Sign in to follow this  
Followers 0

Таньшина Н. П. Луи Филипп Орлеанский

   (0 reviews)

Saygo

"Король-буржуа", прогуливающийся по Парижу с зонтиком под мышкой, "король баррикад", возведенный на престол революцией, крупнейший лесовладелец и финансист, крайне властолюбивый правитель - такой образ короля Луи Филиппа сложился в исторической литературе и в широких кругах читателей. Так ли однозначен был последний король французов Луи Филипп Орлеанский, правивший страной в 1830 - 1848 годах?

Луи Филипп, старший сын герцога Людовика-Филиппа-Иосифа Орлеанского, родился в Париже 6 октября 1773 года. Сначала он носил титул герцога Валуа, затем герцога Шартрского. Будущий король получил хорошее образование. Когда ему исполнилось пять лет, и сменилось несколько наставников, его воспитательницей, как и воспитательницей его братьев и сестры Аделаиды, была назначена графиня Стефания де Жанлис, принадлежавшая к самым значительным политическим кругам французской духовной жизни рубежа XVIII-XIX вв., почитательница идей Ж.-Ж. Руссо, известная как своими многочисленными романами, так и педагогическими произведениями. Под ее руководством Луи Филипп приобрел весьма глубокие и разносторонние знания, усвоил либеральный образ мыслей, любовь к путешествиям, привычку к простоте и выносливость. Много лет спустя, вспоминая свое детство и свою воспитательницу, Луи Филипп рассказывал Виктору Гюго: "О, мы с сестрой прошли суровую школу. Вставали мы обыкновенно в шесть часов, ели жареную говядину да хлеб с молоком; ни сластей, ни лакомств, никаких удовольствий не полагалось: ученье и работа, работа и ученье - вот и все. Ведь это Жанлис приучила меня спать на голых досках; она же обучила многим ручным мастерствам, и вот благодаря ей я знаю теперь всего понемножку: могу даже постричь, а при случае пустить кровь не хуже Фигаро. Я и столяр, и конюх, и каменщик, и кузнец"1.

Своей воспитательнице Луи Филипп был обязан знанием иностранных языков. По утрам дети изучали ботанику с садовником, говорящим по-немецки; за завтраком они продолжали разговаривать на этом языке, во время послеполуденной прогулки их сопровождал учитель английского, за ужином они беседовали на итальянском и завершали день испанским. "В результате такого образования, - констатировал герцог Орлеанский, - в двенадцатилетнем возрасте я говорил на четырех языках, и я знал английский также хорошо, как французский". Впоследствии, уже будучи королем, учитывая важность франко-английских отношений, Луи Филипп как-то сказал: "Чтобы проводить разумную политику, необходимы англичане, владеющие французским, и французы, которые знают английский"2.

Мадам де Жанлис не пренебрегала гуманитарными науками, но особое внимание уделяла практическим вещам, тем наукам, которые она сама страстно любила. Она заставляла своих учеников изучать основы математики, физики, естественной истории, архитектуры, ботаники, уделяла большое внимание физическому развитию детей, посвящая много часов в день гимнастическим упражнениям, бегу и плаванию.

430px-Franz_Xaver_Winterhalter_King_Louis_Philippe.jpg

Feron_-_Le_Duc_de_Chartres_%C3%A0_Valmy_(1792).jpg

Герцог Шартрский и герцог Монпансье в битве при Вальми

418px-Marie_Amelie_de_Bourbon.jpg

Мария-Амалия с детьми

Vernet_-_Louis-Philippe_duc_d%27Orl%C3%A9ans_(1773-1850)_en_uniforme_de_colonel-g%C3%A9n%C3%A9ral_des_Hussards.jpg

Луи Филипп в гусарском доломане

Louis-Philippe_1842_Lerebours_Claudet.jpg

Кроме того, она пыталась привить им свои идеи, свои взгляды, свои манеры. Она не хотела, чтобы юные аристократы занимались исключительно военным делом и охотой, и направляла их, по словам биографа Луи Филиппа Ж. Берто, в сторону рабочих классов, посылая их то в мастерские, где их обучали изготовлению булавок, то к торговцам, которые им показывали, как делается уксус и горчица. Эта практичная женщина хотела, чтобы дети получили разностороннее образование, и были сведущи как в ремесленном труде, так и в науках3. Мадам де Жанлис дожила до восшествия на престол Луи Филиппа, который выплачивал ей почетную пенсию.

С началом революции вслед за отцом Луи Филипп объявил себя ее сторонником, вступил в Национальную гвардию и в клуб якобинцев. В чине генерал-лейтенанта он участвовал в битвах при Вальми, Жемаппе и Неервиндене, проявив большие военные способности и храбрость. В 1792 г. он отказался от своего титула и по примеру отца принял имя "гражданин Эгалитэ". После того, как Конвент издал закон об изгнании Бурбонов, для обоих Эгалитэ было сделано исключение. Однако когда генерал Дюмурье, адъютантом которого служил Луи Филипп, перешел на сторону австрийцев после поражения при Неервиндене, будущий король французов, опасаясь за свою жизнь, был вынужден бежать за границу, но, в отличие от других эмигрантов, отказался бороться против своей страны. Отец Луи Филиппа, обвиненный в организации заговора с целью захвата власти, был казнен якобинцами в ноябре 1793 года.

Под именем Шабо-Латура Луи Филипп вместе с сестрой Аделаидой и мадам де Жанлис поселился в Швейцарии, в Рейхенау. Как писал В. Гюго, "этот наследник самых богатых королевских поместий Франции продал свою старую лошадь, чтобы не умереть с голоду. В Рейхенау он давал уроки математики, а его сестра Аделаида занималась вязаньем и шитьем"4.

Совершив путешествие по северо-западной Германии и Скандинавии, проведя несколько лет в Америке, в 1800 г. Луи Филипп переехал в Англию, где обосновался в деревне Твикенгэм близ Лондона. Здесь произошло его примирение со старшей ветвью Бурбонов, после того как он подписал декларацию покорности своему законному государю. С этих пор с ним обращались как с принцем, хотя и относились с недоверием, тем более что он не принимал никакого участия в интригах роялистов против французского правительства. В 1809 г. Луи Филипп переехал в Сицилию, где женился на Марии-Амелии, дочери Фердинанда Неаполитанского. От этого брака родилось десять детей, восемь из которых дожили до зрелого возраста.

Луи Филипп побывал в Испании, где намеревался принять участие в борьбе против Наполеона, мечтая получить испанскую корону; однако этой мечте не суждено было сбыться, как, впрочем, и его мечтам о короне Ионических островов.

Через две недели после прибытия в Париж Людовика XVIII там же оказался и Луи Филипп, являвшийся, вместе с братом короля Карлом д'Артуа и его двумя бездетными сыновьями, непосредственным наследником трона. Король возвратил герцогу Орлеанскому громадные имения его отца, конфискованные во время революции, и уже в конце сентября Луи Филипп вместе с женой и детьми въехал в Пале-Рояль. Его положение при дворе Людовика XVIII было, однако, весьма затруднительным; ему не прощали ни роли его отца во время революции, ни его собственных либеральных убеждений, от которых он никогда не отказывался. После возвращения Наполеона с Эльбы Луи Филипп, назначенный главнокомандующим Северной армии, был вынужден передать командование маршалу Мортье и уехал в Англию, вернувшись в Париж после вторичного падения Наполеона и заняв место в палате пэров, где проявил свои либеральные взгляды, решительно выступая против реакционных мер нового правительства, за что ему было приказано выехать за границу. Только в 1817 г. он получил окончательное разрешение вернуться во Францию. Его дворец, Пале-Рояль, был своеобразным сборным пунктом для выдающихся деятелей литературы, науки и политики; его салон носил умеренно-оппозиционный характер, но сам Луи Филипп держался по отношению к царствующему дому весьма корректно. Вплоть до смерти Людовика XVIII в сентябре 1824 г. он сторонился двора, однако после восшествия на престол Карла X отношения между Тюильри и Пале-Роялем улучшились, хотя герцог посвящал себя не столько придворной жизни и политике, сколько приумножению своего состояния.

По мере активизации консервативной направленности в политике Карла X, либеральная оппозиция начинает делать ставку на Луи Филиппа, тем более, что уже давно о нем говорят как о возможном короле. В свое время еще Людовика XVIII раздражало, что даже среди европейских монархов его двоюродный брат считался лучшей кандидатурой на французский престол.

В конце мая 1830 г. состоялись громкие демонстрации в поддержку герцога Орлеанского. Во время публикации ордонансов Карла X 25 июля Луи Филипп с семьей находился в своей летней резиденции в Нэйи. Большинство оппозиционных депутатов, группировавшихся вокруг Ж. Лаффита, А. Тьера, Ж.-М. Лафайета настаивало на кандидатуре Луи Филиппа как продолжателе королевского правления; большая часть бойцов на баррикадах требовала провозглашения республики и назначения президентом генерала Лафайета. 27 июля А. Тьер в Нейи, во время отсутствия Луи Филиппа, предложил его сестре Аделаиде, чтобы герцог стал регентом. После некоторых колебаний Луи Филипп принял это предложение.

Карл X, пребывавший вместе с семьей сначала в замке Сен-Клу, затем в Рамбуйе, до последнего момента не отдавал себе отчета в происходящем. Лишь в ночь на 30 июля он, наконец, дал согласие на отставку правительства Ж. Полиньяка и отмену ордонансов. В тот же день Палата депутатов провозгласила Луи Филиппа наместником (lieutenant-general) королевства. Он продиктовал прокламацию к парижскому населению, в которой говорил о своей решимости предотвратить междоусобную войну и анархию. По улицам, на которых толпился народ, и с которых еще не были убраны баррикады, Луи Филипп отравился в городскую ратушу, не проявляя ни малейшего волнения, пробираясь верхом через толпу народа, пожимая руки направо и налево. В ратуше его встретил генерал Лафайет - глава временного правительства. После коротких переговоров Лафайет, успокоившийся на фразе О. Барро, что "Луи Филипп - лучшая из республик", вышел вместе с ним на балкон Ратуши, держа в руках трехцветное знамя. Толпа восторженно приветствовала Луи Филиппа, который немедленно утвердил в министерских должностях всех комиссаров, назначенных временным правительством.

2 августа Карл X отрекся от престола в пользу своего внука, герцога Бордосского, а до совершеннолетия последнего назначил Луи Филиппа регентом. Герцог Орлеанский немедленно сообщил палатам об отречении короля, скрыв, однако, его условия.

7 августа 1830 г. Палата депутатов, предварительно объявив трон вакантным, предложила его Луи Филиппу, герцогу Орлеанскому, и его потомкам по мужской линии в порядке первородства. Через два дня в Бурбонском дворце, где заседала нижняя палата, состоялась церемония гражданской коронации: герцог Орлеанский принял присягу на верность конституции, подписал Хартию, после чему ему были вручены королевские регалии. Отныне он именовался Луи Филиппом I, "королем французов".

Как отмечал А. В. Ревякин, столь необычная церемония возведения на трон, противоречившая вековым традициям династии, символизировала важную перемену в режиме конституционной монархии по сравнению с периодом Реставрации. Хотя его основные составляющие - король, Хартия, палаты - оставались неизменными, их относительная роль изменилась. Власть короля отныне основывалась не на божественном праве, а на суверенитете нации. Хартия рассматривалась в качестве договора между французским народом и свободно избранным им королем, который теперь обязан был уважать конституционные права и свободы граждан. Возникла промежуточная между наследственной монархией и республикой форма государственности, которая несла отпечаток личности нового короля5.

Однако принятие короны из рук революции явилось первым и последним революционным актом Луи Филиппа: девизом всего его царствования будут слова "порядок и свобода". Несмотря на службу в революционной армии, Луи Филипп не был радикалом. Хотя он любил вспоминать молодость, он крайне редко говорил о революции, так как воспоминания о ней его ужасали. Он не хотел разжигать пожар войны в Европе; самым большим его желанием было добиться признания его короны другими европейскими монархами, и он надеялся добиться этого с помощью проведения конституционной внутренней и миролюбивой внешней политики.

Между тем, Июльская революция 1830 г., восшествие на престол "короля баррикад" Луи Филиппа резко осложнили международное положение Франции, появилась опасность ее изоляции. Для легитимных монархов Европы Июльская революция означала возрождение революционной угрозы, вызывала опасение, что Франция может пойти на пересмотр решений Венского конгресса, чего не могла допустить ни одна из держав-победительниц.

В этих условиях орлеанисты, то есть умеренные либералы, сторонники режима Луи Филиппа, управлявшие Францией в годы Июльской монархии, стремясь сохранить место Франции в "европейском концерте", должны были исходить из утверждения о том, что Франция является страной со стабильной внутриполитической системой, что она не вынашивает планов пересмотра Венской системы, а является полноправным партнером европейских держав, заинтересованным в сохранении европейского равновесия сил и в предотвращении возможности новых социальных потрясений в Европе. По словам одного из лидеров орлеанистов, крупного банкира Казимира Перье, "для спокойствия и чести Франции было важно, чтобы она не казалась в глазах человечества обществом, руководимым насилием и страстями"6.

Сам король Луи Филипп так говорил по этому поводу: "Франция оставила истории достаточно памятников своей военной славы, чтобы добавить к ним трофей не менее достойный - быть гарантом мира во всем мире и гарантом спокойствия человечества"7.

Сразу же после революции 1830 г. правительство Луи Филиппа признало все территориальные изменения, произведенные трактатами 1815 года. В столицы европейских государств с соответствующими заявлениями были направлены представители Луи Филиппа. Как отмечал один из видных политиков Июльской монархии герцог Л.-В. де Брой в своих "Воспоминаниях", суть этих заявлений сводилась к следующему: "Если Европа не будет провоцировать трудности за пределами Франции, мы приложим все силы для сохранения в стране монархического режима и подавления всякой пропаганды. Когда за Францией признают право самой распоряжаться своей судьбой, она будет уважать все договоры, которые формируют основу европейского порядка". "Пока здание Венского конгресса стоит на ногах, - заключил де Брой, - мы должны будем его уважать". В Лондон с соответствующей миссией был направлен генерал Бодран, в Вену - генерал Белиар, в Берлин - граф де Лобо, в Санкт-Петербург - генерал Атален8.

В течение сентября-октября 1830 г. король Луи Филипп и возглавляемый им политический режим были признаны всеми монархами Европы, за исключением португальского короля дона Мигеля, которого и Франция со своей стороны не признавала законным правителем, и герцога Моденского, категорически отказавшегося признать власть, порожденную революцией. Император Николай I, первоначально настаивавший на необходимости коллективного признания европейскими дворами герцога Орлеанского королем французов, 18 сентября также признал Луи Филиппа9. Европейские монархи понимали, что без участия Франции стабильность в Европе была невозможна: изолированная, и, как следствие, нестабильная Франция всегда оставалась бы очагом пропаганды, катализатором революционных потрясений в европейских государствах. Вице-канцлер К. В. Нессельроде писал в отчете за 1830 г.: "Вероятно, союзники полагают, что при подобных обстоятельствах признание герцога Орлеанского королем французов является единственным способом остановить Францию на краю пропасти, куда ее готов низвергнуть демократический дух, единственным средством сохранить в стране монархическую власть, которую акты палаты депутатов уже почти упразднили, единственным средством спасти Европу от разрушения, угрожающего социальному порядку. Если таково их единодушное мнение, то император не отделится от своих союзников"10.

По мнению Луи Филиппа, "подавить внутреннее брожение, обеспечить сохранение общественного порядка и упрочить внешний мир - вот долг национального правительства". О внешнеполитических задачах Франции король говорил: "После блестящего урожая побед, собранного на протяжении многих веков французской нацией, ей принадлежит, может быть, больше, чем кому-либо другому, право признать, что мирные добродетели являются не менее впечатляющими, чем военные заслуги".

Луи Филипп подчеркивал тесную взаимосвязь между внутри- и внешнеполитическими задачами, стоящими перед Францией, отмечая, что для решения важнейших внутриполитических проблем, для создания стабильного политического режима, необходимо проводить адекватную внешнюю политику, направленную на сохранение мира в Европе. В то же время, отмечая миролюбие Франции, он полагал, что необходимо поддерживать военную мощь как меру оборонительного характера: "Если какая-либо коалиция или какое-либо иностранное вторжение будет угрожать независимости и чести народа, монарх должен быть готов первым крикнуть: "К оружию!"". "Война должна быть предпринята только тогда, когда общественные интересы налагают эту тяжкую обязанность"11.

Оппозиция, однако, считала такие заявления короля декларативными. Известный французский поэт и политик А. Ламартин писал в своих воспоминаниях, что "фиксированная и твердая идея мира была основополагающей идеей этого царствования". Он называл идею мира "постоянной, пылкой и искренней", однако выражал сомнения относительно истинных причин такого внешнеполитического курса: являлась ли источником миролюбивой политики "любовь к человечеству" или это был "хорошо завуалированный династический эгоизм"12. Отныне именно внешняя политика Луи Филиппа станет главным предметом нападок со стороны оппозиции, а умеренный внешнеполитический курс его правительств будет восприниматься не иначе, как антинациональный.

Между тем, умеренная и осторожная политика короля французов импонировала европейским монархам и их дипломатическим представителям при Луи Филиппе. Посол Российской империи граф К. О. Поццо ди Борго, не симпатизировавший новому политическому режиму, рожденному революцией, характеризуя внешнеполитическую линию короля Луи Филиппа, подчеркивал его миролюбивые намерения и стремление достичь европейской стабильности: "Он убежден, - писал дипломат, - что война вызовет во внутреннем устройстве Франции такие изменения, что будет невозможно не бояться самых опасных и самых фатальных последствий". В то же время, посол выражал опасения, что в условиях внутриполитической нестабильности, существовавшей во Франции, Луи Филиппу будет сложно придерживаться данного курса. Поццо ди Борго писал: "Чувства Луи Филиппа являются искренними, но неистовость фракций и быстрота их действий могут поколебать его волю". К тому же, по его словам, король французов не прилагал усилий для укрепления своей власти: "...король желает мира и, однако, не сопротивляется мерам, которые могут привести к войне... Слабость короля и состав его правительства не представляют никаких гарантий против событий, которые могут подвергнуть Европу опасности и поставить ее под ружье". В целом, называя режим Июльской монархии "аномалией", Поццо ди Борго сомневался в возможности формирования длительной и стабильной политической системы во Франции13.

Как отмечал французский исследователь Ж. Берто, для людей, мало знавших Луи Филиппа, король являлся настоящей загадкой. В его характере заключалась такая смесь противоречивых качеств, что было очень сложно разобраться в его истинной натуре. Но тот, кто его хорошо знал, не сомневался: это был настоящий аристократ, а не буржуа, каким он пытался, и небезуспешно, предстать в глазах французов14.

Несмотря на прозвище "король-буржуа", Луи Филипп весьма ревностно относился к своим монаршим прерогативам. Русский дипломат, поверенный в делах России во Франции в годы Июльской монархии, граф Н. Д. Киселев отмечал такую деталь: если сыновья Луи Филиппа, обращаясь к королеве, называли ее "матерью", то никто из них не обращался к королю иначе, как "Ваше Величество". Такая демонстрация почтительности со стороны принцев распространялась и на остальное окружение короля15.

Луи Филипп очень хотел, чтобы, несмотря на революционное происхождение его власти, его приняли королевские фамилии Европы. Как отмечал посол Австрийской империи в Париже граф Рудольф Аппоньи, Луи Филипп желал, чтобы "отношения дипломатического корпуса с его двором были такими же, как при Людовике XVIII или Карле X"16. В этом отношении весьма показателен эпизод путешествия Луи Филиппа в Англию в октябре 1844 года. Сопровождавшие его французские политики были поражены переменой, произошедшей с ним, едва он ступил на английскую землю: он стал королем с головы до ног и вел себя как настоящий суверен17.

Луи Филипп, которого Николай I считал "узурпатором" трона, "похитившим" корону у малолетнего герцога Бордосского, всячески стремился подчеркнуть преемственность своей власти, активно поддерживал свою репутацию защитника родины и "солдата свободы". В 1832 г. на средства личного королевского бюджета он восстановил сильно запущенный со времен Великой революции Версальский дворец, украсил его произведениями искусства и сделал его музеем национальной доблести. Решительно пресекая бонапартистские заговоры, Луи Филипп дорожил причастностью к славе "великой империи". В 1836 г. было закончено строительство Триумфальной арки Наполеона, начатое еще во времена Империи. В армии были восстановлены маршальские звания, назначены пенсии ветеранам наполеоновских войн.

В 1840 г. король согласился со своим министром А. Тьером возвратить на родину с острова Св. Елены прах императора. "Праздник почившего изгнанника, с торжеством возвращающегося на родину", как образно назвал церемонию Гюго, состоялся в Париже 15 декабря 1840 года. На площади перед собором Инвалидов были устроены подмостки, на которых разместилось сто тысяч человек; по обе стороны аллеи были установлены два ряда статуй, изображавших героические фигуры, напротив собора Инвалидов возвышалась гипсовая статуя императора. Однако в целом, по словам Гюго, в этой церемонии "не было правды, а потому и вышла она вся какой-то фальшью и надувательством. Правительство как будто испугалось вызванного им призрака. Показывая Наполеона, оно в то же время старательно скрывало его, намеренно оставляя в тени все, что было или слишком велико, или слишком трогательно". Роль белого коня, покрытого фиолетовым крепом, которого большинство принимало за настоящего боевого коня Наполеона, "не соображая, что если б он прослужил Наполеону хоть только два года, и то ему теперь было бы целых тридцать лет, - возраст почти невозможный для лошади", сыграла старая лошадь, которая вот уже десять лет с успехом выступала в роли боевого коня на всех парадных военных похоронах18. Луи Филиппу не удалось использовать в своих интересах преклонение перед Наполеоном. Более того, на всплеске этой волны Луи Наполеон Бонапарт, племянник императора, в 1840 г. предпринял очередную неудачную попытку захвата власти во Франции.

Натянутость в отношениях Луи Филиппа с европейскими монархами была преодолена далеко не сразу. Император Николай I никогда не называл Луи Филиппа "братом", как это было принято между монархами. В июле 1833 г. на балу в парижской ратуше в честь третьей годовщины Июльской революции не присутствовали представители Австрии, России, Испании, Сардинии, Баварии, Голландии, Вюртемберга19. Луи Филипп, весьма ревностно относившийся к тонкостям этикета, болезненно воспринимал подобное отношение к своей монаршей персоне. Король как-то сказал своему послу в Вене графу Л.-К. Сент-Олеру: "Я очень хорошо понимаю, каково мое сегодняшнее положение по сравнению с другими европейскими государями. Каждый царствующий монарх с большим или меньшим сожалением видит меня на троне Франции, соглашается с моей королевской властью, но только с властью пожизненной. Император Николай I рассматривает всякие персональные отношения со мной так, как если бы я был болен чумой. Он скорее согласится отрезать себе руку, чем написать: Брат мой. По отношению к моему возрасту и характеру такое поведение не совсем подходит. Но не стоит ожидать от молодого монарха подобной философии. Однако если в тот момент, когда мой сын взойдет на трон, все останется в таком же состоянии, катастрофа будет неизбежна"20.

В другой раз король заметил Гюго: "Есть две вещи, которые ненавидят европейские короли - Францию и меня. Меня они ненавидят даже больше, чем Францию... Они меня ненавидят, потому что я - Орлеан, они меня ненавидят, потому что я - это я. Что касается Франции, то они ее не любят, но они с ней примирятся, если она окажется в других руках..."21.

Что касается прозвища "король-буржуа", то Луи Филипп получил его за вполне буржуазный стиль жизни, который он вел, как до восшествия на престол, так и после. Стремясь опереться на буржуазию, Луи Филипп адаптировал к ней свой костюм, свое душевное состояние, нравы. Он принимал у себя представителей оппозиции; своих детей отдал учиться в общественную школу - "Коллеж Генриха IV"; он любил гулять по Парижу один, по крайней мере, в первые годы царствования. Он гримировался под буржуа с головы до ног, и у него это так искусно получалось, что все в итоге согласились с "буржуазностью" Луи Филиппа. Его голова в форме груши22, густые бакенбарды, большие глаза, хитрый взгляд - все это не имело ничего общего с королевским величеством, он выглядел как типичный парижского буржуа. Когда он не носил униформу члена Национальной гвардии, он был одет в голубой сюртук с золотыми пуговицами, белый жилет, хлопчатобумажные панталоны, и никогда не выходил без своего легендарного зонтика. С первых дней своего пребывания на троне Луи Филипп постоянно пел "Марсельезу". В Ратуше, на улице, в Пале-Рояль - везде он ее пел с воодушевлением, положа руку на сердце, устремив к небу глаза. Как отмечал Р. Аппоньи, он "был готов поверить, что у короля в кармане есть трехцветный носовой платок, которым при необходимости он готов воспользоваться как знаменем"23.

Вот как писал Гюго о "буржуазности" Луи Филиппа: "Он редко бывал у обедни, не ездил на охоту и никогда не появлялся в опере. Не питал слабости к попам, псарям и танцовщицам, что являлось одной из причин его популярности среди буржуа. У него совсем не было двора. Он выходил на улицу с дождевым зонтиком под мышкой, и этот зонтик надолго стал одним из слагаемых его славы. Он был немного масон, немного садовник, немного лекарь. Однажды он пустил кровь форейтору, упавшему с лошади; с тех пор Луи Филипп не выходил без ланцета, как Генрих III без кинжала. Роялисты потешались над этим смешным королем - первым королем, пролившим кровь в целях излечения".

Еще одним аспектом "буржуазности" Луи Филиппа в глазах французов была его приверженность семейным ценностям. Глубокая нежность Луи Филиппа к своей большой семье была общеизвестным фактом. Его домашний круг, по словам Гюго, был восхитителен; "там добродетели сочетались с дарованиями"24. Одна из дочерей Луи Филиппа, Мария Орлеанская, прославила свой род среди художников; старший сын, наследник престола, герцог Фердинанд Орлеанский, трагически погибший в 1842 г. в результате несчастного случая, известеный своими либеральными взглядами, был весьма популярен в армии и в целом в стране. Другой сын короля, Анри, герцог Омальский, стал в 1847 г. генерал-губернатором Алжира; сын Франсуа, герцог Жуанвильский, принимал активное участие в военных операциях на море, у берегов Марокко и Италии.

Главное, чем Луи Филипп напоминал буржуа - это своей страстью к деньгам. Он являлся одним из богатейших людей Франции, причем не только вследствие того, что был крупнейшим лесовладельцем и финансистом, но, прежде всего, благодаря наследству, доставшемуся ему от герцога де Бурбон-Пентьевра, его деда по материнской линии, внука короля Людовика XIV и одного из самых богатых людей своей эпохи. В качестве короля Луи Филиппу пришлось довольствоваться содержанием лишь в 12 млн. франков (в отличие от Карла X с его 40 млн)25. Вступая на престол, он не присоединил своих имений к государственным имуществам, как это делали короли Бурбоны, а дарственными записями закрепил большую часть за своими детьми, опасаясь, что с ним может произойти то же самое, что и с Бурбонами, и что он окажется в изгнании почти без средств к существованию. К концу 1830 г. состояние Луи Филиппа резко увеличилось также благодаря наследованию имений принца Конде.

Когда в 1843 г. королева Виктория была приглашена во Францию, в королевский замок Ё (Ей), во время прогулки по парку король галантно предложил ей персик. Королева оказалась в затруднении, не зная, как его очистить от кожицы. Тогда Луи Филипп достал из своего кармана большой нож со словами: "Когда-то мне приходилось жить, имея сорок су в день, и нож в кармане. С тех пор прошло много лет. И я мог бы оставить эту привычку, но я этого не сделал, поскольку никогда не знаешь, что тебя ждет".

Однако ничто не могло заслонить одну из его существенных черт - скупость. Мадам де Жанлис как-то обмолвилась: "Он был принцем, я из него сделала мужчину; он был неповоротливым, я его сделала ловким; он был скучным, я его сделала разговорчивым человеком; он был трусливым, я его сделала храбрым; он был скупым, и мне не удалось превратить его в щедрого человека".

Кроме этого недостатка, Луи Филипп обладал качествами, отнюдь не сближавшими его с буржуа. Он был храбрым человеком, хотя войны не любил, и неоднократно проявлял свое мужество в сражениях, в битвах при Вальми и Жемаппе; в Вандоме он спас тонущего человека. Как отмечал Ж. Берто, "хороший игрок и хороший солдат, он рисковал собой и своими близкими", он не только не боялся опасности, но любил испытывать судьбу26. Зонт и знаменитый парик Луи Филиппа, как черты принадлежности к буржуа, во многом были своеобразными рекламными приемами. По словам английского исследователя Т. Зелдина, прогулки по парижским улицам без сопровождения и охраны являлись не проявлением буржуазного склада души, а обдуманным шагом очень храброго человека, поскольку частые покушения на жизнь короля, а их было совершено восемь, делали Луи Филиппа своего рода рекордсменом среди монархов. Настоящие буржуа оставались в таких случаях дома. Как видим, "буржуазность" Луи Филиппа была двойственной: "манеры он усвоил при Старом порядке, а привычки при новом: то была смесь дворянина и буржуа, подходящая для 1830 года"27.

По мере укрепления своей власти Луи Филипп стал испытывать все меньше необходимости афишировать свои революционные чувства и свою "буржуазность"; "Марсельеза" стала все реже звучать на официальных мероприятиях. Луи Филипп как-то сказал своему министру Франсуа Гизо, что во время исполнения гимна он только открывает рот и уже давно перестал произносить слова28.

Луи Филипп был королем в высшей степени умным, активным, но властным и мелочным. Он хотел решать все дела сам, вмешиваться во все детали; суть его правительственной системы заключалась в том, чтобы управлять Францией с помощью, а не посредством палат. Российский чиновник Чубаров, посетивший Францию в 1837 г. и оставивший весьма интересные наблюдения о Луи Филиппе, писал: "По наружности кажется, что Луи Филипп не имеет никакого влияния на ход дел государственных, что все преимущества его заключаются в одном королевском титуле и в некоторых, весьма ограниченных, правах, по Хартии 1830 года ему предоставленных. Но, в самом деле, едва ли не выходит противное... он, имея на своей стороне президента палаты депутатов, распространил права конституционного короля далеко за пределы Хартии... Луи Филипп делает, что хочет, или, лучше сказать, держит обе палаты, и депутатов, и пэров, в таком положении, что они не делают только того, чего он не хочет: поспорят, пошумят, а всегда окончится так, как он предполагает"29.

Луи Филипп полагал, что должен обладать властными полномочиями еще и потому, что если он станет "бессильным" конституционным монархом и предоставит решение всех вопросов профессиональным политикам, то те ввергнут страну в ужасную смуту, революцию, войну, а его самого лишат престола30. Луи Филипп хотел отделаться от сильных политиков, таких как Л.-В. де Брой и А. Тьер, создавал, по крайней мере, до октября 1840 г., нестабильные министерства и не противодействовал затяжным министерским кризисам31. Н. Г. Чернышевский писал, что король "... стремился иметь министрами не тех людей, на которые указывало общественное мнение или хотя бы мнение большинства депутатов, а людей, которые были бы простыми исполнителями его личных желаний"32.

По словам политического и военного деятеля тех лет маршала Э. Кастеллана, "диктат министров для него был невыносим. Он всегда пытался плести интриги и вмешиваться в дела". Король как-то сказал герцогине Доротее де Дино, племяннице Ш.-М. Талейрана: "Знаете мадам, чтобы все шло хорошо, надо, чтобы я был управляющим всего, и в то же время, чтобы мне лично ничего не принадлежало" 33.

Королю было сложно совершать назначения, поскольку приходилось прислушиваться к мнению главы кабинета или министров. По этой причине некоторые важные дипломатические посты в начале царствования Луи Филиппа в течение многих месяцев оставались вакантными. Один из ярких французских политиков тех лет, О. Барро, отмечал в своих "Мемуарах", что хотя Луи Филипп "имел искреннее убеждение в необходимости представительных учреждений для Франции, был решительно настроен уважать произнесенную им клятву, однако в его характере имелись черты, очень мало совместимые с условиями существования этих институтов". По словам Барро, в короле сочетались "странная смесь буржуазной простоты и потребности доминировать; философский ум, более чем свободный в некоторых отношениях и предрассудки рождения; революционные чувства и необдуманный страх перед революцией..."34.

Современник событий, прославленный писатель Ф. Р. де Шатобриан, не испытывавший симпатий к королю и возглавляемому им режиму, отмечал в "Замогильных записках": "Превосходство Филиппа очевидно, но относительно; живи он в эпоху, когда в обществе еще теплилась жизнь, вся его посредственность вышла бы наружу". По словам Чубарова, "может быть, никто лучше Луи Филиппа не знает своего народа со всеми его недостатками, непостоянством, причудами истинно-женскими; с его непомерным тщеславием, с его аристократическим требованием на свободу и вольность. Французы все дышат свободою, уравнением прав всех состояний, а между тем никто не хочет быть в одной категории с большею частью народа"35.

Период с 1840 г., с момента формирования министерства 29 октября под руководством Н. Сульта, а фактически Ф. Гизо, занимавшего с 1840 по 1848 гг. пост министра иностранных дел, а в 1847 г. ставшего главой правительства, многие исследователи называют "личным правлением короля". Как писал Шатобриан, "Филипп поработил всех своих приближенных; он надул своих министров: назначил их, потом отставил, снова назначил, скомпрометировал, - если сегодня что-нибудь еще может скомпрометировать человека, - и снова отстранил от дел"36.

Сын короля, принц Жуанвильский, писал своему брату, герцогу Немурскому: "Нет больше министров; их ответственность равна нулю; все дела восходят к королю; все это дело короля, который извратил наши конституционные учреждения".

Луи Филипп и Гизо составили особую политическую пару, отличавшуюся своей стабильностью, единством и силой. Гизо говорил, что политика Луи Филиппа - это и его собственная политика, а король отвечал, что Гизо - это его уста. Между ними установилась полная гармония и единодушие взглядов. Нельзя сказать, что король узурпировал все ветви власти. Одной из важных составляющих режима представительного правления является разделение власти между кабинетом министров, элементом подвижным, и главой государства, элементом фиксированным. Можно сказать, что за восемь лет между этими элементами произошла своего рода "спайка", соединение.

Король так говорил о своем министре: "... это человек солидный, на него вполне можно положиться, а таких я особенно ценю, потому что они редки". 5 ноября 1846 г. Луи Филипп писал Гизо: "Мне важно не только то, что Вы хорошо знаете мою мысль, всю без остатка, но и то, что я знаю также Вашу; это взаимное знание может приблизить нас к истине, насколько это позволяет наше человеческое несовершенство".

Гизо, со своей стороны, также восторженно отзывался о Луи Филиппе. "Ни один человек не был более либеральным в философском и современном смысле этого слова; более пропитанным духом своего времени во всех вопросах, касающихся человечества". По мнению Гизо, в характере короля наблюдалось "редкое сочетание чуткости и непринужденности, пылкости и расчетливости..."37.

В то же время, следует помнить, что такое теоретическое и тактическое согласие установилось только между Луи Филиппом и Гизо, а не в целом между королем и правительством или правительством и обществом, а непопулярность Гизо стала распространяться и на самого короля.

Луи Филиппа, однако, мало беспокоили обвинения в том, что он сконцентрировал в своих руках всю полноту власти и даже, по словам Чернышевского, "успел обратить в такую машину Гизо, человека с великими талантами, поддавшегося хитрым обольщениям, воображавшего, что управляет Луи Филиппом, между тем как Луи Филипп водил его за нос"38.

В преклонном возрасте король отличался крепким здоровьем и большой активностью. Внешне в эти годы короля вряд ли можно было назвать привлекательным, хотя в молодости он был весьма красивым мужчиной. По словам русского публициста, с годами он "одряхлел и сильно страдает грыжею. Лицо его от полноты приняло странную форму, и если б не глаза, в которых отсвечивается много хитрости и ума, то общее выражение его физиономии изображало бы совершенного добряка, неспособного ни к каким хитрым замыслам"39.

Как отмечала одна английская газета, "образ жизни короля был очень правильным, и за исключением занятий поздней ночью, он не делал ничего такого, что могло бы повредить его самочувствию. Уверяли, что король из шести ночей пять проводит с одиннадцати или с двенадцати часов совсем один. В это время он занимается перепиской со своими дипломатами, делает заметки о планах на завтрашний день, один час посвящает ведению своего дневника. Хотя король ложится так поздно, встает он очень рано, и если находится за городом, то прогуливается до завтрака"40.

Кроме того, король часто брал судебные дела и проводил всю ночь за пересмотром какого-нибудь процесса, полагая, что дать отпор Европе - это очень важно, но еще важнее - вырвать человека из рук палача. Иногда груды судебных дел заваливали его стол; он просматривал их все. Однажды Луи Филипп сказал одному из своих приближенных: "Сегодня ночью я отыграл семерых"41.

"Политика, более семейная, нежели национальная"42, - писал о царствовании Луи Филиппа Гюго. "Две страсти губят его достоинство: чрезмерная любовь к собственным детям и ненасытная жажда богатства; обе они будут беспрестанно помрачать его рассудок", - так отзывался о правлении Луи Филиппа Шатобриан. Подобные упреки Луи Филиппа в осуществлении династической политики, пренебрежении национальными интересами Франции были весьма распространены во французском обществе. Короля обвиняли в том, что он "был скромен во имя Франции", и что в нем "слишком громко говорило отцовское чувство". Действительно, Луи Филипп, умевший нравиться, и всегда пользовавшийся расположением толпы, далеко не всегда был в милости у нации43. Как отмечал английский политический деятель тех лет Ч. Гревилл, который лично с королем знаком не был, "он, конечно, обладал важными качествами, и в его характере были иные черты, помимо эгоизма и двуличия. Но этого было достаточно, чтобы, несмотря на привлекательные стороны его натуры, он никогда не внушал ни любви, ни уважения вне тесного круга его семьи и нескольких старых друзей, которые были к нему очень привязаны"44.

К концу 1840-х гг. король стал упрям, как никогда прежде. Он был убежден, что его "система", как он говорил, была правильной, что никто на самом деле не желал реформ, что кризис был вызван язвительными агитаторами, что народ его любил, а Национальная гвардия была его самой надежной опорой и была такой же прочной, как в 1830 году. Между тем, уже в 1841 г. выбор офицеров в так называемых "плохих" легионах был весьма показателен: зачастую капитанов и даже командующих батальонов выбирали из числа офицеров, "которые не имели другой славы, кроме своих анархистских мнений и активного участия в некоторых актах беспорядка".

Доискиваясь до причин непопулярности умеренной, осторожной политики Луи Филиппа, следует учитывать особенности национального характера французов с их постоянной тягой к переменам, когда становится особенно понятным смысл высказывания А. Ламартина "Франция скучает". Очень точно суть отношения французов к политике Луи Филиппа была отражена французским литератором, воспитателем, а затем секретарем сына Луи Филиппа герцога Омальского А. Кювийе-Флери, который писал о короле: "Это был хороший политик, человек серьезный и положительный, очень активный и предвидящий, стремившийся править согласно законам и говоривший людям: "Живите спокойно, будьте трудолюбивы, торгуйте, обогащайтесь, будьте свободными, уважая свободу и не потрясая государство". Король, который говорит подобным языком, который требует от народа только того, чтобы быть счастливым, который не предлагает ему никаких экстраординарных спектаклей, никаких эмоций, - и это легитимный король свободной нации! И подобный режим длился восемнадцать лет? Не слишком ли?!"45.

Это прекрасно понимали в России. Так, во Всеподданнейшем отчете III отделения за 1839 г. отмечалось: "Продолжительный мир и продолжительная война, две крайности, производят в людях одинаковые последствия: колебания умов, жажду перемены положения, а это самое производит толки, из которых образуется мнение общее"46.

Кроме того, причины непопулярности политики Луи Филиппа в широких слоях населения следует искать и в менее абстрактных факторах, чем национальный характер, а именно в отказе правительства Луи Филиппа от предлагавшихся реформ, прежде всего реформы избирательного права. Дело в том, что либералы-орлеанисты весьма осторожно подходили к подобным проектам, считая, что необходимо стабилизировать, закрепить уже достигнутые результаты, а не подвергать постоянным изменениям и так неспокойное французское общество.

Орлеанисты, которых современники зачастую справедливо обвиняли в доктринерстве, не до конца осознавали, что решение задач, выдвинутых новыми обстоятельствами, было невозможно в рамках прежних доктрин. Как справедливо отмечал современный английский исследователь Дж. Грей, "если вообще и возможна стабильность в политике, то ее обеспечивают постоянные изменения, а не застывший характер структуры основных свобод и легалистских конструкций". Это в итоге признали сами лидеры орлеанистов. Гизо, рассуждая о преобразованиях в итальянских государствах, писал в 1847 г.: "Мы являемся решительными консерваторами... Но в то же время... мы решили быть консерваторами разумными. Мы верим, что для самых консервативных правительств существует долг и необходимость признать и осуществить без колебаний изменения, которых требуют социальные нужды, рожденные новым состоянием дел и духа... Если они будут отклонены, то это приведет... сначала к глубокой болезни, потом к продолжительной борьбе, и, рано или поздно, к ужасному взрыву"47.

Уже после революции 1848 г. Луи Филипп в беседе с журналистом говорил, что он посвятил свое царствование попыткам обуздать революционный дух и в то же время гарантировать постепенное развитие принципов 1789 года. Он полагал, что если бы реформаторское движение восторжествовало, то к власти пришли бы революционные силы, которые ввергли бы Европу в войну; он предпочел отречься от престола, но не становиться королем революции. Он не прибег к силе, ибо испытывал перед гражданской войной такой же страх, как перед войной международной.

Одним из главных объектов критики был отказ от проектов реформирования избирательной системы во второй половине 1840-х годов. Вопрос о расширении избирательного корпуса занимал Луи Филиппа и его министров с первых дней после Июльской революции. Основные принципы новой избирательной системы были намечены в Хартии 1830 г. и окончательно закреплены в избирательном законе от 19 апреля 1831 года. Эта реформа почти вдвое увеличила число избирателей по сравнению с периодом Реставрации. Избирательный корпус составлял 166 813 человек, плативших 200 франков прямых налогов, 1262 избирателя, плативших менее 200 франков и 668 "способных" - всего 168 813 человек (по другим данным - 188 00048), что составляло несколько больше пяти избирателей на одну тысячу жителей49.

Для современников, привыкших за годы Реставрации к медленному, но постепенному сокращению числа избирателей, это увеличение могло быть настоящим потрясением. Хотя Франция далеко отставала от Великобритании и Бельгии по количеству избирателей на 1 тыс. жителей, в целом, тенденция была прямо противоположной тому, что происходило в годы Реставрации.

В то же время, орлеанисты не предполагали дальнейшего реформирования избирательной системы во Франции, являясь приверженцами цензовой демократии и жестко увязывая собственность и политические права. По твердому убеждению либералов, начиная с Б. Констана, только собственность, предоставляющая достаточный досуг, дает человеку возможность осуществлять политические права. Осторожное отношение либералов к идее всеобщего избирательного права диктовалось их уверенностью в том, что эффективно участвовать в общественной жизни может лишь человек, способный принимать ответственные решения, обладающий в силу своей достаточной образованности необходимой политической грамотностью, в силу оседлости - интегрированный в реальные социальные структуры, в силу устойчивого материального достатка - имеющий конкретные личные интересы и не склонный к опасному для общества радикализму.

Однако без всяких реформ к 1846 г. число избирателей достигло 240 983 человек, то есть увеличилось на 45% по сравнению с 1814 годом. Это явилось, с одной стороны, следствием роста численности населения Франции: с 1831 по 1846 гг. оно увеличилось с 32,5 до 35,4 млн. человек. Однако это увеличение составило всего лишь 9%, в то время как увеличение числа лиц, пользующихся избирательным правом, достигло 45%. Эти цифры говорят о том, что увеличение избирательного корпуса было следствием роста экономического благосостояния граждан; очевидно, режим Июльской монархии создавал благоприятные условия для развития их экономической активности. Однако оппозиция не была готова к такому медленному, эволюционному развитию: если в 1830-е гг. она выступала только с требованиями расширения избирательного права, то во второй половине 1840-х гг. уже требовала провозглашения всеобщего избирательного права во Франции. К тому же, немало разбогатевших торговцев и промышленников так и остались за бортом цензовой системы, поскольку в расчет принимались не размеры богатства вообще, а уплачиваемые налоги, главным образом с недвижимого имущества (земельной собственности)50.

Объектом серьезной критики правительства являлся также внешнеполитический курс Луи Филиппа. Лидеры орлеанистов, такие как Ф. Гизо, В. де Брой, К. Перье полагали, что в изменившихся геополитических условиях, в условиях плюрализма форм государственного устройства тогдашнего мира, а именно сосуществования абсолютистских и конституционных режимов, Франция могла укрепить свои позиции, отказавшись от прямой агрессии и насильственного распространения либеральных идей и институтов в Европе. Как отмечал Ж. Берто, на долю Луи Филиппа "выпало много авантюр, и он их больше не хотел для Франции"51.

Между тем, умеренный, компромиссный политический курс правительства был подвергнут критике как со стороны оппозиции, так и со стороны общественности, выступавших за активные, широкомасштабные действия и живших в плену "наполеоновской легенды" величия Франции, ее лидирующего положения в Европе. В следовании политике "европейского концерта" широкие круги французской общественности, как, впрочем, и других стран, усматривали торжество принципов легитимизма, пренебрежение национальными интересами страны в угоду интересам династическим. В условиях роста патриотических настроений и обостренного чувства национального самосознания даже обычные в дипломатической практике компромиссы воспринимались французами весьма болезненно.

Оппозиция обвиняла правящие круги Франции в проведении политики, противоречившей национальным интересам страны, ущемлявшей ее национальное достоинство. Гизо упрекали в том, что он, якобы, желал мира "любой ценой", что в угоду сохранения "сердечного согласия"52 с Великобританией был готов пожертвовать национальными интересами Франции и именовали "лордом Гизо" или "лордом Валь-Рише", а возглавляемое им правительство "министерством заграницы". В последние годы существования режима Июльской монархии оппозиция обвиняла правительство в стремлении сблизиться с абсолютистскими монархиями Европы - Австрией и Россией, воплощавшими в глазах французов ненавистную им Венскую систему.

По справедливому замечанию В. В. Дегоева, поведение короля Луи Филиппа и лидеров Сопротивления "составляло контраст имперско-реваншистским настроениям французского общественного мнения". Как отмечал Гюго, осторожная внешняя политика Луи Филиппа была "навязана" французскому народу, "у которого в его гражданских традициях было 14 июля, а в военных традициях - Аустерлиц". Барро, в духе того времени сравнивая Июльскую революцию 1830 г. и Славную революцию 1688 - 1689 гг. в Англии, отмечал различия в первых дипломатических шагах Вильгельма Оранского и Луи Филиппа Орлеанского. Он писал в своих "Мемуарах": "Вильгельм, едва был провозглашен королем Англии, бросил Людовику XIV гордый вызов, который должен был означать принижение великого короля и триумф дела реформы в части Европы. Луи Филипп, напротив, бросился извиняться за свое восхождение. Он говорил, что поднялся на трон единственно с целью восстановить порядок во Франции и завершить революцию... Он дошел до того, что в знаменитом письме к императору России оценивал как "катастрофу" событие, которое сделало его королем французов"53.

Такая критика внешнеполитического курса Луи Филиппа вряд ли была обоснованной. В области внешней политики орлеанизм явился первой попыткой сознательно "приучить" французов к проведению разумного и взвешенного курса, учитывающего реальные возможности страны. Однако французское общество осознало приемлемость внешнеполитического курса орлеанистов, или, по крайне мере, вынужденно примирилось с ним лишь после поражения во франко-германской войне 1870 - 1871 гг., когда Седан напомнил о Ватерлоо. Вплоть до этого времени инерция внешнеполитического экспансионизма, рожденная революцией конца XVIII в. и наиболее ярким образом воплотившаяся в наполеоновских войнах, продолжала будоражить французское общество.

Критика внешнеполитического курса правительства оппозицией зачастую не носила конструктивного характера, а являлась средством борьбы за власть, дискредитации кабинета и его низвержения; она была вызвана в большинстве случаев не столько действиями орлеанистов, сколько недовольством ими самими, их персонами. События, последовавшие за революцией 1848 г., подтвердили это: республиканцы, по сути, продолжили внешнеполитическую линию своих прежних противников - орлеанистов.

В годы Июльской монархии Франция вступила в полосу небывалого экономического подъема, которому правительство Луи Филиппа немало содействовало рядом продуманных мер, в частности созданием транспортной инфраструктуры. В 1836 г. был принят закон о проселочных дорогах, а в 1842 г. - о железных дорогах, способствовавший активизации железнодорожного строительства. Это в свою очередь стимулировало развитие промышленности по всей технологической цепочке. Однако, как отмечал Ревякин, промышленный бум способствовал не укреплению режима, а обострению противоречий. Значительно усилился класс капиталистических собственников и предпринимателей, все более тяготившихся всевластием "нотаблей" и требовавших продолжения либеральных реформ. По замечанию русского публициста Г. Вызинского, орлеанисты, заботясь о большинстве в палате, мало думали о большинстве в стране, в народе. Принимая слишком отвлеченно принцип "laisser faire", они мало обращали внимания на торгово-промышленные интересы, мало заботились о положении низших классов общества. "Я могу только сожалеть о вас", - говорил Луи Филипп эльзасским рабочим, жаловавшимся на недостаток работы. Такие заявления короля вписывались в рамки общего подхода к социальным проблемам, существовавшего в Европе первой половины XIX века. Либералы полагали, что государство не должно обременять себя социальными функциями, считая их уделом частных лиц или благотворительных организаций. Как полагал Гизо, улучшение материального благосостояния основной массы населения зависело, прежде всего, не от государства, а от самих людей. Государство должно создавать благоприятные условия, то есть поддерживать порядок и стабильность для развития экономической активности. "Долг правительства заключается в том, чтобы прийти на помощь обездоленным классам, помочь им укрепить их усилия в их растущем стремлении к благам цивилизации. В этом нет ничего более очевидного и более святого. Но это должно делать не государство, а сами люди"54.

Однако было бы неправильно утверждать, что правительство Луи Филиппа ровным счетом ничего не сделало в социальной сфере. 22 марта 1841 г. король промульгировал закон о детском труде на мануфактурах, заводах и в мастерских, согласно которому запрещался ночной труд детей и ограничивалась продолжительность рабочего дня восьмью часами для детей в возрасте от восьми до двенадцати лет и двенадцатью часами для подростков в возрасте от двенадцати до шестнадцати лет.

Июльскую монархию поразил и серьезный династический кризис. 13 июля 1842 г. погиб старший сын и наследник Луи Филиппа, герцог Орлеанский. После его смерти наследником трона был объявлен внук Луи Филиппа граф Парижский, которому исполнилось всего четыре года. Учитывая почтенный возраст короля, это обстоятельство практически исключало возможность гладкого и безболезненного наследования власти. Тем более что регентом при малолетнем короле должен был стать герцог Немурский, снискавший репутацию консерватора и политически негибкого человека.

Сельскохозяйственный, промышленный, торговый и финансовый кризис, поразивший Францию в 1845 - 1847 гг., только аккумулировал все эти проблемы и усилил широкое недовольство правящим режимом. Как отмечал Т. Зелдин, "...кризисы породили не только множество безработных и голодных, но поставили средний класс в бедственное положение, а высший - заставили осознать, что пошатнулись сами основы общества". В то же время, режим Луи Филиппа ослабел задолго до экономического кризиса. Вполне возможно, что если бы экономического кризиса и не случилось, Луи Филипп все равно отрекся бы от престола. С другой стороны, можно согласиться с утверждением Зелдина, что события 22 - 24 февраля 1848 г. вовсе не доказывают неизбежность падения монархии именно в это время. Республика, по его словам, была установлена не потому, что старый правящий класс был разгромлен, а потому, что он оставил свои позиции. "Республика победила прежде всего потому, что монархия потеряла самообладание, веру в себя и в собственное предназначение", - писал историк55. Действительно, февральская революция удивила даже самых решительных республиканцев. Они надеялись на успех своего дела только в относительно далеком будущем и были почти удивлены, что присутствуют при столь быстром свержении режима. Тем более такая развязка событий была неожиданна для правящих кругов. Герцог де Брой отмечал, что "февральские события обрушились на него как удар грома"56.

В то же время при анализе причин крушения Июльской монархии необходимо учитывать, что политическая база режима, в особенности "политический класс", то есть круг лиц, в той или иной мере участвовавших в управлении государством, оказалась чрезмерно узкой. Луи Филипп пытался проводить политику "золотой середины", равноудаленной от деспотизма и анархии, от сословных привилегий и идей всеобщего равенства и демократии. Орлеанизм - это правительство нотаблей, элит по уровню богатства и социального положения. Но если, согласно Хартии 1830 г., власть короля основывалась на принципе договора между ним и народом, на деле такой договор существовал только между королем и элитами, а политика компромисса означала наличие такового только для элит. Правительство не сумело приспособиться к переменам, происходившим в стране во второй четверти XIX века.

24 февраля 1848 г. Луи Филипп после продолжительных колебаний подписал отречение от престола в пользу своего внука, графа Парижского, однако это не спасло режим: во Франции была провозглашена республика. При содействии английского консула королевская семья, за исключением герцогини Орлеанской и ее детей, бежала в Англию, без денег и даже без сменной одежды. Во Франции это было воспринято именно как бегство; Луи Филиппа, который не раз доказывал свою храбрость и который отнюдь не был трусливым человеком, французы осуждали. Как отмечал Ч. Гревилл, в эти дни Луи Филиппу опасность не угрожала, "народ не жаждал крови". По его мнению, Луи Филипп мог бы попытаться снизить накал страстей и пойти народу на уступки57.

Оказавшись в Великобритании, "гости" поставили в сложную ситуацию королеву Викторию. Премьер-министр Дж. Рассел и Г. Дж. Пальмерстон настаивали, чтобы королева не оказывала Луи Филиппу великодушного приема и помощи, поскольку это могло быть расценено новым французским правительством как содействие в возвращении бывшего монарха к власти. Кроме того, сама Виктория помнила обиду, нанесенную ей французским правительством и Луи Филиппом лично в деле "испанских браков", повлекших за собой осложнение в англо-французских отношениях. Однако в итоге победили чувство монархической солидарности и родственные связи: Луи Филипп был свекром любимого дяди Виктории, короля Бельгии Леопольда. Леопольд в очередной раз выступил в традиционной для него роли европейского посредника, предоставив в распоряжение тестя дворец в Клермонте, и заявил, что он там может жить столько, сколько потребуется. Как отмечал Гревилл, перемены в настроениях Виктории произошли не без влияния ее супруга принца Альберта. Гревилл сообщал о визите английской королевской семьи в Клермонт и отмечал, что один из сыновей королевы приветствовал Луи Филиппа как "Ваше Величество", очевидно, "выполняя приказ своей матери"58.

Об этих изменениях писала и российская подданная княгиня Д. Х. Ливен, с 1835 г. проживавшая в Париже и после революции 1848 г. также оказавшаяся в Англии. В письме от 4 (16) марта из Лондона она отмечала, что, несмотря на английскую неприязнь к Франции, королевская семья была принята с большим уважением к ее несчастью59.

Жизнь обитателей Клермонтского поместья была непростой как в материальном, так и в психологическом плане. Начать с того, что Клермонтский замок долгое время пустовал, и его коммуникации пришли в негодность. Неисправность канализации спровоцировала вспышку непонятной инфекции в замке. Библиотекарь и некоторые слуги умерли; королева Мария-Амелия и принц Жуанвильский тяжело заболели. Болезнь не задела короля и принца Немурского, налегавших на вино и пиво, и детей, больше употреблявших молоко. Вся семья была вынуждена не несколько месяцев переехать в Сассекс60.

Луи Филипп тяжело переживал изгнание. Ливен сообщала, что он "плачет и падает духом... содрогается под своей печалью", а королева "взывает к Богу и плачет"61.

Королевская семья оказалась в сложном финансовом положении, поскольку все состояние и имущество Луи Филиппа осталось во Франции и было подвергнуто секвестру. Часть личного состояния, главным образом, владение в Нейи, подлежала отчуждению; замок в Нейи был сожжен во время беспорядков. Что касается "апанажей", то есть уделов, то они подлежали включению в национальный фонд и, соответственно, были полностью утрачены королем62.

Секретарь Луи Филиппа, прибывший в Лондон, привез неутешительные известия о том, что генерал Кавеньяк решительно возражал против возвращения королевской семье ее состояния. В итоге, вопрос все-таки был решен положительно, однако, как писал Гревилл в конце ноября 1848 г., "хотя палаты уже давно вотировали реституцию Орлеанам, деньги им посылать не спешат"63.

Ливен сообщала, что королева Мария-Амелия имела в своем распоряжении всего одну простую карету, запряженную одной лошадью: "Это было печальное зрелище... В Париже - всегда восьмерка лошадей, 50 человек эскорта, большая помпа. Какая отчаянная ситуация!" По словам Дарьи Христофоровны, это зрелище произвело большое впечатление на королеву Викторию. Принцессы Немурская, Жуанвильская и Омальская, как отмечала княгиня, сами заботились о гардеробе своих мужей64. Сообщая о душевном состоянии сыновей Луи Филиппа, Ливен писала, что ими постепенно овладевает тоска и бездействие. Дни протекали однообразно, и только редкие визиты бывших министров, политиков и писателей вносили некое оживление в распорядок дня королевской семьи.

Луи Филипп, однако, не терял надежды на восстановление во Франции монархии. Ливен так писала о надеждах и прогнозах королевской семьи: "Генерал Шангарнье - это их сторонник, на которого они особенно рассчитывают. Они делают ставку и на Тьера, но надо учитывать его личные амбиции. Ему необходимо регентство герцогини Орлеанской, что означает власть в руках Тьера. Между тем, герцогиня Орлеанская не испытывает к нему доверия, и, конечно, если бы возвращение графа Парижского было бы возможно, это стало бы новой причиной затруднений и раздоров. Король считает, что герцог Немурский также мог быть регентом. Другие склоняются к кандидатуре принца Жуанвильского по причине его популярности. В любом случае, король твердо выражает свое мнение, что Генрих V - это самая приемлемая кандидатура, потому что она единственная по-настоящему легитимная. Если Франция его примет, король Луи Филипп и вся его семья также его признают".

Однако надеждам Луи Филиппа не суждено было сбыться: на президентских выборах 10 декабря 1848 г. принц Луи Наполеон был избран президентом республики. По словам княгини Ливен, король был удивлен его колоссальным успехом и верно оценивал эту победу как пролог к смерти республики65.

Луи Филипп прожил в замке Клермонт до конца своей жизни. Он умер 26 августа 1850 г. в возрасте 76 лет. Однако "говоря политическим языком, он был мертв уже давно. Это событие, которое три года назад вызвало бы сенсацию в Европе, не произвело сегодня большого эффекта..."66. 9 июня 1876 г. останки Луи Филиппа и его супруги, пережившей мужа на 16 лет, были перевезены из Англии и перезахоронены в королевской часовне Сен-Луи в Дре, в департаменте Ор-и-Луар.

Как же в конечном итоге оценили деятельность Луи Филиппа современники? По словам Гюго, Луи Филипп "...занял бы в истории место среди самых прославленных правителей, если бы немного больше любил славу и если бы обладал чувством великого в той же степени, в какой обладал чувством полезного". "...Наделенный чем-то от Карла Великого и чем-то от ходатая по делам... был основателем династии и ее стряпчим; в целом, личность значительная и своеобразная, государь, который сумел упрочить власть, вопреки тревоге Франции, и мощь, вопреки недоброжелательству Европы, Луи Филипп будет причислен к выдающимся людям своего века...". Шатобриан же отмечал, что Луи Филипп был "единственным властителем, которого могут вынести французы"67.

Годы правления Луи Филиппа явились периодом высокой деловой активности, институциональной стабильности и внешнего мира. По словам французского исследователя Ж. Антонетти, Луи Филипп был умным человеком, он мог стать великим королем, но дело было в том, что Франция не хотела больше королей, ни бесславных, ни великих68. Между тем Луи Филипп очень хотел быть королем, королем настоящим и великим.

Примечания

1. Цит по: ГЮГО В. Посмертные записки. 1838 - 1875. М. 2007, с. 73.

2. BERTAUT J. Louis-Philippe intime. P. S.a, p. 19, 81 - 82.

3. Ibid., p. 20.

4. ГЮГО В. Отверженные. Собрание сочинений в семи томах. Т. 4. М. 1995, с. 19.

5. РЕВЯКИН А. В. Французские династии: Бурбоны, Орлеаны, Бонапарты. - Новая и новейшая история, 1992, N 4, с. 94.

6. Архив внешней политики Российской империи (АВПРИ), ф. 133, оп. 469, д. 198, л. 92об.

7. LOUIS PHILIPPE. Pensees et opinions de Louis Philippe sur les affaires de l'etat. P. 1850, p. 236.

8. BROGLIE due de. Les Souvenirs, 1795 - 1870, v. 4. P. 1886, p. 24 - 25, 39.

9. В депеше К. В. Нессельроде от 18 августа 1830 г. отмечалось, что "вопрос признания герцога Орлеанского королем французов не является вопросом частного характера. Это вопрос европейский, от которого зависит слава Франции и слава правительств и народов в целом". АВПРИ, ф. 184, оп. 520, д. 39, л. 106об. - 107, 145 - 146.

10. Там же, ф. 137, оп. 475, д. 1, л. 30об. -31об.

11. LOUIS PHILIPPE. Op. cit., p. 236 - 241.

12. LAMARTINE A. de. Lamartine par lui-meme. P. 1892, p. 357.

13. АВПРИ, ф. 133. Канцелярия МИД, оп. 469, д. 197, л. 77; л. 289. Донесение Поццо ди Борго от 28.01(9.02). 1831; л. 283об., 284об.; ф. 187, оп. 524, д. 100, л. 21об. Донесение Поццо ди Борго от 23.01(4.02).1831.

14. BERTAUT J. Op. cit., p. 76.

15. АВПРИ, ф. 133, оп. 469, д. 134, л. 45. Донесение Н. Д. Киселева от 5(17).01.1844.

16. APPONYI R. Vingt-cinq ans a Paris. (1826 - 1850). Journal du compte Rodolphe Apponyi, attache de l'ambassade d' Autriche a Paris. T. 2. P. 1913, p. 304.

17. BERTAUT J. Op. cit., p. 88.

18. ГЮГО В. Посмертные записки, с. 26, 37.

19. CASTELLANE E.V.E.B. Journal du marechal de Castellane (1804 - 1862). V. 1 - 3. P. 1896, p. 86.

20. Цит. по: THUREAU-DANGIN P. Histoire de la monarchie de juillet. V. 3. P. 1884 - 1892, p. 80.

21. Цит. по: BERTAUT J. Op. cit., p. 81.

22. Луи Филипп, как известно, стал излюбленным объектом ядовитых карикатур, самой известной из которых была карикатура Шарля Филиппа, на которой голова и лицо короля благодаря трансформации некоторых черт постепенно превращается в грушу.

23. BERTAUT J. Op. cit., p. 76 - 77, 79.

24. ГЮГО В. Отверженные, т. 4, с. 18, 19.

25. ЗЕЛДИН Т. Франция. 1848 - 1945. Честолюбие, любовь и политика. Екатеринбург. 2004, с. 358; Французские короли и императоры. Ростов-на-Дону. 1994, с. 526.

26. BERTAUT J. Op. cit., p. 83, 85.

27. ЗЕЛДИН Т. Ук. соч., с. 357 - 358; ГЮГО В. Отверженные, т. 4, с. 18.

28. BERTAUT J. Op. cit., p. 79.

29. Государственный архив Российской Федерации (ГАРФ), ф. 109, оп. 4а, д. 60, л. 2об.

30. ЗЕЛДИН Т. Ук. соч., с. 357.

31. BROGLIE G. L'Orleanisme. La ressource liberal de la France. P. 1981, p. 293.

32. ЧЕРНЫШЕВСКИЙ Н. Г. Июльская монархия. ПСС. Т. VII. М. 1950, с. 135.

33. BERTAUT J. Op. cit, p. 80, 81.

34. BARROT O. Memoires posthumes de Odilon Barrot. V. 1. P. 1875 - 1876, p. 219.

35. ШАТОБРИАН Ф. Р. де. Замогильные записки. М. 1995, с. 552; ГАРФ, ф. 109, оп. 4а, д. 60, л. 2об.

36. ШАТОБРИАН Ф. Р. де. Ук. соч., с. 552.

37. Цит. по: ГЮГО В. Посмертные записки, с. 79; GUIZOT F. Memoires pour servir a l'Histoire de mon temps. V. 8. P. 1858 - 1867, p. 73, 74, 89.

38. ЧЕРНЫШЕВСКИЙ Н. Г. Ук. соч., с. 135.

39. ГАРФ, ф. 109, оп. 4а, д. 60, л. 2.

40. Сын Отечества, 1842, N 10, с. 3.

41. ГЮГО В. Отверженные, т. 4, с. 21.

42. Там же, с. 18.

43. ШАТОБРИАН Ф. Р. де. Ук. соч., с. 552; ГЮГО В. Отверженные, т. 4, с. 18 - 19.

44. GREVILLE Ch. Les quinze premieres annees de regne de la reigne Victoria. P. 1889, p. 443.

45. Цит. по: LUCAS-DUBRETON J. Louis-Philippe. P. 1938, p. 225.

46. Россия под надзором. Отчеты 111 отделения 1827 - 1869, с. 198.

47. ГРЕЙ Дж. Поминки по Просвещению. М. 2003, с. 251; GUIZOT F. Memoires..., v. 8, p. 353.

48. ЛАВИСС Э. РАМБО. История XIX века. Т. 3. М. 1938, с. 356.

49. В Великобритании в 1832 г. было 800 тыс. избирателей, то есть 32 избирателя на одну тысячу жителей. PONTEIL F. Les institutions de la France de 1814 a 1830. P. 1966, p. 144 - 146.

50. REMOND R. La vie politique en France. 1789 - 1848. T. 1. P. 1965, p. 303; АРЗАКАНЯН М. Ц., РЕВЯКИН А. В., УВАРОВ П. Ю. История Франции. М. 2005, с. 245.

51. BERTAUT J. Op. cit., p. 236.

52. Считается, что авторство термина "сердечное согласие" принадлежит лорду Дж. Г. Абердину (1784 - 1860), в 1841 - 1846 гг. возглавлявшему внешнеполитическое ведомство Великобритании. Французское выражение "entente cordiale" является переводом с английского.

53. ДЕГОЕВ В. В. Внешняя политика России и международные системы: 1700 - 1918 гг. М. 2004, с. 211; ГЮГО В. Отверженные, т. 4, с. 19; BARROT О. Op. cit., v. 1, p. 218.

54. РЕВЯКИН А. В. Французские династии: Бурбоны, Орлеаны, Бонапарты, с. 97; ВЫЗИНСКИЙ Г. Защитники парламентаризма и оппозиционная литература во Франции. Русский вестник, 1858, т. 17, кн. II, с. 570; GUIZOT F. Memoires..., v. 6, p. 347.

55. ЗЕЛДИН Т. Ук. соч., с. 404, 409, 410.

56. Цит. по: ROSANVALLON P. Le moment Guizot. P. 1985, p. 321.

57. GREVILLE Ch. Op. cit., p. 366.

58. Ibid., p. 373, 382.

59. ГАРФ, ф. 728, оп. 1, т. 2, д. 1664; т. 3, л. 16.

60. TEYSSIER A. Les enfants de Lui-Philippe et la France. P. 2006, p. 200.

61. ГАРФ, ф. 728, оп. 1, т. 2, д. 1664; т. 3, л. 36об.

62. TEYSSIER A. Op. cit., p. 201.

63. ГАРФ, ф. 728, оп. 1, т. 2, д. 1664; т. 3, л. 143; GREVILLE Ch. Op. cit., p. 399.

64. ГАРФ, л. 88об.; 41. Письмо от 22.03(3.04). 1848.

65. Там же, т. 4, л. 7об. -8, 199об.

66. GREVILLE Ch. Op. cit., p. 442.

67. ГЮГО В. Отверженные, т. 4, с. 18, 17; ШАТОБРИАН Ф. Р. де. Ук. соч., с. 553.

68. ANTONETTI G. Louis-Philippe. P. 2002, p. 948.


Sign in to follow this  
Followers 0


User Feedback

There are no reviews to display.




  • Categories

  • Files

  • Blog Entries

  • Similar Content

    • Тырсенко А. В. На пути к Брюмеру
      By Saygo
      Тырсенко А. В. На пути к Брюмеру // Вопросы истории. - 2017. - № 12. - С. 74-85.
      В работе на основе архивных документов рассматриваются либеральные истоки брюмерианских учреждений. Принимая во внимание формирование идей и политической практики французской либеральной традиции в конце XVIII в., данная тема исследуется в связи с фактами конституционного опыта того времени.
      Структура брюмерианских политических институтов на протяжении длительного времени теоретически осмысливалась Эмманюэлем-Жозефом Сийесом и была предложена им после прихода к власти в брюмере VIII г. Наполеона Бонапарта при подготовке Конституции VIII г. (1799 г.) и учреждении режима Консульства (1799—1804 гг.). В публикации речь пойдет об осмыслении Сийесом и близкими ему представителями либеральной мысли некоторых вопросов социально-политического устройства французского общества.
      В небольшой рукописи 1770-х гг., озаглавленной «О необходимости откровения», Э.-Ж. Сийес оригинальным образом трактует вопрос о религии и обществе в связи с критическим разбором сочинений католических апологетов — аббатов де Прада и Риба, которые отстаивали тезис о рациональности божественного откровения и происхождения религии.
      В центре внимания Сийеса соотношение свободы и необходимости применительно к двум эсхатологическим догматам в католицизме: о бессмертии души и о достаточности и универсальности божественной санкции, определяющей норму поведения людей. Сийес полагал, что разум ведет человека к определенной цели, исходя из отношений человека и Бога. Только разум устанавливает нормативные ограничения поведения людей, санкционируя проступки. Понятие о цели, к которой разум направляет человека, следует из рационалистических представлений об атрибутах Бога1.
      Сийес критикует положение о необходимости божественной санкции и предпочитает говорить о ее возможности, как и о возможности религиозного культа, поскольку знание о какой-либо вещи, без знания о способе ее существования, возможно только через отношение к другой вещи или же через представление о ней самой. Возможные способы нормативного ограничения поведения людей открывает только разум.
      По Сийесу, аббат де Прад, стремясь приспособить догматы католицизма к духу времени, выводит их происхождение, как и существование божественного откровения, из «света разума». Аббат говорит о том, что изначально вопрос о необходимости откровения не ставится. Конечную же цель он соотносит с установленным Богом религиозным культом, внутренним и внешним. Если подобное утверждение, с которым Сийес соглашается, считать первым принципом, то любовь к Богу выступает в качестве основной части религиозного культа.
      Дальнейшие рассуждения аббата де Прада по поводу доказательства бессмертия души и существования божественного откровения Сийес считает поверхностными. Так аббат де Прад утверждает, что Бог наделил людей желанием быть счастливыми, желанием, которое не может быть удовлетворено, если будут установлены пределы счастья. Бог является причиной существования личностного «я» в теле человека. Отсюда аббат де Прад делает вывод о причине любви человека к Богу. Сама же религия, по его мнению, должна быть открыта людям необходимым образом посредством божественного откровения, поскольку они не имеют иной возможности постичь высшие истины своего существования. Правда аббат де Прад выражает сомнение в модальности божественного откровения, считая его то необходимым, то возможным.
      Как же соотносятся разум и божественное откровение? Сийес исходит из тезиса о том, что разум может вести к откровению только в том смысле, в каковом он может быть связан логически с первыми очевидными принципами. Если существование хотя бы одного догмата откровения сводилось бы к одному из следствий, которое метод рассуждения выводит из первых принципов, тогда в откровении этого догмата не было бы смысла. Этот догмат всецело принадлежал бы рациональности. Католические апологеты, которые хотят использовать названный метод доказательства необходимости откровения, совершают ошибку, поскольку божественное откровение не зависит от рационалистического метода доказательств. По словам Сийеса, они «уничтожают одной рукой то, что возвели другой». Существование божественного откровения, настаивает Сийес, может рассматриваться как факт, который можно познать, а не как первый принцип, на который нам указывает разум. Любой факт существует независимо от разума, хотя именно разуму следует изучать основания существования факта. В этом смысле можно сказать, что разум признает существование откровения, как он признает существование Рима или Лондона. В противном случае, существование этих городов было бы не только реально, но и необходимо.
      О необходимости божественной санкции проступков людей аббат де Прад вместе с аббатом Рибом говорят, имея в виду несовершенство естественной санкции. Божественная санкция является прямым и необходимым следствием этой недостаточности. Но, по Сийесу, если в обществе два названных эсхатологических догмата христианской религии недостижимы, это означает, что естественная санкция вполне достаточна для общества. Если же искать наилучшую санкцию для проступков, тогда речь может идти о божественной санкции. Общество должно необходимым образом признать существование божественной санкции, но ее реальность обосновывается ее возможностью, следующей из первых принципов разума.
      Аббат де Прад доказывает только реальность существования Бога и религии2. Сийес же считает, что Бог существует необходимым образом, а божественная санкция — средство, необходимое для благосостояния людей, для достижения ими их общей цели. Необходимость религиозного культа для общества может следовать только из предположения, что Бог хочет этот культ и что он санкционирует людей, если они откажутся от культа. Так что религиозный культ не имеет необходимости ни для Бога, ни для людей. Данную истину может открыть только разум. Религиозный культ выступает как средство сдерживания людей путем мотивированной санкции, детерминирующей и оценивающей их действия. Но даже если объявить религию, существующую в качестве свободного акта, необходимой, невозможно сделать вывод о необходимости божественной санкции, так как Бог свободен в ее применении. Божественная санкция существует реально в качестве позитивной санкции, то есть мотивации соблюдения людьми норм поведения.
      Несмотря на то, что атрибуты Бога не обязывают его дополнить им самим установленный естественный закон позитивной санкцией, последняя значима, поскольку люди, предоставленные сами себе, не смогли бы соблюдать естественный закон в полной мере. С одной стороны, Сийес считает людей, созданных Богом, наделенными способностью познать и соблюдать естественный закон и без позитивной санкции, лишь бы они всякий раз должным образом использовали свою свободу. С другой стороны, Сийес полагает, что любое нарушение естественного закона происходит от незнания или порока, но то и другое — случайно в природе людей. Сийес убежден в том, что люди утратили способность следовать естественному закону как по своей собственной вине, так и в силу сложившегося положения народов и государств. Люди по своей воле отошли от собственной изначальной моральной природы, нормативного источника поведения. Значимость позитивной санкции есть следствие недолжного пользования свободой, вернее ее формами3.
      Люди не могут вернуться в то счастливое состояние, которое они покинули. Они находятся в плену ошибок, само общество является источником аморальности, а прогресс знаний об обществе недостаточен, чтобы постичь всю сложность общественных отношений. В этом состоянии недостаточности знаний об обществе, его закономерностях, а также несоблюдения естественного закона только божественная санкция являлась бы силой, способной побудить людей познать общественные отношения, исходя из естественного закона, и следовать ему в общественной жизни. Сийес делает вывод о том, что позитивная санкция важна для людей, даже если она не дополняет естественный закон и не исходит непосредственно от Бога4.
      Сийес является сторонником естественной религии: божественное начало является первопричиной и охранителем природы, общества, их законов. Естественная религия понимается как естественный закон, устанавливающий универсальный и достаточный религиозный культ, источник морально-этических норм. Цель Сийеса — установить взаимосвязь светского и религиозного начал в обществе, что делает возможным утверждение религии в качестве законной истины.
      Размышления Сийеса можно рассматривать в качестве идейной предпосылки для разрешения острых политических противоречий на религиозной почве конца XVIII в., главным образом в эпоху Французской революции и заключения Конкордата в 1801 году. К тому времени, в период брюмерианского Консульства (1799—1802 гг.), Сийес занимал пост председателя Сената, первого из учрежденных органов власти по Конституции 1799 г.5, обладавшего избирательными и конституционными полномочиями, которые Сенат делил с полномочиями Первого консула.
      Заметки Шарля-Жозефа-Матье Ламбрешта, хранящиеся в архивном фонде Сийеса, относятся к середине осени 1799 года. Ламбрешт, уроженец Бельгии, служил Французской республике и в качестве министра юстиции (6 сентября 1797 — 20 июня 1799 гг.) вел переписку с исполнительной Директорией. Его заметки более позднего времени оказались у Сийеса, с мая 1799 г. — влиятельного члена Директории, фактически направлявшего мнения своих коллег после переворота 30 прериаля VII г. (18 июня 1799 г.)6. В заметках Ламбрешт затрагивает наиболее важные вопросы административного управления в департаментах, которые оказались в центре его внимания во время поездки по северным французским департаментам и по новым департаментам на территории Бельгии, присоединенной к Французской республике в 1795 году. Путь Ламбрешта проходил по маршруту Суассон — Фим — Реймс — Ретель — Мезьер — Живе — Динан — Намюр — Юи — Льеж — Лувен — Брюссель7.
      Ламбрешт рассматривает в основном конституционные формы взаимодействия регламентирующей власти исполнительной Директории и подчиненных ей министерств, центральных администраций департаментов, комиссаров исполнительной Директории, наделенных полномочиями общего правового надзора. Позиция Ламбрешта соответствует, в целом, общей политике режима Директории придерживаться конституционной законности.
      При Директории департаменты управлялись избираемыми центральными администрациями из 5 членов, ежегодно обновляемыми на 1/5 часть. При каждой центральной администрации действовал центральный комиссар, назначаемый исполнительной Директорией. Не имея права непосредственного участия в деятельности центральных администраций и судов, центральные комиссары направляли деятельность центральных администраций и через комиссаров исполнительной Директории при гражданских и уголовных трибуналах в департаментах контролировали осуществление правосудия. Они обладали правом применять силы правопорядка — жандармерию, а также армию.
      Ламбрешт указывает на тот факт, что, согласно постановлениям исполнительной Директории, ее комиссары при центральных администрациях не имели права назначать юрисконсультов официальными защитниками для ведения дел в гражданских трибуналах департаментов по вопросам, затрагивающим интересы Французской республики. Они сами должны были составлять заключения для комиссаров при гражданских трибуналах с тем, чтобы те зачитывали их на судебных слушаниях. В отличие от гражданских, при уголовных трибуналах кроме комиссаров действовали общественные обвинители, которые непосредственно участвовали в уголовном процессе.
      Отсутствие официального профессионального защитника при гражданском трибунале, по мнению Ламбрешта, негативным образом сказывалось на гражданском судопроизводстве, влекло потери для республики, когда речь шла о защите ее интересов. Ламбрешт, по его признанию, находясь на посту министра юстиции, получал многочисленные жалобы на подобное положение вещей. Опыт, полученный им еще до назначения министром юстиции, в бытность центральным комиссаром в департаменте Диль8, явился основанием для обращения в Министерство юстиции с предложением исправить этот явный пробел в организации гражданских трибуналов в департаментах. Аргументируя свою позицию, Ламбрешт подчеркивал, что центральный комиссар зачастую не является юрисконсультом и, следовательно, не может профессионально составить заключение по гражданскому делу, которое удовлетворяло бы требованию защиты интересов республики. Исполняя обязанности центрального комиссара и будучи юрисконсультом, Ламбреш лично выступил на слушаниях в гражданском трибунале от имени республики по делу о наследстве против частного лица. Он составил заключение по делу и выиграл процесс, хотя это и стоило ему больших усилий. Он был абсолютно уверен в том, что если бы он не был юрисконсультом, то дело было бы для республики проиграно. Более того, если бы ему пришлось принимать участие в судебных разбирательствах по многим делам, то он не смог бы выполнять другие обязанности центрального комиссара.
      Ламбрешт выражал общую для времени Директории позицию, характерную для всего периода Французской революции и начала XIX в., когда представители центральной власти активно участвовали в судебном процессе, правда теперь, по плану Ламбрешта, комиссарам исполнительной Директории при гражданских трибуналах не следовало лично вмешиваться в его ход.
      Ламбрешт дал описание сложившегося положения. Центральный комиссар Директории организовывал подготовку заключений по гражданским делам в своем бюро или в бюро центральной администрации. Еще в качестве министра юстиции Ламбрешт получал многочисленные жалобы от комиссаров при гражданских трибуналах на то, что центральные комиссары часто вручали им неполные заключения по гражданским делам накануне или же прямо в день судебного заседания. Но даже если эти заключения, в редких случаях, были составлены должным образом, то часто не соотносились с действиями другой стороны на процессе, которая и выигрывала дело, поскольку ни центральный комиссар, ни комиссар при гражданском трибунале непосредственно не принимали участия в процессе, к тому же они могли не являться юрисконсультами. Задачу защиты интересов республики в гражданском трибунале следовало возложить на официального защитника, который мог бы вести дела профессионально. Очевидно, что официальный защитник в состязательном процессе способен склонить на свою сторону, то есть в пользу интересов республики в гражданском процессе, мнение судей, и в результате можно избежать ежегодных многомиллионных потерь, которые несет республика, проигрывая дела в гражданских трибуналах.
      Однако Ламбрешт вынужден был признать, что его циркуляр не привел к значимым результатам. Поэтому учреждение должности официального защитника представлялось ему единственной возможностью отстаивать интересы республики в гражданских трибуналах. В этом случае центральные комиссары и комиссары при гражданских трибуналах сохранили бы за собой общий правовой надзор, а ведение там гражданских дел, затрагивавших интересы республики, могло быть поручено официальным защитникам, оплачивать которых Ламбрешт предполагал двумя способами: либо исходя из количества и содержания порученных дел, либо из расчета ежегодных выплат, при условии прикомандирования к бюро центрального комиссара. Ламбрешт выражал уверенность в том, что официальные защитники, отстаивая в гражданских трибуналах интересы республики, будут действовать ответственно, так как иначе под угрозой окажется их репутация.
      Исполнительная Директория не сочла возможным менять конституционный порядок организации гражданского правосудия. Само же учреждение должности официального защитника при гражданском трибунале неминуемо привело бы к ослаблению контроля центральной власти над гражданскими трибуналами в департаментах.
      Во время путешествия Ламбрешт встречался с функционерами департаментов и окончательно пришел к выводу о необходимости добиться постановления исполнительной Директории о введении должности официального защитника по тяжбам в гражданских трибуналах9. Но общий правовой надзор имел тенденцию к дальнейшей централизации и в наполеоновскую эпоху оказался в компетенции императорских прокуроров (с 1804 г.), назначаемых главой государства.
      Во время своего путешествия Ламбрешт выделил два важных вопроса, на которые хотел обратить внимание членов исполнительной Директории. Речь шла, во-первых, о том, что некоторых функционеров департаментов хотят представить как крайних радикалов, буквально «бешеных», хотя они являются, по его мнению, только благонамеренными и истинными республиканцами, неспособными дойти до крайности, и их ни в коем случае нельзя смешивать с «теми людьми, которые проникнуты духом беспорядка и которые... в малом числе»; а во-вторых, — те, кого называют «роялистами», являются только республиканцами, «чуть более мягкого оттенка»10.
      Вывод Ламбрешта следующий: чтобы республика сохранила своих приверженцев, необходимо оставить должности за республиканцами различных политических оттенков и удалить только тех, кто демонстрирует «явные признаки вероломства».
      Интерес Ламбрешта к благонадежности департаментских функционеров был вызван тем, что исполнительная Директория обладала конституционным правом смещения мотивированным решением отдельных или всех членов центральных и муниципальных администраций, их временной замены до следующих выборов, а также отзыва своих комиссаров и утверждения избранных судей. Стремясь предотвратить необоснованное смещение функционеров под видом неблагонадежности, в то же время Ламбрешт признавал и распространение политической апатии даже среди функционеров собственно французских департаментов. Так, обращение «гражданин», символизировавшее республиканизм, уступало место слову «господин». Особенно неприемлема такая лексическая замена была у военных — «настоящий скандал», по выражению Ламбрешта. Только среди простого народа, в среде «рабочего класса» обращение «гражданин» по-прежнему сохранялось. Ламбрешт выделил департамент Арденн, в котором республиканско-патриотические настроения были достаточно высоки11. Характерной деталью, указывавшей на неотделимость воспитания гражданственности от христианской традиции, было предложение Ламбрешта перенести картину с изображением Тайной вечери, имевшую большие художественные достоинства, из Реймского собора, где она не могла сохраняться, в центральную школу департамента Марны12.
      В Намюре члены центральной администрации присоединенного департамента Самбры-и-Мааса оказались под угрозой смещения. Со слов «честных и просвещенных патриотов» Ламбрешт характеризовал их как патриотов, достойных доверия, отмечая, что их судьбы непосредственно связаны с судьбой республики. Единственным недостатком некоторых из них являлось отсутствие достаточной подготовки для осуществления возложенных на них функций. Ламбрешт видел необходимость сохранения их на своих постах, придерживаясь конституционного принципа ежегодного обновления состава центральных администраций на одну пятую часть. В противном случае, по его мнению, деятельность центральных администраций будет малоэффективной, что грозит, в первую очередь, затруднить поступление налогов. Ссылаясь на свой опыт администратора, Ламбрешт подчеркивал: одновременное смещение членов администраций (как центральных, так и муниципальных13) неминуемо ведет к гибельной стагнации в делах.
      В бумагах Сийеса сохранилось письмо к нему Жана-Антуана-Николя Кондорсе, в котором тот предложил его вниманию проект выдвижения выборщиков. Речь шла о новом принципе законодательства о выборах, в противоположность законодательству Учредительного собрания14. Проект Кондорсе состоял в следующем. Каждый «активный гражданин», то есть имеющий право избирать и быть избранным, должен внести пять имен в бюллетень для голосования, вне зависимости от количества выборщиков. Поскольку каждый голосующий знает больше «активных граждан», достойных стать выборщиками, чем то их количество, которое должно быть выдвинуто, лучше, по мнению Кондорсе, если общее количество «активных граждан», из которого предстоит выдвинуть выборщиков, будет постоянным. Поэтому следует провести два голосования. Первое необходимо для составления списка «активных граждан», которые могут быть выборщиками. Их количество будет в три раза превышать то, которое предстоит определить. По итогам первого голосования «активные граждане», получившие наибольшее число голосов, вносятся в список лиц, подлежащих выдвижению в выборщики. Второе голосование необходимо для того, чтобы определить выборщиков. Каждый «активный гражданин» впишет для этого в бюллетень имена «активных граждан» из уже составленного списка лиц, подлежавших избранию, в количестве, равном числу мест выборщиков, которые необходимо заполнить. Для выдвижения по второму голосованию будет достаточно простого большинства.
      При первом голосовании каждый «активный гражданин» получит бюллетень, разделенный на пять клеток, в каждую из которых он вносит одно из пяти имен «активных граждан». При втором голосовании он получит похожий бюллетень, разделенных на столько клеток, сколько имеется мест выборщиков. Все бюллетени нумеруются и подписываются с обратной стороны должностным лицом муниципалитета или же секретарем первичного избирательного собрания. Техника голосования призвана, по мнению Кондорсе, облегчить неподготовленным избирателям заполнение бюллетеней, воспрепятствовать хождению заранее составленных списков лиц, выдвигаемых в выборщики и, наконец, облегчить подсчет голосов.
      В приведенном проекте Кондорсе впервые выдвинул идею списков нотаблей — доверенных лиц, из которых затем выдвигались выборщики для избрания депутатов и функционеров. Идея списков доверия будет использована Сийесом в его конституционных предложениях к принятию Конституции 1799 года. Сийес считал необходимым вернуться к критериям принадлежности к активному гражданству образца 1789 г.: «активные граждане» выступают у него в качестве «настоящих граждан», нотаблей, и составляют списки «абсолютного доверия».
      Ламбрешт, находясь на посту министра юстиции, во время выборов в жерминале VII г. (в марте-апреле 1799 г.) в связи с ежегодным обновлением Совета пятисот и Совета старейшин столкнулся с описанной в проекте Кондорсе ситуацией, хотя о самом проекте он знать не мог. Среди нарушений во время выборов была отмечена незаконная деятельность политических обществ (конституционных кружков). Они превращались в избирательные комитеты, заранее составляя списки кандидатур, за которые следовало голосовать, что нарушало свободу волеизъявления граждан. Чаще всего подобные списки распространялись среди рабочих или же среди неграмотных. Показательным является дело, разбиравшееся уголовным трибуналом в Шалон-сюр-Сон, в департаменте Соны-и-Луары, о подкупе избирателей при тайном голосовании в первичных избирательных собраниях. Было заслушано восемнадцать свидетелей, в большинстве случаев ремесленников, которые, по их словам, подверглись давлению и угрозам с тем, чтобы вынудить их голосовать определенным образом. Большинство из них отказалось. Давление исходило, согласно свидетельским показаниям, от муниципальной администрации, которая побуждала их занять антиякобинскую позицию на выборах. Ламбрешт, как министр юстиции, инициировал судебное разбирательство, направленное против муниципальной администрации и означавшее обвинение в антиконституционных действиях15.
      Интерес представляет мнение Ламбрешта о гербовом сборе. Согласно постановлению исполнительной Директории, вся корреспонденция, включая и адресованную Директории, а также министрам, подлежала обязательной оплате. Секретные инструкции исполнительной Директории почтовым служащим гласили, что письма, адресованные Директории и министрам, должны передаваться вне зависимости от их оплаты. Но эти инструкции Ламбрешт считал неэффективными, поскольку граждане о них не знали, а неоплаченная корреспонденция могла идти до членов Директории и министров 7—8 месяцев.
      Ламбрешт предлагал упразднить или ограничить взимание гербового сбора. Гербовый сбор в отношении корреспонденции, поступавшей в адрес органов государственной власти, Ламбрешт считал мерой необоснованной в республике, где должна быть обеспечена взаимосвязь между государственной властью и гражданами. В результате введения повсеместного гербового сбора правительство в значительной мере лишилось информации, поступавшей от граждан, в особенности от малоимущих, об их нуждах и требованиях.
      Во время своего путешествия Ламбрешт получал многочисленные известия о том, что довольно часто сборщики налогов, несмотря на предпринятые предосторожности, все еще злоупотребляли доверием республики, внося в казну вместо полученных наличных средств свидетельства о просроченных платежах. Единственным способом исправить положение дел Ламбрешт считал строгое требование собирать налоги и осуществлять платежи только наличными средствами16.
      Использование финансовых средств присоединенных департаментов обнаруживало противоречия, доходящие до противостояния между гражданскими властями и военным командованием. Во время министерства Ламбрешта исполнительная Директория приняла решение об оплате снаряжения для бригад жандармерии в четырех присоединенных рейнских департаментах17 из финансовых поступлений от этих департаментов. По постановлению исполнительной Директории, договоры о финансировании снаряжения бригад жандармерии заключались с согласия гражданских властей, представленных центральными администрациями и генеральным комиссаром правительства в четырех рейнских департаментах18. Но бригадный генерал Нувьон, назначенный для организации жандармерии, действовал в обход гражданской администрации. Он лично подписывал договоры и с визой Ламбрешта как министра юстиции добился их одобрения военным министром генералом Б.-Л.-Ж. Шерером. Последний обратился к Ламбрешту за предписанием о выплатах. Ламбрешт, со своей стороны, предложил исполнительной Директории аннулировать договоры, составленные вопреки ее постановлению. В ответ Директория запросила заключение военного министра, которое оказалось положительным, а договоры признаны выгодными. Тогда Директория утвердила договоры, постановив, что платежи по ним будут проходить по мере осуществления поставок, заняв в этом деле позицию, учитывавшую интересы как гражданской власти, так и военных. В результате Ламбрешт скорректировал свою позицию по этому вопросу. Теперь он настаивал на том, что важно удостовериться в самом факте выполнения договоров: получить отчет об использовании денежных средств и об осуществленных поставках, а также принять во внимание мнение генерального комиссара правительства и центральных администраций рейнских департаментов, поставив осуществление договоров под контроль местной гражданской администрации. Ламбрешт ссылался на встречу в пути с жандармом из названных департаментов, который все еще не был экипирован.
      Рассмотренное дело отражает скрытые противоречия между гражданской администрацией и военным командованием, которые выходили за пределы присоединенных департаментов. Военные часто выступали в качестве защитников справедливости против местных элит нотаблей. Так, генерал Нувьон, направленный с миссией в присоединенный департамент Мон-Террибля, отмечал в рапорте исполнительной Директории внутриполитическое положение в департаменте снисходительностью трибуналов по отношению к эмигрантам и иным лицам, казавшимся ему неблагонадежными. Напротив, центральная администрация департамента и многие члены муниципальных администраций утверждали, что они живут в условиях режима военного деспотизма, напоминавшего им времена Террора19.
      Охрана общественного порядка ассоциировалась у Ламбрешта с поддержанием конституционной законности, с гарантией индивидуальных прав. И здесь на первый план выступал вопрос о правах эмигрантов. По прибытии в Брюссель Ламбрешт узнал, что исполнительная Директория окончательно внесла в списки эмигрантов бывших герцога де Бофора и герцогиню Маргариту де Ламарк, вдову д’Аремберг. Это решение вызвало негативную реакцию в Брюсселе, как проявление крайней несправедливости, и спровоцировало волну критики существовавшего режима.
      Ламбрешт предложил при определении отношения к эмигрантам исходить из принципа выделения контрреволюционной эмиграции, в основном охватывавшей собственно французские департаменты, и временной эмиграции бельгийцев из присоединенных к Французской республике департаментов, не связанной с контрреволюционной деятельностью. Законы против эмигрантов — уголовные законы. Ламбрешт поддерживал их применение только по отношению к контрреволюционной эмиграции.
      Маргариту де Ламарк окончательно внесли в список эмигрантов под тем предлогом, что она имела дом в Париже, хотя хорошо было известно о ее местожительстве в собственном доме в Брюсселе на протяжении 50 лет. Бывший герцог де Бофор выехал из Бельгии еще до ее присоединения к Французской республике, но уже во время французской оккупации, с целью уладить свои имущественные дела. Поскольку против названных лиц было начато преследование, они оказались в вынужденной эмиграции. Их собственное имущество попало под секвестр, и они нашли убежище за границей. В результате республика приобрела новых врагов.
      Из дела вынужденных эмигрантов Ламбрешт сделал два вывода. Во-первых, несправедливо принимать во внимание отмененные дворянские титулы. Во-вторых, немыслимо говорить об интересах республики в случае, если речь идет о конфискации имущества частных лиц. «День, когда республика произнесла бы: я высказываюсь против тебя потому, что ты обладаешь имуществом, которое будет мне принадлежать, был бы роковым днем для свободы»20.
      Резкое неприятие в бельгийских департаментах республики вызвало распространение на их территорию закона Журдана-Дельбреля (5 сентября 1798 г.) о порядке призыва на воинскую службу.
      В бумагах Жана-Луи-Клода Эммери, относящихся ко времени его работы в военном комитете Учредительного собрания, в разработанном им плане реорганизации армии (1791 г.) был представлен первый вариант порядка призыва на воинскую службу, который готовил, с учетом последующего опыта армии Французской революции, принятие закона Журдана-Дельбреля.
      Эммери представил принципы реформы армии: регулярная армия является особой частью общества, обладающей собственными средствами финансирования, собственной администрацией, силами по поддержанию внутреннего правопорядка и военными трибуналами21. Отношения армии и общества должны основываться на прочных связях и демонстрировать взаимопонимание между солдатом и гражданином. Прочные связи армии и общества удерживают армию под контролем нации22.
      Задачу регулирования отношений армии и общества, по замыслу Эммери, предстояло выполнять институту военных комиссаров. Военные комиссары, осуществлявшие функции армейской администрации, а также судей и обвинителей в военных трибуналах, наделялись полномочиями контроля за командованием, без чего армия полностью оказалась бы подчинена власти генералов. Военные комиссары должны были представлять гражданскую власть и ее верховенство при армейском командовании. Институт военных комиссаров, по предположению Эммери, мог состоять из 171 функционера. Замещать должности военных комиссаров могли только те, кто прошел как минимум пятилетнюю службу младшими офицерами, знающие армейскую административную службу, имеющие рекомендации от воинских начальников и назначенные военным министром.
      Общая численность армии, по оценке Эммери, могла возрасти в связи с обострившейся внешней угрозой со 150 до 250 тысяч23. Для этого армии необходима была новая система ее комплектования — по обязательному призыву. Призыв на воинскую службу Эммери предлагал осуществлять по департаментским дистриктам гражданским властям: им предстояло обеспечить точный контроль за численностью граждан, записанных в «первый класс» призыва. Из состава «первого класса» должны были формироваться батальоны дистриктов. В плане Эммери предусматривалось увеличение основного состава батальона на 1/4 также из списка «первого класса», чтобы иметь резерв для пополнения или же для того, чтобы представители состоятельных слоев общества могли найти для себя заместителей. В основной состав батальонов попадали наиболее молодые представители списка «первого класса»24.
      План Эммери открывал мобилизационные возможности для Национальной обороны (1792—1795 гг.). После трех призывов для пополнения армии и увеличения ее численности Конвент включил основной мобилизуемый контингент в «первый класс». Брать заместителей не разрешалось.
      Согласно закону Журдана-Дельбреля, обязательному призыву подлежали граждане возрастом от 20 до 25 лет, каждый возрастной год формировал призывной класс. Состоятельным слоям общества, нотаблям, вновь разрешалось выставлять заместителей. Срок службы определялся в 5 лет. В первую очередь для пополнения армии призывались младшие возрастные классы. В первый год действия закона Журдана-Дельбреля в связи с некомплектом армии и началом войны со второй антифранцузской коалицией помимо призыва всех возрастных классов был осуществлен и дополнительный призыв. Право выставлять заместителей временно отменялось. Но явилось не более половины призванных. Среди нотаблей росло возмущение. Сохранялась и определенная оппозиционность сельского населения, традиционно связанного со своим сообществом.
      На своем пути Ламбрешт узнал от сельских жителей о часто встречавшихся случаях дезертирства. Паспортный контроль не мог исправить положение. Дело в том, что, хотя в паспортах лиц призывного возраста делалась отметка об их отношении к обязательному призыву, с паспортным контролем Ламбрешт за все время своего путешествия встретился только в Живе, Лувене и Брюсселе.
      Закон Журдана-Дельбреля Ламбрешт оценивал как «блестящий республиканский институт», который в сжатые сроки позволял выставить боеспособный воинский контингент. В сложившихся обстоятельствах Ламбрешт предлагал снять временный запрет на право выставлять заместителей. В Льеже он видел много рабочих, оказавшихся без работы в условиях стагнации, и полагал, что за вознаграждение они могли бы выступить в данном качестве. С подобной же ситуацией он встретился в Намюре. Но там призыв в военно-морские силы осложнялся непрофессиональными действиями организаторов25. За консультациями о временном восстановлении права выставлять заместителей Ламбрешт предлагал муниципалитетам обратиться к военно-морскому министру М.-А. Бурдону де Ватри, находившемуся в присоединенных бельгийских департаментах, чтобы учитывать это право при призыве на воинскую службу.
      Сийес, Кондорсе, Эммери и Ламбрешт разделяли либеральные идеалы. Их объединяло стремление к религиозному и гражданскому миру. Сийес, Эммери и Ламбрешт в Сенате находились в оппозиции авторитарной власти Наполеона Бонапарта. В апреле 1814 г. они приняли участие в процессе отрешения Наполеона I от власти.
      Примечания
      1. Archives nationales (A.N.). 284 АР 2, р. 185.
      2. Ibid., р. 186.
      3. Ibid., р. 187-188.
      4. Ibidem.
      5. Охранительный Сенат.
      6. WOLOCH I. Jacobin Legacy. Princeton University Press. 1970, p. 368.
      7. A.N. 284 AP 5, d. 1 (10) (Police).
      8. Главный город департамента Диль — Брюссель.
      9. A.N. 284 АР 5, d. 1 (10) (Justice. Finance).
      10. A.N. 284 АР 5, d. 1 (10).
      11. Ibid. (Intérieur).
      12. Ibidem.
      13. Муниципальные администрации обновлялись ежегодно примерно на '/2.
      14. A.N. 284 АР 4, d. 14. Письмо не имеет даты. Интеллектуальное общение Сийеса и Кондорсе прервалось в эпоху Террора, с трагической гибелью Кондорсе в 1794 году.
      15. GAINOT В. 1799, un nouveau Jacobinisme? Paris. 2001, p. 65.
      16. A.N. 284 AP 5, d. 1 (10) (Finance).
      17. Pëp (Roer), Cap (Sarre), Рейн-и-Мозель (Rhin-et-Moselle), Мон-Тоннер (Mont-Tonnerre).
      18. Согласно источнику, решение было принято в жерминале VI г. (в марте-апреле 1798 г.). A.N. 284 АР 5, d. 1 (10) (Guerre. Justice).
      19. GAINOT B. Op. cit., p. 423-424.
      20. A.N. 284 AP 5, d. 1 (10) (Police).
      21. Российский государственный архив социально-политической истории (РГАСПИ), ф. 318, оп.1, д. 590, л. 5.
      22. Там же, л. 6.
      23. Там же.
      24. Там же, л. 7.
      25. A.N. 284 АР 5, d. 1 (10) (Guerre. Marine).
    • Урсу Д. П. Бенинский политик Матье Кереку
      By Saygo
      Урсу Д. П. Бенинский политик Матье Кереку // Вопросы истории. - 2016. - № 11. - С. 108-124.
      В публикации на основе широкого круга исторических источников рассматривается жизнь и деятельность выдающегося политического лидера Бенина Матье Кереку (1933—2015), который сделал попытку построить марксистское государство в сердце Западной Африки. Статья содержит подробный анализ причин провала Кереку на пути некапиталистического развития, а также его выбора в пользу подлинной демократии, гражданских свобод и рыночного хозяйства.
      В 1933 г. на севере французской колонии Дагомея в Западной Африке родился мальчик, которому суждено было сыграть особую роль в истории своей страны. Семья Кереку принадлежала к малочисленной народности сомба, христиан по вероисповеданию, при мусульманском большинстве на данной территории1. Мальчика крестили и нарекли Матье в честь святого пророка Матвея. Биография Кереку богата необычными приключениями, примерами гуманности и благоразумия, резкими переменами идейных ориентиров. Он трижды входил в президентский дворец, три раза начинал жизнь с чистого листа. Сначала в качестве военного адъютанта действующего президента, проще говоря, слуги в военном мундире. Второй раз Кереку в чине майора с автоматчиками за спиной ворвался во дворец, узурпировав власть на многие годы. Под его руководством Дагомея стала на путь строительства социализма на основе марксистско-ленинской теории. В третий раз Кереку вошел в тот же дворец под звуки торжественных фанфар как свободно избранный народом президент и два срока (10 лет) восстанавливал частную собственность и плюралистическую демократию2.
      В общественном сознании африканцев образ Кереку амбивалентен — он обладает как сакральными, небесными, так и земными символами. Мальчик Мат родился под знаками двух начал — христианского и языческого, автохтонного. Последнее означало, что семья принадлежала к тотему Хамелеон. «Позади каждого человека — его тотем», — говорят африканцы. Это означает, что сначала появились зооморфные предки и только много времени спустя их потомки приобрели образ человеческий. «Тотем позволяет в архаичном мировоззрении связать данный человеческий коллектив с территорией проживания, прошлое с настоящим, культурное и социальное — с природой»3. В африканской мифологии Хамелеон олицетворяет собой не только изменчивость, но и выдержку, неторопливость, мудрость. С юности Кереку следовал правилу короля Акабы, третьего по счету правителя Бенина: «Медленно и тихо хамелеон поднимается на вершину баобаба». Здесь, где благодаря культу вуду так сильна вера в мистику и колдовство, тотем Хамелеона значил очень многое.
      Столь же полным скрытых смыслов было имя Матвей. Библейский Матвей, будучи сборщиком налогов, не только решительно последовал за Христом, но до конца жизни проповедовал неверующим слово Божие. Он написал первое евангелие, где утверждал, что Иисус есть подлинный Мессия. Перед концом жизни он стал первосвященником эфиопской церкви, что связало его с Африкой4. Святой Матвей, небесный покровитель, и его земной архетип Хамелеон подсказывали Кереку линию поведения в жизненных ситуациях — решительность при максимальной осторожности, готовность к компромиссу при встрече с непреодолимыми препятствиями.
      Ни о семье Кереку, ни о его ранних годах жизни нет достоверных сведений. Можно предположить, что семья была бедной и многочисленной, как все другие в деревне. В детстве мальчик пас коз на склонах окружающих холмов. Затем отец решил, что хотя бы один из его отпрысков достоин лучшей доли и должен получить образование. Матье был привезен в Натитингу, центр провинции Атакора, и отдан в школу, где директором был педагог Юбер Кутуку Мага, также сомба по происхождению. Позже он станет первым президентом независимой Дагомеи. Учился мальчик отлично, поражая окружающих находчивостью, быстротой реакции и, в то же время, рассудительностью в принятии решений.
      Понимая, что окончание школы не гарантирует юноше продвижение в жизни, его покровитель Мага посоветовал связать свою жизнь с армией. Или, возможно, Кереку увлекла офицерская карьера по примеру двоюродного брата Мориса Куандете, который, приезжая домой, щеголял в новеньком мундире курсанта французской офицерской школы. В 14 лет Мат сбежал из школы и пристал в качестве «сына полка» к дагомейской роте, дислоцированной в г. Кати (ныне Мали). Затем он вместе с частью был переведен в г. Сен-Луи (Сенегал), а завершил свое образование, общее и военное, во французских училищах в Фрежюсе и Сан-Рафаэлло. Получив звание капрала в 1954 г. и младшего лейтенанта в сентябре 1960 г., он около года служил во французской армии.
      После возвращения на родину в августе 1961 г. Кереку был назначен адъютантом президента республики, бывшего директора школы Маги. Так впервые он вошел в пышное здание бывшего губернатора колонии, а теперь президента, и познакомился с закулисной стороной дагомейской политической жизни. То, что он увидел и узнал, его сильно огорчило — не такой он представлял свою, теперь уже независимую, родину. Нищета и неграмотность — внизу, казнокрадство, мелкие страсти, злые сплетни — наверху. Страна была разделена на три региона, где доминировали три почти равные по силе политические группировки с тремя лидерами. Север представлял Мага, юго-восток — Суру Миган Апити, а центр и юго-восток — Жюстен Ахомадегбе. Логика борьбы заставляла их играть на политическом поле «двое против одного».
      На президентских и парламентских выборах в декабре 1960 г. победил список Дагомейской партии единства (ПДЮ), лидерами которой были Мага и Апити, набравшие более 2/3 голосов избирателей. Партия Ахомадегбе — Дагомейский демократический союз (ЮДД) — оказалась в оппозиции, а вскоре и вовсе была запрещена. Летом следующего года был принят 4-летний план развития страны. Выступая с его обоснованием в парламенте, Мага назвал сумму в 30 млрд фр. будущих капиталовложений, причем 50% из них должны были пойти на сельское хозяйство, 30% на инфраструктуру и 20% на образование и здравоохранение. Предполагалось, что финансирование плана пойдет, главным образом, из внешних источников. Намерение правящей партии, продолжал далее президент, — построить в Дагомее динамичный социализм, позволяющий рационализировать систему производства и обращения для того, чтобы обеспечить справедливое распределение богатств на благо народа»5.
      О том, что в правительстве Дагомеи есть сторонники социалистического выбора, стало известно в Москве. Дипломатические отношения между Дагомеей и СССР были установлены 4 ноября 1962 г. как результат визита Апити в Москву.
      Радужным планам построения «африканского социализма» при сотрудничестве с социалистическими странами, но за деньги капиталистов, не суждено было сбыться. В Дагомее росла нищета, пошли вверх цены на товары и продукты первой необходимости. Государственный долг приближался к астрономической сумме в 1 млрд франков. Падение производства экспортных культур правительство пыталось компенсировать сокращением государственных расходов. Были увеличены прямые и косвенные налоги, сокращена зарплата служащим, заморожены выплаты другим категориям работников. На требования профсоюзов власти ответили репрессиями, во время демонстраций несколько человек были убиты. В такой накаленной обстановке командующий армией полковник Кристоф Согло совершил переворот и взял власть в свои руки.
      Президент Мага потерял свой пост, и вместе с ним из президентского дворца выдворили его адъютанта лейтенанта Кереку. Последний был переведен в войска на незначительный пост командира взвода. Снова началась казарменная жизнь, но вывод из случившегося он сделал: командующий войсками, нарушив конституцию, присягу и устав, изгнал с его поста демократически избранного президента. Этот акт станет дурным примером для других амбициозных офицеров, которые в будущем повторят путь Согло. Для себя Кереку решил идти на подобный шаг лишь в случае крайней необходимости.
      Правление полковника Согло, вскоре ставшего генералом, длилось чуть больше четырех лет, с 28 октября 1963 до 17 декабря 1967 года. Как и Мага, его бывший патрон, Кереку находился в оппозиции к военному режиму. Он был недоволен, прежде всего, кадровой политикой в армии, так как офицеры-северяне не продвигались по службе. Кроме того, их было ничтожно мало — всего 16 на 74 южан6. Такая диспропорция нарушала хрупкое равновесие между регионами, которое пыталось наладить Согло, вела к дискриминации выходцев из северных провинций — Атакоры и Боргу. Кроме того, Кереку был недоволен не всегда тактичным поведением иностранных военных инструкторов (в Дагомее находились военные миссии Франции, Китая, Израиля)7. Против военного сотрудничества с Израилем резко выступали офицеры-мусульмане, все уроженцы двух северных провинций. Кроме того, офицеры-патриоты возмущались тем, что в армии низкая дисциплина, мало военных занятий, редко проводятся маневры. Офицеры страдали от безделья и скуки. Строго говоря, да- гомейская армия не предназначалась для защиты страны от внешнего врага; ее скрытой функцией было — служить сверхполицией на случай народных восстаний. Однако в силу ряда причин именно вооруженные силы превратились в главный фактор нестабильности.
      Во-первых, офицеры получали высокое жалование и считали себя особой кастой. Многие из них питали непомерные личные амбиции. Во-вторых, казармы, как правило, располагались в крупных городах — Котону, Порто-Ново, Виде, Параку, где солдаты и офицеры тесно общались с местным населением. Там они подвергались быстрой политизации со стороны различных радикальных организаций8. В-третьих, подготовка и переподготовка офицерского корпуса за границей, главным образом во Франции, приводила к тому, что дагомейцы нередко воспринимали радикальные взгляды и становились адептами левых групп и сект. Да и в самой Дагомее они могли встретить таких агитаторов — просоветских, прокитайских, проалбанских марксистов, анархистов и т.д. Это были французские специалисты по линии международного сотрудничества: на 1960 г. их насчитывалось полтысячи человек. К 1965 г. их число сократилось до 246 чел. вследствие отъезда врачей и среднего медицинского персонала. Зато увеличилось количество преподавателей (до 141 чел.), а именно они были наиболее политически активными9. Неудивительно, поэтому, что студенты университета и старшеклассники всегда первыми шли на митинги, демонстрации, начинали забастовки. Общение с гражданской молодежью, таким образом, также повышало политическую активность офицеров. Не последнюю роль в радикализации дагомейского общества в целом и молодежи в частности сыграла советская радиопропаганда на Африку.
      Между тем, военный режим генерала Согло близился к своему бесславному концу. Президент взял кредиты во Франции, ФРГ, Швейцарии, Италии, у международных финансовых учреждений и разных фондов на миллиардные суммы. Всего к концу 1964 г. общий долг Дагомеи зарубежным кредиторам достиг 6,5 млрд фр. и продолжал расти10. Уже в конце 1966 г. министр финансов Нисефор Согло (однофамилец главы государства) в газетном интервью признал: «Финансовое состояние страны критическое, даже катастрофическое»11.
      В середине декабря 1967 г. ситуация в Дагомее накалилась до предела. В стране была объявлена всеобщая забастовка, профсоюзы требовали сокращения налогов и улучшения продовольственного снабжения при снижении цен. Когда 16—17 декабря в столице шли непрерывные совещания высших чинов армии, капитан Кереку с группой младших офицеров и ротой парашютистов захватил виллы четырех высших офицеров, сторонников Согло. На следующий день по радио выступил главарь путчистов майор Куандете и объявил о свержении президента и роспуске правительства. Вскоре в победившей хунте произошли перестановки: президентом стал полковник Альфонс Аллей, а Куандете — главой правительства12. Рядом с премьером часто можно было видеть капитана Кереку, который стал председателем Военного комитета бдительности, впрочем, без особых возможностей контроля за правительством. Был создан чрезвычайный военный трибунал, прошла чистка чиновников-коррупционеров. Однако режим строгой экономии расхода государственного бюджета вызывал массовое недовольство. Началась проверка трудовой дисциплины — патрули следили за своевременным выходом госслужащих на работу. Нарушителей или штрафовали или подвергали 10-дневному аресту, а злостных — увольняли13. Однако напряженность в стране не спадала.
      Находясь в безвыходном положении, военная хунта летом 1968 г. решила самораспуститься и передать власть гражданскому президенту. Выбор пал на бывшего министра иностранных дел Зинсу. Ему удалось усидеть в высоком кресле лишь полтора года. В конце 1969 г. его свергла новая хунта во главе с неугомонным Куандете. Первым делом узурпатор расправился со своим недавним соперником — Аллей был осужден военным трибуналом на 10 лет заключения, но через два месяца амнистирован и назначен на высокий пост в Министерстве обороны. Подобного издевательства над правосудием трудно было себе представить, неудивительно, что Дагомея заслужила обидное название «больного человека Африка». Стало ясно, что практика военных переворотов и «чрезвычайки» изжила себя. Военные у власти показали себя плохими менеджерами; не обладая ни специальными знаниями, ни соответствующим опытом, они превращались в марионеток своих гражданских помощников и советников. Международные кредиторы требовали стабилизации политической обстановки и рационального использования получаемых займов. Местные профсоюзы бунтовали, протестуя против роста цен и налогов.
      Хунта, пребывая в полной политической изоляции, нашла оригинальную формулу перехода к гражданскому правлению — создание президентской коллегии из трех наиболее авторитетных политиков — Мага, Апити, Ахомадегбе — каждый из которых правил бы страной в течение двух лет. Первым оказался Мага, и ему 4 мая 1970 г. была передана вся полнота власти, так как он исполнял одновременно функции главы государства и правительства14. Одним из первых декретов нового президента был арест и отдача под суд «хронического заговорщика» Куандете; он был осужден на 20 лет заключения. Другие меры касались нормализации экономической жизни Дагомеи. Был уменьшен с 25% до 5% налог на зарплату госслужащих, наполовину сокращен налог на пенсионеров, а также на крестьян15. Ситуация в стране на некоторое время нормализовалась.
      Все эти драматические события происходили без участия капитана Кереку, который два года (1968—1970) находился на курсах штабных офицеров во Франции. Здесь было не менее интересно, чем на родине: в мае 1968 г. страну потрясли студенческие волнения в Сорбонне. Франция стояла на пороге гражданской войны — левые активисты атаковали как правительство генерала Ш. де Голля, так и коммунистическую партию. Кереку внимательно следил за событиями; не исключено, что он общался с молодыми офицерами, носителями левых взглядов. В скором времени все увиденное, прочитанное и услышанное во Франции послужит Кереку материалом для разработки программы переустройства родной страны.
      После возвращения в Дагомею Кереку получцл звание майора и был назначен командиром элитного десантного батальона, расквартированного в г. Вида, а с июля 1970 г. — еще и заместителем командующего сухопутными войсками. Страна, между тем, продолжала бунтовать при странном политическом режиме, названным «трехголовым чудовищем». Экономическое положение оставалось тяжелым, но не катастрофическим. Проведя положенные два года у кормила государства, Мага в мае 1972 г. благополучно передал власть очередному президенту Ахомадегбе. Впрочем, в печати появились сообщения о коррупции министра финансов, но наружу не выплыло ничего особенного. Кризиса в стране не было, тем более неожиданным прозвучало по радио Котону в три часа пополудни 26 октября 1972 г. выступление майора Кереку. Он сообщит, что власть в Дагомее переходит в руки армии. «Вооруженные силы отобрали назад то, что им принадлежало», — сказал он. Президентская коллегия, этот «настоящий монстр, раздирается внутренней борьбой, авторитет государства исчез». В заключении своей речи Кереку зачитал состав нового правительства — в него вошли 4 майора, 7 капитанов и один унтер-офицер16.
      Первые решения новой хунты были продиктованы обстановкой, направлены на укрепление собственной власти и недопущение контрпереворота. Кереку, объявивший себя президентом и главой правительства, а также министром обороны и плана, вскоре заявил, что армия не делает политики; она занята лишь экономическим и социальным восстановлением страны. В правительственном вестнике печатались первые декреты: о составе нового правительства, задержании сановников прежнего режима (бывшие президенты Мага, Апити и Ахомадегбе без суда сидели в тюрьме до 1981 г.), о посылке комиссаров во все провинции. Из армии были удалены соперники Кереку — полковники Аллей и де Суза, майоры Хашеме, Сумару, Родригес и Джонсон17. В начале следующего года Аллей и Хашеме, а также 10 военных и гражданских лиц (среди них и французы) были арестованы за попытку переворота18.
      Первые два года Кереку уделил наведению в стране элементарного порядка и одновременно поиску социально-политической модели на перспективу. Концентрация власти в его руках сопровождалась удалениемчиз состава руководящей верхушки несогласных, потенциальных соперников и левых экстремистов. Первым потерял свой пост министра капитан Н. Бехетон, прослывший марксистом и не скрывавший своих просоветских взглядов. За полтора года состав правительства менялся трижды, но свои посты сохраняла тройка левых радикалов из лагеря в Виде — майор Мишель Алладайе (министр иностранных дел), капитан Жанвье Асогба (министр гражданской службы) и капитан Мишель Аикпе (министр внутренних дел и безопасности). Первым ушел Асогба: в январе 1975 г. он поднял мятеж, был разбит и осужден, а летом того же года при невыясненных обстоятельствах погиб Аикпе. Долгое время в кабинете министров вторым лицом пребывал майор Бартелеми Оуэнс, министр юстиции, сторонник консервативной линии.
      Поначалу казалось, что кроме националистической фразеологии, новая хунта не сможет предложить ничего нового и, в конце концов, будет сметена очередным дворцовым переворотом. Однако в закрытых кабинетах президентского дворца шел напряженный поиск социальной и политической модели на перспективу, сталкивались различные идеологические направления, рассматривались разные варианты развития страны. Персональный состав этого мозгового центра известен лишь приблизительно, но ясно одно — организатором и вдохновителем его был сам президент.
      Наконец, 30 ноября 1974 г., Кереку закончил подготовительный этап и выступил на исторической площади Гохо в Абомее с программной речью, всколыхнувшей всю страну. Президент объявил о социалистическом выборе дальнейшего развития и добавил: «Философским фундаментом и путеводным ориентиром нашей революции является марксизм-ленинизм»19.
      Подобный выбор многими в Бенине был принят с восторгом. Для подобной эйфории показательно мнение министра труда, лейтенанта Адольфа Биау, высказанное на международном профсоюзном форуме. Он раскритиковал пессимистический взгляд на возможность построения социализма в Африке: «... Наш континент богат, особенно сырьевыми материалами. Мы должны отбросить мысль, что Африка бедна, наша задача состоит в воспитании ради развития; эту цель мы можем достичь, лишь уничтожив колониальные и постколониальные структуры, которые сохраняются в наших странах... Этого можно добиться изменением менталитета. Поэтому моя страна желает создать нового гражданина, свободного от комплексов и от всех поверхностных атрибутов..., чтобы вести политику самообеспечения»20.
      Уже в декабре 1974 г. последовали указы о национализации некоторых секторов экономики: страхового дела, обеспечения нефтепродуктами. Была установлена монополия государства на транзит товаров через территорию страны. На всех предприятиях создавались комитеты защиты революции. В интервью бенинской газете во вторую годовщину провозглашения социалистического выбора Кереку заявил, что главная причина отсталости страны — контроль всех жизненных секторов со стороны иностранного монополистического капитала и международного империализма. «Что сделано?», — спросил президент и ответил: «Сейчас государство обеспечивает импорт-экспорт товаров широкого потребления, в частности, госкомпания Сонакон осуществляет монополию на ввоз, хранение, транспортировку и продажу нефтепродуктов. В финансовом секторе государство приняло на себя банковские институты и страховые общества. Под контроль государства перешли электро и водоснабжение по всей стране. Кроме того, установлена государственная монополия на реэкспорт продовольственных товаров — риса, сахара, зерна, сгущенного молока»21.
      Следует, однако, учитывать, что экономика Бенина в течение всего революционного процесса оставалась многоукладной. Повышать удельный вес государственного сектора становилось все труднее из-за сопротивления прежних собственников, которых нередко поддерживали профсоюзы, и нехватки капиталов для выплаты компенсаций. В пик огосударствления госпредприятия давали лишь около 31% производимой в стране промышленной и сельскохозяйственной продукции.
      Строгие меры экономии поначалу дали положительный результат. Дефицит бюджета стал медленно уменьшаться: в 1971 г. он составлял 1,7 млрд фр., в 1972 — 845 млн, в 1973 — 1,6 млрд, в 1974 — 741 млн франков22. Темпы экономического роста, однако, отставали от прироста населения. Так что для экономического состояния НРБ в эти годы вполне подходит слово стагнация.
      Как и требует социалистическое хозяйство, власти внедряли плановость на всех уровнях производства — от сельскохозяйственного кооператива и артели ремесленников, завода, фабрики, фирмы до всего государственного механизма. Первый Госплан был сверстан на 3-летний период.
      Кроме того формировалась новая вертикаль власти. Создавались революционные советы снизу доверху; высший совет получил название Национального совета революции (НРС), который стал играть роль предпарламента. В апреля 1974 г. был принят декрет о создании революционных советов в провинциях, округах, городах и местных коммунах23.
      Одним из этапных событий бенинской революции стало создание новой партии. Партия народной революции Бенина (ПНРБ) была создана 30 ноября 1975 г. волевым методом, по корпоративному принципу подбора членов в различных общественных организациях и группах населения и по произвольно выбранной квоте. В мае следующего года ПНРБ приняла программный документ «Заявление о генеральной линии партии и этапах бенинской революции»24. В кратком предисловии были названы деятели, которые, по мнению бенинцев, положили основы революционной борьбы трудящихся масс. Это — Маркс, Ленин, Сталин, Мао Цзэдун и Хо Ши Мин. Пленум ЦК образовал конституционную комиссию, которая подготовила проект основного закона для обсуждения; в него внесли 115 поправок25.
      После создания ПНРБ президент Кереку в предновогоднем обращении определил три главные задачи: «объединить наше сознание на базе нашей марксистко-ленинской идеологии»; «производить, чтобы обеспечить себя и создать резервы»; «революционизировать все наши государственные институты». Он дал подробный перечень заданий партии и государственной власти на новый 1976 год. Каждая крестьянская семья должна выращивать две продовольственные культуры и одну — на экспорт или для нужд местной промышленности. Каждое учебное заведение обязано выращивать сельскохозяйственные продукты в таком количестве, чтобы в конце учебного года покрыть не менее 20% бюджетных расходов на свое содержание. Каждое предприятие и государственное учреждение, каждый воинский гарнизон должны иметь земельный участок или ферму и их обрабатывать. Кереку объявил также о мерах по улучшению жизни трудящихся: зарплата в государственных и смешанных предприятиях увеличивалась на 14%; кроме того планировалось выдать половину замороженных в январе 1973 г. авансов. Задача на 1977 г. была еще более трудной — удвоить производство, превратить Бенин в национальную строительную площадку, распространить на все слои населения революционное и патриотическое воспитание. По примеру Китая и Кубы вводилась обязательная трудовая повинность. Госслужащие должны были посылаться на низовую социальную практику на два-три месяца в одну из 300 сельских коммун изучать проблемы производства, воспитывать крестьян и т.п. Несколько позже была введена обязательная гражданская служба молодежи продолжительностью 12 месяцев26. О результативности подобных мер, впрочем, нигде не сообщалось.
      В январе 1977 г. нормальный ход законотворчества и строительства партии и государства внезапно был прерван нападением вооруженных наемников, прибывших рано утром на транспортном самолете и захвативших аэропорт Котону. Как установила позже специальная миссия Совета Безопасности ООН, общее количество нападавших превышало сто человек, среди них преобладали европейцы, но были также африканцы. Захватив автотранспорт, они тремя группами двинулись в город и атаковали президентский дворец с целью убийства Кереку и захвата власти. Однако в 150—200 м от дворца они были встречены плотным огнем сил безопасности. Поняв, что дело обречено на провал, они в панике вернулись на аэродром и улетели в неизвестном направлении. Вся операция длилась не более трех часов27.
      Победа над наемниками радикализировала революционный процесс и подняла политический авторитет ПНРБ и ее лидера. В условиях народного одобрения Кереку провел через предпарламент новую конституцию страны. В ее преамбуле говорилось: «Великое революционное движение национального освобождения, начатое 26 октября 1972 г., привело к победе... В ходе гармоничного развития исторического процесса достигнуты важные завоевания, которые позволят неуклонно вести наш народ к решающим победам во всех областях». Главная цель движения — построение нового, социалистического общества28.
      Революция стоит чего-нибудь лишь тогда, когда успешно отражает наступление врагов, внутренних и внешних. Этот афоризм вполне применим и к перипетиям бенинской революции. Проблема защиты нового строя остро стояла все время правления Кереку с 1972 по 1991 год. В его выступлениях, собранных в отдельную книгу «По пути строительства социализма» он назвал всех врагов страны. Особую ненависть Кереку вызывали «вчерашние военные — местные слуги кровавого империализма», а также феодалы, под которыми он понимал старейшин, вождей, сельских богатеев, знахарей и колдунов. Феодалы на селе, говорил он, «берут штурмом местные ревкомы, избираются делегатами и даже мэрами. Местные революционные власти почти полностью парализованы реакционными силами феодалов. Революция на деле не проникла в деревенскую массу... Под влиянием феодалов находятся представители старых партий, вся неоколониальная интеллигенция и часть молодых интеллектуалов, играющих под прогрессистов»29.
      Самыми опасными врагами Кереку, однако, считал молодых левых радикалов и латентных путчистов в своей армии. Уже в 1974 г. в Дагомее появилось несколько молодежных организаций, выдвинувших лозунги левее, чем Кереку.
      Самой опасной среди левых групп оказалась подпольная Коммунистическая партия Дагомеи (КПД), выросшая из небольшого кружка под историческим названием Союз коммунистов. Это была сталинистская, проалбанская организация, считавшая Кереку карикатурой на марксиста-ленинца.
      Что касается военных заговорщиков, то три наиболее опасные попытки свалить Кереку закончились провалом. Тюрьмы Бенина, впрочем, пополнялись не только за счет заговорщиков в мундирах, но, главным образом, молодежью за принадлежность к запрещенной КПД. Возникла парадоксальная ситуация: марксисты и ленинцы преследовали коммунистов, причем власть в стране находилась в руках социалистов. Из-за такой путаницы «Манифест Коммунистической партии» в партийной прессе не распространялся.
      В своих выступлениях Кереку постоянно возвращался к вопросам идеологического воспитания как широких народных масс, так и подрастающего поколения. Красной нитью его выступлений проходила мысль — создать человека нового типа: патриота, революционера, трудолюбивого работника, готового служить народу и революции. В средней школе было введено изучение трех классических работ по обществоведению — Ж. Ж. Руссо «Об общественном договоре», «Немецкой идеологии» К. Маркса и Ф. Энгельса и «О государстве» В. В. Ленина30.
      К 1985 г. восходящая линия бенинской революции завершилась. Об этом свидетельствовали два события — майские выступления студентов и решения II съезда ПНРБ, принятые в ноябре. Перед этим, в 1984 г., Кереку был переизбран парламентом на второй 3-летний срок президентом и назначил новое правительство. 10 апреля 1985 г. правительство отменило обязательное трудоустройство выпускников университета и профтехнических училищ, что означало появление тысяч дипломированных безработных. Диплом, бывший прежде входным билетом в социальный лифт, превратился в пустую бумажку. Отпала мощная мотивировка молодежи к обучению, что вызвало бурю негодования у студентов, их родителей и педагогов. 5 мая в крупных городах Бенина прошли многочисленные демонстрации протеста, в столкновении с полицией двое молодых людей погибли. Кереку принял крутые меры: два министра, ректор и проректор университета, директора школ были уволены, чтобы успокоить общественное возмущение. Также из университета отчислили 18 анархо-гошистов31.
      Большие проблемы возникли в партийном строительстве. Об этом говорилось на II съезде ПНРБ в ноябре 1985 года. Центральная тема дискуссии — создание сильной и влиятельной авангардной партии. В своем докладе Кереку осудил кампанию экономического саботажа внутренней и внешней реакции. От партийных органов он потребовал сделать выводы из событий апреля-мая, когда, по его словам, масса студентов пошла за кучкой анархистов и левых экстремистов, которыми манипулировала местная и международная реакция. Но главный упор председатель ЦК сделал на критику недостатков в партийном строительстве. «Мы создали, — признал он самокритично, — партию функционеров, а не масс». ПНРБ очень слаба количественно (сказано без цифр), распределена неравномерно по территории страны, во многих местах отсутствуют партийные ячейки. Как важнейшую задачу он назвал «...изучение марксистско-ленинской теории, великих классиков Маркса, Энгельса, Ленина, Сталина. В экономике следует сосредоточить основные усилия на стратегических направлениях — сельском хозяйстве, энергетике, строительстве путей сообщения».
      Говоря на съезде о тяжелом экономическом положении, Кереку не погрешил против истины. «С 1980 г. по 1987 г. НРБ переживает замедление темпов экономического роста», — так начинался отчет Бенина на 2-й Конференции ООН по наименее развитым странам. ВВП рос на 1,7% в год, при замедлении до 1,1% в 1986 г. и падении на 3,6% в 1987 году. Государственный долг, внутренний и внешний, достиг колоссальной суммы в 324 млрд франков. Кооперация сельского хозяйства полностью провалилась32.
      Внешняя политика НРБ была не более успешной, чем внутренняя. Приоритетными стали отношения с двумя странами: Франция давала деньги, СССР снабжал идеями и опытом социалистического строительства. До этого отношения между Дагомеей и СССР были на самом низком уровне. Они оживились только после провозглашения курса на строительство социализма. Первая миссия доброй воли во главе с министром иностранных дел Алладайе имела место в марте 1975 года. На секретариате ЦК КПСС регулярно обсуждались вопросы обмена с бенинскими товарищами партийными, государственными и общественными делегациями.
      Кульминационным актом советско-бенинской дружбы — и в то же время ее заключительным аккордом — стал визит в Москву президента Кереку. После многих заграничных поездок в страны Европы, Азии и Америки, после встреч с Мао, Ким Ир Сеном, Каддафи, Мобуту и Чаушеску его беседы с М. С. Горбачёвым и А. А. Громыко не были чем-то экстраординарным. Но поездка в СССР приобрела особое значение как последняя надежда на получение существенной финансовой поддержки перед лицом надвигавшейся катастрофы. Увы, надежды Кереку не оправдались. Визит состоялся с 21 по 27 ноября 1986 г. и предполагал подписание как общего заявления, так и конкретных соглашений. В Москву Кереку прибыл в трех ипостасиях — председателя партии, президента и главы правительства. В заключении визита была подписана «Декларация о дружбе и сотрудничестве между СССР и НРБ». В ней — ничего конкретного, затертые словесные штампы, характерные для такого рода дипломатических документов. В итоговом коммюнике подчеркивалось, что советская сторона «будет и впредь с учетом реальных возможностей оказывать помощь бенинскому народу». «Посильная помощь» с учетом «реальных возможностей» на обычном языке означала, что СССР финансировать бенинский социализм не будет в силу известных причин. И хотя Кереку в беседе с Громыко неосторожно сказал, что «СССР — главный партнер на пути к социализму», ничего существенного, кроме горячего одобрения, из Москвы он не привез33. Визит, вне сомнения, развеял последние иллюзии бенинцев и показал им, что СССР занят собственными делами, и рассчитывать впредь на него нельзя. Как бы в противоположность этой бесплодной поездке можно привести поведение ФРГ, которая в 1977 г. списала Бенину все долги, а на текущий 1986—1987 финансовый год обещала 38 млн марок помощи и еще 25 млн марок технического содействия34.
      Ровно через три года после посещения Москвы председателем ПНРБ в стране начался демонтаж военного социализма. В декабре 1989 г. в авторитетном журнале «Уэст Африка» была опубликована статья под красноречивым заглавием «От Берлина до Бенина». Журнал писал, что волна перемен прокатилась по всему миру, везде терпят крах государства социалистической ориентации. Режим Кереку никогда не был подлинно марксистским; это была ловко состряпанная мимикрия. В том же номере публиковался репортаж о посещении Порто-Ново. Журналист был поражен — в правительственных кабинетах пусто, потому что чиновники, не получающие жалование несколько месяцев, ежедневно отправляются на демонстрации протеста. Университет и лицеи закрыты, молодежь бунтует. В городе грязь, запустение, разруха35.
      Спустя месяц после сноса Берлинской стены и за две недели до бесславного конца Чаушеску, 7 декабря 1989 г., на заседании политбюро ЦК ПНРБ ее председатель Кереку открыто признал, что марксизм-ленинизм отброшен как ошибочный выбор. Он обещал подготовить вскоре новую демкратическую конституцию с политическим плюрализмом и гражданскими свободами. Он также высказался за освобождение всех политзаключенных и возвращение эмигрантов. Вскоре, как бы в награду за правильный поступок, Бенин получил от МВФ первый заем в 27 млн долларов36.
      Заявление Кереку было вызвано предреволюционной ситуацией в стране; она стояла на пороге гражданской войны. Армия колебалась, но все еще была готова выполнять приказы президента. Учреждения не работали, фабрики и заводы стояли, демонстрации и митинги шли ежедневно. Как выразился исследователь Дж. Джогансен, это было «революционное конструктивное сопротивление». В закрытом для печати режиме шли совещания членов правительства с авторитетными общественными деятелями. Роль главного миротворца пала на примаса католической церкви, архиепископа Изидоро да Сузу. Позже он вспоминал, что поведение Кереку в той взрывоопасной обстановке было достойно истинно верующего христианина: «Я должен сказать, что восхищаюсь Кереку не за его ошибки, творимые в течение 18-летнего правления, а за его поведение во время конца этого мрачного времени и в переходной период»37. Кереку публично признал свои грехи и покаялся в них38.
      После многочисленных встреч и переговоров было решено собрать общенациональную конференцию для решения всех злободневных и перспективных вопросов. Она состоялась с 19 по 28 февраля 1990 года. На ней были представлены 52 политические партии (КПД бойкотировала совещание), социопрофессиональные корпорации, женщины, молодежь, старейшины, представители культов — всего около 500 человек. Вел заседания архиепископ И. де Суза. По итогам совещания была отменена конституция 1977 г., создан предпарламент — Высший совет — и образовано новое правительство. Кереку остался президентом, но лишился реальной власти39.
      Прежняя Партия народной революции Бенина, насчитывавшая всего 2 тыс. членов (на 2 млн трудоспособного населения) в мае 1990 г. трансформировалась в Союз сил прогресса (ЮФП), а ее руководителем стал никому не известный адвокат Мишуди Дисуди. Тогда же был опубликован проект новой конституции, по которой Бенин становился многопартийной президентской республикой. Основной закон утвердили на референдуме в декабре того же года40.
      Новая конституция означала конец военно-марксистской диктатуры и коренным образом отличалась от предыдущей. В преамбуле с большим пафосом провозглашены принципы и ценности либеральной плюралистической демократии. Она гласит: «Мы, бенинский народ,
      — подтверждаем наше решительное неприятие любого политического режима, построенного на произволе, диктатуре, несправедливости, коррупции, взяточничестве, на регионализме, непотизме, узурпации власти и личной власти;
      — выражаем наше твердое желание защищать и охранять наше достоинство в глазах всего мира и вновь найти свое место и роль пионера демократии и защиты прав человека, которые нам некогда принадлежали;
      — торжественно провозглашаем нашу уверенность путем настоящей конституции создать государство права и плюралистической демократии, в котором основные права человека, политические свободы, достоинство человеческой личности и правосудие гарантированы, защищены и признаны в качестве необходимого условия подлинного и гарантированного развития каждого бенинца во временном, культурном и духовном измерениях;
      — подтверждаем нашу приверженность принципам демократии и прав человека, как они определены в Уставе ООН 1945 г. Всеобщей декларации прав человека 1948 г. и в Африканской хартии прав человека и народов 1981 г.».
      20 февраля 1991 г. в Бенине прошли парламентские выборы, а спустя месяц, — президентские. Главная интрига состояла в том, выдвинет ли Кереку свою кандидатуру или нет, и разрешилась буквально в последнюю минуту. С умением выжидать и спокойствием, достойным тотемного Хамелеона, он выбрал наиболее удачный момент и нанес противникам удар. Впрочем, на этот раз его хитрость ему не помогла. Он проиграл во втором туре выборов премьер-министру Согло.
      1 апреля 1991 г. Кереку передал президентские полномочия Согло и, казалось, навсегда распрощался с великолепным дворцом бывшего французского губернатора колонии. Но судьба решила иначе.
      Президент Согло через полгода после вступления в должность в обширном интервью французскому журналу рассказал подробно о плачевном состоянии экономики после «милитаро-марксизма»: государственная казна пуста, общий долг достиг астрономической суммы в 600 млрд франков. В стране появилась невиданная прежде безработица — специалистов с дипломами, их уже три тысячи, в том числе врачи и инженеры. Везде расточительство государственных средств, коррупция и контрабанда.
      Ушедший 1 апреля 1990 г. с поста президента Кереку недолго наслаждался частной жизнью. Политик до мозга костей, он вскоре вернулся в оппозицию. Дело в том, что шокотерапия Согло постоянно теряла своих либеральных сторонников и все больше людей вспоминали беззаботную жизнь в годы «бенинского социализма». Силы оппозиции составляли большинство в северных провинциях, которые и прежде оставались верны земляку. Сформировался разношерстный оппозиционный блок, обвинявший Согло в прислужничестве международному империализму и предательстве национальных интересов. И когда наступили очередные президентские выборы 1996 г., Кереку неожиданно победил.
      1 апреля 1996 г. он снова вошел в президентский дворец и стал его хозяином на 10-летний срок. Демократическое обновление общества и государства в переходный период (1989—1991) и в годы президентства Согло (1991 — 1996) дали плоды лишь в десятилетие президентства Кереку. Формировавшееся гражданское общество и новая власть смогли обеспечить устойчивое экономическое развитие страны. Давая общую характеристику бенинской экономики, аналитики Всемирного банка кратко охарактеризовали ее следующим образом: в 1990-е гг. — стагнация, начиная с 2000 г. — постоянный рост.
      Достижения Бенина на пути демократизации несомненны, но на местном уровне создание правового государства лишь усложнило ситуацию. Объявленная еще в 1993 г. децентрализация долгое время не завершалась. Последствием стала фрагментация власти и неформальная практика, правила политической игры усложнились. В бенинской деревне установился полицентризм власти и ограниченная местная автономия. Отмечается также возрастание влияния неполитических факторов — католической церкви и традиционного культа водун41.
      Что касается роли и места политических партий, то, прежде всего, бросается в глаза их численный рост; для небольшой страны в 7— 8 млн жителей их количество превзошло все разумные пределы. В первых парламентских выборах эпохи «обновления» участвовало 49 партий, но только 18 из них провели хотя бы одного депутата. Против хаотического увеличения числа политических партий, наносившего вред политике демократизации, выступил президент Кереку. По его инициативе в 2003 г. Национальное собрание приняло специальный закон. Отныне партия, желавшая легализоваться, должна была представить подписи не менее 10 членов-учредителей по каждой из 12 провинций страны. Сначала зарегистрировалось 36 партий, а на начало 2007 г. их стало уже 106. Тем не менее, определились 4 ведущие: левоцентристские — Социал-демократическая (Б. Амусу) и Союз за демократию и солидарность (Сака Лафия); и две правоцентристские — Возрождение Бенина (Розина Согло, жена бывшего президента) и Партия демократического обновления (А. Хунгбеджи). Кереку ловко, как прирожденный бонапартист, лавировал между крупными политическими партиями, опираясь то на левых, то на правых, но зигзаги в конечном счете вели его к намеченной цели. На выборах он выступал, как беспартийный. Умение Кереку перевоплощаться и менять свой внешний образ достойно удивления, не случайно что не только по тотему, но и по этой черте личности его называли Хамелеоном. На выборах в марте 1996 г. бенинцы с удивлением увидели незнакомого политика, одетого в строгий европейский костюм с белой рубашкой вместо привычной «гимнастерки Мао». И речь у него была иная — избиратели услышали рассудительного, смиренного человека, говорившего сплошными библейскими цитатами. К избирателям он обращался, как проповедник: «Дорогие братья и сестры». Все были поражены. Однако на выборах 2001 г. он снова сменил свой имидж — опять архаизмы в речи, заигрывание с традиционалистами, обращение к «духу предков»42.
      Очевидно, Кереку в первом пятилетии правления решил, что он переоценил успехи модернизации, и решил теперь в какой-то мере перестраховаться. Нужно было отступить на шаг назад. В этом проявилась тормозящая сила социально-психологической инерции древних традиций рабства (в южном регионе) и феодализма (на севере). Архаичное мировосприятие значительной части общества не позволяло двигаться вперед слишком быстро. Бенинские политики старшего поколения — Апити (род. в 1913 г.), Согло (род. в 1912 г.), Аданде (род. в 1913 г.), еще застали порядки старой Дагомеи. Только 12 декабря 1905 г. последовал указ генерал-губернатора Французской Западной Африки о безусловном освобождении всех рабов и запрещении торговли людьми43. Названные политики тогда были детьми рабовладельцев и купцов-компрадоров (чаще всего) или рабов. А на севере феодальные отношения просуществовали еще несколько десятилетий.
      Тем не менее, курс на демократическое обновление Кереку соблюдал неуклонно. Признанием его популярности в современной Африке является, среди прочего, большое количество публикаций о нем — как научных статей, публицистики, так и толстых книг. С каких бы позиций они ни писались — апологетических или разоблачительных — в них сквозит главная мысль: Кереку стал одним из выдающихся политических деятелей современности. Хотя Бенин — страна небольшая и не участвует в геополитических играх и комбинациях, благодаря ему она стала островком мира и демократии в бурном море современной Африки. В 2013 г. вышла книга со сказочным названием «Жил-был хамелеон когда-то, он звался Кереку». Ее автор, Морис Шаби, — бывший редактор партийной газеты «Эузу» — на протяжении многих лет общался с лидером бенинской революции и рассказал о нем много интересного.
      Закончить рассказ о трех жизнях майора Кереку уместно выдержкой из этой замечательной книги44. «Кереку не похож на других государственных деятелей, — пишет автор. — Не ангел и не демон. Это настоящий хамелеон, манипулятор людьми, ухищренный в парадоксах, которые делают из него человека архисложного, о личности которого трудно составить себе мнение... Эти постоянные смены цвета кожи, из-за чего он заслужил псевдоним Хамелеон, остаются его фабричной маркой. Способный раньше всех почувствовать направление ветра и составить такой политический метеобюллетень, который редко не сбывается. Никто не способен так, как он, обнять врага, чтобы легче его задушить. Для него в политике “нет друзей, нет врагов”; только обстоятельства могут предопределить соотношение сил в данный момент...» Ко всему этому — умение маневрировать, как неотъемлемое свойство бонапартистской тактики, циничное знание глубин человеческой натуры, чувство меры и редкое бескорыстие, которое конвертируется в народную любовь. Действительно, Кереку неординарная личность, уникальная для Африканского континента.
      Примечания
      1. Народность сомба, проживающая в горной области Атакора на севере Дагомеи насчитывала 36 тыс. чел. из общего числа населения страны 2 млн человек. République du Dahomey. Données de base sur la situation démographique au Dahomey. Paris. 1962, p. 36.
      2. Известия ЦК КПСС. 1989, №12, с. 75; DECALO S. Historical Dictionary of Dahomey (People’s Republic of Benin). Metuchen. 1976, p. 75—76; The International Who’s Who 1976-77. London. 1977, p. 879.
      3. Мифы народов мира: Энциклопедия. T.l. М. 1986, с. 442; CLAFFEY Р. Kerekou, The Chameleon, Master of Myth. In: Staging Politics and Performance in Asia and Africa. New York. 2007, p. 91—110.
      4. COMPTE F. Les grandes figures de la Bible. Paris. 1992, p. 178—180.
      5. Архив внешней политики Российской Федерации (АВП РФ), ф. 627, оп. 2, д. 10, л. 18-24.
      6. Там же, оп. 11, д. 3, л. 36.
      7. Там же, ф. 682, оп. 4, д. 6, л. 76, 99.
      8. DECALO S. Coups and Army Rule in Africa: Studies in Military Style. New Haven-London. 1976, p. 53-57.
      9. République du Dahomey. Direction de la statistique. Annuaire statistique. Cotonou. 1965, p. 146.
      10. АВПРФ, ф. 627, оп. 5, д. 8, л. 1-2.
      11. Aube nouvelle. 12.Х.1966.
      12. BEBLER A.Military Rule in Africa: Dahomey, Ghana, Sierra-Leone, Mali. New York. 1973, p. 10-27.
      13. АВП РФ, ф. 627, on. 9, д. 2, л. 8-37.
      14. Там же, on. 10, д. 2, л. 51—52.
      15. Там же, оп. 11, д. 3, л. 11—23.
      16. RONEN S.Dahomey between Tradition and Modernity. London. 1975, p. 27.
      17. Journal officiel de la République du Dahomey (JORD). 1.XII.1972.
      18. Ibid., 1.IV. 1973.
      19. Ibid., 15.XII.1974.
      20. Государственный архив Российской Федерации (ГА РФ), ф. 5451, оп. 71, д. 500, л. 100-101.
      21. JORD. I.Х. 1974.
      22. ОДУНЛАНМИ М. Роль финансов в воспроизводстве рабочей силы в развивающихся странах (на примере НРБ). Дисс. канд. экон. наук. М. 1982, с. 22.
      23.   JORD. 1.VI. 1974.
      24. Полностью опубликовано в партийной газете лишь год спустя. См.: Ehuzu. 28.VIII.1977. Перевод на русский язык см.: Рабочий класс и современный мир. 1977, №6, с. 160-163.
      25. Правда. 18.VII.1977.
      26. KEREKOU M.Dans la voie de l’édification du socialisme: Recueil des discours. Cotonou. 1979, p. 141-160.
      27. United Natious Security Council. Official Records. 32nd year. Special Supplement № 3. Report of the Security Council Special Mission to the People’s Republic of Benin established under Resolution 404 (1977). New York. 1977, p. 38—39, 132—133.
      28. Конституция Народной Республики Бенин. Принята 26 августа 1977. М. 1980.
      29. KÉRÉKOU М. Ор. cit., р. 61, 184, 149, 71, 179-185.
      30. Правда. 15, 21.Ш.1977; Ehuzu. 8.1, 24.VIII, 7.IX.1978.
      31.   Af rica Research Bulletin. 1985, N° 7; Jeune Afrique. 22.V.1985.
      32. Mémoire du Bénin; 2ème Conférence des Nations Unies sur les pays les moins avancés. Geneva. 1990, p. 1-14.
      33. Правда. 26.XI.1986.
      34. West Africa. 27.X.1986; Journal of Modem African Studies. 1986, № 4, p. 588.
      35. West Africa. 18.XII.1989.
      36. African Report. 1989, N° 6, p. 6—10.
      37. Правда. 13.XII.1989; Africa Report. 1991, № 3, p. 5.
      38. MENSАН I. Isidore de Souza, figure fondatrice d’une démocratie en Afrique: La transition politique au Bénin (1989—1993). Paris. 2011, annexe 4.
      39. GÉRADIN R. Le Bénin sort de l’impasse. — La revue nouvelle (Bruxelles). 1990, N° 7— 8, p. 75—88; GEELY J. Legacies of Transition Gouvernements in Africa: the Case of Benin and Togo. New York. 2009.
      40. République du Bénin. Constitution du 11 décembre 1990.
      41. BADET G. Démocratie et participation à la vié politique: Une évaluation des 20 ans de “Renouveau démocratique”. Dakar. 2010, annexe 2; WANTCHEKO L. Deliberative Electoral Strategies and Transition Clientelism: Experimental Evidence from Benin. New Haven. 2011.
      42. Annuaire statistique du Gouvernement Général de l’AOF. 1911. Paris. 1911, p. 556.
      43. STRANDSBJERG C. Kerekou. God and the Ancestors: Religion and the Conception of the Political Power in Benin. — African Affairs. 2000, vol. 90, № 2, p. 395—414.
      44. CHABI M. Il était une fois un caméléon appelé Kérékou. Paris. 2013.
    • Избасарова Г. Б. Шергазы Айшуаков - последний хан Младшего жуза казахов
      By Saygo
      Избасарова Г. Б. Шергазы Айшуаков - последний хан Младшего жуза казахов // Вопросы истории. - 2016. - № 11. - С. 98-107.
      В работе на основе архивных источников прослеживается судьба Шергазы Айшуакова, потомка хана Абулхаира — инициатора вхождения казахских земель в состав Российской империи. Описывается церемониал возведения Шергазы в ханы, согласно протоколу. Изучается семейная жизнь, отношения хана с детьми. Подвергаются анализу пути решения возникших конфликтов и затруднений в отношениях хана с оренбургским военным губернатором П. К. Эссеном. Большая часть архивных документов впервые вводится в научный оборот.
      Изучая историю империй, мы порой не обращаем внимания на ее рядовых представителей, хотя жизнь человека, его культурные, политические пристрастия, взгляды на развитие общества помогают воссоздать любую эпоху.
      Данная работа посвящена последнему хану Младшего жуза казахов1 Шергазы Айшуакову. Мы попытаемся восстановить тот период истории, когда в Центре решался вопрос о ликвидации ханской власти, ответить на вопросы: какие способы использовал хан для сохранения своего положения, на кого опирался? Анализируя деятельность местной Оренбургской администрации в лице военного губернатора П. К. Эссена и председателя Оренбургской пограничной комиссии В. Ф. Тимковского, попытаемся проследить «диалог» между местной властью в лице хана и региональной администрацией.
      Шергазы — второй сын Айшуака, внук хана Абулхаира — принадлежал к той группе чингизидов, которых поддерживала российская администрация как потомков хана Абулхаира, инициатора присоединения Младшего жуза к России.
      Отец Шергазы — Айшуак Абулхаиров, избранный ханом 14 ноября 1897 г., во время восстания С. Датова 17 февраля 1805 г. в своем письме оренбургскому военному губернатору Г. С. Волконскому просил освободить его от звания хана в связи со слабым здоровьем и преклонным возрастом2. Ему на смену пришел его старший сын Жанторе. 3 сентября 1805 г. он был утвержден в звании хана Младшего жуза императором Александром I, но в 1809 г. был убит султаном Каратаем Нуралиевым в борьбе за власть.
      В ноябре 1809 г., после смерти Жанторе хана, Айшуак и его сыновья Шергазы, Альгазы, Токе в своем прошении на имя императора, излагая обстоятельства смерти Жанторе, просили назначить ханом султана Шергазы3.
      22 августа 1812 г., по предложению Оренбургского военного губернатора Волконского, Шергазы занял этот пост. Как сообщал князь Волконский, возведение в ханы Шергазы было произведено торжественно, с принятым церемониалом в присутствие более 7 тыс. казахов4. А. И. Левшин, изучивший архив Оренбургской пограничной комиссии, подробно описал этот процесс. Торжество состоялось 23 августа 1812 г. на левом берегу р. Урал. Начало церемонии было объявлено в 7 час. утра тремя пушечными выстрелами с крепости. В 8 час. один штаб-офицер с двумя обер-офицерами и конвоем приехал к Шергазы сказать, что приготовления закончены, и его просят отправиться на место торжества.
      К Шергазы были посланы карета и две коляски. В карету сел он сам с одним султаном, с присланным к нему штаб-офицером и переводчиком, коляски наполнялись почтеннейшими султанами и приближенными. Перед ханской кареты ехали два офицера с четырьмя урядниками, а сзади — 50 казаков. За экипажами следовали конные казахи.
      В то же самое время по знаку, данному из крепости, выехал и военный губернатор. По прибытии обоих на место торжества, стоявшие в ружье войска отдали честь, забили барабаны и заиграла музыка. Войска были представлены двумя сотнями оренбургских казаков, одним тептярским полком, тремя сотнями башкир, гарнизонным полком пехоты и артиллерийской ротой.
      Военный губернатор, взойдя вместе с ханом на приготовленное возвышение, объявил всему собравшемуся народу Высочайшую волю Государя на утверждение Шергазы ханом и велел читать императорскую грамоту, присланную по этому поводу на русском и татарском языках.
      Затем хан стал на колени и произнес торжественную присягу в верности России, повторяя слова за читавшим ее по утвержденной форме муллой. В заключение он поцеловал Коран и, встав, приложил к присяжному листу вместо подписи свою печать.
      После этого был произведен 21 артиллерийский выстрел из орудий, находившихся в строю, и 11 выстрелов из шести орудий с крепости; забили барабаны и вновь заиграла музыка. На хана надели соболью, богато украшенную парчой шубу, шапку и вручили ему золотую именную саблю. Затем военный губернатор передал Шергазы императорскую грамоту на ханское достоинство5.
      Таким образом, введенный при Нуралы хане церемониал «инаугурации» хана сохранился. Он показывал уровень влияния российского правительства на функционирование института ханской власти в Степи. Пышность, размах и торжественность мероприятия демонстрировали казахам мощь и силу империи.
      В 1817 г. оренбургским военным губернатором был назначен Эссен, с которым у Шергазы хана отношения не сложились. Именно Эссен был инициатором ликвидации ханской власти в Младшем жузе. Придя к власти, он, не до конца изучив ситуацию в крае, поддерживая другого султана из дома Каипа, привел в замешательство центральные власти. Об отстранении Шергазы от власти Эссен не раз докладывал в имперский центр. Так, например, 3 ноября 1818 г. он сообщал управляющему МИД К. В. Нессельроде о состоянии дел в Малой Орде, предлагая на рассмотрение высших инстанций власти вопросы отстранения хана Шергазы Айшуакова от управления и определения ему с семейством местом пребывания Уфы или Мензелинска с выплатой пенсии по 2 тыс. руб. в год6. Для обсуждения данного вопроса в столице было собрано заседание Азиатского Комитета.
      В августе 1817 г. хан Шергазы написал в Оренбургскую пограничную комиссию о нарастании конфликта между ним и султанами Арынгазы Абдулгазиевым и Шергазы Каиповым и попросил оказать ему военную помощь7. Но в ответном письме ему посоветовали остановить распри и пригрозили, что «правительство, не предвидя способов водворить в степи киргиз-кайсаков (казахов. — Г. И.) тишину и спокойствие, приведено будет в необходимость принять строжайшие меры и приступить к определению в Орду другого хана»8.
      26 января (7 февраля) 1820 г. по указу Александра I был создан новый Азиатский комитет в расширенном составе для решения всех вопросов, связанных с азиатской границей. В его заседаниях должны были принимать участие управляющий МИД, министры внутренних дел и финансов, начальник Главного штаба, а с июля 1821 г. — генерал-губернатор Сибири М. М. Сперанский. Управление делами Комитета было поручено директору Азиатского департамента К. К. Родофиникину. Данному Комитету также было поручено «рассматривать все то, что будет представлено от хана Шергазы»9, а также в дальнейшем решить вопрос сменить ли хана Шергазы и возвести в данное достоинство султана Арынгазы, или оставить ханом Шергазы как внука Абулхаира?10
      Хан одним из способов своей защиты избрал написание писем в Коллегию иностранных дел (КИД), а позже в Азиатский Департамент МИД и императору. Так, например, 8 февраля 1820 г. на заседании Азиатского комитета были рассмотрены два его прошения. Первое было написано в сентябре 1819 г. и адресовалось КИД, а второе, от 9 января 1820 г., предназначалось императору. В этих письмах хан жаловался на оренбургского военного губернатора Эссена. Комитет полностью поддержал казахского хана, отметив, что «...политика Кабинета состояла в том, чтобы... Абулхаирова род удерживать в ханском достоинстве, во уважении преданности фамилии сей к императорскому престолу и вследствие данных в том от имени императрицы Анны Иоанновны положительных обещаний»11. Комитет не увидел в действиях хана «какие-либо изменнические замыслы, враждебные и недоброжелательные намерения, деяния или покушения ко вреду России»12. Только наличие этих причин могло дать повод к отстранению хана от власти. Обвинения Эссена, что хан слаб в управлении, не были доказательством его возможных преступлений.
      На следующем заседании Азиатского комитета, которое состоялось 15 февраля 1820 г., были рассмотрены 6 прошений хана. Это были злободневные вопросы, на которые, по его мнению, не обращала внимания оренбургская администрация. Среди них были такие, как: ввести запрет оренбургской администрации вести дела с подвластными ему султанами и биями, а решать все вопросы только с ним; возвратить степную сторону Урала, которой казахи пользовались с давних времен. Хан жаловался на командира тептярского полка Рычкова, который, вторгшись в степь, от совершенно невинных и не участвовавших в каких-либо грабежах казахов отогнал 5 тыс. баранов и более тысячей лошадей. Шергазы просил впредь запретить такие действия13.
      Следующим способом защиты своей власти хан считал аудиенцию у императора или отправку своих верных людей в столицу. Присутствие на аудиенции императора возвышало его в глазах соотечественников. В 1819 г. Шергазы со своим сыном Едиге и другими подданными был в Петербурге14, откуда возвратился в начале 1820 г. с подарками.
      25 декабря 1814 г. хан в своем письме к князю Н. И. Салтыкову впервые изъявил желание выехать в столицу15. Он рассматривал возможность оставить в Петербурге после аудиенции двух своих сыновей для обучения, а после успешного окончания просил определить их в полки при императоре. Но прошение хана осталось не выполненным. Это было связано с тем, что в тот момент, когда было получено письмо, император отсутствовал в столице, а затем скончался князь Салтыков16. Через поручика Субханкулова в марте 1815 г. хан интересовался решением своей проблемы. По нашим подсчетам, с 1814 по 1817 г. хан отправил императору 5 писем с просьбой разрешить ему выехать в Петербург. В письме от 25 сентября 1816 г. он сообщал: «...для спасения священнейшей души (императора Александра Павловича. — Г. И.) соорудил я своим иждевением 5 мечетей и 5 детских училищ»17. Он также писал о том, что в 1814—1815 гг. хотел выехать «к гробу пресвятой матери Марии молиться ей с излиянием сердечных чувствований». Изучив письма хана, МИД пришел к выводу, что он может посетить столицу.
      Современники давали Шергазы довольно подробную характеристику. «Он имел приятную наружность, но не знал грамот», — писал чиновник канцелярии Оренбургского края, лично знавший хана Шергазы Айшуакова и хана Внутренней Орды Джангира Букейханова, Илья Казанцев18. Шергазы был глубоко верующим человеком. Не раз просился в хадж в Мекку19. По словам второго пристава при хане полковника А. З. Горихвостова, в мечеть Шергазы обыкновенно ходил по пять раз в день20. После смерти старшего сына Ишгазы хан стал носить чалму, так как султан Едиге убедил его, что по магометанскому закону, молитва муллы или каждого магометанина в чалме приравнивается пророком к 70 молитвам без чалмы21.
      Беспокоясь об образовании своих детей, 16 марта 1814 г. хан писал оренбургскому военному губернатору, что намерен отправить двух своих сыновей и сына покойного брата хана Жантюре для обучения в Казанскую гимназию. Шергазы был готов платить по 250 руб. за каждого из них, так как без этого они никак не могли быть приняты на казенное содержание22.
      Но данной мечте хана не было суждено сбыться, так как, во первых, во время пожара в Казани пострадала выбранная им гимназия, а на обеспечение детей требовалось 1500 руб. в год. Такими деньгами хан не владел23.
      Для получение мусульманского образования он послал своего второго сына Едиге и племянников в Каргалу. В 1823 г. МИД потребовал от оренбургского военного губернатора Эссена отправки пяти молодых султанов из дома Абулхаира для обучения русской грамоте в Оренбург или Сеитовскую слободу. Среди кандидатур рассматривался и Едиге Шергазиев. Деньги, необходимые для содержания султанов, а также для покупки для них учебных пособий, предполагалось отпускать из сумм МИД, ежегодно ассигнуемых по Азиатскому Департаменту24.
      Хану, знатным султанам Каратаю Нуралиеву, Темиру Ералиеву, Тауке, Токкоре, Утебалию Айшуаковым объяснялось, что «знание сего (русского. — Г. И.) языка может доставить им сугубые удобства как в словесных, так и письменных сношениях их с российским правительством, ибо владея способами к непосредственным обьяснениям с начальством, они найдутся в возможности раскрывать свои нужды и намерения во всей точности, и не будут жертвою своих переводчиков, кои не знанием или по умыслу всегда могут находить случаи, превратным толкованием разговоров или бумаг, давать повод сбивчивости в понятиях и даже к недоразумениям, обращающимся более во вред самих ордынцев»25.
      Шергазы, который не раз отказывался отправить Едиге и племянников (детей умершего хана Жанторе), после нескольких встреч с представителями оренбургской пограничной комиссии согласился.
      В русской исторической литературе XIX в., в советской и казахстанской историографии Шергазы хан описывается как слабый, не пользовавшийся авторитетом среди султанов. Власть хана «была столь слабой, что распространялась только на рода, кочевавшие близ российской границы», — сообщают источники26.
      Авторы пишут о Шергазы: «...как человек, он был труслив, хитер, скрытен, без совести и чести, как глава партии — не имел никакого значения. Выбор этого человека, ни по личным достоинствам его, ни по связям в степи, не представлял никаких выгод»27. С данными характеристиками можно поспорить. Более объективной была характеристика, данная Левшиным, который лично знал хана. «Хан Ширгазы (так в русских источниках. — Г. И.) совсем не ненавидим киргизами, изключая приверженцев его соперника. Он слаб и ограничен в уме, но никто не упрекнет его в буйстве, хищничестве или недостатке преданности к России... Он смирен, набожен и, хотя от нерешительности своей и робости часто теряется, однако же, при всем негодовании на него местного оренбургского начальства и при всех подкопах под него Арунгази (Арынгазы. — Г. И.) и его поборников, он еще доселе не обвинен ни в одном деле, противном пользе России. Как глава народа такого, которой требует от начальника храбрости и подвигов мужества, Ширгазы, конечно, имеет недостатки, как частный киргиз — он заслуживает признательность и снизхождение правительства нашего»28.
      Хан старался выполнять требования российской администрации. Так, например, в 1822 г. по указу императора Александра Павловича 15 башкир 9 кантона были пропущены в казахскую степь к хану Шергазы. Хан обещал вернуть башкирам угнанных в разные времена, начиная с 1817 г., лошадей29 и сдержал свое слово. В августе 1821 г. он попросил Нессельроде удовлетворить прошение султанов, старшин, биев родов адай, серкеш, есентемир, живших внутри пограничной линии под управлением Шигай султана (Букеевская Орда) перейти в степную зону30. На данную территорию как раз и распространялась власть хана Шергазы Айчувакова.
      Отправленный в 1820 г. председателем Оренбургской пограничной комиссии В. Ф. Тимковский очень подробно описал в своих «Записках» положение в Младшем жузе. Автор выделил 17 пунктов, которые указывают на действия Эссена по отстранению от власти Шергазы. В частности, «хан просил позволения провести зиму (1820— 1821 г. — Г. И.) на внутренней стороне реки Урал, в окрестностях Ильинской крепости, в местах, близ коих его семиродцы и джагалбайлинцы всегда располагались. Начальство отказало ему в сей просьбе, назначив место сие султану Арынгазы, и не переменило своего распоряжения даже и в то время, когда уже известно было, что Арынгазы, по убеждению своих чиклинцев, не одобрявших сближения их главы с пределами империи, остался на берегах Илека в урочище Кара-Тургае». Или же, когда капитан Циолковский обвинил хана «в не усердии к пользам миссии (имеется в виду миссия, отправленная Эссеном в Бухару во главе с Негри и Мейендорфом. — Г. И.), без предварительного исследования и при явных доказательствах не основательности онаго, был принят за истину»31. Хан в своем письме жаловался на оскорбления, наносимые ему со стороны миссии, но Оренбургское начальство не принимало его слова во внимание.
      Например, хан просил, снабдить его подорожною, без взимания прогонных денег, на случай необходимых переездов по линии по делам службы. Данной выгодой пользовались все чиновники, получая лошадей от линейных казаков. Но Оренбургское начальство советовало хану разъезжать в таких случаях по степной стороне линии по киргизскому обычаю32. В следующий раз, когда хан сообщил об умысле некоторых казахов напасть на его аул и просил воинского отряда для своей защиты, Эссен посоветовал хану в случае опасности укрыться внутри линии. Для охраны хана были выделены 10 пеших казаков, затем их количество было увеличено до 12, а впоследствии всех их отняли. Между тем, в 1820 г. почетную стражу султана Арынгазы в его собственном ауле составляли 25 конных тептярей33.
      В 1821 г. Оренбургское начальство повелело приставу сдать 12 пеших казаков, находившихся под начальством хана, коменданту одной из линейных крепостей и сообщило Министерству, что «когда хан пойдет, по обязанности своей, на известное расстояние в середину Орды, тогда войску быть при нем не нужно и не можно, и что он останется там под защитою личного достоинства, собственной силы и народной к нему любви»34, хотя неприязнь некоторых казахских родов под руководством Каратая Нуралиева к нему была хорошо известна.
      Высочайше утвержденными Положениями Азиатского Комитета было постановлено: «а) чтобы пограничное начальство не имело никаких непосредственных сношений с султанами, и вообще с кем либо из киргизцев Меньшой Орды, но чтобы все таковые сношения производились чрез хана, б) чтобы начальство сие не вмешивалось во внутренние или домашние дела ханского Совета, без особых о том представлений со стороны хана, и с) чтобы всякого рода отличия и награды делаемы были киргиз-кайсакам единственно по удостоению и ходатайству хана»35. Все эти пункты Оренбургскими властями нарушались. Оренбургское начальство продолжало вести частую переписку с разными правителями родов в Орде в обход хана.
      «Пренебрежительность и всякого рода оскорбления, кои оказываемы были хану, не внимание к основательным его представлениям и ходатайству по разным случаям, несправедливости, испытанные приверженцами его, отклоняли от сего владельца умы и сердца народа, привыкшего измерять достоинство и важность верховных своих повелителей степенью благоволения к ним Российского правительства и содействия им начальств местных. С другой стороны, отличное благоприятство и доверие к султану Арынгазы, поспешное исполнение требований его, преимущественное покровительство поколениям ему преданным, умножали сторону и силу сего киргизца, а неосторожно открытая ему блестящая надежда на первенство в Орде питала его дерзость», — писал В. Тимковский36.
      Если говорит о семье хана, то следует отметить, что Шергазы Айшуаков имел трех жен. Имя его старшей жены неизвестно. 10 лет хан не жил с ней, но после убийства их старшего сына Есказы, Едиге удалось примерить отца с матерью37. Она видимо была очень болезненной, так как в источниках говорится о ее поездке для лечения с сыном Едиге в Стерлитамак.
      Она была матерью его старших сыновей Есказы (Ишгазы — в русских источниках), Едиге и двух дочерей. Одна была выдана замуж 11 ноября 1822 г. за султана Мендияра Абулгазина38, а вторая — за хивинского хана. Есказы в ноябре 1821 г. был отправлен ханом в Хиву во главе посольства для возврата русских пленных39. 1 декабря 1822 г. во время попытки группы джагалбайлинцев угнать ханские табуны, Есказы был сильно ранен в голову и 6 декабря скончался. Шергазы не смог не только наказать виновных, но и взыскать с них, согласно обычному праву, «кун»40. Этот случай дал повод рассматривать власть хана как слабую.
      Едиге — второй сын хана — получил образование в школе Сеитовской слободы и знал русский язык. В 1819 г. он был на приеме у императора. После ликвидации ханской власти в Младшем жузе выступил против российской политики в Степи. О его действиях сообщал султан — правитель Средней части Орды Юсуп Нуралиев, который писал, что Едиге «неблагонамеренными внушениями своими расстраивает киргиз, говоря им, что правительство, жалуя ордынцев подарками, кафтанами и чинами, имеет намерение сравнить их с башкирцами и требовать от них в службу людей, работы и податей, почему и уговаривает их оставить линию и предаться хивинцам и бухарцам, как правоверным, на что некоторые легкомысленные люди и склоняются»41.
      Второй и любимой женой хана была Алия Назарова. Она была матерью Мухамедказы, Ермухамеда (Ирмухамет), Нурмухамеда и дочери Зюлейхи42. Именно эта женщина стала причиной изгнания в 1822 г. третьей жены хана. Не получив ничего от Шергазы, третья жена (имя ее не известно) нашла пристанище у бедного байгуша43. Питаясь подаянием, находясь в крайне тяжелом положении, она обратилась к приставу А. З. Горихвостову, чтобы тот помог ей получить свой калым и разрешение хана выйти замуж за достойного человека. Шергазы Айшуаков выдал ее замуж за султана Досмухамета Сютгалиева, но калым не вернул44.
      31 января 1824 г. на заседании Азиатского комитета был принят основной документ «Утвержденное мнение Комитета азиатских дел», который определял будущее управление в Младшем жузе казахов45. Согласно данному закону, ханская власть в Младшем жузе была упразднена, а ее последний хан был приглашен в Оренбург и назначен первоприсутствующим в Оренбургской пограничной комиссии с жалованьем 150 руб. в год.
      Униженный хан Шергазы не раз писал в Санкт-Петербург о своем положении, но его успокаивали тем, что он — главный правитель Степи, решающий нужды кочевников в Оренбурге. Осенью 1825 г. Шергазы бежал и попросился под покровительство хивинского хана46. В июле 1827 г. хан выдал свою дочь Тиллябику за нового хивинского хана Аллакули (1826—1842) и надеялся с его помощью восстановить свою власть. 8 августа 1827 г., по повелению хивинского хана, Шергазы был избран ханом казахами подразделения шомышты рода табын, находившегося под властью Хивы.
      Надежды хана при покровительстве хивинского хана управлять казахскими родами не сбылись. Тогда он попросил благосклонности Российской империи и в 1830 г. вернулся на прежнюю должность. Ему было возвращено получаемое ранее жалованье, и он кочевал в 100 верстах от линии47. В 1834 г. бывший шах просил Оренбургского губернатора В. А. Перовского построить в степи близ границы дом, но получил отказ48. Летом 1836 г. хан кочевал в 50-ти верстах от Илецкой защиты на реке Кара-Бурт49.
      Скончался Шергазы Айшуаков 27 августа 1845 года50. Жене Алие было 60 лет, Мухаметказы — 19, Ермухамеду — 16, Нурмухамеду — 13 и Зулейхе —14 лет. В 1859 г. умерла Алия Назарова51.
      Таким образом, изучая сложившуюся обстановку в Степи в 20-е гг. XIX в., можно утверждать, что в немалой степени слабость власти Шергазы хана и ограниченность его властных полномочий были связаны с политикой империи в Степи. После утверждения ханом Нуралы, как отмечают российские чиновники XIX в., власть казахских ханов стала номинальной.
      Еще один фактор, на который следует обратить внимание, это то, что «в казахском традиционном обществе отсутствовала монополия какой-либо одной династийной ветви султанов-джучидов на право присвоения и наследования титула хана, и во все исторические эпохи на территории казахских жузов параллельно правили 3—5 и большее количество ханов, которые возглавляли разные по величине и родовому составу группы кочевников-казахов»52. Игнорирование этой данности и представление о Шергазы как о едином хане казахов Младшего жуза и привело к утверждению о его слабости.
      Мнение о том, что Шергазы был труслив, слаб и распространял свою власть на ограниченное количество казахских родов, вызывает некоторые сомнения. Вмешательство в принцип отбора ханов привело к тому, что после Абулхаира все ханы были ставленниками центра. Упор, сделанный на их избрание из дома Абулхаира, игнорирование сильных и авторитетных претендентов, выбор послушных кандидатур постепенно приводили к изменению отношения к институту ханской власти, как у кочевников, так и у пограничной администрации.
      Шергазы Айшуаков стал последним ханом Младшего жуза. Он пытался решать проблемы кочевников, находившихся под его управлением. В своих письмах к императору и Оренбургской администрации хан поднимал злободневные вопросы, но далеко не всегда получал желаемый ответ. Шергазы пытался сохранить институт ханской власти, однако слом традиционной кочевой системы под давлением имперской политики привел к ее деградации.
      Таким образом, Шергазы вошел в казахскую историю как последний представитель института ханской власти в Младшем жузе казахов.
      Примечания
      1. Казахи делятся на три жуза: Старший, Средний и Младший. Младший казахский жуз, охватывающий территорию современного Западного Казахстана, состоял из трех племенных объединений: алимулы (6 родов), байулы (12 родов), жетиру (в источниках их называют семиродцы, 7 родов). Подробнее см.: ВОСТРОВ B.B., МУКАНОВ М.С. Родоплеменной состав и расселение казахов (конец XIX — начало XX в.). Алма-Ата. 1968.
      2. Материалы по истории Казахской ССР (1785—1828 гг.). Т. 4. М.-Л. 1940, с. 225.
      3. Там же, с. 241—245.
      4. Российский государственный исторический архив (РГИА), ф. 1165, оп. 1, д. 493, л. 35.
      5. ЛЕВШИН А.И. Описание киргиз-казачьих, или киргиз-кайсацких, орд и степей. Алматы. 1996, с. 348—349.
      6. Внешняя политика России XIX и начала XX века. Документы Российского МИД. М. 1976, с. 579.
      7. Центральный государственный архив Республики Казахстан (ЦГА РК), ф. 4, оп. 1, д. 245, л. 1—2об.
      8. Там же, л. 4.
      9. РГИА, ф. 1291, оп. 81, д. 44а, л. 82.
      10. Там же, л. 89.
      11. Там же, л. 90.
      12. Там же, л. 91.
      13. Там же, л. 93—94.
      14. Там же, д. 526.
      15. Там же, л. 1—4.
      16. Там же, л. 17об.
      17. Там же, л. 22. Данное высказывание хана не подтверждается другими источниками.
      18. КАЗАНЦЕВ И. Описание киргиз-кайсак. СПб. 1867, с. 73.
      19. Материалы по истории Казахской ССР, с. 437.
      20. ШАХМАТОВ В.Ф., КИРЕЕВ Ф.Н. Журнал полковника А.3. Горихвостова — пристава при хане Малого жуза Ширгазы Айчувакове (1822—1823 гг.). — Вестник АН КазССР. 1957, вып. 2(5), с. 119.
      21. ЦГА РК, ф. 4, оп. 1, д. 261а, л. 28.
      22. Государственный архив Оренбургской области (ГА 00), ф. 6, оп. 10, д. 1069, л. 1, 2.
      23. Там же, л. 27.
      24. РГИА, ф. 1291, оп. 81, 1823 год, д. 99, л. боб.
      25. Там же, л. 5об.
      26. МЕЙЕР Л. Киргизская степь Оренбургского ведомства. СПб. 1865; ДОБРОСМЫСЛОВ А.И. Тургайская область. Исторический очерк. Тверь. 1902; МАЕВ Н.А. Очерк истории киргизского народа с 1732 по 1868 г. В кн: Материалы для статистики Туркестанского края. 1873, вып. 2.; КАЗАНЦЕВ И. Ук. соч.; БЕКМАХАНОВ Е. Казахстан в 20—40-е гг. XIX в. Алматы. 1992.; РЯЗАНОВ А.Ф. 40 лет борьбы за национальную независимость казахского народа (1797—1838) Труды общества изучения Казахстана. Т. VII. Кзыл-Орда. 1926, вып.2.; ЗИМАНОВ С.З. Политический строй Казахстана конца XVIII и первой половины XIX веков. Алма-Ата. 1960.
      27. МЕЙЕР Л. Ук. соч., с. 31.
      28. Материалы по истории Казахской ССР, с. 436—438.
      29. ГА ОО, ф. 6, оп. 10, д. 2747, л. 6.
      30. Общее количество кибиток составляло 1792. Материалы по истории Казахской ССР, с. 282.
      31. РГИА, ф. 1251, бумаги М.М. Сперанского, оп. 1, ч. 1, л. 2об.
      32. Там же, л. 3.
      33. Там же, л. Зоб.
      34. Там же, л. 4об.
      35. Там же, л 7об.
      36. Там же, л. 40.
      37. ЦГА РК, ф. 4, оп. 1, д. 261а, л. 28об.
      38. Там же, л. 13об, 14об.
      39. ГА ОО, ф. 6, оп. 10, д. 2342, л. 37.
      40. ЦГА РК, ф. 4, оп. 1, д. 261а, л. 1-37.
      41. Там же, д. 281, л. 11 —11об.
      42. ГА ОО, ф. 6, оп. 10, д. 5656, л. 7.
      43. ЦГА РК, ф. 4, оп. 1, д. 261а, л. Юоб.
      44. Там же, л. 12об.
      45. Материалы по истории политического строя Казахстана. Т. 1. Алма-Ата. 1960, с. 205.
      46. Материалы по истории Казахской ССР, с. 492.
      47. Там же, с. 492.
      48. МЕЙЕР Л. Ук. соч., с. 44.
      49. ЦГА РК, ф. 4, оп. 1, д. 325, л. 6.
      50. ГА ОО, ф. 6, оп. 10, д. 5656, л. 1.
      51. Там же, л. 18.
      52. ЕРОФЕЕВА И.В. Письма казахских ханов и султанов последней четверти XVII — середины XIX в. как исторический источник. В кн.: Эпистолярное наследие казахской правящей элиты 1625—1821 годов. Сб. исторических документов. Т. 1. Алматы. 2014, с. 44.
    • Суховерхов В. В. Б. И. Фейхоо-и-Монтенегро - предшественник испанского Просвещения
      By Saygo
      Суховерхов В. В. Б. И. Фейхоо-и-Монтенегро - предшественник испанского Просвещения // Вопросы истории. - 2016. - № 9. - С. 121-137.
      В данном исследовании реконструируются естественнонаучные и гуманитарные взгляды, а также биографические данные малоизвестного в российской историографии Бенито Иерониме Фейхоо-и-Монтенегро (1676—1764), одного из крупных мыслителей, полемистов и пропагандистов науки раннего европейского Просвещения. Перевод его эссе сделан автором данной работы.
      Творчество Б. И. Фейхоо-и-Монтенегро (1676—1764) — «знаменитого испанца»1, «ученого с умом проницательным»2 — едва известная в российской историографии страница истории идей испанского Просвещения. Работ, сколько-нибудь адекватных его заслугам перед исторической и общественно-политической мыслью, нет. Единственным посвященным разбору воззрений просветителя исследованием является кандидатская диссертация Е. К. Кузьмичёвой (Трахтенберг)3.
      Нет и переводов его работ на русский язык, хотя почти во всей Западной Европе они издавались с 1742 г. (Париж, 12 томов)4, что доказывает их актуальность в то время.
      Действительно, о творчестве очень немногих испанских мыслителей-эклектиков относительно высокого уровня (других в Испании не было кроме католиков-традиционалистов) можно сказать то же самое, что о многостороннем и противоречивом, созданном в считанные годы и в весьма пожилом возрасте (после прекращения профессорской деятельности) наследии Фейхоо. Трудно подающееся логической последовательности оно уже изначально и анализировалось и издавалось не в строгом хронологическом порядке, а позднее — в зависимости от более или менее сохранявшего научно-исторический интерес содержания.
      В «Прологе к читателю» к I тому «Вселенского критического Театра...» Фейхоо уведомлял: «Я должен указать на недоумение, которое вызовет у тебя чтение этого тома. Но имей в виду, что помещенные в нем рассуждения не распределены по каким-то определенным рубрикам. Хотя изначально у меня было такое намерение, затем я отказался от него в силу невозможности его выполнения.
      Поставив перед собой цель — отобразить в “... Театре...” максимально широкую картину наших недостатков и предрассудков, я понял, что многие из них не могут быть отнесены ни к одному из явлений в равной степени, но — многим и в разной. Однако немало и таких сюжетов, которые трактуют об одном предмете — натуральной физике, прежде всего. Именно по вопросам этой науки — бесчисленное множество ошибочных мнений. Из относящихся только к ней проблем можно составить отдельный том. Тем не менее, я посчитал нужным разбить его на несколько, поскольку в таком виде они имели бы отличительное тематическое своеобразие. В результате, каждый из томов, имея своей задачей опровержение определенных ошибочных мнений или всеобщих предрассудков, составил бы в совокупности необходимую взаимосвязь.
      Таким образом, цель написания моих работ всегда была неизменной, но доказательные, обосновывающие ее материалы, — самые разные»5.
      «Громоздкая мешанина, без какого-либо упорядоченного смысла, сводящегося, однако, к единой идейной и практической цели»6, так определил характер творчества Фейхоо историк Альда Тесан7.
      В XVIII в. в Испании «никто не проявлял духовность более интенсивно, чем Падре-Маэстро Бенито Иеронимо Фейхоо»8, — отмечал известный испанский писатель М. Асорин (1874—1967).
      Творческое наследие Фейхоо, как бы он сам его не называл, — письмами, рассуждениями или как-то еще — представляло собой не что иное, как собрание эссе (около 300) в современном понимании жанра. Это грандиозная веха в интеллектуальной истории Испании.
      Однако это вовсе не бесконечная, по некоторым представлениям, критика предрассудков, суеверий, привидений, колдунов, поисков «философского камня» и т.д. — явлений, «не существующих и никогда не существовавших, кроме как в воображении людей»9.
      В одном из самых крупных рассуждений на эту тему — «Домовые и фамильные духи» — он иронизировал: «Тысячи физических, материальных фактов противоречат существованию домовых и духов... Они — не ангелы, не отделившиеся от тела души, не сущности, состоящие из воздуха. Не остается другого аргумента, что они могли бы быть. Значит, их нет... Впрочем, незачем тратить так много чернил, чтобы опровергнуть столь смехотворные небылицы»10.
      Однако рассуждения Фейхоо о нематериальном существующем — не критика суеверий с точки зрения римско-католической Церкви, и не антиклерикальный смех Ф. Рабле. Это — редкостно неустанное стремление естественнонаучного, «ученого» изобличения и высвобождения общества от неграмотных мнений или общепринятых заблуждений.
      Аргументируя экспериментально-доказательными доводами великих умов «вольную или невольную ложь» и беспросветное невежество черни («indocto», «vulgo»), Фейхоо пояснял: «Под чернью я имею в виду и другое: и многие пышные парики, и многие уважаемые мантии, и многие достопочтенные сутаны»11.
      И нет, поэтому, ничего удивительного в том, что основная масса инквизиторов и невежественных монахов обвиняла в чародействе людей, на много превышавших их ученостью. Она усматривала в них сверхъестественные существа (как, например, в Г. Галилее), чьи теории были осуждены Римом и Испанской церковью. Суеверное невежество создавало по существу непреодолимое препятствие на пути развития науки. Именно от этого, в силу возможностей тогдашнего знания, Фейхоо стремился освободить общество.
      Он считал, что ложными понятиями, опровергнуты они или еще нет12, «невежество защищается от разума»13, уточняя некоторые факты и показывая превратности судьбы искателей истины и последующее оправдание их открытий.
      «Правильно писал падре Н. Мальбранш (1638—1715. — В. С.), — отмечал Фейхоо в этой связи в «Прологе к читателю», — что авторы, пишущие для опровержения общепринятых заблуждений, не должны сомневаться, что публика будет недовольна их книгами. Истина доходит так медленно, что напрасно они льстят себя надеждой, что им при жизни возложат венок на голову. Наоборот. Когда знаменитый В. Гарвей сделал великое открытие (в 1564 г. — В. С.) — кровообращение, на него ополчились все тогдашние медики, теперь же они почитают его оракулом. Значит, — был жив, его проклинали; умер — безмерно превозносят»14. Эта мысль выражает то предпочтение, которое Фейхоо отдавал опытному знанию по сравнению с умозрительным, иллюзорным.
      Критично-противоречивый ум Фейхоо глубоко огорчало, что языческие привычки и традиции продолжали постоянно проявляться после более чем тысячелетнего существования христианства, хотя ему как никому другому должно было быть понятно, что, пока человечество будет задумываться о конечном и бесконечном, они не перестанут существовать. Тем более, что он сам не заходил слишком далеко, чтобы подвергать сомнениям истины Священного Писания, не поддававшиеся объяснению Разума. «Хотя ошибки религии — худшие из всех, — писал он в очерке «Интеллектуальная карта», — не они абсолютная причина невежества людей, принимавших их на веру»15.
      Невероятно сложный для однозначного мировоззренческого анализа, в жизни он руководствовался простой общепризнанной мыслью, что вера утешает, но знания озаряют и укрепляют ее.
      Фейхоо не страдал пресыщенной испанской гордостью. Он никогда не отрицал величия интеллекта своих предшественников и современников любых национальностей, ортодоксальных теоретиков католицизма или авторов, находившихся к ним в оппозиции. Он соединял в себе безусловную веру в католические догматы, отчасти вдумываясь в протестантские (появились в Испании в 1550 г; в 1570 г. были полностью искоренены) с непреклонным желанием видеть страну в общем потоке передовой европейской мысли.
      Двойственность духовных исканий и тенденций Фейхоо считал явлением объективным и мыслящему человеку присущим. Исследовавший естественные науки, то есть, по его терминологии, «натуральный философ», не должен терять из виду веру. Вообще следует избегать крайностей, которые в равной мере препятствуют поискам истины.
      Для первой из них характерны античные максимы, для второй — неблагоразумные доктрины последних времен.
      «Настоящий мыслитель должен быть беспристрастным, а не приверженным тому или другому веянию времени. Многие в соседних с нами нациях грешат сейчас второй крайностью. В Испании почти все — первой... Мысль правильна тогда, когда она уравновешена и той и другой крайностью. Но в любом случае должна сохранять значение старая доктрина, пока не доказала право на существование новая. Закрывать же глаза на исследование нового, считать химерой противоположное мнение, как это делают многие, не зная, на чем оно основано, — неправильно, слепота...»16
      В своем творчестве Фейхоо широко отобразил мощный этап теоретического самовыражения и противостояния науки и схоластики — научной революции XVII — первой половины XVIII века. Он оперировал множеством имен ученых и мыслителей, давая характеристики их открытиям, не оставив, пожалуй, без внимания никого и ничего из известного тогда в научной сфере.
      Все открытия Нового времени сопрягались у Фейхоо с историей науки вообще. Он отдал дань античным идеям: от вселенской, высшего порядка, до необходимых в жизни, в том числе, земледелию — «первому занятию человека»17, и почти в каждом эссе — Аристотелевым категориям и больше всего — его силлогизмам, без подавляющего внимания к которым в аудиториях практическое знание, по его мнению, ничего не потеряло бы.
      Что касается средневековых идей о круговращении Земли, то он считал это замечательным вопросом, занимавшим умы Птолемея, Коперника, Тихо Браге, Кеплера, и открывшим диспуты в учебных заведениях18.
      Безошибочно отобразил Фейхоо открытие итальянцем Е. Торричелли (1608—1647) атмосферного давления и веса воздуха («торричеллиева пустота»), «... изгнав безосновательный страх перед пустотой, столь закрепившийся прежде в преподавании школ...»19
      Предшествовавшие Английской революции и особенно последовавшие за ней события, научная революция в лице ее гениальных умов дали ход высвобождению от схоластики в ряде сфер духовной и научной жизни, но преимущественно — в образовании и политической философии.
      В силу остававшегося почти всеобъемлющим контроля над мыслью католической церкви, протестантские страны, прежде всего Голландия и Англия, стали изначальными центрами пантеистической, деистической, открыто материалистической философии, светских политико-философских концепций, эмпирического знания. Из католических стран к ним можно отнести Италию.
      Знаменитый флорентийский математик Г. Галилей (1564—1642) усовершенствовал изобретенный в 1609 г. голландцем Якобом Месьо (написание по оригиналу) телескоп. «Еще раньше были великие судейские мастера (инквизиторы. — В. С.), решениями которых руководствуются и современные астрологи. «Одни слепцы ведут других слепцов»20.
      Фейхоо возмущало, что они («аристотелики» или «перипатетики») резко ополчились на Р. Декарта (1596—1650) и сторонников его дуалистического учения, описанию которого он уделил повышенное, необыкновенно заинтересованное внимание.
      Декарт, с 1629 г. создававший свои труды в эмиграции, в Нидерландах, обосновал, кроме прочего, врожденность человеку идеи Бога, сформулировав принцип свободы людей, что вызвало создание бесчисленных схоластических трактатов, направленных, в том числе, против Гассенди и Майнана. Видеть в них людей несведущих, — писал Фейхоо, — «значит совершать грубейшую по отношению к этим ученым и мыслителям несправедливость»21.
      Исходя из собственного школярского и профессорского опыта, Фейхоо вынес неутешительное для испанского образования убеждение. Прослушавшие курс обучения, а также преподаватели считают, «что не надо знать больше того немногого, что знают сами... Не имея других знаний, кроме логики и метафизики, преподаваемых в наших школах..., они столь довольны ими, будто изучили всю энциклопедию22... Они не могут без насмешек слышать имя Декарта. А если их спросить, о чем он писал, или какие новые идеи предложил миру, они не знают, что ответить, ибо не знают ни в общем виде его теорию, ни отдельных ее положений»23.
      В ряду великих ученых можно назвать протестанта И. Ньютона (1642—1727), продолжившего опровергать учение Аристотеля, преподносимое в аудиториях Кембриджа, опубликовав сильнейшим образом повлиявший на развитие знания трехтомный трактат «Математические начала натуральной философии» (1687 г.) о законе всемирного тяготения и трех законах механики.
      «В Англии царила тогда Ньютонова философия, — писал Фейхоо, — все мыслящие люди нации в момент стали его учениками и сторонниками»24. С этого времени Универсум и человек, как часть его, все более стали рассматриваться подлежащими объяснению рациональных законов, которые Бог предназначил человеку открыть в результате размышлений о явлениях Природы. Занятие, представилось, более предпочтительным, чем некритическое усвоение библейских догм и производных от них построений старых христианских авторов. Но не столько это, сравнительно сложное понимание обновленных божественных догматов, доступное еще относительно небольшому кругу интеллектуалов, явилось основанием для объявления Ньютона еретиком.
      Фейхоо рассуждал в данном вопросе вне научных толкований, по католическим религиозным основаниям, но крайне толерантно. «Исаак Ньютон, — писал он, — основатель одноименной философии, был таким же еретиком, как и все обитатели этого острова. Со всем тем в его философии не обнаружено ничего, что противоречило бы, прямо или косвенно, истинной вере»25.
      «Несравненный, — по оценке Фейхоо, — англичанин» Ф. Бэкон (1561—1626) своим «Новым Органоном» открыл путь широкому, «знаменитому эксперименту»26, противоположному по смыслу тому, которым пользовались преимущественно химики и алхимики, в пользу изучения Природы, как единственного источника знания, посредством наблюдения, опыта и проверки гипотез.
      Познававший его учение по небольшим фрагментам, обнаруженным в Испании, Фейхоо горько заметил, что оно находит уже практическое применение в академиях, особенно Лондона и Парижа27. Впечатляющее влияние идей Бэкона Фейхоо объяснял тем, что «основой восприятия и понимания им мира он считает эксперимент»28, «помощником которого является разум»29.
      Из поля зрения Фейхоо не ушел факт развития научного знания и в России. «...Ее царь — Пётр Алексеевич, — отмечал он, — завел у себя искусства, науки и ремесла, и московиты стали такими же людьми, как и мы. Иначе, как было возможным, что неразумный народ создал бы огромную империю и сохранял ее столько времени? Чтобы завоевать, нужно много ума и умения, но уберечь завоеванное, тем более от таких могущественных противников, как турки и персы (военные конфликты XVII—XVIII вв. за Кавказ. — В. С), его нужно еще больше. Мне известно, что Московия — часть древнего Скифского царства, кочевые народы которого обрели репутацию самых диких и варварских среди существовавших. И это справедливо. Но это зависело не от врожденной бесталанности этих народов, но отсутствия у них культуры, о чем дает надежное свидетельство знаменитый скифский философ Анахарсис (начало VI в. до н.э. — В.С.), который отправился учиться в Грецию. Вот если бы многие скифы сделали бы то же самое, быть может, в Скифии был бы не один Анахарсис»30.
      Таким образом, эссе Фейхоо характеризовались смешением не только естественных и точных наук, но и гуманитарных — исторических, политико-правовых, нравственно-этических...
      Конечно, Фейхоо — мыслитель, в том числе политический, не первого ряда («no fue un gran sabio»)31. Его жизнь проходила в переходную эпоху смены династии испанских Габсбургов французскими Бурбонами. Но трансформация общественно-политических процессов обострила его внимание к проблеме политики, вызвав вопрос о том, какой она должна быть не только при других монархах, но и в принципе. И в этом вопросе, он проявил себя мыслителем-гуманистом, гуманистом-просветителем.
      В эссе «Самая разумная политика» он, например, писал, беря за основу идеи Макиавелли: «В центр всей политической доктрины Макиавелли должна быть помещена та проклинаемая его максима, что для временного успеха “полезно симулировать добродетель, ибо в истинном ее проявлении она будет помехой”. Этим ядом пропитана вся его порочная система. Весь мир клянет имя Макиавелли, но почти весь он следует его максиме. Хотя, сказать по правде, практика мира возникла не из его доктрины. Раньше. Она взята им из практики мира. Тот безнравственный гений учил в своих писаниях тому же, чему он учился у людей. Мир до Макиавелли был таким же... И сильно обманывают те, кто считает, что век от века становилось хуже. Золотого века никогда не было, кроме как в воображении поэтов... Ничего не нужно делать, как только пролистать исторические сочинения, как священные, так и мирские, чтобы увидеть, что политика старых времен не была лучше современной. Я думаю, что даже хуже. Не было почти пути к храму Фортуны, чтобы избавиться от насилия или избежать обмана. Вера и дружба продолжались столько, сколько продолжался в них интерес.
      То, что написали в своих книгах Макиавелли, Гоббс и другие одиозные политические философы, можно услышать на каждом шагу, среди любой публики. Что добродетель забыта, а порок в почете, что правда и справедливость изгнаны, а лесть и ложь — два крыла, поднимающие некоторых ввысь к чинам, отличиям, наградам.
      Предположив, что все это ошибки из каталога неизбежных, должно показать вопреки общему мнению,... что самой разумной и нужной политикой является утвержденная на правде, справедливости»32 и праве, «когда бы закон предписывал для мошенников наказание»33.
      Воспринявший режим «просвещенного абсолютизма» Бурбонов Фейхоо, естественно, считал несправедливыми и не отвечавшими христианской (католическо-римской) правде протестантские режимы Англии в правление Елизаветы I, уничтожившие много католиков, но особенно — О. Кромвеля. По его оценке, это был «тиран Англии, главный инициатор казни короля Карла I», правивший «Англией до конца своей жизни как абсолютистский король...
      Что доказывают эти примеры? Считаем следующими такими путями политиков разумными? Нет, напротив»34.
      У протестантов путем справедливости и правды следовал, — по мнению Фейхоо, — канцлер Ф. Бэкон, «столь же великий политик, как и философ. Он разделил политику на два уровня: высокую и низкую. Высокая политика знает и умеет расположить средства для своих целей: служить правде, справедливости, чести. Низкая ими не руководствуется. Она основывается на лжи, лицемерии, лести и махинациях. Первая свойственна людям, щедрое и правдивое сердце которых соединено с ясным умом и стойким убеждением. Почти все ее представители обладали такими качествами. Представители второй лишены должного для руководителя разума или воли. У них разум настолько скуден, что не указывает других путей для достижения цели, кроме одной: плутовская ловушка»35.
      Весь этот пассаж — следствие влияния идей не только Гроция, Бэкона (1561—1626), но и Т. Кампанеллы (1568—1639), политические и естественнонаучные идеи которого Фейхоо хорошо знал36.
      Высокая политика — либеральная политика. Термин «либерал», «опережающий термин Просвещение», одним из первых в Испании ввел Фейхоо. В «Политических и моральных парадоксах» он писал: «Либерал помогает бедным, награждает того заслуживающих, создает полезные учреждения. Вообще, сколько расходов на устроение народного благосостояния могут быть объектом либеральной политики, и не только ее, но и великодушия. Эти две добродетели отличаются тем, что первая скромно расходует средства. На вторую выделяются большие суммы. Но всегда главными мотивами такой политики являются справедливость и польза»37.
      Однако с толкованием большинства политических вопросов, вызывавших практический интерес и одновременно изящно и просто изложенных, ибо адресовались они простой публике, согласиться нельзя, в других можно увидеть всего лишь небольшое, например, общественно-политическое продвижение.
      Полемическим, противоречивым, но сохраняющим по-прежнему политическую актуальность, имеющим принципиальное значение можно назвать эссе «Глас народа» («La voz del pueblo»).
      Автор не согласен с общепринятым, но спорным заблуждением, что глас народа — глас Божий. «Та маловразумительная максима, что в слове Божием выражена воля народа, — писал он, — позволила плебсу тиранить здравый смысл, наделила его властью трибунов, попирающих благородную мысль просвещенных. Это — ошибка, из которой проистекает множество других. В самом деле, сделав вывод, что мнение толпы — воплощение истины, можно прийти к следующему, что все совершенные ею ошибки внушены небом. Эта максима побуждает меня подвергнуть критике данное заблуждение, исходя из того, что, разубедив в ней, я поставлю под сомнение и все остальные, от нее исходящие.
      Ценность мнения должна определяться его содержательностью, а не числом душ. Необразованные, даже если их большинство, не перестают быть необразованными... Народ — не однородная, но обладающая многообразием голосов масса, и никогда, разве что в редчайших случаях, она не действует в одной тональности, если ее удерживает в таковой просвещенная голова...»38
      Свою аргументацию Фейхоо подкреплял примером судьбы Сократа. «Хотя те его судьи, — писал он, — не думали, как народ, они говорили от его имени. По-другому было крайне опасно. Кто отрицал многобожие, подобно Сократу, воспринимался еретиком. В деле Сократа, таким образом, голос народа был абсолютной ошибкой, и только в головах немногих скрывалась тогда истина»39.
      Максима, которая в эссе подвергалась критике, далеко не развенчана. Теперь, развивал мысль Фейхоо его биограф Висенте де ла Фуэнте, когда народ повсюду провозглашен сувереном и источником всякой власти, когда самые сладкоречивые ораторы объявляют себя его представителями, этот самый народ в действительности сувереном не является. Он по-прежнему — носитель ярма. Кто из испанских католиков осмелился бы, подобно Фейхоо, сказать как в те, так и в более поздние времена, такую ересь, ставил вопрос биограф, что «глас народ — правда, а его ошибки — внушения неба....?»40 «Прогресс Просвещения в Испании медленно и туго продвигался вперед; однако все же его можно было заметить...»41
      Критика религии совмещалась у Фейхоо с разработкой вопросов усовершенствования земной человеческой жизни, прежде всего, нравственно-этического ее облика. Этот вопрос дал ему основание для саркастической оценки трактата Ж.-Ж. Руссо «Способствовало ли возрождение наук и искусств улучшению нравов?» (1750 г.).
      Наука должна непременно сопрягаться с нравственностью. Эту идею Фейхоо вынес в качестве лейтмотива в полемике с Руссо.
      В отличие от французского мыслителя, считавшего «просвещение скорее вредным, чем полезным для народа», доказывавшего, что «рост культуры приводит к упадку нравов», а «души развращались, по мере того, как совершенствовались науки...»42, Фейхоо полагал необходимым изучать науки. Однако свою аргументацию он подкреплял, в основном, примерами из церковной истории и теологической литературы, укрепляющими Церковь и совершенствующими нравственность. Сами названия рассуждений французского философа и его испанского оппонента («О пользе знания»; 1752 г.) — тому доказательство.
      «...Не нужно противопоставлять моей точке зрения — писал Фейхоо, — опыт немалого числа людей остроумных, но абсолютно неискренних. Я знал некоторых из таких остроумцев (замечу, уважаемых, как таковых) или, разговаривая с ними, или, читая их сочинения, не усматривал при этом в их рассуждениях никакой глубины интеллекта. Они ловко играют мыслью, но не мыслят; прядут, но не ткут.
      Перейдем, однако, к Дижонской диссертации (то есть, рассуждению Руссо. — В. С.).
      Я не знаю, какими глазами читала ее Академия, чтобы представить к награде. Но, что вижу я в ней, — все это чрезмерно напыщенный, неестественный стиль, бесконечная софистика, главное место в которой занимает логическая ошибка, заключающаяся в подмене отсутствия причины ее наличием, а также инверсия или превратная подача исторических событий.
      Науки не только не противоречат общей практике христианской добродетели, — продолжал доказательства Фейхоо, — но... изучение Священного Писания и мистической теологии, отделенное от всякого другого знания, как правило, бесполезно, а для многих — опасно. Какую пользу от чтения Писания получит тот, кто читает только его? Для понимания священных книг, необходимо знание мирских... Книги по мистической теологии являются причиной насаждения самых абсурдных ошибок в умы тех, кто не читал ничего другого...»43
      Отрицание или признание схоластики у Фейхоо никогда не было категоричным. Его концепции всегда были приглушенными, дуалистичными, в сравнении с мировоззренческой, часто радикальной конкретикой выдающихся представителей новой европейской мысли. При всем том, эмпирическая, бэконовская линия в идеях Фейхоо была заметнее всех остальных. Его деятельность просветителя была продуктивнее и содержательнее его роли ученого или писателя рациональной направленности.
      Тем не менее, идеи Фейхоо указали направление духовного оздоровления общества, дальнейшего, наметившегося его выхода из состояния культурно-хозяйственного упадка, явились интеллектуальной основой и стимулом развития теоретико-практической деятельности плеяды национальных просветителей — П. Аранды (1718— 1798), П. Кампоманеса (1723—1803), X. Флоридабланки (1728—1808), Г. Ховельяноса (1744—1811), и др., — немало сделавших для хозяйственного и образовательно-просветительского обновления страны.
      Замечательный русский историк-испанист XIX в. А. С. Трачевский отмечал, что Фейхоо прививал своему народу «результаты английской и французской науки», «на его творениях, обошедших Испанию в 18 в. в 15-и изданиях, воспитывались даже многие деятели буржуазно-либеральной революции 1808 года»44 — создатели самой передовой в тогдашней Европе Конституции, воспринявшие, в том числе, идеи начала XVIII в. Фейхоо.
      Вообще, что бы Фейхоо не писал, все было, как отмечалось выше, облечено историей, она включена была во все его сюжеты, выделялась им из всех наук. «Только пером феникса можно и должно писать ее», «превосходный историк встречается, пожалуй, реже, чем блестящий поэт»45 — мысль, которая вынудила Фейхоо задуматься над историографией46.
      «В самом деле, — писал Фейхоо, — литературные критики ценили поэзию больше, чем историки создателей исторических трудов...
      Но историки! Какой суровой и беспощадной критике подвергаются они, даже самые знаменитые!... Кто при виде всего этого возьмется за перо писать историю, и чтобы при этом не дрожала у него рука? Кто, зная о критике таких величайших историков, сочтет себя от нее свободным?»47 — ставил вопрос Фейхоо, находя написание истории делом пристрастным («настоящий мыслитель должен быть беспристрастным»48), а значит, небесспорным, хотя по произведениям хорошо заметна его склонность к историко-политической линии «просвещенного абсолютизма».
      Указание Фейхоо на отсталость Испании в науке и его желание видеть ее в общем потоке передовой европейской мысли еще не скоро дало положительный результат. Но сам он в обстановке глубокого общегосударственного кризиса явил себя классиком раннего испанского Просвещения. Именно этот творческий аспект в его жизненном пути получил наибольшее выражение.
      Напротив, очень немногое можно сказать о его жизни в событийном плане.
      Б. И. Фейхоо-и-Монтенегро родился 8 октября 1676 г. в деревушке Касдемиро (епископат Оренсе, Галисия). Его родители — выходцы из знатных провинциальных фамилий. В наиболее крупной исторической работе «Слава Испании» Фейхоо отмечал блестящую память, способности и любовь отца к книге, возвышенную его религиозность, приверженность былому рыцарскому идеалу, отобразив в целом антиисламские патриотические деяния предков — правоверных католиков.
      «В старые времена, — напоминал Фейхоо, возвеличивая и защищая античную историю страны, но особенно времена Реконкисты, — когда испанская молодежь собиралась в боевой поход, матери напоминали сыновьям о героизме их дедов и отцов, чтобы вдохновить на подвиги, в подражание предкам. На защиту родины выступали и те, и другие, мужчины и женщины. Первые с оружием, вторые — Христовым благословением...
      Невежественные иноземцы приписывают теперь нам отсутствие деловых качеств из-за соседства с Африкой, отличаясь от тамошних варваров только религией и языком... Но Испания, презираемая в наше время разными нациями, прославлялась в свое время лучшими перьями тех же наций. Ни в одной из них не подвергались оспариванию сила, величие духа, стойкость, рыцарская доблесть. Все королевства отдавали ей в этом предпочтение.
      Фукидид, например, свидетельствовал, что испанцы, бесспорно, самые воинственные из всех варварских народов (курсив — Фейхоо. — В. С.)... Тит Ливий называл их народом свирепым и воинственным (курсив — Фейхоо. — В. С.)... Гвиччардини утверждал, что в его время славой и храбростью пользовалась испанская пехота, в полном ее соответствии с былой славой и храбростью нации в целом»49.
      Родители, воспитывая сына в страхе Божьем, приучали его к изучению наук, хотя он был в семье первенцем. Здраво рассуждая, они считали, что остававшееся за ним право майората, не давало им основания не заботиться об образовании сына.
      Отступив от вековых общественно-житейских обычаев, Фейхоо в 1688 г. стал послушником крупного бенедиктинского монастыря Сан-Юлиан де Самос. В 14-летнем возрасте, в 1690 г., он — член Ордена бенедиктинцев. До 1709 г. учился в нескольких коллегиях Ордена, в том числе — Саламанкской, лучшей из них но, в сущности, похожей в своей основе на других.
      Не имея непосредственного доступа к идеям зарубежных авторов в Университете, кроме размышлений в духе времени бенедиктинцев-французов, он сформировался как просветитель, читая все, что доходило до Овьедо из Франции, то есть получив знания, в сущности, самостоятельно, в результате собственных размышлений, особенностей своей ментальности.
      Воспитанник различных коллегий Ордена, Фейхоо быстро подметил неимоверный застой, в каком находилось теолого-схоластическое образование, категорическое неприятие духовенством и аудиторией даже немногих, не столь уж новых для Западной Европы протестантских догм.
      «Мне жаль времени, потерянного на лекциях, как по философии, так и теологии, но больше на вторых, чем первых, — отзывался Фейхоо о занятиях. — Что я этим хочу сказать? Что лекции не нужны? Ничего подобного. Я считаю их не только полезными, но крайне необходимыми. Мне не нравятся объяснения тем предметов, а не сами предметы. Не могу сказать, что теряется все нужное, отведенное на лекции время, но большая его часть — точно... Мне претит занудность обсуждения вопросов. Такой метод царит главным образом при разборе сюжетов схоластической теологии, хотя он велик и в философии и в медицине.
      Невероятно долгие, многословные, если не пустословные диспуты. Считаю ли я их бесполезными? Ни в коем случае. Философия Аристотеля, которую безоговорочно вдалбливают во всех школах, сдерживает мыслящую часть аудитории изучать ее, но самостоятельно думать... Поэтому, кто занимается философией не для того, чтобы подняться с ее помощью к вершинам схоластики, а рассматривает как инструмент для изучения природы, могут, не следуя рабски за перипатетиками, пытаться искать истину на путях, которые кажутся им более верными, но не теряя из виду священные догмы, чтобы не столкнуться какой-нибудь своей философской идеей с какой-нибудь из этих догм...50.
      Исполненные разума диспуты приведут к успеху их участников, доставив к тому же истинное наслаждение слушателям. Частые дискуссии на научные темы возвысят рассудок, сделают его менее расположенным для восприятия чувственных и земных удовольствий... Наконец, диспуты научат ловкости ответов для защиты религии, оспариванию противных ей ошибочных мнений. В этом главное их диспутов51. Но хуже всего то, что нет сюжетов, способных положить конец схоластическим диспутам, кроме тех, темы которых предписаны властью... В них схоластики очень много... Считается, что целью... схоластических споров является поиск истины...52. Не поэтому ли, в Университетах по тридцать-сорок индивидуумов немного не достигли или уже перешли семидесятилетний возраст»53. Все это соискатели литературной, духовно-религиозной и юридической карьеры54.
      Осознав, что даже Саламанкская коллегия не многим в лучшую сторону отличается по уровню преподавания от других учебных заведений, созданных при Ордене бенедиктинцев, Фейхоо вернулся изучать теологию в Овьедо, в монастырь Сан-Висенте, где и завершил свое изначальное духовное образование.
      В 1709 г. он получил степень лиценциата теологии в Университете Овьедо и начал готовиться к поступлению в докторантуру55, одновременно занимаясь преподавательской деятельностью с перерывами с 1710 по 1739 г. в Университете на его главной и авторитетной кафедре — кафедре теологии Св. Фомы Аквинского. В 1721 г. Фейхоо стал аббатом монастыря в Овьедо. В Мадриде он никогда не хотел жить. Университет Овьедо находился на побережье Бискайского залива, и сюда кораблями в числе других товаров доставлялись и книги, и научные инструменты, которыми Университет не располагал и располагать не торопился.
      Кроме того, Фейхоо чувствовал себя более свободным вдалеке от дворцовой политики и земельных притязаний друг к другу университетов Алькала и Саламанки. «Не склонный к административному служению аббатом, административному вообще, Падре-Маэстро был человеком, естественно, религиозным, но далеко не мистиком, сколько вдумчивым интеллектуалом. Любимым его занятием были книги»56. Он предпочитал вести беседы о книжных новинках любого плана, но больше научного, с монастырскими единомышленниками или заезжими из Франции теологами-бенедиктинцами. Одной из актуальных тем было засилье догматизма в католицизме и необходимость его обновления согласно меняющемуся духу времени. Но монастырская жизнь умиротворенной все же не была. Когда Фейхоо начал писать и издаваться, вспыхнула продолжавшаяся всю его жизнь жесткая полемика по поводу его идей. Орден всей своей немалой духовной и материальной мощью встал на защиту своего брата-монаха57.
      Первые идеи, привлекшие к Фейхоо внимание и нападки немалого круга образованной, но суеверной публики, были сформулированные в 1725 г. в «Письме» (первом из опубликованных), превозносившем медицинские воззрения врача М. Мартинеса, автора трактата «Скептическая медицина и современная хирургия» (1723 г.). Тогда он смог поддержать Мартинеса фразой: «...не утверждаю, не отрицаю, но сомневаюсь», которой отделил себя от схоластов, сближаясь с опытно-экспериментальным методом поисков знания Бэкона58.
      Непримиримый спор спровоцировали монастырские «насельники» («indoctos»-«vulgos»). Вызванный сомнениями, но больше нежеланием изучать экспериментальную химию Роберта Бойля, в которой присутствовала идея существования тайной формулы превращения разных металлов в золото, спор обрел особенную остроту благодаря участию в нем Фейхоо, отрицавшего авторитет Аквинского, который, согласно традиции, утверждал, что он сам проделывал такое превращение. Фейхоо как исследователь-практик искал намек на это в трудах Санто Томаса, но не нашел59.
      Еще более «скандальным», особенно для Ордена францисканцев, отрицавших догматику бенедиктинцев, было категорическое отрицание Фейхоо ценности средневековых научных идей знаменитого испанского (каталонского) философа-мистика Рамона Льюля (1233-1315).
      Сильнейшим нападкам подвергся Фейхоо, когда пытался доказать, что нужно признать термины «священный» и «дьявольский» равноценными.
      Он не мог и не хотел согласиться с идеологией протестантизма, иудаизма и других религий, чуждых католическому менталитету. «Однако у него есть ряд статей, демонстрирующих о них точку зрения, более типичную для XX, чем XVIII в. Например, Лютер для него, несмотря на ошибочность протестантской концепции, дьяволом не был»60.
      26 сентября 1736 г. Кастильский Совет — высший правительственный орган — сделал запрос в Ученый совет Университета касательно прошения уходившего на пенсию Фейхоо о его участии в конкурсе за право продолжить руководство кафедрой Св. Фомы Аквинского. 9 ноября 1736 г. прошение было удовлетворено. Но административная работа его не удовлетворяла, и, проработав около трех лет, он окончательно оставил кафедру и преподавание, полностью посвятив себя эссеистике.
      Фейхоо отдал профессорской деятельности 40 лет жизни: 30 лет, с 1709 по 1739 г., он преподавал теологию, и около 10 — философию в университетских коллегиях Овьедо. В 1740 г. он издал фундаментальный, состоящий из 118 эссе, 8-ми томный труд "Вселенский критический Театр, или размышления о материях разного рода, опровергающих общепринятые заблуждения" (1726—1739) (Teatro crótico universal...).
      В целом в испанской историографии считается, что работы Фейхоо побудили испанцев начать сомневаться, способствовали проявлению любознательности, желания открыть Разуму дверь, плотно закрытую ложным знанием.
      Разумеется, убеждение испанцев XVIII в. и позднейшего времени, что Фейхоо своими трудами изгнал суеверия из Испании, преувеличены и не справедливы. Суеверия существуют до сих пор. Но его сочинения вызвали духовное брожение в стране. С выходом в свет «Вселенского критического Театра...» имя Фейхоо становится известным. Оно выходит из монастырско-кафедральной замкнутости, и начинается не столько историографический анализ его творчества, сколько бездоказательное отрицание его идей.
      Полемическая резкость при всей ее чаще беспрецедентной догматической тенденциозности была, однако, полезной. Она дала ход историографической мысли, научным размышлениям о естественных науках, чистоте языка.
      На творческую деятельность Фейхоо оказала влияние менявшаяся в сторону просветительской либерализации общественно-политическая обстановка. 1725—1740 гг. — начало переходного периода, принципиально важного для истории Испании. Страна начала выходить из более, чем векового хозяйственно-культурного упадка. В правление Филиппа V (1726—1749), короля французской династии Бурбонов, были созданы три Академии (испанской истории, языка и медицины) по образцу парижских, сыгравшие выдающуюся роль в развитии национальной культуры XVIII—XXI веков.
      В результате, основанная на неизменных библейских положениях критика не получила высочайшей поддержки. Тому же и может в большей степени способствовали важные личностные обстоятельства.
      В 1740 г. Папой стал Бенедикт XIV (1740—1758), известный реформированием церковного образования. В июне 1750 г. Эрнандо VI (1713—1759), руководствуясь собственными менявшимися религиозными предпочтениями, распорядился прекратить критику идей Фейхоо. Обращаясь к членам своего правительства — Кастильскому совету — король заявил: «Я хотел бы, чтобы Совет имел в виду, что Падре-Маэстро Фейхоо, заслужив у его Величества лестное суждение о его сочинениях, никто не смел бы критиковать их, а разрешение на их издание давал бы лишь Совет»61. Королю, также как и Папе, не были безразличны новые идеи «келейного» мыслителя62: время менялось, окончательно высвобождаясь от Габсбургских политико-религиозных и культурных традиций.
      Кастильский совет, Святой Престол, Университет Овьедо оказали Фейхоо множество почестей, от которых он неизменно отказывался. 17 ноября 1748 г. Эрнандо VI назначил его своим советником. Фейхоо предложение короля не принял.
      С 1742 по 1760 г. Фейхоо работал над написанием новой серии работ, более кратких и менее острых, чем «...критический Театр...». Изданные в 5-ти томах, включавших 163 эссе, под названием «Ученые и любознательные письма, опровергающие или объявляющие сомнительными многие распространенные мнения» («Cartas eruditas у curiosas...», они, как и предыдущий «...Театр...», были посвящены просветительской задаче, которую поставил перед собой их автор. Этим он «оказал незабвенные услуги стране»63.
      К 12-ти томам ряд исследователей добавляет 13-й — «Апологетическое просвещение», который, в сущности, является 1-м64, написанным в ответ на «Анти-Театр» первого крупного критика, антагониста Фейхоо, выступившего под псевдонимом Сальвадор Хосе Маньер65.
      В течение 30 лет, до 1760 г., когда создавался «...критический Театр...» и «Письма...», мыслитель не переставал испытывать множество неприятностей и грубых нападок. Если «...Театр...» подвергался критике в основном со стороны врачей, духовенства в целом и ряда светских лиц, то «Письма...» вызвали резкую неприязнь высокопоставленных, но в массе заурядных францисканцев.
      На Фейхоо, констатировал отчасти разделявший протестантскую догматику историк испанской Инквизиции X. Льоренте, шли доносы «в разные трибуналы Инквизиции как на подозревавшегося в разных ересях, возникших в XV в., и в ереси иконоборцев. Большинство доносчиков были невежественными монахами, которых он сделал своими врагами через великие истины, отмеченные в его «...критическом Театре...», и протест против ложной набожности, ложных чудес и некоторых суеверных обычаев66.
      Более всего уязвили Фейхоо рассуждения его собратьев-бенедиктинцев, ополчившихся на отрицание им чуда появления 19 августа каждого года во время торжественной Мессы цветочков в келье епископа Толосы Сан — Луиса дель Санто, последователя «серафического доктора» Иоганна Бонавентуры (1221—1274), причисленного к пяти величайшим учителям церкви.
      Веком раньше, считал X. Льоренте, это стоило бы Фейхоо пристрастного допроса в Инквизиции и долгого нежелания писать. «Было счастьем, — объяснял он, — что совет Инквизиции основательно знал чистоту его принципов и католического исповедания. Во времена Филиппа II он, наверное, не избег бы тюрьмы святого трибунала как подозреваемый в лютеранстве»67.
      Помимо антагониста С. Маньера, идеи Фейхоо положительно оценивал его ученик Мартин Сармьенто, монах-бенедиктинец68. Компромиссную точку зрения стремился провести И. Арнесто-и-Осорио69. Более заметную религиозно-политическую линию в полемику привнес монах Франсиско де Сото Марне70.
      Антагонистом выступил знаменитый португальский просветитель, аббат-иезуит Л. А. Верней (1713—1792), но с идейно-педагогической точки зрения. В своем наиболее крупном труде «Истинный метод образования для пользы Отечества и Церкви, соответствующий духу и потребностям Португалии» (1746 г.) аббат полностью отверг новаторское, общественно-научное значение «...критического Театра...» Фейхоо71.
      Однако далеко не все отклики были отрицательными. П. Кампоманес, один из крупнейших проводников «просвещенного абсолютизма», в 1763 —1789 гг. — министр финансов в правление Карлоса III, нашел время, чтобы написать восторженное предисловие для нового издания работ Фейхоо, завершенного в 1778 году72.
      А. Маркес-и-Эспехо, почитатель идей и стиля Фейхоо, последователь его творчества, писал в 1808 г.: «Будем благодарными бессмертному Б. Фейхоо, духи больше не тревожат наши дома, колдуньи исчезли в наших городах, дурной глаз не насылает бедствия на детей, а затмения не пугают нас»73.
      По подсчетам испанского исследователя творчества Фейхоо Мараньона, общий тираж работ мыслителя достиг в XVIII в. 420 тыс. экземпляров, не считая переводов на французский, итальянский, английский и немецкий языки74.
      Свой образ жизни Фейхоо описал в 1760 г. в одном из последних «Ученых и любознательных писем» — «Жизнь в старости». В нем он дал несколько советов пожилым людям. «Тому, что многие находят меня крепким,... — писал Фейхоо, — я обязан ни врачам, ни посещениям аптек, как это обычно делается, неважно себя почувствовав... Чтобы не досаждать людям, с которыми часто беседую, я стараюсь избегать жалоб о своем здоровье. Считаю, что Бог наказал меня, чтобы страдал я, а не другие от моих жалоб...»75
      Мыслитель жил в мире со своей душой, не желая принимать участие в бушевавших в Мадриде нескончаемых «словесных баталиях» или религиозных спорах, которые он не воспринимал. Главной склонностью его жизни была наука, а первостепенной добродетелью — милосердие. Сложная наука жить со всеми в мире и любви была для него не наука, а сама натура, освященная принципами глубокой и просвещенной религии.
      В неурожайные 1741—1742 гг. в Астурии Фейхоо выдал большую сумму из своих средств на закупку зерна, обеспечив многих бедняков хлебом, а крестьян-арендаторов посевным материалом.
      Фейхоо прожил до 86 лет. Он умер 26 сентября 1764 года. Похороны состоялись по правилам Бенедиктинского ордена. Его погребли на самом почетном месте принадлежащей Ордену церкви, у подножия алтаря. Было установлено надгробие с указанием лишь дат рождения и смерти мыслителя: было решено, что одно его имя заключало в себе вечную национальную славу. 26 и 27 сентября каждого года Университет Овьедо отмечает день кончины Фейхоо.
      Из всех его портретов наиболее удачно передает облик мыслителя работа художника Гранда, запечатлевшая его в 86-летнем возрасте. Это изображение помещено на титульном листе всех пятнадцати томах сочинений мыслителя, вышедших в 80-х гг. XVIII века. Присутствует он и на современных изданиях его сочинений.
      Творчество Фейхоо — опровержение традиционных национальных обычаев, связанных с языческой религиозной концепцией дохристианского мира, еретического, с точки зрения католической догмы и рационалистической схоластики. Оно концентрировалось на задаче популяризовать зарождавшиеся образцы светского мышления и поведения.
      Это критика испанской культуры и реальности, прошлой и современной ему. Всесторонняя, рациональная, эклектичная, как и сама его концептуальность, воспринявшая, большей частью, опытно-эмпирическую концептуальность Бэкона, она была насыщена преимущественно социальным смыслом.
      Примечания
      1. ЛЬОРЕНТЕ Х.А. История испанской инквизиции. Т. II. М. 1999, с. 347.
      2. ТИКТОР ДЖ. История испанской литературы. Т. III. М. 1891, с. 242.
      3. КУЗЬМИЧЁВА (ТРАХТЕНБЕРГ) E.K. Испанская общественная мысль первой половины XVIII века: Б.Х. Фейхоо-и-Монтенегро. Дисс. канд. ист. наук. М. 1990.
      4. Enciclopedia universal ilustrada europeo-americana. T. XXIII. Madrid. 1989, p. 1161.
      5. H. Fray Benito Jerónimo Feijóo y Montenegro. Biblioteca de Autores Españoles (B.A.E.). Prólogo al lector. T. 56. Madrid. 1934, p.l.
      6. El padre Feijóo y su obra In: P.B.J. Feijóo. Discursos y cartas. T. 29. Zaragoza. 1965, p. 11.
      7. Ibid., t. 29, p. 12.
      8. Noticia. In: Antología popular. Españoles, americanos y otros ensayos. Buenos Aires. 1944, p. 7.
      9. B.A.E. Observaciones communes, t. 56, p. 241.
      10. Ibid. Duendes y espíritus familiars, p. 103, 105, 107.
      11. Цит. по: ТЕРТЕРЯН И.А. Фейхоо. В кн.: История всемирной литературы. Т.5. М. 1988, с. 283.
      12. В.А.Е. Prólogo al lector, t. 56, p. 1.
      13. Ibid. Observaciones communes, p. 240.
      14. Ibid. Prólogo al lector, p. 1.
      15. Ibid. Mapa intellectual y cotejo de naciones (Mapa intellectual...), p. 91.36
      16. Ibid. Guerras filosóficas, p. 66.
      17. Ibid. Honra y provecho de la Agricultura, p. 457.
      18. Ibid. De la crítica, p. 598.
      19. Ibid. Causas del atraso que se padece en España en orden a las ciencias naturales (Causas del atraso...), p. 546.
      20. Ibid. Astrología judiciaria y almanaques, p. 30
      21. Ibid. Guerras filosóficas, p. 59.
      22. В данном случае имелась в виду «Энциклопедия» Д. Дидро и Д’Аламбера. Первые ее тома появились в Испании вскоре после их опубликования (выходила в 1751 — 1780 гг. в Париже). В 1759 г. «Энциклопедию» в Испании запретили. См: GORRES J. Europa und Revolution. Stuttgart. 1821. In: GÓRRES J. Gesammelte Schriften. Bd. XIII. 1929, S. 245.
      23. B.A.E. Causas del atraso t. 56, p. 541.
      24. Ibid., p. 543.
      25. Ibidem.
      26. Ibid. Mapa intellectual..., p. 86.
      27. Ibid. Simpatía y antipatía, p. 94.
      28. Ibid. Desagravio de la Profesión Literaria, p. 18.
      29. Ibid., p. 19.
      30. Ibid. Mapa intellectual..., p. 87.
      31. El padre Feijóo y su obra. In: P.B.J. Feijóo. Discursos y cartas. Selección, estudio y notas por J.M Alda Tesan, t. 29, p. 17
      32. B.A.E. La política más fina, t. 56, p. 8—9.
      33. Ibid. Impunidad de la mentira, p. 341.
      34. Ibid. La política más fina., p. 10.
      35. Ibidem.
      36. Ibid. Causas del atraso..., p. 542—543.
      37. Ibid. Paradojas políticas y morales, p. 284.
      38. Ibid. La voz del pueblo, p. 8.
      39. Ibidem.
      40. FUENTE V. de la. Preliminares. In: B.A.E., t. 56, p.VI—VIL
      41. ЛЬОРЕНТЕ X.A. Ук. соч., т. I, с. 650.
      42. РУССО Ж.-Ж. Рассуждение о науках и искусствах... В кн.: РУССО Ж.-Ж. Избр. соч. в трех томах. Т. I. М. 1961, с. 10, 37, 47.
      43. B.A.E. Ventajas del saber, t. 56, p. 581,587.
      44. ТРАЧЕВСКИЙ A.C. Испания девятнадцатого века. M. 1872, ч. I, с. 10.
      45. В.А.Е. Reflecciones sobre la Historia, t. 56, p. 160.
      46. Ibid. Origen de la fábula en la Historia, p. 509; Reflecciones sobre la Historia, p. 160.
      47. Ibid. Reflecciones sobre la Historia, p. 160.
      48. Ibid. Guerras filosóficas, p. 66.
      49. Ibid. Gloria de España, t. 56, p. 194—195.
      50. Ibid. Guerras filosóficas, p. 66.
      51. Ibid. Abusos de las disputas verbales, p. 429.
      52. Ibid., p. 428.
      53. Ibid. Dictado de las aulas, p. 458.
      54. Ibid. Desagravio de la profesión literaria, p. 18—19
      55. FEIJÓO B.J. Obras (selección). Estudio preliminar, edición y notas de Ivy L. McClelland. Madrid. 1985, p.8.
      56. Ibid., p. 9.
      57. Ibidem.
      58. Ibid., p. 10.
      59. Ibid., p. 12.
      60. Ibid., p. 12-13.
      61. FUENTE V. de la. Preliminares. In: B.A.E., t. 56, p. VI.
      62. Ibid., p. 10; FEIJÓO B.J. Obras (selección), p. 10.
      63. ТРАЧЕВСКИЙ A.C. Ук. соч., ч. I, с. 10.
      64. Gran diccionario enciclopédico Durvan. T. 5. Bilbao. 1977, p. 436
      65. MACER S.J. Antiteatro critico. T. I—III. Madrid. 1729.
      66. ЛЬОРЕНТЕ X.A. Ук. соч., т. II, с. 650.
      67. Там же.
      68. SARMIENTO М. Demostración apologética. Madrid. 1732.
      69. ARNESTO-y-OSORIO I. Teatro anticrítico universal. T. I—II. Madrid. 1735.
      70. SOTO y MARNE F. Reflecciones crítico-apologéticas. Ciudad-Rodrigo. 1748.
      71. КИРСАНОВА H.B. Воззрения португальских просветителей. В кн.: Общественно-политическая мысль европейского Просвещения. М. 2002, с. 277—290.
      72. CAMPOMANES Р. Noticia de la vida y obras de Fr. Benito Gerónimo Feyjóo. In: FEYJÓO y MONTENEGRO B.G. Teatro Crítico Universal. Madrid. 1778.
      73. A. Marqués y Espejo. Prólogo del Redactor. In: Diccionario Feyjoniano. Madrid. 1802, v. I.
      74. ABELLÁN J.L. Historia crítica del pensamiento español. Madrid. 1986, p. 507.
      75. FUENTE V. de la. Preliminares. In: B.A.E, t. 56, p. VI.
    • Пономаренко Л. В., Ныгусие Кассае В. М. Иван Филаретович Бабичев
      By Saygo
      Пономаренко Л. В., Ныгусие Кассае В. М. Иван Филаретович Бабичев // Вопросы истории. - 2016. - № 5. - С. 90-102.
      Статья посвящена жизни и деятельности И. Ф. Бабичева, человека, чье имя не упоминается в исследованиях ни российских, ни зарубежных авторов, в том числе эфиопских. Биография Бабичева, который принимал активное участие в наиболее важных военных и дипломатических событиях начала модернизации административного аппарата Эфиопской империи, заслуживает отдельного исследования. Авторы делают попытку восполнить образовавшийся пробел, широко используя материалы неопубликованных архивных источников.
      Эфиопия — страна с многовековой историей — не раз переживала сложные времена, определявшие направления ее дальнейшего развитие. К числу таких периодов следует отнести эпоху правления императоров Менелика II (1889—1913 гг.) и Хайле Селассие I (1930—1974 гг.), когда в стране начались серьезные перемены в области внутренней и внешней политики. Перед эфиопскими лидерами встала задача прорвать политическую и экономическую блокаду, организованную Великобританией, Францией и Италией, чьи колониальные владения в Африке граничили с Эфиопской империей.
      Начиная с 1893 г., Менелик II установил тесные контакты с Российской империей — единственной страной, не входившей в клуб колонизаторов Африканского континента. Россия оказала значительную помощь в становлении и модернизации эфиопского государства. Эфиопию посетили тысячи российских добровольцев, в том числе военные и политические деятели, дипломаты, исследователи, такие как В. Ф. Машков, Н. С. Леонтьев, А. К. Булатович, поэт Н. С. Гумилёв и другие. Позже, в 1927 г., выдающийся русский генетик, селекционер, географ Николай Иванович Вавилов не только побывал в Эфиопии, но и собрал там уникальные образцы семян сельскохозяйственных культур.
      В конце XIX — начале XX в., когда императоры Эфиопии начали социально-политические и административные реформы, им необходимы были не только союзники, но и квалифицированные кадры, которые претворили бы в жизнь планы центрального правительства.
      Получивших образование западного образца эфиопов было очень мало. Особенно нехватка кадров наблюдалась среди специалистов по международным отношениям. Поэтому первое время эфиопскому руководству часто приходилось прибегать к услугам иностранцев. Среди таких иностранных специалистов был и Иван Филаретович Бабичев (26 мая 1872 — 1952 г.)
      Сын титулярного советника Полтавской губернии, юный Иван Бабичев воспитывался в ровненском духовном училище и елисаветградском кавалерийском юнкерском училище по первому разряду. Затем он поступил на службу вольноопределяющимся II разряда в 25-й драгунский Казанский полк, где служил с 15 августа 1890 по 15 декабря 1893 года1.
      По-видимому, Бабичев был способным молодым человеком, чему свидетельствуют данные из его послужного списка:
      — 17 августа 1890 г. Иван Бабичев был командирован в Елисаветградское кавалерийское юнкерское училище для прохождения курса наук;
      — 7 сентября стал юнкером младшего класса;
      — 28 мая 1891 г. был переведен в старший класс полковым унтер-офицером;
      — 16 июля 1892 г. старшим унтер-офицером училища был награжден за отличную стрельбу2.
      Окончив курс по первому разделу, Бабичев был переведен в эстандарт-юнкера. До своего приезда в Эфиопию он был офицером 25-го Драгунского Казанского Его Императорского Высочества эрцгерцога австрийского Леопольда полка3.
      Прибытие Бабичева в Эфиопию полно загадок. Например, известный поэт, эссеист, прозаик, переводчик, историк Андрей Полонский пишет, что «в 1898 году юный офицер Ваня Бабичев был командирован в Абиссинию. Он вошел в военное сопровождение русской дипломатической миссии... Молодой поручик самовольно покинул воинскую службу и отправился в экспедицию, организованную ученым и авантюристом Н. С. Леонтьевым — на совершенно неизвестный европейцам юго-запад страны, к берегам озера Рудольф.
      Воинская дисциплина не терпела такого самоуправства. Бабичева уволили из армии и повелели возвращаться домой. Но Иван Филаретович решил остаться. Он женился на знатной местной красавице, перешел на абиссинскую службу, получил чин фитаурари (атакующий во главе), равный русскому полковнику, и счастливо зажил в африканской столице»4.
      Но архивные документы опровергают все вышеизложенные слова, кроме той фразы, где говорится, что молодой Иван Бабичев женился на местной красавице из знатного рода. Согласно секретному письму министра иностранных дел России военному министру генерал-адъютанту Вановскому от 11 февраля 1897 г., «французское правительство, через посредство посла нашего в Париже, сообщило о действиях русского офицера Бабичева, появившегося на Африканском побережье, населенном племенем Данакилов, якобы с официальным поручением и вступившим в сношении с одним из туземцев, служившим в качестве переводчика офицером русского судна в 1896 году. По поздним сведениям, доставленным французскими властями, офицер этот открыл с султаном Рахейты, владения которого находятся под протекторатом Франции, переговоры об уступке этой территории России»5. Получается, что Бабичев прибыл в Эфиопию не в 1898, а в 1896 г., не в сопровождении Российской миссии, а самостоятельно. Это подтверждают данные из его послужного списка:
      — 15 сентября 1894 г. — 2-х месячный отпуск по болезни с сохранением содержания;
      — 3 ноября 1894 г. — прибыл из отпуска на 14 дней раньше срока;
      — с 7 июня 1896 г. по 22 июня 1896 г. — отпуск;
      — с 16 по 26 сентября 1896 г. — уволен в отпуск;
      — 4 октября 1896 г. — прибыл;
      — просрочил в отпуске 8 дней, просрочка признана уважительной;
      — с 21 ноября по 15 декабря — уволен в отпуск. Отпуск продолжался до 28 декабря 1896 г.;
      — 21 января 1897 г. — продолжен отпуск;
      — затем разрешен 11-месячный отпуск6.
      Таким образом, скорее всего, Иван Филаретович прибыл в Джибути во время одного из своих отпусков.
      О том, к каким результатам привели переговоры Ивана Филаретовича с султаном Рахеты, информации нет. Несмотря на это, поступок молодого русского офицера стал причиной беспокойства Парижа и Петербурга, которые в то время находились в дружественных отношениях.
      В том, что поведение Ивана Бабичева имело политическую важность, свидетельствует следующее письмо министра иностранных дел: «Я не преминул доложить Государю Императору о неприятном впечатлении, произведенным выходом гражданина Бабичева на французское правительство, Его Величеству благоугодно было всевластвующе повелеть немедленно принять все необходимые меры к скорейшему прекращению этого легкомысленного предприятия, могущего вызвать нежелательные осложнения (с Францией. — Л. П., Н. К.)»7.
      В ответ на письмо министра иностранных дел генерал-адъютант Вановский написал следующие слова: «По поводу деятельности корнета Бабичева на африканском берегу Красного моря, имею честь сообщить Вашему Сиятельству (МИД), что означенный офицер может быть востребован обратно в Россию лично при посредстве чинов управляемого Вами Министерства (МИД). При сем имею честь присовокупить, что корнет Бабичев, по имеющимся здесь частным о нем сведениям, признавался своими сослуживцами по полку ненормальным (авантюристом) в умственном отношении и предпринял свою поездку в Африку совершенно произвольно»8. Таким образом, из вышесказанного можно сделать вывод о том, что молодой Иван Филаретович приехал в Африку самостоятельно, а не в сопровождении русского Красного креста или дипломатической миссии России.
      Другим документом, утверждающим, что Бабичев своевольно совершил свой первый вояж в Африку, является письмо военного министра Вановского от 29 октября 1897 г. министру иностранных дел графу М. Н. Муравьёву: «В дополнение письма моего от 21 февраля сего года (1897), имею честь сообщить Вашему Сиятельству, что офицер 25-го драгунского Казанского полка поручик Бабичев, находившийся в 11-месячном отпуску, ныне вернулся в Россию и за истечением срока отпуска подал просьбу об увольнении его в запас»9. Этот документ свидетельствует, что Бабичев прибыл в Африку не в 1898, а в 1896 — начале 1897 г., и не с российской дипломатической миссией, а самостоятельно.
      Записка Н. Леонтьева (без даты) также может стать подтверждением того, что «Бабичев был самостоятельным вольным путешественником, а не сопровождающим лицом. В январе 1897 г. (дата совпадает с 11-месячным отпуском Ивана Филаретовича. — Л. П., Н. К.) в Джибути, по дороге в Абиссинию (Эфиопию), я познакомился с поручиком Бабичевым, не имевшего достаточных средств продолжить свое путешествие. Как соотечественник я оказал ему посильную помощь, взяв с собой в Абиссинию, чтобы выручить его от крайне неудобного положения в Джибути.
      Гражданин Бабичев во время сего путешествия, как в Энтото (резиденция императора Менелика II. — Л. П., Н. К.), так и обратно, оказал мне так много услуг своим скромным и положительным характером, а также необыкновенной исполнительностью, что вскоре сделался моим ближайшим помощником и доверенным лицом... Император Менелик наградил его орденом III степени за его смелую поездку в Рахейту — поездку, которая, естественно, не могла бы не понравиться ближайшим соседям, но впоследствии никакой вражды со стороны французов к господину Бабичеву, приобретшему симпатии французской колонии в Энтото (резиденции Менелика. — Л. П., Н. К.) и расположение Абиссинцев (эфиопов. — Л. П., Н. К.). Надеюсь, что господин Бабичев возвратится со мною, как это и было его намерение. Я поручил ему все детали по делу разгрузки оружия, отправленного Негусу (Менелику И. — Л. П., Н. К.), и рассчитываю на господина Бабичева, как на важного помощника для приемки груза в Абиссинии. Если эти обстоятельства позволят мне почтительнейше просить Ваше сиятельство исходатайствовать разрешение господину Бабичеву, прошение которого на отчисление в запас армии уже принято начальством, выезда за границу, так как в лице его я теряю единственного своего помощника для правильной приемки вверенных мне военных материалов и за доброе поведение которого я ручаюсь перед начальством»10.
      Из письма господина Леонтьева следует, что Бабичев отправился в Рахит по просьбе Менелика II, а французы не были против общения Бабичева с правителем данной территории.
      Если это так, то возникает вопрос, почему официальный Петербург был отрицательно настроен к пребыванию Бабичева на Африканском Роге? Какие интересы имели высокопоставленные чиновники Петербурга в Абиссинии?
      Письмо военного министра может являться косвенным доказательством того, что имели место столкновения интересов между Бабичевым и высшим чином империи.
      П. С. Вановский в своем письме от 29 октября 1897 г., адресованном министру иностранных дел Муравьёву, писал: «Офицер этот (Бабичев. — Л. П., Н. К.) обратился с рапортом в главное артиллерийское управление по уполномочению, как он заявляет, господина Леонтьева, с ходатайством об отпуске пороха и других предметов в дополнение к предметам вооружения для Абиссинского правительства. После доклада мне ходатайства поручика Бабичева я приказал не входить с ним в отношения, усматривая между тем, что, по-видимому, поручик Бабичев, входя в соглашение с господином Леонтьевым, имеет в виду продолжать в Африке свою деятельность, оказывающуюся ранее столь легкомысленной. Прошу Ваше сиятельство уведомить меня, не признаете ли Вы нужным принять относительно поручика Бабичева каких-либо мер, которые помешали бы ему снова предпринять на африканском побережье что-либо вредное нашим интересам». Какие интересы имели высокопоставленные чиновники Петербурга, стоит только догадываться.
      Письмо министра иностранных дел военному министру от 3 ноября 1897 г. также является косвенным доказательством столкновения интересов: «Касательно намерения поручика Бабичева взять на себя по уполномочению будто бы господина Леонтьева доставку в Абиссинию пороха и другие предметы вооружения, имею честь уведомить Вас, что Государь Император соизволил воспретить Бабичеву поехать в Абиссинию даже по собственному желанию»11.
      Позже к недоброжелателям Бабичева прибавился и министр внутренних дел. В письме от 8 ноября 1897 г. написано: «...Сообщено надлежащим властям, чтобы упомянутому поручику Бабичеву не был выдаваем заграничный паспорт. В случае же, если названный Бабичев уже успел получить таковой, то чтобы при появлении сего лица на пограничном пункте для следования за границу, он ни в коем случае не был бы пропущен за пределы Империи, а имеющийся у него заграничный паспорт отобран и препровожден в департамент полиции»12. Бабичеву не просто запретили выезжать в Эфиопию, но и взяли у него подписку о невыезде за пределы России.
      Конечно, интриги высокопоставленных лиц империи, которые сумели убедить государя императора в необходимости запретить Бабичеву поездку в Эфиопию, не могли не разочаровать его. Тем не менее, он решил до конца разобраться в причинах столь сурового решения. Этому свидетельствует переписка между военным министром Вановским и министром иностранных дел Муравьёвым: «...Ныне стоящий в запасе армейской кавалерии поручик Бабичев обратился с докладною запиской, в коей просит выдать ему копию указанного высочайшего повеления и уведомить департамент полиции, что ему воспрещен выезд в Абиссинию, но не вообще за границу»13.
      Тем временем Бабичев добился своего перевода в запас. А 26 февраля 1898 г. получил разрешение Государя «Принять и носить пожалованный ему иностранный орден “Абиссинский орден-печать Соломона 3 степени”»14. Перевод в запас означал, что Бабичев больше не подчиняется «Военному ведомству», и тот не имеет ни юридического, ни морального права препятствовать его выезду за границу.
      Нейтрализовав «Военного министра», Бабичев продолжил мирную борьбу за свое право. В марте 1898 г. в письме, адресованном товарищу министра иностранных дел Ламздорфу, он пишет: «Прошу содействовать и ходатайствовать Вашего сиятельства перед господином Министром иностранных дел о выдаче мне удостоверения, что к выезду моему в Абиссинию со стороны министерства иностранных дел препятствий не встречается, ввиду ухода моего в запас и обязательства ничего не предпринимать от имени правительства15. Прошу резолюцию на мою докладную записку, переданную Азиатской части главного штаба 3 марта 1898 года, сообщать по адресу: Одесса, Л. Константиновскому, для передачи И. Бабичеву. На ответ мною приложено 80 к., гербовая марка, а при сем почтовая (20 к.)».
      В Одессе Бабичев начал работать на господина Леонтьева, главного поставщика оружия и боеприпасов в Эфиопию. Из Одессы он направил в МИД несколько телеграмм, с запросом об отмене запрета на поездку за границу. Однако положительного ответа не последовало.
      Тем временем Одесская газета от 5 января 1899 г. вышла со следующей заметкой: «Абиссинское посольство делает попытки завязать торговые отношения с Россией. Кроме отправленной отсюда на пароходе Русского общества “Царица” первой партии в количестве семь вагонов, доставленных из Москвы, всевозможных образцов русских товаров, посольство учреждает коммерческое агентство в Одессе, Петербурге, Москве, Киеве и Варшаве в целях содействовать торговым операциям и распространять на русских рынках Абиссинские производства, таких как кофе, кожу, слоновую кость, мускус и прочее. Вопрос о приобретении парохода для совершения раз в месяц товаро-пассажирский рейсов между Джибути и Одессой, близится к разрешению. Учреждение агентства возложено на помощника г-на Леонтьева — поручика Казанского полка И. Бабичева, устраивающего теперь коммерческое агентство здесь16.
      После долгой и упорной борьбы 14 апреля 1898 г. Бабичев получил паспорт под номером 4519 из агентства МИД России в Одессе. До этого, 25 февраля 1898 г., Иван Филаретович дал подписку следующего содержания: «...я, нижеподписавшийся, даю сию подписку в том, что, в виду объявленного мне высочайшего повеления о воспрещении мне, И. Бабичеву, выезда в Абиссинию, обязуюсь в случае выезда моего за границу не вступать в пределы Абиссинии, а равно и в смежные с нею владения, вперед до получения на сие разрешения установленным порядком»17.
      Сразу после получения паспорта и разрешения на выезд за границу, Бабичев оказался во Франции. Согласно французским газетам, он был замечен в Париже в компании Леонтьева. Любопытно, что даже после того, как Бабичев покинул Россию, по поручению министра иностранных дел страны графа Ламздорфа, за ним продолжалась слежка. Например, 30 октября 1898 г. представитель России в Эфиопии господин Власов направил в МИД России Ламздорфу следующее конфиденциальное письмо: «...20 числа французский полномочный министр сообщил мне о том, что по полученным им с курьером сведениям известный поручик Бабичев прибыл в Джибути и имел столкновение с местными таможенными чинами из-за попытки погрузить ночью несколько ящиков. На более подробные расспросы об этом инциденте господин Лагард (представитель Франции) уклонился от объяснений, ограничившись лишь замечанием, что он не придает таковому никакого значения, и что Бабичева вместе с господином Леонтьевым он видел в Париже, накануне своего отъезда оттуда. Представляя вышеизложенное на благосклонное воззрение Вашего сиятельства, в дополнение к сообщению моему от 12 числа сего месяца за № 217, имею честь присовокупить, что мною принимаются меры к недопущению г-на Бабичева в пределах Эфиопии»18. За этим последовали и другие письма с донесениями, теперь уже из далекой Эфиопии.
      Между тем, 14 мая 1899 г. с торговым караваном Леонтьева в Аддис-Абебу прибыли поручик запаса Бабичев и поручик Шедёвр. Как требовали правила того времени, оба явились к российскому полномочному министру. Позже об этой встрече Власов доложил в МИД России Муравьёву: «...приняв г-на Бабичева весьма холодно, я, прежде всего, напомнил ему о выданной им подписке, коей он формально обязался не появляться в пределах Абиссинии, равно и о том, что за нарушение обязательства этого он подлежит ответственности по всей строгости законов Империи и пригласил его немедленно покинуть Аддис-Абебу, а затем и пределы Абиссинии. Когда же Бабичев сослался на неимение средств уехать, я предложил снабдить его таковыми. Прося разрешения дать ему шестидневный отдых и возможность собраться в обратный путь, Бабичев дал мне слово уехать по окончании этого срока, а между тем, по настоянию г-на Леонтьева, продолжает оставаться здесь. По такому же настоянию г-на Леонтьева, принявшему на себя всю ответственность за Бабичева, Император (Менелик II. — Л. П., Н. К.), вопреки данному мне обещанию, дал последнему разрешение прибыть сюда»19.
      Исполняя распоряжение посольства России, которое сумело убедить эфиопские власти в необходимости выслать из страны Бабичева, он уехал из Эфиопии и некоторое время жил в Джибути, где служил в компании по эксплуатации экваториальных провинций (южные провинции Эфиопии.)
      В надежде довести свое дело до самого царя, Бабичев обратился в канцелярию Его Императорского величества. Но его надежды не оправдались. 7 октября 1899 г. ходатайство Бабичева о прощении было признано ненадлежащим удостоверению. Представительству России в Аддис-Абебе было поручено добиваться высылки Бабичева из Эфиопии и прилегающих к этой стране государств, так как он нарушил данные им обязательства о невыезде в Абиссинию. Но спустя некоторое время, вопреки запрету, Бабичев возвратился в Эфиопию. Он был приглашен императором Менеликом II (скорее всего по ходатайству Леонтьева) на службу. Ему подарили имение и назначили ответственным за строительство дорог и других технических сооружений. Менелик II постепенно стал доверять Бабичеву и другие поручения. Несмотря на это со стороны полпреда России Бабичев по-прежнему считался нарушителем.
      Узнав, что 7 апреля 1900 г. в Аддис-Абебу прибыл поручик запаса Бабичев, титулярный советник Орлов решил напомнить Императору Менелику о его обещании не допускать в пределы Абиссинии означенного русского подданного. Император ответил, что Бабичев прибыл в столицу через пустыни, и поэтому Эфиопские власти не имели возможности задержать его по дороге. Кроме того, по словам Менелика, Бабичев страдал тяжелой формой лихорадки, поэтому намерение о высылке его из Эфиопии не может быть реализовано20. Таким образом, Менелик II, хотя бы на время, сделал так, чтобы вопрос Бабичева перестал быть темой разговора между Аддис-Абебой и Петербургом.
      Леонтьев также активно поддерживал Бабичева. В письме Ламздорфу он сообщал: «Быстрый отъезд Бабичева из Абиссинии может вконец подорвать мои дела, так как он является там моим единственным лицом, на которого я могу вполне рассчитывать... Убедительно прошу Ваше Сиятельство не погубить мои большие интересы в случае невозможности оставления г-на Бабичева в Абиссинии, продлить там пребывание его до моего возвращения и сдачи мне порученных дел. За его благонадежное поведение я вполне ручаюсь»21.
      С приходом В. Лапина в Эфиопию отношение российской миссии в Аддис-Абебе к поручику Бабичеву изменились. В письме, адресованном князю В. С. Оболенскому-Нелидовскому-Мелецкому Лапин рассказывал: «За время моего пребывания в Аддис-Абебе, я имел случай навести о г-не Бабичеве справки, коими выяснилось, что означенный русский подданный состоял на службе Абиссинского правительства, пользуется расположением Императора Менелика и не только не приносит вреда нашим интересам, но может быть нам весьма полезен»22.
      В феврале 1904 г. сам поручик Бабичев написал российскому царю Николаю II письмо следующего содержания: «Жажда деятельности и любознательности руководили мною, когда я впервые, высадившись на берег Африки, один отправился в путешествие. Жизнь людей черной расы манила меня вглубь страны. Высадившись в Обок, я дошел до Рахайтского султана, где пребывал несколько месяцев». Далее он сообщает, как познакомился с Леонтьевым: «Это было в конце 1895 года, я считался в заграничном отпуску. В начале 1896 года, проживая в Джибути, я намеревался уже вернуться в Россию и в это время в Джибути прибыл г-н Леонтьев для следования в Эфиопию с подарками Вашего императорского Величества императору Эфиопии. Г-н Леонтьев, узнав, что я владею арабским языком, предложил мне поехать с ним, чтобы посодействовать сложной в то время организации каравана. Я, обрадованный возможностью увидеть сказочную Абиссинию, спросив разрешения заграничного отпуска, отправился вместе с г-ном Леонтьевым в столицу Эфиопии Аддис-Абебу. По окончании миссии г-н Леонтьева император Менелик II в прощальной аудиенции изволил выразить желание видеть у себя в будущем, как г-на Леонтьева, так и меня»23. «Мне, как кавалерийскому офицеру24, знакомому с уходом за лошадьми, — продолжает Бабичев, — было поручено доставить в Петербург, Вашему императорскому Величеству, лошадей императора Менелика II. При осмотре этих лошадей Вашим императорским Величеством в царском селе, я имел счастье присутствовать». Далее Бабичев пишет о том, что по непонятным причинам ему было запрещено выезжать из России. В завершении он отмечает: «Не чувствуя за собой никакой вины, марающей честь мундира офицера, я, между тем, нахожусь в положении опозоренного и не имею право общения с офицерскими представителями в Аддис-Абебе»25. «Тяготясь до боли нелегальным, будто бы, пребыванием своим в Абиссинии, я не чувствую под собой прочной почвы и ежеминутно думаю и страдаю за свое опозоренное имя и не имею возможности продуктивно применять все силы свои на пользу и служение дорогой моему сердцу России и единоверной Эфиопии, столь ласково меня здесь приютившей»26.
      То ли рекомендации Лапшина, то ли письмо самого Бабичева, произвело впечатление на государя. Тем не менее, император соизволил снять с поручика запаса Бабичева запрещение на пребывание в Эфиопии. Об этом было сообщено в посольство России в Аддис-Абебе телеграммой № 23 от 16 мая 1904 года27.
      Бабичев зарекомендовал себя способным, добросовестным служащим, и Менелик II все больше начал ему доверять дела государственной важности. Кроме того, император Эфиопии отправил Ивана Филаретовича в Европу для закупки за наличные деньги некоторого количества парных повозок, необходимых для перевозки тяжестей от Дыре Дауа (конечного пункта железной дороги) через пустыню в Аддис-Абебу.
      Бабичеву удалось убедить Менелика заказать этот товар не в Европе, а в России. В октябре 1905 г. после девятилетней разлуки с родными Бабичев прибыл в Россию не как простой отставной поручик, а как представитель императора Менелика II.
      По прибытии в Петербург, Бабичев развернул бурную деятельность. При встрече с высокопоставленными чинами он называл себя представителем Менелика II, а также директором транспорта Абиссинии. Из его писем можно сделать вывод о том, что поручик готов был служить Эфиопии верой и правдой. Приводим в качестве примера письмо Бабичева, адресованное военному министру: «Зная, что Государь император, расположенный к Абиссинии, всегда стремился поддержать ее, а в настоящее время, после тяжелой нашей войны (русско-японская война 1905 г. — Л. П., Н. К.), лишен возможности помочь ей. Я беру на себя смелость дать мысль, чем можно было бы наиболее существенно поддержать эту страну теперь же, не вызывая никаких расходов со стороны правительства». Абиссиния, только после Столкновения с Италией начавшая общение с Европой, хорошо понимая, что «белые» будут стремиться поработить ее и, сознавая, что только силою оружия она может сохранить самостоятельность, спешно вооружилась всяким хламом, который ей предлагали «белые». В этой стране можно было найти ружья всех систем — от Кремнева до Маузера, включительно. Преобладали французские ружья Гра и русские Берданки. «Состоя много лет на службе у императора Менелика в качестве строителя дорог и директора транспортов, я хорошо знаком с организацией и бытом этой страны. Полагаю, что при столкновении Абиссинии с Европейской армией, вооруженной винтовками с малокалиберными магазинами, ей, вооруженной лишь ружьями Гра или Берданками, придется очень плохо. Приобрести же малокалиберное оружие Абиссиния не имеет средств. Дружественная Россия может теперь же дать возможность этой стране вооружиться нашими трехлинейными винтовками, послужившими нам в минувшей войне (с Японией) и для нас теперь малопригодными. Если бы наше правительство признало возможным уступить мне 20 тысяч трехлинейных винтовок, находящихся в Манчжурии и пришедших после войны в негодность, то я взял бы исправить и вычистить эти ружья, пустить их на рынок Абиссинии за бесценок, чем и окупил бы свои расходы. В Абиссинии на русскую трехлинейку смотрят, как на идеал вооружения, так что с вооружением гвардии Менелика этими ружьями, казалось бы, было небезразлично и для престижа России». Бабичев дал слово, что транспортные расходы на дорогу от Манчжурии до Джибути он берет на себя28. Он не только знал слабые стороны Эфиопии, но и сумел спрогнозировать, что Европа по-прежнему желает колонизировать Эфиопию — единственную свободную страну в Африке.
      «Конечно, официальный Петербург, да и посольство России в Эфиопии, скептически относились к инициативе Бабичева. Джанхой (император Менелик) не одобряет, затеянной г-ном Бабичевым, аферы и ждет его обратно с повозками». «Я лично не доверяю кредитоспособности г-на Бабичева и его умению устроить дело... Во всяком случае, отпуск винтовок должен состояться лишь при уплате наличными»29, — писал Лапшин.
      Бабичев получил отрицательный ответ как со стороны МИД, так и военного министра. Его мечта вооружить эфиопские войска не была реализована. История помнит о том, что именно нехватка оружия и боеприпасов стала причиной поражения эфиопских войск от рук итальянских фашистов в 1936 году.
      Бабичев был одним из немногих иностранных подданных, связавших свою судьбу с Эфиопией. Он женился на эфиопской красавице — Текабеч Вольде Цадик. Вместе с семьей Бабичев поселился вблизи города Дебре Зейт (ныне Бышофту) в 60 км от Аддис-Абебы. Здесь он получил земельный участок. Название деревни Бабич, расположенной в 10 км от главной базы ВВС Эфиопии в г. Дебре Зейт, сохранилось и по сей день.
      Брак был удачным. У Бабичева родились дети: три девочки — Елена, Соня и Маруся — и два мальчика — Михаил и Виктор. Позже семья переехала в столицу. Самым знаменитым стал старший сын, Михаил Бабичев, которого в народе звали «Мишка». Он родился в 1908 году. Получил начальное и среднее образование в Аддис-Абебе в школе имени Тефери Меконина. После окончания школы, по распределению, он поступил в танковое училище. В тогдашней Эфиопии всех способных учеников старших классов направляли в военные училища.

      Мишка Бабичефф

      Мишка Бабичефф с женой, Людмилой Нестеренковой
      В 1920-е гг. Эфиопия закупила самолеты, и Михаил Бабичев стал одним из первых курсантов летного училища. Первым инструктором был Гастон Ведел, представитель французского авиационного завода «Аэроспесиаль». В октябре 1930 г. первые 9 эфиопских летчиков, в том числе одна женщина, и 11 механиков получили удостоверения об окончании летного училища. Им присвоили звания старших лейтенантов. Затем М. Бабичева отправили во Францию для продолжения обучения. Он окончил известную летную школу «Истр Франс», получил диплом с благодарностью и стал первым эфиопским военным летчиком. По возвращении на родину ему присвоили звание майора. Он стал инструктором, а затем командиром летного училища.
      Во время итало-эфиопской войны 1935—1936 гг. майор Михаил Бабичев служил военным летчиком. Первые эфиопские летчики летали на самолетах с деревянной рамой и фюзеляжем, обитым брезентом. Разумеется, они не могли противостоять итальянской авиации с ее бомбардировщиками и истребителями, поэтому использовались, в основном, для осуществления связи между разными армейскими подразделениями.
      Михаил Иванович совершил полеты в Май чау (Северный фронт), Адал (Юго-Восточный фронт) и Данакиль (Северо-Восточный фронт). Кроме того, он сыграл ключевую роль в транспортировке оружия, боеприпасов и раненых воинов, был награжден различными медалями и знаками почета Эфиопской империи.
      5 мая 1936 г. после кровопролитной семимесячной войны итальянские войска оккупировали Эфиопию, которая была присоединена к другим итальянским владениям в Африке. В годы оккупации (1936—1941) майор Михаил Бабичев иммигрировал за границу. После освобождения в 1941 г. Эфиопия снова начала развивать свою авиацию, не только военную, но и гражданскую. По поручению императора Хайле Селассие I М. Бабичев организовал службы гражданской авиации страны, благодаря которым Эфиопия стала первой страной Африки, создавшей гражданскую авиацию.
      В 1943 г. были восстановлены прерванные еще в 1917 г. дипломатические связи между Эфиопией и Советским Союзом. Михаил Бабичев был направлен в СССР в ранге первого секретаря посольства Эфиопии в Москве, а в 1946—1948 гг. служил временным поверенным в делах Эфиопии в СССР.
      В Москве Михаил Иванович женился на россиянке Людмиле Петровне Нестеренковой. В 1947 г. у них родился сын Александр. 20 января 1948 г. императорская миссия Эфиопии сообщила МИД СССР, что поверенный в делах Михаил Бабичев серьезно болен30. Несмотря на старания врачей, недуг приковал его к постели. Поэтому правительство Эфиопии решило предоставить ему отпуск по болезни для возвращения домой в Аддис-Абебу. Михаил Иванович надеялся, что его семья поедет вместе с ним.
      8 июля 1948 г. М. Бабичев написал письмо В. М. Молотову, главе МИД СССР: «Получил от своего правительства отпуск по болезни для возвращения домой в Аддис-Абебу, я позволяю себе, Ваше превосходительство, направить Вам это письмо не как поверенный в делах, а как больной человек, который рассчитывает на Вашу помощь, Ваше снисхождение и Ваше понимание в том, чтобы разрешить моей жене поехать вместе со мной. Мне будет очень тяжело уехать без нее, так как я страдаю нервным заболеванием. В надежде на получение положительного ответа, я прошу Вас, Ваше превосходительство, принять уверение в моем весьма высоком уважении»31.
      Спустя некоторое время М. Бабичев написал еще одно письмо на имя Вышинского, заместителя министра иностранных дел СССР: «Я посылаю Вам это письмо, находясь больным в постели, и я имею полную надежду получить положительный ответ. Меня настигла тяжелая болезнь — кровоизлияние в мозг. Но благодаря заботам, оказанным мне советскими врачами, моя жизнь была спасена. В связи с тем, что я получил, в целях выздоровления, отпуск для поездки к себе и, поскольку слабость моего общего состояния и односторонний паралич делают очень затруднительными мое передвижение, я был бы Вам весьма признателен, если бы Вы оказали мне помощь в том, чтобы моя супруга смогла меня сопровождать. Поскольку ее присутствие и помощь всегда являлись для меня большой поддержкой, позволю себе подчеркнуть, что при наличии у меня нервной болезни ее присутствие со мной оказало бы мне ощутимую помощь для восстановления моего здоровья».
      В декабре 1948 г. Михаил Бабичев вернулся на родину, в Эфиопию, в сопровождении своей сестры Элен. Несмотря на столь трогательные слова в письмах руководителям МИД СССР, ему не разрешили взять с собой жену и сына.
      Хайле Селассйе I любил и высоко ценил первого военного летчика, основателя гражданской авиации империи. Михаила привезли домой с аэродрома, и поскольку ходить сам он не мог, его посетил император с императрицей. Монарх долго расспрашивал Михаила Ивановича об отношении русских к Эфиопии и, в частности, к нему, Михаилу Бабичеву.
      По словам Бабичева-старшего, который присутствовал во время посещения императора, Михаил отвечал императору, что он пользовался в Москве уважением, и, несмотря на свой молодой возраст и невысокий ранг, присутствовал на всех приемах наряду с послами великих держав; что его всегда безотлагательно принимал товарищ Вышинский; что ему непременно разрешили бы взять с собой жену, советскую гражданку, если бы не та шумиха, которая была поднята английской и американской прессой в связи с запрещением выезда из СССР русским девушкам, вышедшим замуж за иностранцев; что ему предлагали взять с собой его сына, но он обещал, что приедет за ним после своего выздоровления; что для него в Москве было сделано все возможное по оказанию медицинской помощи; что такое отношение к нему со стороны советских властей вызвало зависть представителей других миссий32.
      Кроме императора Михаила Бабичева навестили наследный принц, а также сановники, министры и простой народ. Это является доказательством того, что первый летчик империи пользовался не только уважением, но и любовью среди своих сограждан.
      Михаил Бабичев скончался 13 декабря 1965 г. в возрасте 54 лет. Он не надолго пережил своего знаменитого отца Ивана Филаретовича.
      М. Бабичев был похоронен в центре Аддис-Абебы, в Кафедральном соборе Святой Троицы на кладбище патриотов. На могиле начертана краткая биография «Майора Мишки Бабичева» на амхарском языке. С 2010 г. за могилой ухаживают ученики русской школы при посольстве РФ в Аддис-Абебе. 1 мая 2011 г. по случаю 99-летия со дня рождения и 45-летия со дня кончины М. Бабичева в Аддис-Абебе в Соборе Святой Троицы собралась его семья, в том числе сын Александр с супругой и сыновьями. После военного переворота 1974 г. семья Бабичева, как и многие представители эфиопской элиты, вынуждены были эмигрировать из страны. Ныне потомки Ивана Филаретовича живут в России, Италии, Франции, Великобритании и Северной Америке.
      Примечания
      1. Российский государственный военно-исторический архив (РГВИА), ф. 409, оп. 2, д. 12 046, п/с. 282-594, л. 5.
      2. Там же, л. 5об.
      3. Там же, л. 4об.
      4. ПОЛОНСКИЙ А. Времена и пространства. Русские в Абиссинии или обычные житейские истории, russianpoems.ru/znak/p5.html.
      5. Архив внешней политики России (АВПР), АУ МИД СССР, Политический архив, ф. 1897-1906, оп. 482, д. 2016, л. 2-3.
      6. Там же, л. боб.
      7. Там же, д. 2016, л. 2.
      8. Там же, л. 4.
      9. Там же, л. 9.
      10. Там же, л. 5.
      11. Там же, л. 10.
      12. Там же, л. 11.
      13. См. письмо военного министра по Главному штабу от 25 декабря 1897 г. № 3173. АВПР, АУ МИД СССР, Политический архив, ф. 1897—1906, оп. 482, д. 2016, л. 11.
      14. РГВИА, ф. 409, оп. 2, д. 12 046, п/с. 282-594, л. 4об.
      15. АВПР, АУ МИД СССР, Политический архив, ф. 1897—1906, оп. 482, д. 2016, л. 17.
      16. Там же, л. 18.
      17. Там же, л. 37.
      18. Там же, л. 40—41.
      19. Там же, л. 43—44.
      20. Там же, л. 54.
      21. Там же, л. 67.
      22. Там же, л. 71.
      23. Там же, л. 72—73.
      24. 17 июля 1894 года. За 2-верстную офицерскую скачку награжден первым призом. См. послужной список, л. 6.
      25. Там же, л. 74.
      26. Там же.
      27. Там же.
      28. Там же, л. 87—88.
      29. Там же, л. 91.
      30. Архив внешней политики Российской Федерации (АВП РФ), ф. 143, оп. 2, папка 5, д. 1, л. 1.
      31. Там же, л. 2.
      32. Там же, оп. 8, папка 6, д. 9, л. 49.