собрания крупных землевладельцев. Победоносцев "ко всему, что связано с дворянством, относился почти неприязненно", - замечал известный публицист В. П. Мещерский. (Мещерский В. П. Мои воспоминания. Т. III. СПб., 1912. С. 287). Сам обер-прокурор в письме к С. Ю. Витте предельно четко высказался о сословном начале в государственном управлении: "Создано учреждение земских начальников с мыслью обуздать народ посредством дворян, забыв, что дворяне, одинаково со всем народом, подлежат обузданию" // Красный архив. 1928. Т. 5. С. 101.
      24. ОР РГБ, ф. 230, к. 4408, е/х. 13, л. 10 об.
      25. РГИА, ф. 1574, оп. 1, д. 29, л. 6.
      26. ОР РГБ, ф. 230, к. 4409, е/х. 1, л. 14 об.
      27. Там же, к. 4408, е/х. 12, л. 28; к. 4409, е/х 1, л. 29 об.
      28. Кони А. Ф. Триумвиры // Собр. соч. Т. II. М., 1966. С. 258-259.
      29. ОР ГБЛ, ф. 230, к. 4410, е/х. 1, л. 49, 2 об.
      30. Кони А. Ф. Указ. соч. С. 255.
      31. См.: Готье Ю. В. Борьба правительственных группировок и манифест 29 апреля 1881 г. // Исторические записки. Т. 2. М., 1938; 3айончковский П. А. Кризис самодержавия на рубеже 1870-1880-х гг. М., 1964. С. 302-474.
      32. Цит. по: Перетц Е. А. Дневник Е. А. Перетца. М.; Л., 1927. С. 63.
      33. Полное собрание законов Российской империи. Собрание 3-е Т. I. СПб., 1885. № 118.
      34. Отдел рукописей Российской национальной библиотеки (ОР РНБ), ф. 631. Письма к С. А. Рачинскому. Сентябрь-декабрь 1883, л. 44 об.
      35. Карамзин Н. М. О древней и новой России в ее политическом и гражданском отношениях // Литературная учеба. 1988. № 4. С. 127.
      36. Достоевский и Победоносцев // Красный архив. 1922. № 2. С. 248.
      37. Письма К. П. Победоносцева к Александру III. Т. I. С. 250-251.
      38. К. П. Победоносцев и его корреспонденты. Т. I. Полутом 1. С. 48; Письма К. П. Победоносцева к Александру III. Т. I. С. 317.
      39. Там же. Т. П. С. 169-170.
      40. Половцов А. А. Дневник государственного секретаря А. А. Половцова. Т. 1. М., 1966. С. 212, 231. Сочувствуя главной цели контрреформ (укрепление сильной власти), обер-прокурор обставлял движение к ней множеством поправок, сводивших на нет существо законопроектов. Он выступал за сохранение выборного ректора в университетах, против введения государственных экзаменов (1884); отвергал чисто сословный характер института земских начальников, слияние в их руках судебной и административной власти (1889); возражал против ликвидации земских управ с превращением земств в консультативный орган при губернаторе (1890). Сам Победоносцев подал только один проект контрреформ (в судебной сфере), но и в этой области на практике он отстаивал прежде всего меры, лежавшие в русле его "морализаторской" концепции (ограничение публичности судов для ограждения общественной нравственности, изъятие дел о многобрачии из ведения присяжных и др.). См.: 3айончковский П. А. Российское самодержавие в конце XIX столетия. М., 1970. С. 322-323, 366-368, 388-389, 405-406, 247-250, 255-256.
      41. Письма К. П. Победоносцева к Александру III. Т. II. С. 66. Темы лишь некоторых посланий Победоносцева к Александру Александровичу, разработка "воздухоплавательных снарядов" для бомбардировки Англии (июль 1878); сооружение подводной лодки для русского флота (май-декабрь 1878); реформа гимназий и реальных училищ (январь 1882); политика по отношению к князю Николаю Черногорскому (июль 1882); вопрос об иностранном транзите по Кавказско-Бакинской железной дороге (декабрь 1882); открытие женского мусульманского училища в Тифлисе (октябрь 1883); разрешение американской компании строить в России элеваторы и зерновые склады (февраль 1884); споры о сооружении памятника Александру II в Кремле (апрель 1885); война Сербии против Болгарии и возможность переворота в Сербии (ноябрь 1885); протесты против открытия университета в Томске (январь 1886); пожар в г. Белом Смоленской губ. (апрель 1886); расширение полномочий кавказского наместника (июль 1886); вопрос о нормировке сахарного производства (ноябрь 1886); причины падения курса рубля, планы тайной скупки русским правительством акций балканских железных дорог (декабрь 1886); протест против вынесения взыскания Каткову (март 1887); дело о присоединении Ростова-на-Дону к области Войска Донского (март 1887); пожары на уральских горных заводах, обмеление Камы и Волги (июль 1890); протест против возобновления высших женских курсов (1891).
      В социально-экономической сфере Победоносцев выступал за консервацию крестьянской общины, ограничение иностранного предпринимательства в России, против "социальной политики" начала 1880-х гг. (отмена соляного налога, снижение выкупных платежей, учреждение Крестьянского банка) и развития рабочего законодательства в 1890-х гг. В сфере международных отношений Победоносцев стремился укрепить влияние России в славянских землях Австро-Венгрии, на Балканах и на Ближнем Востоке (Палестина, Абиссиния).
      42. Феоктистов Е. М. Указ. соч. С. 220-221.
      43. См.: Зайончковский П. А. Российское самодержавие в конце XIX столетия. С. 263-264, 266-267.
      44. Извлечение из всеподданнейшего отчета обер-прокурора Святейшего Синода К. Победоносцева по ведомству православного исповедания за 1881 г. Приложение. С. 15, 17, 22-23, 91; Всеподданнейший отчет обер-прокурора Святейшего Синода по ведомству православного исповедания за 1905-1907 гг. СПб., 1910. Приложение. С. 5, 7, 9, 28, 210-211.
      45. Извлечение... за 1881 г. СПб., 1883. С. 80; Всеподданнейший отчет... за 1888-1889 гг. СПб., 1891. С. 404; Рункевич С. Г. Русская церковь в XIX в. СПб., 1902. С. 208-210.
      46. РГИА, ф. 797, on. 60, отд. 2, от. 3, д. 386, л. 87.
      47. Там же, оп. 51, отд. 2, ст. 3, д. 128, л. 57.
      48. См.: Половцов А. А. Дневник... Т. II. М., 1966, С. 271.
      49. ОР РНБ, ф. 631, Письма к С. А. Рачинскому. Январь-июль 1882, л. 1 об.; РГБ, ф. 230, к. 4410, е/х 1, л. 123.
      50. Нельзя не согласиться с А. Я. Аврехом в том, что появление при дворе Николая II личности, подобной Распутину, во многом было предопределено (См.: Аврех А. Я. Царизм накануне свержения. М., 1989. С. 44—45). К этому неизбежно вела риторика о "необходимости единения царя с народом" при сохранении прежних авторитарно-бюрократических структур. Можно выделить и иные аспекты влияния обер-прокурора на политическое сознание последнего царя (который, как и его отец, был учеником Победоносцева): это и убежденность в необходимости незыблемого самодержавия, и попытки "личного управления" страной, и вера в безусловную преданность "простого народа" царю.
      51. Витте С. Ю. Воспоминания. Т. I. M., 1960. С. 368-369.
      52. РГИА, ф. 797, оп. 60, отд. 1, ст. 2, д. 63, л. И об.
      53. ОР РГБ, ф. 230, к. 4410, е/х 1, л. 75-75 об.
      54. Характерно, что Победоносцев с недоверием относился ко всякой яркой фигуре в церковной среде, даже придерживавшейся консервативных взглядов - например, к Иоанну Кронштадтскому, епископу Антонию (Храповицкому).
      55. Львов А. Н. Князья церкви // Красный архив. 1930. № 2. С. 114.
      56. Флоровский Г. В. Пути русского богословия. Вильнюс. 1991. С. 417.
      57. Половцов А. А. Дневник. Т. П. С. 35; Феоктистов Е. М. Указ. соч. С. 220.
      58. К. П. Победоносцев и его корреспонденты. Т. I. Полутом 1. С. 277.
      59. Бердяев Н. А. Духовный кризис интеллигенции. СПб., 1910. С. 201-207.
      60. Кони А. Ф. Указ. соч. С. 263; Гиппиус 3. Н. Слова и люди // Литературное обозрение. 1990. № 9. С. 104, Мещерский В. П. Указ. соч. С. 336.
    • Константин Петрович Победоносцев
      Автор: Saygo
      Полунов А. Ю. Константин Петрович Победоносцев - человек и политик // Отечественная история. - 1998. - № 1 - С. 42 - 55.
    • Случайно понравилось
      Автор: Чжан Гэда
      Случайно наткнулся - "понравилось". Особенно с точки зрения апломба говорящего:
      Буду коллекционировать. Ибо!
      Однако такие перлы приходится комментировать.
      1) в 1900 г. только Россия мобилизовала более 170 тыс. солдат для вторжения в Китай. В боях участвовало не менее 20-30 тыс. солдат. На момент штурма Пекина русский контингент был 2-й по численности после японского. Немцы усиленно перебрасывали свою армию в Китай уже в сентябре 1900 г., после взятия Пекина, но войска союзников под командованием Вальдерзее никуда далеко продвигаться не стали - понимали, что сколько не нагоняй из метрополий войск, все равно наступление захлебнется и покатится назад - придется подписывать Заключительный протокол в иных, совершенно неблагоприятных условиях.
      Помогло европейским карателям именно то, что элита Цинской империи спала и видела - как бы согласиться побыстрее.
      2) если японцы так легко и непринужденно все захватили в 1937 г., то что они делали потом почти 8 лет? И зачем они постоянно рвались на Чанша? 4 сражения, однако. 3 проиграны японцами ...
      Открою секрет - справиться с Китаем японцам было не под силу. Поэтому пустили в ход политические маневры (Китай не собирался мириться с японцами и нужны были политические партнеры, которые смогли бы переломить ситуацию). Так появились Мэнцзян, Маньчжоу диго, Нанкинское правительство Ван Цзинвэя и т.п.
      Наступления были именно японские. И именно против войск гоминьдана, страдавших от банальной нехватки современного оружия. На серьезные действия гоминьдановских войск не хватало - только на более или менее адекватную оборону.
      Поставки вооружения из СССР по вполне понятным причинам были сокращены, а от англо-американцев стали существенными только для Y-force в 1942-1943 гг.
      Коммунисты удачно отмежевались от войны, равно как и Синьцзян, в котором правила клика Ма. Не воевали коммунисты против японцев практически никак после 1937 г. (битва 100 полков).
      Ну а для "знатоков" - Квантунская армия располагалась на северо-востоке Китая, на территории Ляодунского полуострова и Маньчжурии. Поэтому и называлась Квантунской - от другого названия полуострова Ляодун (Гуаньдун - в искаженной русской записи Квантун). Как она наступала на Чанша в Хунани - ума не приложу.
      3) в 1950 г. в Корею послали именно бывших гоминьдановских солдат под руководством военачальников КПК. Так было проще решить проблему "перевоспитания" ненадежных частей, перешедших на сторону КПК незадолго до окончания ГВ в Китае.
      Соответственно, и вооружали их из трофейных японских арсеналов - советское оружие им никто не разбежался давать. Оснащенность техникой была слабая. Но в условиях Кореи много танков роли не сыграют - местность не танкодоступная. Намного лучше пехота, насыщенная мобильными огневыми средствами (пулеметы, минометы, базуки, фаустпатроны и т.п.)
      В этом как раз китайцы сильно уступали. Но, тем не менее, если с высадкой "войск ООН" корейцы стали отступать к границе с КНР, то при вводе китайских "добровольцев" ситуация сразу изменилась и "войска ООН" отступили на юг, линия фронта стабилизировалась примерно в районе современной границы (она же - линия демаркации советской и американской зон оккупации в 1945).
      Очень показательно рисует состав китайских частей ситуация с военнопленными - в 1950-1953 гг. "войска ООН" взяли в плен 21 тыс. китайцев. С ними велась усиленная работа. В результате 14 тыс. вернулись в КНР, а 7 тыс. - уехали на Тайвань, куда с Чан Кайши перебрались их родные и близкие.
      4) Фразу "разбить США в Корее?" (с) я не понял. Ибо попахивает чем-то альтернативным. 
      КНДР выстояла. Благодаря нашей помощи + "китайским добровольцам". Что это для США? Поражение. Что это для СССР? Тоже поражение, т.к. КНДР не поглотила территорию современной РК.
      Только если СССР потерпел политическое поражение, США получили по зубам вполне конкретно.
      Пока наши испытывали там новейшие модели истребителей и т.п., американцы нагоняли туда своих и чужих солдат (даже турки и эфиопы отметились, а небезызвестный Чак Норрис служил именно в Корее во время войн 1950-1953 гг., но лихо откосил от передовой, уже попав в Пусан), которым противостояли зачастую не корейцы, а именно китайцы, т.к. после взаимных чисток 1950-го года корейцы (ни северяне, ни южане) не горели желанием рваться в бой на острие удара.
    • Минаева Н. В. Никита Иванович Панин
      Автор: Saygo
      Минаева Н. В. Никита Иванович Панин // Вопросы истории. - 2001. - № 7. - С. 71-91.
      Есть в отечественной истории личности, обозначившие определенные вехи, по которым идет отсчет времени. К числу столь значительных людей принадлежит екатерининский вельможа граф Никита Иванович Панин. От него, его мыслей берет начало конституционная идея в России, возникает осознанная критика абсолютной монархии с ее незыблемым патримониальным началом.
      Родился Никита Иванович 18 сентября 1718 г. в Данциге, где отец его служил в комиссариате, снабжавшем русскую армию, и был в чине генерал-поручика. Детские годы Никиты Панина прошли в городке Пернове Ревельской губернии, куда отец был переведен после окончания Северной войны.
      Никите Ивановичу удалось подняться выше всех из всего рода Паниных. А род этот уходил своими корнями в глубокую старину. Сам он, искусный рассказчик, не без гордости признавал, что его род насчитывает более трехсот лет. В год рождения великого князя Ивана Васильевича, будущего царя Ивана Грозного, в 1530 г. - предок Никиты Панина - Василий Панин был убит в неудачном Казанском походе. Не только при Рюриковичах, но и при Романовых Панины не затерялись. При Михаиле Федоровиче, в 1626 г. другой предок Никиты - Никита Федорович Панин значился в числе дворян, пожалованных прибавкою оклада. На земских соборах царя Алексея Михайловича звучал голос думского дворянина Панина, по отцу - Никитича.
      Не угасла слава Паниных и в дальнейшем. При Федоре Алексеевиче (1676-1682) знатный и родовитый дворянин Василий Васильевич Панин был комнатным стольником и участвовал в решении важных дел. Был Василий Васильевич близок к царю и ко всем Милославским - врагам будущего самодержца Петра Алексеевича1. Однако, это не помешало ему отдать своих горячо любимых синовей на службу молодому царю. Немалые дипломатические способности пришлось тогда проявить Василию Васильевичу. Ведь родные матери Петра Алексеевича - бояре Нарышкины - враждовали с Милославскими. Это умение приспособиться к обстоятельствам и одновременно быть на виду, способность постоять за себя - стали родовой чертой Паниных. В походах Петра Великого уже числился генерал-поручик Иван Васильевич Панин и генерал-майор Андрей Васильевич Панин - сыновья ловкого и дальновидного Василия Васильевича. Крепкие родственные связи также отличали это семейство.



      Отец Никиты Ивановича - Иван Васильевич - большой друг детей, был убежден, что хорошее воспитание в детстве, очень помогает в дальнейшей жизни. Если много добрых воспоминаний набрать с собою то спасен человек. И даже, если одно только доброе воспоминание при нас останется, то и оно может когда-нибудь послужить во спасение. Иван Васильевич пережил императора Петра и при Анне Иоанновне снова вошел в фавор и стал сенатором. Мать Никиты Панина - Аграфена Васильевна (урожденная Эверкалова) воспитала своих детей в большой привязанности друг к другу. Она была племянницей светлейшего князя А. Д. Меншикова, водила дружбу с Головиными, С. А. Колычевым. Знакомые и родственники Паниных были близки к придворным и столичной знати. Сенатор и куратор Московского университета В. Е. Ададуров в письме уже двадцатидевятилетнему камергеру Никите Панину, отмечал особенно горячее чувство его к "государыне матушке"2.
      Семья Паниных оставила заметный след в екатерининскую эпоху. Никита был старшим, следующим шел Петр, прославивший себя на военном поприще - он был участником русско-турецких войн, взятия крепости Бендеры. В 1774 г. Екатерина привлекла его к подавлению Пугачевского восстания. Петр Панин вложил много труда в разработку военной реформы и был влиятельным советником по военным вопросам наследника императрицы Павла Петровича.
      Одна из сестер Паниных - Александра Ивановна - была выдана замуж за князя Александра Борисовича Куракина, масона и блестящего светского щеголя, личного друга Павла Петровича, вместе с которым он воспитывался и часто совершал заграничные путешествия. Родственные связи с князем Куракиным использовались Никитой Паниным не единожды. Другая сестра - Анна Ивановна - была выгодно выдана замуж за Ивана Ивановича Неплюева, русского посланника в Константинополе, большого знатока Востока и восточной политики. Он прославился также строительством русских крепостей, позже стал сенатором и начальником Оренбургского края.
      Никита Панин начал военную службу еще при Анне Иоановне вахмистром конной гвардии, а потом корнетом. Его карьера быстро пошла вверх при Елизавете Петровне. Он почувствовал вкус к участию в интригах, тайных кознях придворного мира. Свидетельства современников красноречиво говорят об этом. Он стал опасным соперником А. Г. Разумовскому и И. И. Шувалову. Канцлер А. П. Бестужев-Рюмин поспешил отправить его подальше из Петербурга. Так Панин получил пост русского посланника в Дании. В Копенгаген он отправился в 1747 г., в Берлине, был представлен молодому прусскому королю Фридриху II, который произвел на Никиту Панина сильное впечатление своим пониманием европейской политики. Уже тогда у русского дипломата зародилась мысль о возможном союзе северных европейских государств. В Гамбурге он получил известие о присвоении ему придворного звания камергера и отличительный знак - ключ на голубой ленте.
      В Копенгаген Панин прибыл уже вполне представительным дипломатом. Он был свидетелем открытия датского парламента в Кристианборге. Не успел он привыкнуть к европейской жизни и царящим здесь политическим порядкам, как в 1749 г. его перевели в том же ранге в Швецию, с которой императрица Елизавета Петровна вела весьма оживленную дипломатическую переписку. Стокгольм, в котором Никита Панин провел двенадцать лет, оказал на него очень большое влияние. Благодаря своей общительности и ловкости, проницательности и ироничному уму, он был хорошо принят королевским окружением, стал вхож в королевский дворец, посещал светские рауты, свел знакомство с дипломатами и высшим обществом. Там же и приняли его в одну из известных тогда масонских лож.
      Масонство проникло в Швецию с 1735 года. К моменту прибытия Панина в Стокгольм оно достигло уже такого влияния, что в 1753 г. главным мастером был избран король Адольф Фридрих. Ни в одной европейской стране масонство не пользовалось таким сильным покровительством царствующего дома, как в Швеции. Короли Швеции, как правило, были масонами и гроссмейстерами масонских лож. Шведская масонская система весьма ощутимо повлияла на соседние страны. К этому времени и в России масонство уже давно пользовалось известностью. Источники хранят свидетельства о первой ложе, основанной Петром I или Ф. Лефортом в 1698 году. В начале XVIII в. в России уже действовал основатель масонской ложи генерал Джеймс Кейт, брат лорда-маршала Шотландии Джорджа Кейта. В 1747 г. на допросе в тайной канцелярии графа Николая Головина выяснилось, что и он состоит в масонской ложе, а кроме него масонские взгляды разделяют братья Захар и Иван Чернышевы3.
      В разных странах масонское движение имело свои национальные черты, определявшиеся насущными духовными потребностями общества, христианскими принципами и некоторыми постулатами просветительства. Вполне возможно, что Никита Панин читал масонский катехизис4. Постепенно российские масоны расширяли обычаи и организацию цеха каменщиков до целостного общественного учреждения, а "лекции" средневекового цеха перелились в "конституции"5. Вполне вероятно, что подобную "конституцию" принимал при вступлении в масонскую ложу и Никита Панин. Он должен был быть знаком и с главной книгой масонов - знаменитой "Книгой конституций" Дж. Андерсона6, датированной 1723 годом. Книга эта вобрала в себя "лекции" и "уставы немецких каменщиков", увидевшие свет в 1459 году. В это же собрание вошли и другие документы XV и XVI веков. В "Книге конституций" были собраны руководящие нравственные и общественные идеи всего европейского масонства.
      Знал ли Никита Панин эти сочинения? На этот вопрос нельзя ответить с полной уверенностью. Но очевидно, получив предложение Елизаветы Петровны стать главным воспитателем цесаревича Павла, Панин прибыл в Россию уже с некой "конституцией", в дальнейшем претерпевшей многие изменения и обретшей известность под довольно неопределенным названием "Конституция Н. И. Панина - Д. И. Фонвизина".
      Не только шведское влияние испытывал Панин, разрабатывая свой конституционный проект. Вернувшись в Россию, он застал распространение масонства по английской системе. Лондонская ложа - родоначальница русских лож (основанных И. П. Елагиным, кабинет-секретарем Екатерины II). Английское масонство восходит к истории династии Стюартов в Англии7. В Россию масонство по шведской системе попало значительно позже. Однако, в 70-80-е годы XVIII в. оно приобретает большую значимость. И это связано, прежде всего, с мыслями и занятиями Панина, который пользовался большим влиянием при дворе Екатерины II.
      Еще по пути в Данию, Панин завернул в Дрезден, чтобы поздравить польского короля Августа III по случаю его бракосочетания с принцессой Марией. Это было время политического кризиса в Речи Посполитой и неустойчивого положения польского сейма. Позиция России в Европе тогда еще определялась. В Стокгольм Никита Панин попал как раз вовремя. Предотвратив угрозу войны Швеции против России, он подружился с первыми сановниками шведского королевства.
      Столь незаурядная личность должна была быть востребованной в своем отечестве. И такой момент настал. Еще в 1758 г. канцлер Елизаветы Петровны Бестужев-Рюмин, уверенный в недееспособности будущего императора Петра III, стал выдвигать великую княгиню Екатерину Алексеевну в качестве возможной регентши при ее сыне Павле Петровиче. Да и сама Елизавета Петровна не была уверена в возможностях своего племянника наследовать русский престол. Ее фаворит Иван Шувалов придерживался того же мнения. В 1760 г. и был назначен воспитателем малолетнего Павла Никита Панин. С ним-то и начал Шувалов тайные переговоры об устранении только что воцарившегося Петра III и передаче власти великому князю Павлу при регентстве Екатерины Алексеевны. Шел 1761 год. Екатерина соглашалась на такое развитие событий. Она признавалась датскому посланнику в Петербурге барону Остену: "Предпочитаю быть матерью императора, а не супругой!"
      К июню 1762 г., когда произошел дворцовый переворот, Панин уже имел разработанную программу изменения абсолютной монархии в России. Но победившая партия Орловых, поддерживала Екатерину Алексеевну как абсолютную монархиню, облеченную неограниченной властью. Однако пособничество, которое оказали перевороту Панин и его сторонники не могло пройти бесследно. В манифесте о воцарении Екатерины по настоянию Панина предусматривалось "узаконение особых государственных установлений", что напоминало, кто же должен считаться законным наследником русского престола.
      Об источниках политического проекта Панина можно судить лишь по косвенным свидетельствам. Идея "конституции" могла быть навеяна Панину масонскими документами. И тайна, которой окутан первый политический документ Панина, также, вероятно, объясняется масонской принадлежностью русского вельможи. Известно, что в основу своего политического проекта Панин положил принципы государственного устройства шведского королевства, где власть монарха была ограничена представительным риксдагом. В начале XVIII в. влияние Швеции испытывал князь Я. Ф. Долгорукий. В свое время Панин выступил инициатором создания Постоянного совета при польском короле Станиславе Августе Понятовском и разрабатывал польскую конституцию.
      В 1762 г. Никита Панин представил Екатерине свой политический проект8. При монархе создавался Императорский совет, - из шести или восьми советников. При Совете предполагалось иметь четыре статс-секретаря или министра для наблюдения над четырьмя департаментами: иностранных дел, внутренних дел, военного и морского. Панин информировал императрицу о круге лиц, разделявших его позицию. Среди них был уже упоминавшийся елизаветинский канцлер Бестужев-Рюмин, в 1762 г. первоприсутствующий в Сенате. Кроме него в "партию Панина" входил князь Я. П. Шаховской, граф М. И. Воронцов, генерал Н. В. Репнин - племянник братьев Паниных, Екатерина Романовна Дашкова. Панина поддерживали и некоторые сторонники Екатерины, в том числе Алексей Григорьевич Разумовский.
      В декабре 1762 г. императрица, казалось, решила пойти на уступки панинской партии и скрепить его проект своей подписью 9. Однако, в процессе бурного объяснения с Никитой Паниным о полноте ее власти она в гневе надорвала лист с уже готовой подписью и бросила список сторонников ограничения самодержавия в огонь.
      Настойчивый Панин продолжал бороться за свой проект. Он отстаивал права Павла Петровича на российский престол. Екатерина же, мать законного наследника, может рассчитывать на регентство при малолетнем Павле. Рюльер в "Истории русской революции 1762 года" утверждал, что Екатерина Дашкова и Панин выработали условия, по готорым русские вельможи, отстраняя Петра III, могли передать престол его супруге "посредством формального избрания с ограничением ее власти". Позже Дашкова, рецензируя книгу Рюльера, оставила это положение автора без изменений. Она вспоминала и о том, что, во время разговора с Паниным, последний согласился с ней и добавил: "Недурно было бы также установить правительственную форму на началах шведской монархии"10. Со временем Екатерина постаралась устранить всех единомышленников Панина. Он остался один. Самого автора проекта, которого императрица и ценила, и побаивалась, она не трогала.
      Вступив на престол, Екатерина Алексеевна провозгласила себя самодержицей, одновременно назначив своего сына Павла Петровича законным наследником (ведь, если бы победили приверженцы Петра III, предполагавшего жениться на Елизавете Воронцовой, Павел мог бы лишиться права наследовать престол и повторить печальную участь Ивана Антоновича). Екатерина продолжала воспитывать Павла как цесаревича, как это началось еще при Елизавете Петровне. И Панин нужен был Екатерине в качестве воспитателя цесаревича. Императрица считала своим долгом дать наследнику первоклассное европейское образование. Стать наставником русского цесаревича предлагали французскому просветителю Ж. Л. д'Аламберу, однако тот, ознакомившись с манифестом о воцарении Екатерины II, в котором смерть Петра III приписывалась "геморроидальному припадку", отказался от столь почетного поручения, сославшись на то, что страдает тем же недугом. Его примеру последовали Дидро, Мормонтель и Сорент. Пришлось довольствоваться русскими воспитателями, из которых Никита Панин был самым просвещенным.
      После неудачной попытки 1762 г. создать при Екатерине Императорский совет, Панин сосредоточился на воспитании цесаревича как просвещенного монарха европейского типа, советующегося с представительным органом власти. К этому времени для Панина авторитетом был прусский король Фридрих II. Именно с ним - участником первого раздела Речи Посполитой - обсуждался план политического устройства Польши с Постоянным советом при короле, подобным Императорскому совету в проекте Панина.
      В основу разработанного Паниным плана воспитания будущего монарха11 были положены принципы, заимствованные в Швеции. Предусматривались экзамены по главным дисциплинам, изучаемым цесаревичем (иногда в присутствии императрицы) - истории, географии, математике и другим наукам. Панин приказал перенести свою кровать в опочивальню Павла и зорко следил за его самостоятельными занятиями. Для характеристики воспитания цесаревича весьма важны "Записки" С. А. Порошина, первого учителя Павла, человека простодушного и непосредственного, которого Панин оттеснил, как и других воспитателей, стремившихся влиять на душу цесаревича. Никита Панин, свидетельствует Порошин, оставался главным воспитателем Павла Петровича вплоть до его совершеннолетия. Получив звание гофмейстера двора ее императорского величества, Панин беззастенчиво ограничил влияние других учителей: "Тебе, - обращался он к Порошину,- военные науки, русская история и география Отечества... Не стеснялся граф указывать и другим учителям их скромное место: Андрею Андреевичу Грекову, немцу Францу Ивановичу Эпинусу, тайному советнику Остервальду, французам Гранже и Теду"12.
      Порошин с горечью отмечал, что все помыслы Панина были связаны с Европою, с приобщением России к европейскому миру. Во имя этого Панин прибегал, по его словам, "к хитростям и интригам". И старый учитель не был далек от истины. Стремясь добиться ограничения власти монархии в России, Панин не останавливался перед сопротивлением императрице и ее окружению.
      Панин был сын своего века. Французский посланник в Петербурге М. Д. де Корберон так характеризовал его: "Сладострастный по темпераменту и ленивый, столько же по системе, сколько и по привычке, он старался, однако, вознаградить себя за малое влияние на ум императрицы - своей повелительницы. Величавый, по манере держаться, ласковый, честный против иностранцев, которых очаровывал при первом знакомстве, он не знал слова "нет", но исполнение редко следовало за его обещаниями, и, если, по-видимому, сопротивление, с его стороны - редкость, то и надежды, возлагаемые на его обещания, ничтожны. В характере его замечательна тонкость, но это вовсе не та обдуманная и странная тонкость Мазарини, которую скорее можно назвать двоедушием; тонкость Панина более мелочна, соединенная с тысячью приятных особенностей, она заставляет говорящего с ним о делах забывать, она обволакивает собеседника и он уже в плену обаяния графа, он забывает, что находится перед первым министром государыни; она, эта тонкость, может также заставить потерять из виду предмет дипломатической миссии и осторожность, которую следует соблюдать в этом увлекательном разговоре"13.
      Но это - суждения людей сторонних, иностранцев, сталкивавшихся с русским вельможей в ходе дипломатического противоборства. Суждение о личности Никиты Ивановича сохранилось и в мемуарных записках одного из осведомленных и образованных его современников - Ф. Н. Голицына, собеседника Вольтера и французских королей. Он утверждал, что Никита Панин обладал большими достоинствами и "его отличала какая-то благородность в обращении, во всех его поступках... внимательность, так что его нельзя было не любить и не почитать: он как будто к себе притягивал... Я в жизни моей видел мало вельмож, столь по наружности приятных. Природа его одарила сановитостью и всем, что составить может прекрасного мужчину. Все его подчиненные его боготворили"14.
      Порошин тоже вполне положительно характеризовал Панина, но, по прошествии времени, все более и более проникался критическим к нему отношением, отмечая его недостатки и слабости. Восторгаясь остроумием, обходительностью графа Панина, он все более и более проникается скепсисом. "Подлость и пронырство, подлинная интрига, - писал Порошин, - все восстало против меня. И первый зачинатель всех козней был светлейший граф Никита Панин". Желая показать свое усердие, свое старание и опеку великого князя перед императрицей, главный воспитатель придумал такую игру, которая могла бы удержать цесаревича от шалостей и дурных поступков. Он начал выпускать особые "Ведомости", где в отделе "Из Петербурга" упоминалось о всех проступках великого князя. Панин заверял, что "Ведомости" рассылаются по всей Европе, и он оповестит всю аристократию Европы о проступках цесаревича.
      По словам Порошина, "Панин - большой обжора и лентяй, у него лучшая в столице поварня, где шведский повар готовит ему любимые кушанья". Зачастую сам вельможа занимался стряпней. "Как-то, находясь во дворце, приказал поставить около себя, конфор и принялся варить устриц с английским пивом. Так старался, что прожег себе манжет. Великий князь тоже приказал себе приступочек к стулу, залез на него и стал с превеликим интересом смотреть, как этот суп варится, веселился, в суп хлеб бросая". Страсть графа хорошо покушать часто была предметом насмешек молодого Павла Петровича. Когда наследнику было лет девять, что-то занемог его воспитатель и все спрашивал у доктора, скоро ли ему можно покушать. "Боюсь, - смеялся великий князь, - как бы Вам, ваше превосходительство, не остаться голодным!" Этой страсти воспитатель пытался обучить и ученика. Подали раз на стол омара и очищенные рачьи клешни и хвостики. Все кушанье было сдобрено перцем и уксусом. Великий князь отведал этого кушанья, поднес к носу и с ужасом отшвырнул от себя. Порошин язвительно заметил: "Можно, конечно, любить устриц, омаров, объедаться арбузом и восторгаться бужениной, но не иметь при этом других пороков".
      "Был он, - утверждает Порошин, - сластолюбец. Никогда не женился, а любовных историй было у него предостаточно". Женитьба на А. П. Шереметевой, правда, так и не состоялась в связи со смертью невесты, заболевшей оспой в 1768 году. О похождениях молодого Никиты содержатся слухи, распространявшиеся в столичном свете, в воспоминаниях британского посла в Петербурге Джона Бэкингэмшира. Оба брата Паниных были большими охотниками до женщин. Много двусмысленных историй было связано с их именами. Как-то Петр Панин уезжал из Петербурга и наказывал своему старшему брату Никите Ивановичу: "Ты, уж, Никитушка, моих любовных дел не продолжай, сам приеду - справлюсь".
      Беседы с цесаревичем и в петербургских гостиных были пересыпаны остротами на излюбленную тему. Никита Иванович не церемонился в выражениях и охотно, даже с особым вкусом, передавал все придворные сплетни и слухи. Любил он читать великому князю о любовных похождениях Жиль Блаза, а если сам был занят, привлекал к чтению книги А.-Р. Лесажа графа 3. Г. Чернышева. Когда прочитали первый том, и приступили ко второму, где повествовалось о любовных приключениях главной героини Бланки, великий князь не выдержал и вскричал: "Перестаньте же читать такую непристойность!"
      Никита Иванович любил детей и, не имея своих, все силы свои отдавал воспитаннику, а также любимому племяннику - сыну своего брата Петра, от его первого брака. Английский посланник в Петербурге Гаррис вспоминал: "Сэр Панин, - добрая душа, огромное тщеславие и необыкновенная неподвижность, - вот три его отличительные черты"15.
      Стремление гофмейстера не могло не беспокоить императрицу. Чтобы несколько ограничить влияние Панина на цесаревича, она на следующий же год после воцарения назначает его главой департамента иностранных дел, полагая, что именно он наиболее подходит для этой должности благодаря своим связям в ряде европейских стран. (К общему хору друзей и врагов Панина, может быть присоединен голос такого искателя приключений как Джовани Казанова, который был знаком с Паниным еще по Дании и Швеции16.) Отношения Екатерины со своим первым министром были довольно сложными, но между ними сохранялись все атрибуты придворного этикета. В рождество, 25 декабря 1765 г. ее величество изволила плясать с Никитою Паниным в аудиенц-комнате, где "трон стоял": плясали по-русски, танцевали по-польски менуэты и контрадансы17.
      Титула графа оба брата Панины были удостоены в 1767 году. По какой-то необъяснимой причине, братья постепенно присвоили себе право быть независимыми в воспитании цесаревича, как законного наследника престола. Никита Панин настоятельно формировал у цесаревича тщеславную страсть к власти, непременному участию в делах государственных.
      В 1768 г. в Петербурге случилась эпидемия оспы. Болезнь перекинулась на Царское село, где находился цесаревич со своим воспитателем. Екатерина 5 мая 1768 г. пишет верному человеку, статс-секретарю Потемкина И. П. Елагину, главному масону, гроссмейстеру ложи, куда входил и Панин: "Иван Перфильевич, я в превеликом затруднении по причине оспы А. П.18, если бы я следовала моей склонности, я бы тотчас сюда великого князя перевезла, а Никита Иванович дня через два за ним бы приехал; но я думаю, что Никите Ивановичу сие тягостно покажется; вы знаете, как он не любит места переменять, сверх того, это его с невестою разлучит; оставить сына моего в городе опять и то опасаюсь, чтоб частые переезды не причинили сыну моему какую опасность; знаю и то, что приезд сюда мне причинит неприязни, ибо конференции с министрами, следовательно их приезд сюда меня будет женировать; однако лишь бы великий князь был цел, то на то не посмотрю; Никите Ивановичу же о сем писать не могу, чтоб не умножить и его, без того неприятные обстоятельства, ибо (от чего Боже сохрани) если Великому князю сделается оспа и сию минуту, то публика не будет без попрекания. Сделаем , милость, хоть от себя уважай все сие и Никитою Ивановичем"19. Екатерина так и не решилась пригласить наследника и его воспитателя в Петербург до той поры, пока не был вызван из Англии доктор Фома Димсталь и 12 октября ей, а позже и наследнику, была сделана прививка против оспы.
      Никита Панин был привлечен Екатериной к работе Уложенной комиссии 1767-1769 гг., созванной императрицей как бы в осуществление обещаний, данных в "манифесте" о твердых "государственных установлениях". Этот временный коллегиальный всесословный орган, предусматривавший разработку и обсуждение законов по важнейшим проблемам в государстве, был мало эффективен, но к сотрудничеству в нем были привлечены многие талантливые люди, в том числе Д. И. Фонвизин, в то время уже известный писатель. Там и состоялось первое знакомство, а позже завязалась его крепкая дружба с Паниным.
      В проекте Панина одна из частей была посвящена преобразованному Сенату, который нес в себе большие возможности для организации в дальнейшем представительного правления. Не случайно многие предложения о политических преобразованиях конца XVIII - начала XIX вв. предусматривали реорганизацию Сената (записки А. Р. Воронцова, проекты М. М. Сперанского).
      С 1769 г. Панин привлек Фонвизина к работе в департаменте иностранных дел. С тех пор их сотрудничество, как по службе в департаменте, так и в качестве соавтора и единомышленника в разработке основных положений "конституции" стало постоянным. К тому же оба принадлежали к масонству, которое в 60-е годы XVIII в. продолжало влиять на фон общественной жизни русской аристократической верхушки. К 1756 г. относятся показания М. Олсуфьева о масонской ложе в Петербурге20. В 1763 г. Екатерина потребовала обстоятельного отчета о распространении масонских лож. Проявляя особую осторожность и осмотрительность в этом вопросе, она объявила себя покровительницей московской ложи "Клио". О влиянии масонства в эти годы свидетельствует процесс и следствие по делу поручика Смоленского полка В. Я. Мировича, пытавшегося в 1764 г. освободить из Шлиссельбургской крепости Ивана Антоновича. Была установлена принадлежность Мировича к масонской ложе21. Лонгинов приводит сведения о существовании в Архангельске масонской ложи, созданной купцами в 1766 году. Многие русские аристократы вступали в масонские ложи во время путешествий по Европе. Граф А. Мусин-Пушкин был принят в ложу "Строгого наблюдения" в Гамбурге. Возвращающиеся в Россию "братья" распространяли свое влияние. В 1768-1769 годы появилась "Тамплиерская система" масонства, на основе которой возникает в России крупнейшая ложа "Феникса". "Великая провинциальная ложа" в Петербурге известна с 1770 года. Она наладила связи с берлинской ложей той же системы. На следующий год генерал-аудитор гвардии Рейхель открыл ложу "Аполлона" в Петербурге по Циннендорфской системе. Братья Панины, входившие сразу в несколько лож, были активными участниками масонского движения. Их связи были хорошо известный Екатерине II.
      Панины, время от времени, давали императрице почувствовать свою волю. Было использовано для этого и восстание Пугачева. 9 апреля 1774 г. скончался генерал-аншеф А. И. Бибиков, руководивший всей кампанией по подавлению восстания. Пугачев набирал силу, была захвачена Казань, разорен Саратов. Необходимо было срочно назначить нового опытного командующего карательной армией. Тогда-то ловкий Никита Панин и напомнил императрице о своем брате - генерале Петре Панине, который был в опале и жил в Москве. После героической баталии и взятия турецкой крепости Бендеры (27 ноября 1770 г.) Петр Панин был отстранен от дел, получив орден Святого Георгия. Его оппозиционные настроения были известны императрице. По свидетельству М. Пассек, Петр Панин стал инициатором московского восстания ("чумного бунта") 15 сентября 1771 года. Но теперь в трудный момент Екатерина II как бы закрыла на это глаза. А. С. Пушкин, изучая историю Пугачевского бунта, замечал: "В сие время вельможа, удаленный от двора и, подобно Бибикову, бывший в немилости, граф Петр Иванович Панин, сам вызвался принять на себя подвиг, недовершенный его предшественником. Екатерина с признательностью увидела усердие благородного своего подданного"22.
      29 июля 1774 г. Екатерина подписала рескрипт военной коллегии, объявляющий Петра Панина командующим войсками, направленными против Пугачева. Зная политические амбиции братьев Паниных, Екатерина не чувствовала себя уверенно, и призвала на помощь князя Г. А. Потемкина. Императрица рассчитывала, что именно он первым известит ее о поимке Пугачева. Но Петру Панину удалось послать курьера раньше. Общественное мнение сложилось в пользу генерала Панина. Весть об этом облетела всю Россию. Казалось, братья Панины обошли императрицу. Однако спустя некоторое время императорским рескриптом Петр Панин был вновь отправлен в отставку. Пожалованный за поимку Пугачева должностью "властителя" Оренбургского края, похвальною грамотой, мечом, алмазами украшенным, орденом св. Андрея Первозванного и шестью тысячами рублей серебром, он вновь оказался в опале.
      Недоверие Екатерины к братьям Паниным возрастало по мере приближения совершеннолетия цесаревича. Императрица называла Петра Панина "первым вралем и персональным ее оскорбителем". В письме к М. Н. Волконскому от 25 сентября 1773 г. она открыто выражала свою неприязнь: "Что касается до дерзких выходок Вам известного болтуна (Петра Панина - Н. М.), то я здесь кое-кому внушила, чтобы до него дошло, что, если он не уймется, то я принуждена буду его унять, наконец. Но как богатством я брата его осыпала выше его заслуг на сих днях, то я чаю, что и он уймется, а мой дом очистит от каверзы"23.
      Письмо это было написано за несколько дней до совершеннолетия Павла Петровича. Встал вопрос о его бракосочетании. Екатерина заблаговременно стала подбирать невесту. Она повела переговоры с ландграфиней гессендармштадтской насчет смотрин ее трех дочерей. Выбор пал на Вильгельмину, образованную молодую принцессу, жаждущую известности.
      В эти переговоры тайно вмешался Никита Панин, в чем был уличен Екатериной II, насторожив и напугав ее. По этому поводу она писала барону А. И. Черкасову 30 мая 1773 года: "Граф Панин скрывает от меня до сих пор полученное им письмо; он не хочет, чтобы я видела надежду его довести свою ладью до пристани, да и меня он хорошо знает и не может верить, чтобы подобные дела могли мне нравиться". Барон Черкасов вторил ей: "Удивляюсь смелости, с которой граф Панин посягает на то, чтобы скрыть от Вас письмо подобного содержания... Граф Панин сильно ошибается, желая вести Ваши дела на свой манер. Он едва сам умеет вести себя, да и то довольно худо"24.
      Озлобление сановников, настороженность самой императрицы, усилившаяся к моменту совершеннолетия цесаревича, совпадает с новым витком работы Никиты Панина над конституционным проектом, который, торопясь провести свой проект в жизнь, инспирировал заговор против императрицы. На борту корабля, на котором принцесса Вильгельмина плыла в Россию, она была вовлечена Андреем Разумовским в планы Панина. Первый брак вел. кн. Павла Петровича и крещенной в православную веру принцессы Вильгельмины - Наталии Алексеевны - оказался несчастливым. Вскоре молодая супруга умерла, то ли в результате происков Екатерины, то ли по причине других, личных обстоятельств. Впавший в отчаяние Павел, был принужден матерью открыть замыслы заговорщиков. Императрица вынудила архиепископа исповедать умирающую Наталию Алексеевну, узнать у нее круг заговорщиков и, нарушив тайну исповеди, выдать их имена. Среди заговорщиков был назван и Никита Панин. С этого момента он был отстранен императрицей от должности гофмейстера и воспитателя цесаревича. По своему обычаю Екатерина II сопроводила эту отставку щедрыми дарами. Ему было присвоено звание первого класса в ранге генерала-фельдмаршала с жалованьем и столовыми деньгами. Императрица подарила ему 4512 душ в Смоленской губернии, 3900 душ в Псковской, сто тысяч рублей, дом в Петербурге, провизии и вин на целый год, положила ежегодное жалование по 14 тысяч рублей, экипаж и придворную ливрею. Но огорчению Никиты Панина не было пределов, он был отброшен от своего основного замысла. С досады он раздал часть царских подарков своим секретарям, в том числе Фонвизину - 4 тысячи крепостных из пожалованных ему Екатериной П. Ей тут же об этом донесли и она с негодованием писала: "Я слышала, граф, что Вы вчера расточали столь щедрые подарки подчиненным!" "Не понимаю, - парировал Панин, - о чем, Ваше величество, изволите говорить?" "Как, разве Вы не подарили несколько тысяч душ своим секретарям?" "Так это Вы называете моими щедротами Ваши собственные, государыня?" - ответствовал ей Панин25.
      Сведения о заговоре 1773-1774 гг. относительно скупы. Лишь, спустя много лет, о нем повествовал племянник Д. Фонвизина - Михаил Александрович Фонвизин, декабрист, участник Союза благоденствия26, в своих, написанных уже в ссылке воспоминаниях о рассказах отца, очевидца событий 1773-1774 годов. Михаил Фонвизин утверждал, что, когда великий князь Павел достиг совершеннолетия и женился на Наталии Алексеевне, граф Никита Панин, его брат Петр, княгиня Дашкова, княь Н. В. Репнин, митрополит Гавриил и несколько гвардейских офицеров составили заговор с целью свергнуть Екатерину и посадить на трон наследника, который должен был принять написанную Паниным "Конституцию". Судя по всему, именно к этой редакции "конституции" и было написано секретарем Панина Д. И. Фонвизиным пространное введение - "Рассуждение о непременных государственных законах". В основу его положен проект панинской конституции 1762 года. Весь проект не сохранился. Он был сожжен - во время гонения на масонов - братом Д. Фонвизина Павлом Ивановичем, директором Московского университета. Сохранившаяся часть Известна в литературе. С нее была снята копия, получившая широкое хождение в обществе.
      Введение Д. И. Фонвизина начиналось следующим заявлением: "Верховная власть вверяется государю для единого блага его подданных". Далее идет рассуждение в духе идей Просвещения в тесной связи с феодальным патримональным правом: "Государь, подобие Бога на земле,.. не может равным образом ознаменовывать ни могущества, ни достоинства своего, иначе, как поставя в государстве своем правила непреложные, основанные на благе общем и которых не мог бы нарушить сам".
      Просветительский принцип примата, главенства закона явственно звучит в следующем положение Д. Фонвизина: "Без сих правил..., без непременных государственных законов, непрочно ни состояние государства, ни состояние государя". Влияние масонства, призывов к всеобщему примирению обнаруживается в ряде тезисов, например: "Кроткий государь не возвышается никогда унижением человечества. Сердце его чисто, душа права, ум ясен"27.
      Но было бы заблуждением считать, что этот документ был оторван от реальной жизни. Специальный раздел "О злоупотреблениях произвола власти" посвящен порокам общества и власти в России. Примечательно, что именно здесь приведена любимая поговорка Никиты Панина: "В России кто может - грабит, кто не может - крадет!" Это лишний раз подтверждает общее авторство данной редакции конституции: и Панина, и Фонвизина.
      Некоторые положения из текста редакции 1773-1774 гг. включены во введение Фонвизина, другие восстановлены историком М. М. Сафроновым28. Конституция исходила из главного постулата, появившегося лишь в редакции 1773-1774 гг.: о роли дворянства, как опоры государя. Императорский совет теперь заменялся Верховным сенатом, часть несменяемых членов которого назначалась "от короны", а другая избиралась "от дворянства" дворянскими собраниями в губерниях и уездах. Сенату же передавалась полнота законодательной власти, императору предоставлялась исполнительная власть и право утверждения законов, принятых Сенатом29.
      Спустя полвека, Александр I, занимаясь правкой Государственной уставной грамоты 1818-1820 гг., остановил свое внимание именно на том параграфе, где шла речь о компетенции законодательной власти, и сделал замечание: "Избиратели могут, таким образом, назначать сами кого вздумается: Панина, например!"30. Очевидно Александр I знал и хорошо помнил текст той самой редакции конституции Панина - Фонвизина!
      Об участии Дениса Фонвизина в работе над новой редакцией свидетельствует письмо его Петру Панину 1778 г., в котором Денис Фонвизин переслал, как сказано в письме, "одну часть моих мнений, которые мною самим сделаны еще в 1774 году"31. Существование редакции 1773-1774 гг. можно считать доказанным.
      Вторая половина 70-х годов ознаменовалась новым оживлением масонского движения. На собрании ложи "Немезида" в сентябре 1776 г. ложа Рейхеля слилась с ложами Елагина. Были определены общие обряды и "акты трех степеней", великим мастером был избран Елагин, наместным мастером - Никита Панин32. Через месяц, 30 сентября князь А. Б. Куракин отправился в Стокгольм для сообщения королю Швеции о втором браке наследника русского престола Павла Петровича. Куракин вернулся, облеченный особыми масонскими полномочиями и привез специальную масонскую литературу. Среди книг, которые читал Никита Панин в эти годы обращает на себя внимание сочинение Л.-К. Сен-Мартена "О заблуждениях и истине", вышедшее в 1775 году. Оно направлено на развенчание просветительской теории естественного права и обосновывает новый взгляд на политический курс государств в период нарастающего кризиса феодальных монархий. В этом смысле Сен-Мартен был предшественником Луи Габриэля Бональда и Ж. де Местра. Никита Панин познакомил с этой книгой Павла Петровича и его супругу Марию Федоровну. Известно, что в 1777 г. он сам читал книгу Сен-Мартена великокняжеской чете, известны и беседы Панина с Елагиным по сюжетам масонской и мистической литературы33.
      1777 г. знаменателен в истории масонского движения в России. В июне в Петербург прибыл шведский король Густав III. Были устроены торжественные заседания масонских лож по шведской системе. В том же году была учреждена ложа "Благотворительность к Пеликану" под управлением Елагина. По его инициативе произошло слияние английской и шведско-берлинской систем масонства. Шведская система стала в Петербурге преобладающей. В том же году открылась ложа "Святого Александра", гроссмейстером ее был избран родственник Никиты Панина князь Куракин, давний сторонник масонства по шведской системе. Масонство стало прибежищем для преследуемых сторонников Панина. Его мысли об ограничении самодержавия разделяли Куракин, Н. В. Репнин, князь Голицын, адмирал Н. С. Мордвинов, прокурор Василий Пассек, князь Васильчиков. Но и сторонники Екатерины активно участвовали в масонских ложах. Граф 3. Г. Чернышев, генерал-прокурор князь А. А. Вяземский, генерал-полицмейстер, обер-прокурор Зиновьев, сенатор Елагин, граф Я. А. Брюс - все активно поддерживали императрицу и входили в разные масонские ложи34. Особенно приближен к Екатерине был Елагин - сторонник английского масонства. Он занимал должность управляющего петербургскими театрами, помогал императрице в написании пьес и был ею назначен в 1770 г. в совет Российской академии наук.
      Екатерина II приняла известие о прибытии Густава III весьма прохладно. Она сохраняла и большую настороженность в отношении масонов. Панинскому пониманию роли монарха она противоставила собственное толкование характера власти в России. Осуждая крайние проявления деспотии, она признавалась: "Не удивительно, что в России было среди государей много тиранов. Народ от природы беспокоен и полон доносчиков и людей, которые под предлогом усердия ищут лишь как бы обратить в свою пользу все для них подходящее; надо быть хорошо воспитану и очень просвещенну, чтобы отличить истинное усердие от ложного, отличить намерение от слов, и эти последние от дел. Человек, не имеющий воспитания, в подобном случае будет или слабым, или тираном, по мере его ума; лишь воспитание и знание людей может указать настоящую середину".
      Самовластие, облеченное в просвещенные формы, она считала вполне удовлетворительным, чтобы царствовать в России. В этом своем убеждении Екатерина II следовала принципам Фридриха II Великого, который ей покровительствовал еще тогда, когда она была бедной немецкой принцессой Софией Фредерикой Августой. От него же она восприняла и в дальнейшем использовала приемы усения обращаться с людьми: "Изучайте людей, старайтесь пользоваться ими, не вверяясь им без разбора; отыскивайте истинное достоинство, хоть оно было на краю света: по большей части оно скромно и прячется где-нибудь в отдалении... Доблесть не лезет из толпы, не жадничает, не суетится и позволяет забывать о себе. Никогда не позволяйте льстецам осаждать вас: давайте почувствовать, что вы не любите ни похвал, ни низостей. Оказывайте доверие лишь тем, кто имеет мужество при случае вам поперечить и кто предпочитает ваше доброе имя вашей милости. Выслушивайте все, что хоть сколь-нибудь заслуживает внимания; пусть видят, что вы мыслите и чувствуете так, как вы должны мыслить и чувствовать. Поступайте так, чтобы люди добрые вас любили, злые боялись, и все уважали. Храните в себе те великие душевные качества, которые составляют отличительную принадлежность человека честного, человека великого и героя"35.
      Между екатерининским представлением о форме государственного правления и панинскими замыслами преобразования монархии в России лежала глубокая пропасть. Это различие наиболее емко определил А. Г. Тартаковский. Политика "просвещенного абсолютизма", даже включающая самые прогрессивные реформы, глубоко противоречила конституционным замыслам Никиты Панина: конституционное, то есть опирающееся на закон, право, "фундаментальное законодательство", ограничение самодержавия, установление в России конституционной монархии36.
      Отстраненный от обязанностей воспитателя цесаревича Павла Петровича, Панин продолжал влиять на своего бывшего воспитанника. В 1780 г. Екатерина стала искать союза с австрийским императором Иосифом II, стремясь осуществить свои восточные замыслы. Панин же ориентировался на европейскую политику и мечтал о "вечном союзе" с Пруссией. Он настоял на сообщении замыслов Екатерины II прусскому принцу Фридриху Вильгельму и Павел с готовностью это исполнил в июле 1780 г. в присутствии Никиты Панина37. Намерение углубить сближение России и Пруссии не оставляло Панина и в дальнейшем. Современник вспоминал, как 19 сентября 1781 г. из Царского Села отправлялись в заграничное путешествие "их императорские высочества" Павел Петрович и Мария Федоровна. Князь Орлов, князь Потемкин, граф Панин и большая часть придворных чинов провожала их до кареты. Императрица находилась здесь же. Панин стоял ближе всех к карете. Когда великий князь садился в экипаж, Панин что-то прошептал ему на ухо. Путь молодой четы, отправлявшейся под именем графа и графини Северных, лежал через Берлин. Вероятно в Берлине Павел выполнял поручение своего наставника о контактах с королем Пруссии.
      Будучи человеком своего времени, Никита Панин очень чутко воспринимал тенденции в международной политике Европы. Задолго до революции во Франции он с большим интересом изучал политические системы Запада, особенно те, где существовали представительные органы власти - Великобритании, Швеции, Дании, Польши. Еще будучи дипломатом, он с досадой отмечал, что за Россией закрепилось мнение, как о стране второстепенной, международное положение которой определяется не ее собственной политикой, а интересами сильных соседних держав38.
      С приходом к руководству внешней политикой одного из последних "птенцов Петра Великого", А. П. Бестужева-Рюмина, внешняя политика России получила иной характер. Бестужев-Рюмин снискал известность и авторитет в Европе. Никита Панин стал одним из наиболее ярких деятелей международной политики Европы. Усиление Пруссии в Европе с приходом к власти в 1740 г. Фридриха II грозило России ущемлением ее положения на европейской международной арене. Никите Панину пришлось конкурировать с этим выдающимся государственным деятелем, испытавшим влияние французских просветителей, покровителем немецкого просвещения.
      Сильное влияние Фридриха II на Петербург отмечают многие исследователи39. Екатерина II выступала ему достойным партнером. После Семилетней войны расстановка сил на европейском континенте изменилась. Франция и Россия, обрели роль столпов европейского мира. Это отчетливо проявилось и в настроениях французских дипломатов в Петербурге. Л. Беранже - поверенный Франции в Петербурге - в дни дворцового переворота 1762 г., вполне сочувствовал великой княгине Екатерине Алексеевне и ее сторонникам. Он тесно сотрудничал с пьемонтцем Джованни Одаром - секретарем будущей императрицы и непосредственным участником возведения ее на престол40.
      Французские дипломаты пытались подчинить Россию, остающуюся державой "второго сорта" влиянию Франции. Но в Россию проникало влияние передовых идей, распространявшихся в Европе. Французский посланник маркиз де Боссе, назначенный в Петербург в начале 1764 г., высказывал опасение на этот счет41. Франция опасалась продвижения России по пути прогресса и роста ее влияния в Польше и Швеции. Весь 1763 год Россия вынуждена была сопротивляться недоброжелательству французской дипломатии и бороться с ее интригами. Русской императрице требовался опытный и осведомленный советник в европейских делах. Таким и был Никита Панин. Первое время он фигурировал как лишь неофициальный советник по внешнеполитическим делам. Ему необходимо было выдержать конкуренцию со своим давним другом и доброжелателем Бестужевым-Рюминым, и они разошлись по главным вопросам внешней политики. С октября 1763 г. Панину официально было поручено заведование коллегией иностранных дел. С той поры, в течение почти двадцати лет, он был бессменным руководителем российского внешнеполитического ведомства. Не назначенный официально канцлером, он фактически стоял над вице-канцлером князем Голицыным. В особенности сильным было его влияние на внешнюю политику в первые годы царствования Екатерины II, которая не приобрела еще необходимого опыта и уверенности во внешнеполитических и дипломатических делах.
      Панину первому пришлось вступить в противостояние политическим интригам Франции. Русские посланники в Париже доводили до сведения французского правительства его мнение о все возрастающей роли России в торговых и политических делах Европы. Многолетняя борьба Франции за восстановление своего влияния в России закончилась предложением французской стороны о заключении торгового договора42. Однако, Панин сразу же распознал тайный смысл этого предложения, за которым скрывалось стремление помешать подписанию более выгодного для России русско-английского торгового договора. Противоборство России и Франции усугублялось еще и тем, что к этому времени сложился и укрепился союз южноевропейских государств: Франции, Австрии и Испании, который основывался на религиозных (католических), династических и политических связях.
      После Семилетней войны Никите Панину пришлось разрабатывать новую внешнеполитическую доктрину, предусматривающую активную роль страны и защиту национальных интересов на европейском континенте. Не стремясь к военному разрешению противоречий, и, даже избегая его, Никита Панин преследовал цель мирным, дипломатическим путем утверждать активную и сильную роль России в системе европейских государств. В феврале 1764 г. он представил императрице общие соображения о своей внешнеполитической доктрине - "Северном аккорде".
      Главные идеи доктрины были навеяны собственными впечатлениями, вынесенными из долголетних наблюдений сначала в Дании, потом в Швеции. Донесения русских послов в других европейских странах еще более укрепили убеждения Панина. Из Парижа, Мадрида и Вены сообщали о недружественных настроениях Франции, Испании и Австрии в отношении России и развитии южно-европейского союза. А. Корф - русский посланник в Копенгагене предупреждал об опасности создания в центральной и южной Европе католического союза, вынашивающего агрессивные планы против Англии, Пруссии и, в конечном итоге, против России. Инициатором этого блока выступала Франция.
      Корф же первый и выдвинул идею, позже развитую Паниным в обширном трактате. В 1764 г. Корф, обращаясь к императрице, высказывал мысль: "нельзя ли на Севере составить знатный и сильный союз против держав бурбонского союза"?43.
      В проекте Панина эта идея получила обоснование и конкретность. Обладая складывающимися капиталами, Франция привязывала к себе Швецию и Данию, предоставляя им финансовую поддержку. Руководствуясь политическими мотивами, она угрожала этим странам лишением необходимых субсидий в случае, если они откажутся следовать угодной Франции линии. Разрушая сложившуюся традицию, Панин начал переговоры с Англией, убеждая последнюю взять на себя выплату субсидий ради создания северного альянса. Он долго добивался, в том числе и используя свои масонские связи, усиления русского влияния в Швеции. Но шведские партии, не доверяя России, не откликнулись на его инициативу. Однако Панин продолжал настаивать на идее "Северного союза". Переговоры с Англией принесли некоторые результаты. В конечном итоге, Англия согласилась, хотя и в ограниченных размерах, субсидировать Швецию и Данию, подрывая тем самым французское влияние в этих странах.
      Обосновывая доктрину "Северного аккорда", Панин выдвинул концепцию стран "активных" и "пассивных". К первым он относил Россию, Пруссию, Англию, отчасти, Данию; ко вторым Швецию, Польшу и все другие государства, которые можно было бы привлечь к "Северному союзу". "Активные" страны, по его мнению, способны были вступить в открытую борьбу с державами южно-европейского союза. Однако, Панин был далек от мысли о военном столкновении с этими странами. Он вынашивал мысль мирным путем, посредством искусной дипломатической игры усилить роль России на европейском континенте; "поставить Россию способом общего северного союза на такой степени, чтобы она, как в общих делах знатную часть руководства имела, так особливо на севере тишину и покой нерушимо сохранить могла"44.
      Понимая недостаточность еще влияния России в Европе, Панин рассматривал доктрину "Северного аккорда" скорее не как конечную и реальную цель, а, видимо, как средство, орудие, которым можно будет манипулировать во внешней политике. Этот дипломатический прием не сразу был разгадан соседями и дипломатами "южного союза".
      В развитие своего плана Панин приглашал в "Северный союз" Пруссию, Данию, Швецию и Польшу, а если удастся, то и Англию. Эти государства должны были заключить оборонительный договор, обеспечивающий мир на севере Европы. Они же были призваны противостоять агрессивным планам Бурбонской и Габсбургской династиям на юге Европы. Отношения со Швецией и Данией были лишь частью общего плана. Ослабление влияния Франции в этих странах связывалось с тонкой дипломатической игрой в отношении Великобритании. Панину удалось переиграть английских дипломатов и склонить Великобританию к идее создания "Северного аккорда".
      Визиту шведского короля Густава III в Петербург в 1777 г. Панин придавал особенное значение. Не одобряя разгона Густавом III шведского риксдага и Государственного совета, по образцу которого сам Панин разрабатывал конституцию, он приветствовал шведского короля, как реального союзника в европейской политике и возможного участника "Северного аккорда". Екатерина не разделяла надежд Панина.
      Не меньшую трудность для Панина представляли отношения с Пруссией, как партнером по "Северному аккорду". Панин не раз давал понять прусскому послу в Петербурге В. фон Сольмсу, что, если Фридрих II желает сотрудничать с Россией, то должен предоставить твердые гарантии русского влияния в Польше, которую Россия считала сферой своего дипломатического и политического влияния. Русский канцлер граф М. И. Воронцов в своем докладе императору Петру III от 23 января 1762 г. обращал внимание на политическое положение польского общества: "Польша, будучи погружена во внутренние раздоры и беспорядки, упражняется всегда оными, и пока сохраняет она конституцию свою, то и не заслуживает быть почитаема в числе держав европейских. По причине ныне пребывания и частых переходов российских войск, происходят нередко великие беды и крики, но скоро умолкли опять"45.
      В ходе Семилетней войны русские войска беззастенчиво проходили через Польшу и там создавали базы снабжения, провиантские склады, не считаясь с настроениями местного населения. Никита Панин включал Речь Посполитую в орбиту своего внешнеполитического проекта. Екатерина вполне одобряла отношение Панина к Польше и разделяла его позицию. Особенно усилились ее экспансионистские настроения с появлением при русском дворе молодого Станислава Понятовского, попавшего в Россию случайно. Будучи племянником М. Чарторыйского, он вскоре получил пост польско-саксонского посланника в Петербурге. Во время Семилетней войны Понятовский был уличен в агентурных действиях в пользу Фридриха II и выслан из России. Но положение его неожиданно изменилось после переворота 1762 года. Екатерина II, став императрицей, в своей политике в Речи Посполитой решила действовать совместно с Фридрихом II. Польская партия князей Чарторыйских, ранее придерживающаяся прусской ориентации, теперь превратилась в русско-прусскую, а Понятовский из врага России в ее друга.
      В программу партии Чарторыйских входило требование о восстановлении сейма и шляхетской конституции, предусматривающей "вольную элекцию" и "либерум вето", то есть свободные выборы короля и предоставление законодательной инициативы всем участникам сейма. В разгар готовящегося переворота в Речи Посполитой, 5 октября 1763 г. внезапно умер король Август III. Встал вопрос о выборах нового короля. Вмешиваясь в польские дела, Россия, однако, не решилась действовать самостоятельно, а предпочла следовать совету Фридриха II. В 1764 г. был подписан Санкт-Петербургский союзный договор с Пруссией, к которому прилагалась секретная конвенция от 31 марта, содержавшая положение об избрании на польский престол Станислава Понятовского.
      С помощью Екатерины II и Никиты Панина на польский престол и был возведен родственник Чарторыйских - Станислав Август Понятовский. При нем был создан кабинет министров ("конференция"), угодный и послушный Петербургу. Религиозные разногласия в Польше, так называемый "диссидентский вопрос", то есть уравнение в правах при выборах в сейм христиан-некатоликов с католиками, был ловко использован как средство влияния России на Речь Посполитую. Этот тонкий дипломатический маневр был предпринят Паниным вопреки договоренности с Фридрихом II. Прусский посол в Петербурге Ф. А. Бенуа внешне оправдывал такое вмешательство. Екатерина II понимала роль Панина в выборах Станислава Понятовского и с удовлетворением отмечала его заслугу. "Поздравляю Вас,- писала ему императрица, - с королем, которого мы делали; сей случай наивяще умножает к Вам мою доверенность"46.
      Прусский король, казалось, примирился с вмешательством России в польские дела, но он решительно возражал против реформы государственного устройства, на которой настаивал Панин, требовавший заключения договора с Польшей, гарантирующего реформу сейма с его правом "либерум вето" и создание Постоянного совета с совещательным голосом при короле, что перекликалось с его конституционным проектом. Польша рассматривалась как один из участников "Северного аккорда", что предполагало возможность реформирования политического правления и в некоторых других странах - участницах этого союза. Панин рассчитывал на поддержку польской аристократии. Он искал опоры и в шведском обществе, добиваясь расширения прав риксдага. Дания и Англия имели постоянные парламенты, наделенные устойчивыми конституционными правами. Россией были потрачены немалые средства для поддержания своего влияния в Польше и Швеции. Усилиями Панина расширилась прорусская партия в Польше. В Варшаву еще в 1763 г. был назначен русским посланником князь Н. В. Репнин, племянник братьев Паниных. Он сумел войти в партию Чарторыйских, окружение которых обладало к этому времени большим влиянием. При участии Репнина был заключен договор с Польшей, предусматривающий реформу сейма под протекторатом России. По решению сейма в ноябре 1767 г. Россия становилась гарантом государственного устройства Речи Посполитой47. Подписание полнокровного договора с Польшей состоялось в 1768 году. Репнин проявил себя как талантливый дипломат и незаурядный полководец (он участвовал в заключении мирных договоров с Турцией в 1774 и 1791 годах). Верный масонским убеждениям Панина, Репнин выполнял волю своего дяди и "брата" по масонской ложе в польских делах.
      Станислав Понятовский оказался под давлением таких сильных дипломатов как Панин и Репнин. И, несмотря на неудовольствие Фридриха II, реформы в Польше были осуществлены. Польский сейм возобновил свою работу по программе Панина. Создание "Северного аккорда" близилось к концу, однако, сторонники южно-европейского союза вмешались в события. В самый разгар русского вмешательства в польские дела Австрией и Францией была спровоцирована в 1768 г. война России с Турцией.
      Над Паниным сгущались тучи. Екатерина стала проявлять все большую подозрительность к своему советнику. Она стала прислушиваться к голосам оппозиции: Орловым, Разумовскому, Чернышеву, Голицыным, которые придерживались французско-австрийской ориентации. Никита Панин добивался назначения командующим первой армией на Балканах своего брата Петра Ивановича, но Екатерина отдала предпочтение П. А. Румянцеву, умножившему свою славу победами под Рябой Могилой, при Ларге и Кагуле и получившему в 1770 г. титул графа Задунайского. Петр Панин также был отправлен на войну. Братья Панины поддерживали тесную связь. Переписка их, времен русско-турецкой войны, свидетельствует об их крепкой привязанности друг к другу. В апреле 1770 г. Петр сообщал Никите о рождении своего первенца Никиты Петровича, который позже возглавит заговор против Павла48.
      Несмотря на боевые действия на турецком театре войны, польские события продолжали развиваться. Никита Панин все еще не терял надежды выстроить свою "северную систему". Оставалось добиться договоренности с Пруссией. Фридрих II, преследуя, разумеется, свои цели, дал согласие Панину вступить в "Северный аккорд"" при условии, что прусским войскам не помешают вторгнуться в шведскую Померанию с центром в г. Штеттине.
      В декабре 1769 г. удалось привлечь к "Северному аккорду" Данию.
      Труднее всего складывались союзнические отношения с Англией, которая не собиралась расходовать средства на выборы польского короля. Немалые усилия прикладывал русский посол в Стокгольме граф И. А. Остерман для сохранения добрых отношений со Швецией. Но он был отозван в Петербург и назначен на пост вице-канцлера при конференции министров49.
      Фридрих II не преминул воспользоваться трудным положением России, сложившимся в самый разгар турецкой компании. Он стал настаивать на разделе Речи Посполитой. Его план предполагал нейтрализацию Австрии посредством включения ее в состав участниц польского раздела. России предназначалась самая скромная роль и только в том случае, если она выведет свои войска из пределов Польши. По этому поводу еще в 1768 г. Панину была передана нота прусского правительства через русского посла в Константинополе А. М. Обрезкова.
      В июне 1772 г. состоялся первый раздел Речи Посполитой. Россия получила часть Ливонии и несколько воеводств: Полоцкое, Витебское, Мстиславское и частично Минское. К Австрии перешла часть Польши вместе со Львовым. Пруссия получила преимущества в контроле за торговлей зерном в Польше, что было весьма выгодным. 5 августа 1772 г. была подписана конвенция о разделе, и к моменту работы сейма в Варшаву были введены войска всех трех стран-участниц. Русско-турецкая война клонилась к концу. 10 июня 1774 г. был подписан выгодный для России Кючук-Кайнарджийский мир. Россия получила право свободного прохода русских кораблей через черноморские проливы, крепости Керчь и Еникале, а также право держать торговый и военный флот на Черном море.
      С середины 70-ых годов наметился поворот в европейской политике. Французский историк А. Вандаль отмечает, что борьба французского двора с Габсбургами должна была привести Францию к поискам союза с Россией50. Опираясь на мемуары Фредерика Массона, важнейший источник по истории внешних сношений XVIII в., Вандаль прослеживает, как в разные периоды на протяжении XVIII в. Франция искала союза то со Швецией, потом с Польшей, позже - с Турцией и, наконец, с Россией.
      Со своей стороны Россия не могла ограничиться "дружбой" только с северными странами. В ходе русско-турецкой войны укрепился союз с Австрией и Францией. Екатерина II увлеклась восточной политикой. Ею овладела мысль выйти к берегам Средиземного моря. Она начала разрабатывать так называемый "греческий проект". А тем временем - в 1781 году - Панин был отстранен от руководства департаментом иностранных дел.
      Английский посол в 1762-1765 гг. в Петербурге Джон Бэкингэмшир признавал, что "Панин был лучше всего сведущ в делах севера". Однако, он весьма критически расценивал "Северный аккорд": "система, который он (Панин.- Н. М.) придерживался и от которой его не заставило отступить ничто до тех пор, пока не обнаружится ее полная непрактичность ввиду нерасположения к ней других держав"51. Знаток европейского международного права Ф. Ф. Мартенc считал проект Панина "доктринерством в политике"52. В. О. Ключевский признавал достоинство и выгоду "Северного аккорда" для России, но приходил к выводу, что "трудно было действовать вместе государствам, столь разнообразно устроенным, как самодержавная Россия, конституционно-аристократическая Англия, солдатски-монархическая Пруссия, республиканско-анархическая Польша"53. Некоторые авторы еще более узко смотрели на панинский замысел "Северного аккорда". Так П. А. Александров утверждал, что Панин позволил Пруссии сделать Россию орудием, и польза от этой "системы" досталась лишь Пруссии, а не России54. Е. М. Миронова выделяет наиболее существенные шаги по оформлению союза северных государств: договор России с Пруссией - 1764 г., с Данией - в два этапа - в 1766 и 1769 годах, с Польшей - в 1768 г. и оборонительный союз Великобритании и Швеции - в 1765 году55.
      Однако, никто не обратил внимания на то, что "Северный аккорд" складывался одновременно с работой Никиты Панина над конституционным проектом. Рассмотрение "Северного аккорда" в контексте главной идеи Панина придает ей более глубокий смысл. В политических системах северных европейских государств в эпоху нарастающего кризиса абсолютных монархий Никита Панин искал опоры для обоснования своего конституционного проекта.
      Когда же через четырнадцать месяцев Павел Петрович и Мария Федоровна вернулись в Россию, они застали Панина тяжело больным. Павел лишь раз побывал у Панина, опасаясь преследования со стороны Екатерины II. Как свидетельствует в своих "Записках" Голицын, по возвращении в Петербург Павел и Мария Федоровна "безо всякой известной причины, по крайней мере в течение месяца, не только не едут к нему (Никите Панину. - Н. М.), но и не наведаются о его здоровье... Меня уверяли, - пишет Голицын, - что при свидании в чужих краях с герцогиней Виртембергской, родительницей Марии Федоровны, много было говорено о графе Панине... и, что герцогиня в угождение императрице Екатерине, советовала великому князю не столько уже быть подвластному наставлениям графа Панина. Крайне удивило и оскорбило всех родных графа такое по возвращении странное Его Высочества поведение. Наконец, за несколько дней перед кончиной графа, пожаловал к нему на вечер великий князь. Тут было объяснение о всем предыдущем"56.
      Панин оставался тверд в своих намерениях. Работая над текстом конституции, он перефразировал свою поговорку: "На Руси, кто может, тот дерет; кто не может, тот берет; а кто работает, тот страдает!" Последний разговор Никиты Панина с Павлом - своеобразное завещание, записанное великим князем. Сафонову удалось найти в личных бумагах Павла эти важнейшие записи57. Они представляют собой две записки, одна из которых озаглавлена "Рассуждение вечера 28 марта 1783 года". По содержанию они тесно связаны между собой. Первая открывается положением о главной функции государства- оно обязано обеспечить безопасность своим подданным. Далее, развивается принцип разделения властей: законодательная власть отделена от законы хранящей и исполнительной. Законодательная власть остается в руках государя; власть, законы хранящая, - в руках всей нации; исполнительная - "под государем". Здесь же развивается положение о роли дворянства, которое должно участвовать в управлении государством через Сенат и министерства, которые автор этих размышлений мыслит как часть общей системы государственного управления. Вторая записка- о структуре министерств и развитии закона о престолонаследовании с "предпочтением мужской персоны". Сопоставляя содержание "Рассуждения" с предшествующими редакциями (точнее с их отдельными фрагментами), можно считать, что обе записки опережают последнюю редакцию конституции Панина - Фонвизина.
      В ночь с 30 на 31 марта 1783 г. Никита Иванович Панин скоропостижно скончался. Говорили, что цесаревич рыдал над покойным. Поклялся ли он воплотить в жизнь заветы своего воспитателя, нельзя утверждать с уверенностью. Фонвизин глубоко скорбел о потере своего друга и говорил: "Всякий смертию Панина нечто потерял"!58. "Нечто" - это и была та мечта Никиты Панина о твердых законах в России и ограничении самовластия, за которые он боролся столько лет.
      По справедливому замечанию Г. В. Вернадского программа братьев Паниных и Фонвизина сводилась к следующим положениям. 1) Поддержка претендента на престол (Павла Петровича). 2) Поиски дипломатической и международной поддержки. 3) Связи цесаревича с "северными домами" (имеются в виду царствующими в Европе династиями). Все это могло бы быть возможным на основе разрабатываемой конституции и благодаря масонскому движению, своеобразному оппозиционному центру59.
      После смерти Никиты Панина все его бумаги попали к брату Петру, который привел в порядок весь архив по основным вопросам государственного строя, а также составил текст манифеста, с которым Павел должен был обратиться к народу в момент своего воцарения60. В 1789 г. умер и Петр Иванович Панин, передав все бумаги Денису Фонвизину, у которого они находились до кончины последнего в 1792 году. По всей видимости эти документы существовали не в единственном экземпляре. Часть бумаг под титулом "Для вручения государю императору Павлу Петровичу", по договоренности с Петром Паниным, была передана Денисом Фонвизиным петербургскому генерал-прокурору Пузыревскому и оставалась в его семье. Другая часть - возможно полный комплект конституционного проекта - осталась в семье Фонвизиных. Из воспоминаний Михаила Фонвизина известно, что в год смерти писателя, в доме его брата - Павла Ивановича Фонвизина, директора Московского университета, полицией был устроен обыск. Искали масонские документы и улики причастности Павла Фонвизина к масонским ложам. К счастью, у него в гостях оказался младший брат Александр Иванович, который сумел вынести и спасти введение к конституционному проекту. Оно-то и сохранилось в домашней библиотеке младших Фонвизиных. Михаил Фонвизин, тогда еще ребенок, не один раз слышал от отца всю историю облавы на масонов и перипетий создания тайной конституции. Именно из этого дома содержание "Рассуждения о непременных государственных законах" стало известно в декабристских кругах и, в частности, было использовано Никитой Муравьевым в работе над конституцией.
      Поиски текста конституции Панина-Фонвизина уводят в царский дворец. Как бумаги Никиты Панина попали в Зимний дворец, остается невыясненным до сих пор. Когда вдова генерал-прокурора Пузыревского передала Павлу столь опасный пакет - нет документальных свидетельств. Однако известно, что Александр Павлович после убийства Павла I обнаружил в его письменном бюро потаенный ящик, где находились "важные документы". М. И. Семевский нашел подтверждение этому факту. Он пишет: "Все бумаги Павла Петровича после его насильственной смерти перепуганный сын его, ставши императором Александром I, поручил разобрать другу Павла Петровича князю Александру Борисовичу Куракину. Сам молодой царь Александр обнаружил "собственную шкатулку" своего отца, наткнувшись на потайной ящик его письменного бюро"61.
      То, что бумаги Павла разбирал личный друг его, родственник Никиты Панина и масон, придерживающийся как и Панин, шведской масонской системы, не может ни обратить на себя внимание. Александр не мог не знать всех обстоятельств и, очевидно, проявив родственное чувство к отцу, поручил разбирать бумаги его другу Куракину.
      О том, что Александр I знал содержание "бумаг Павла" есть прямое доказательство в истории создания Государственной уставной грамоты 1818 года. О "бумагах Павла" знала и Мария Федоровна. Свидетельство этому - запись на конверте, приложенном к "бумагам", гласящая, что "бумаги" переданы ею сыну - императору Николаю I и проставлена дата - 27 июня 1827 года.
      Из всего этого следует, что усилия и идеи Никиты Панина не пропали. Документы Панина, конечно, вышли и за стены царского дворца. Кроме Фонвизиных они попали и в другие круги русского общества. Куракин, которому Александр I поручил разбирать "собственную шкатулку" Павла I, прежде чем передать подлинники Александру, собственноручно снял копии с этих бумаг и, затем, "озаботился оставлением у себя еще одной копии". В дом Куракина, еще при жизни Павла Петровича в качестве секретаря был вхож М. М. Сперанский. Его пытливость, огромная эрудиция и необычайная тщательность в работе не могли не обратить на себя внимание, и он, конечно, не упустил возможности познакомиться со столь важными документами, хранившимися у Куракина. Не оттуда ли берут свое начало идеи русского реформатора о примате, главенстве закона, о принципе разделения властей и, наконец, о перспективе ограничения самовластия в России?
      В канун Французской революции, обнажившей глубокий кризис абсолютных монархий, Н. И. Панин выступил с настойчивым требованием изменить форму государственного строя, установить в России конституционную монархию. Сторонник мирного решения вопросов без революций и войн, он показал себя как крупная личность своего времени, чутко улавливающая очертания будущего мира.
      Примечания
      1. КОРСАКОВ Д. А. Из жизни русских деятелей XVIII в. Казань. 1891; Материалы для жизнеописания графа Никиты Петровича Панина. 1770-1837. Т. I. СПб. 1888.
      2. Русский архив, 1888, N 10, с. 177, 179.
      3. ВЕРНАДСКИЙ Г. В. Русское масонство в царствование императрицы Екатерины II. Пг. 1917, с. 20; Записки Кушелева. 3.II.1821, с. 467; ЕШЕВСКИЙ С. В. Сочинения. Т. III. М. 1870, с. 445-446; ПЕКАРСКИЙ П. П. Наука и культура при Петре. Т. 2. М. 1862. Дополнения, с. 3.
      4. Текст одного из них - "Нравоучительного катехизиса" - воспроизводится в: ЛОНГИНОВ М. Н. Новиков и московские мартинисты. М. 1867.
      5. ПЫПИНА. Н. Русское масонство в XVIII - перв. пол. XIX вв. Пг. 1916, с. 67.
      6. О. Ф. Соловьев называет ее "Книгой уставов", что не совсем точно. См. Вопросы истории. 1988, N 10 и др.
      7. ПЫПИН А. Н. Ук. соч., с. 35.
      8. СОЛОВЬЕВ С. М. Императорские советы в России в XVIII в. - Русская старина, 1870, т. II, с. 463-468.
      9. О проекте 1762 г. см.: ФОНВИЗИН М. А. Обозрение политической жизни в России. В кн.: Сочинения и письма. Иркутск. 1982, с. 127-129, 369-371; СЕМЕВСКИЙ В. И. Из истории общественного движения в России в XVIII - нач. XIX вв. - Историческое обозрение. СПб. 1897, т. IX, с. 248.
      10. ДАШКОВА Е. Р. Записки. М. 1990; ГОЛИЦЫН Ф. Н. Записки.- Русский архив, 1874, кн. 5, стб. 1282.
      11. План воспитания Павла Петровича.- Русская старина, 1882, т. XXXVI, с. 315 и ел.
      12. Записки С. А. Порошина. - Русский архив, 1865, N 7.
      13. Письмо Корберона от 9 апреля 1778 г. См. ЛЕБЕДЕВ П. Опыт разработки новейшей русской истории по неизданным источникам. М. СПб. 1863, с. 45-46.
      14. ГОЛИЦЫН Ф. Н. Ук. соч., стб. 1321.
      15. Секретные материалы, относящиеся к кабинету в Санкт-Петербурге 1764 - 1765 гг. - Вопросы истории, 1999, N 4-5, с. 116. См. также: ВИЛЬБУА Ф. Рассказы о российском дворе. - Вопросы истории, 1992, N 1, 4-5; ЛЕБЕДЕВ П. Ук. соч., с. 46.
      16. КАЗАНОВА Дж. Записки венецианца. - Русская старина, 1871, т. 9, с. 540.
      17. ЛЕБЕДЕВ П. Ук. соч., с. 46.
      18. А. П. - невеста Н. И. Панина, графиня Шереметева.
      19. ЛЕБЕДЕВ П. Ук. соч., с. 309-310.
      20. ЛОНГИНОВ М. Н. Ук. соч., с. 93.
      21. ПЕКАРСКИЙ П. П. Ук. соч. Дополнения, с. 8-11.
      22. ПУШКИНА. С. Собр. соч. в 10-ти тт. Т. 7. М. 1976, с. 5.
      23. БАНТЫШ-КАМЕНСКИЙ Д. Словарь достопамятных людей. Т. 4. М. 1890, с. 74.
      24. ЛЕБЕДЕВ П. Ук. соч., с. 149-150.
      25. БАНТЫШ-КАМЕНСКИЙ Д. Ук. соч., с. 105.
      26. ФОНВИЗИН М. А. Сочинения и письма. Иркутск. 1982. Т. II, с. 127-129.
      27. ФОНВИЗИН Д. И. Рассуждение о непременных государственных законах. Собр. соч. Т. 2. М.-Л. 1959, с. 254.
      28. САФОНОВ М. М. Конституционный проект Н. И. Панина-Д. И. Фонвизина. - Вспомогательные исторические дисциплины. Т. VI. Л. 1974, с. 261-281; Российский государственный архив древних актов (РГАДА), ф. 1 ед. хр. 57, л. 1.
      29. Списки "Рассуждения о непременных государственных законах" сохраняются в Государственном архиве Российской Федерации (ГАРФ), ф. 48, on. 1, д. 265, ч. 1; РГАДА, ф. 1, д. 17; Российский государственный архив литературы и искусства (РГАЛИ), ф. 195, оп.,1, д. 1150. Впервые изложение "Конституции Н. И. Панина - Д. И. Фонвизина", переданное М. А. Фонвизиным в его "Записках" было опубликовано А. И. Герценом в "Историческом сборнике" Вольной русской типографии в Лондоне в 1861 г. (кн. 2, с. 169-189). Кроме того см.: ШУМИГОРСКИЙ Е. С. Император Павел. Жизнь и царствование. СПб. 1907. Приложение, с. 3-14; ВЯЗЕМСКИЙ П. А. Полн. собрание соч. Т. 5. СПб. 1880, с. 185; его же, Старая записная книжка. Собр. соч., т. 9, с. 3; ПИГАРЕВ К. В. Рассуждение о непременных государственных законах в переработке Никиты Муравьева. - Литературное наследство. Т. 60, кн. 1. М. 1956, с. 339-369; ЭЙДЕЛЬМАН Н. Я. Герцен против самодержавия. М. 1975, с. 117-120; ТАРТАКОВСКИЙ А. Г. Павел I. Романовы.- Исторические портреты. Т. II. М. 1997, с.196-203.
      30. Это известно из беседы Н. И. Тургенева с П. А. Вяземским, которую они вели в период подготовки русской конституции в имперской канцелярии в Варшаве. См. Избранные социально-политические произведения декабристов. Т. I. M. 1951, с. 22.
      31. Цит. по ТАРТАКОВСКИЙ А. Г. Ук. соч., с. 196.
      32. ВЕРНАДСКИЙ Г. В. Ук. соч., с. 36-38.
      33. Объяснение на книгу "Заблуждение и истина" Елагина.- Русский архив, 1864, с. 94-95. См. также Вернадский Г. В. Ук. соч., с. 81, 162.
      34. О принадлежности этих лиц к масонским ложам см. в кн.: ЛОПУХИН И. В. Записки. - Русский архив, 1884, т. 1, с. 18-19; ГЕБЕР. Записки.- Русский вестник, 1868, т. 14, с. 581-582; Русская старина, 1861, т. I, с. 24-25.
      35. Записки императрицы Екатерины II. СПб. 1907, с. 367, 658.
      36. ТАРТАКОВСКИЙ А. Г. Ук. соч., с., 196.
      37. КОБЕКОД. Цесаревич Павел Петрович. СПб. 1887, с. 191.
      38. ЧЕЧУЛИНЫ. Д. Внешняя политика России в начале царствования Екатерины II. СПб. 1896, с. 23.
      39. СОЛОВЬЕВ С. M. История России. Кн. V. т. 1, M. 1985, с. 142; кн. VI, т. 1, M. 1986, с. 32; КОСТОМАРОВ Н. И. Последние годы Речи Посполитой. т. 1, с. 142; СОРЕЛЬ А. Европа и Французская революция. Т. 1, с. 32; ЧЕЧУЛИН Н. Д. Ук. соч., с. 54.
      40. Беранже-графу де Шуазелю. СПб. 1762. Сб. РИО, т. 140, с. 2.
      41. Архив Министерства иностранных дел Франции. Дипл. переписка. Russia, т. 77, с. 292-295; т. 140, с. 499.
      42. ЧЕЧУЛИН Н. Д. Ук. соч., с. 185.
      43. Цит. по А. И. БРАУДО. А. И. Панин, Н. И. Панин. - Русский биографический словаре. СПб. 1902, с. 195.
      44. ЧЕЧУЛИН Н. Д. Ук. соч., с. 184.
      45. История Польши. Т. 1. M. 1956, с. 319.
      46. БРАУДО А. И. Ук. соч., с. 196.
      47. ГЕРАСИМОВА Г. И. Северный аккорд гр. Панина. - Российская дипломатия в портретах. M.1992, с.78.
      48. БРИКНЕР А. Материалы для жизнеописания графа Никиты Петровича Панина. (1770- 1837). СПб. 1888, с. 2-3.
      49. Архив внешней политики Российской империи (АВПРИ), ф. 93, on. 6, ед. хр. 312, л. 65-68.
      50. ВАНДАЛЬ А. Елизавета Петровна и Людовик XV. СПб. 1912, с. 9.
      51. Секретные материалы, относящиеся к кабинету в Санкт-Петербурге (1764-1765 гг.), с. 111-127.
      52. МАРТЕНС Ф. Ф. Собрание трактатов и конвенций, заключенных Россией с иностранными державами. СПб. 1895, т. VI, с. 39.
      53. КЛЮЧЕВСКИЙ В. О. Соч. Т. V. M. 1989, с. 39.
      54. АЛЕСАНДРОВ П. А. Северная система. M. 1914, с. 11.
      55. МИРОНОВА Е. M. Складывание "северной системы" Н. И. Панина (60-ые гг. XVIII в.) - Вестник МГУ, сер. 8. История. 1999, N 6, с. 41-51.
      56. ГОЛИЦЫН Ф. Н. Ук. соч., стб. 1284.
      57. САФОНОВ M. M. Ук. соч., с. 280.
      58. ФОНВИЗИН Д. И. Из жизни графа Никиты Ивановича Панина. - Собр. соч. Т. 2. M. Л. 1959, с.288.
      59. ВЕРНАДСКИЙ Г. В. Ук. соч., с. 226.
      60. ВЕРНАДСКИЙ Г. В. Ук. соч., с. 231. См. также: ШУМИГОРСКИЙ Е. С. Ук. соч., с. 23.
      61. СЕМЕВСКИЙ M. И. Материалы к русской истории ХVIII в. 1788. - Вестник Европы, 1867, март, год второй, т. 1, с. 301.