Пименова Л. А. Людовик XVI

   (0 отзывов)

Saygo

История знает примеры того, как тот или иной правитель, желая укрепить сложившуюся государственную систему более или менее осторожными реформами, в результате разрушал ее до основания. Людовик XVI заплатил жизнью как за неудачные эксперименты собственного правления, так и за нелегкое наследие, доставшееся ему от предшественников. Обстоятельства его смерти бросают трагический свет на всю его биографию, в начале которой, казалось бы, ничто не предвещало такого исхода.

640px-Louis_XVI_en_habit_de_sacre.jpg

Fran%C3%A7ois_hubert_drouais_-_duque_berry_conde_proven%C3%A7a.jpg

Справа будущий Луи XVI, слева Луи XVIII

Portrait_dauphin_louis_france_hi.jpg

Дофин Луи-Фердинанд, отец Луи XVI

640px-Marie_Antoinette_Young3.jpg

Мария-Антуанетта

782px-Marie_Antoinette_and_her_Children_by_%C3%89lisabeth_Vig%C3%A9e-Lebrun.jpg

Мария-Антуанетта с детьми - Марией-Терезой, Луи-Шарлем (будущим Людовиком XVII) и дофином Людовиком

800px-Louis_XVI_et_La_P%C3%A9rouse.jpg

Людовик XVI дает ЦУ Лаперузу

BPC_LD.jpg

Граф де Морепа

Vergennes%2C_Charles_Gravier_comte_de.jpg

Граф де Верженн

Turgot_oval_painting.jpg

Анн Робер Жак Тюрго

Necker%2C_Jacques_-_Duplessis.jpg

Жак Неккер

640px-Charles-Alexandre_de_Calonne_-_Vig%C3%A9e-Lebrun_1784.jpg

Шарль Александр Калонн

1024px-Le_Trait_d%27humanit%C3%A9_de_Louis_XVI%2C_d%C3%A9tail.jpg

Людовик раздает милостыню

1024px-Hinrichtung_Ludwig_des_XVI.png

640px-Louis_Charles_of_France5.jpg

Людовик XVII

Louis_XVI_et_Marie-Antoinette.jpg

Он стал королем в 1774 г., когда ему еще не исполнилось и 20 лет, а на гильотину взошел, не успев состариться, 38 лет от роду. О нем сложились "черная" и "розовая" легенда. Согласно первой легенде, хорошо знакомой по нашим учебникам и книгам о Французской революции XVIII в., Людовик XVI был ничтожным, малообразованным, неумным и безвольным человеком, к тому же страдавшим комплексами из-за своей мужской несостоятельности. О нем говорили, что он увлекался лишь охотой и слесарным делом, не занимаясь никаким интеллектуальным трудом.

Сторонники второй легенды изображают его добродетельным мучеником за веру и подчеркивают силу духа, который он проявил в последние дни жизни. Как писал один из его бывших министров, "французская нация не заслужила такого доброго короля"1. В настоящее время ежегодно в день смерти Людовика XVI 21 января на площади Согласия в Париже на месте его казни собираются люди, чтобы почтить его память. Существует ассоциация, которая добивается его канонизации католической церковью.

В январе 1993 г. во Франции отмечалось двухсотлетие казни короля. Апофеозом юбилейных мероприятий стала торжественно-траурная церемония на площади Согласия. По приблизительным подсчетам в ней приняли участие около 10 тысяч человек. С 10 до 12 час. дня вся площадь была заполнена народом. Многие приходили целыми семьями, с детьми. Люди клали букеты белых королевских лилий на место, где стояла гильотина, и через час там выросла огромная гора из цветов. В церемонии участвовали не одни только монархисты. Мой французский знакомый объяснил свое присутствие в этот день на площади Согласия желанием почтить память порядочного и достойного человека, которого в школьных учебниках зря обливали грязью, изображая тираном и предателем.

Хорошим или плохим правителем был Людовик XVI? Ответ на этот вопрос как правило, зависит от идейно-политических пристрастий отвечающего. Однако в литературе можно встретить противоречивые суждения и в тех случаях, когда речь заходит о самых, казалось бы, простых вещах. Так, одни мемуаристы пишут, что он был болезненно застенчивым и угрюмым, а другие, что он был веселым. Задачу биографа существенно осложняет присущая Людовику XVI скрытность характера. Он с откровенностью не раскрылся ни в беседах, записанных мемуаристами, ни в собственном дневнике. Его литературное наследие скудно и помимо переписки с министрами, прочих деловых бумаг и дневника состоит из немногочисленных маргиналий и заметок. Он почти не оставил пространных рассуждений о морали или политике, за исключением юношеских сочинений.

История предъявила ему самый суровый счет. Сейчас, когда двести лет спустя страсти улеглись, от историка не требуется выносить Людовику XVI обвинительный или оправдательный приговор. Гораздо важнее постараться понять этого человека. Вместе с тем, трагическая история его жизни ставит немало вопросов, сохраняющих значение и поныне. Каково влияние отдельно взятого человека, облеченного большой властью, на ход исторических событий? Может ли государственный деятель развязать в стране революцию или, наоборот, предотвратить ее? Жизнь Людовика XVI, если и не отвечает на подобные вопросы, то, во всяком случае, дает пищу для размышлений над ними.

Будущий французский король Людовик Август, герцог Беррийский родился 23 августа 1754 г. в семье дофина Франции (сына Людовика XV) и его второй жены Марии-Жозефы Саксонской. Всего у супругов было три дочери и пятеро сыновей, из них три будущих короля Франции: Людовик Август, герцог Беррийский (Людовик XVI), Людовик Станислас Ксавье, граф Прованский (Людовик XVIII) и Карл Филипп, граф д'Артуа (Карл X). Герцог Беррийский был третьим сыном дофина, так что от рождения ему, казалось бы, не суждено было взойти на престол. Согласно строгим французским законам престолонаследия, после Людовика XV трон полагалось занять его сыну, а затем старшему внуку - Луи Жозефу Ксавье, герцогу Бургундскому.

Старший сын в семье дофина, по общему мнению, был прирожденным королем. Живой, обаятельный и вместе с тем самолюбивый и властный мальчик любил и умел быть всегда и во всем первым. Окружающие с восторгом и умилением угадывали в этом ребенке черты будущего властелина Франции. Совсем другим был третий сын дофина Людовик Август - близорукий, застенчивый, угрюмый и неуклюжий. Родители и двор не баловали его вниманием. Но всеобщий любимец скончался от туберкулеза в десятилетнем возрасте. Еще раньше в младенчестве умер второй сын дофина, герцог Аквитанский. Так наследником престола оказался "гадкий утенок". Отец Людовика Августа внезапно скончался в конце 1765 г., а мать умерла в 1767 году. После смерти отца Людовик Август стал дофином.

Наследника полагалось готовить к его будущей роли. Людовик XVI получил более систематическое и широкое образование, чем короли - его предшественники2. Родители серьезно относились к воспитанию детей, сами составляли и корректировали планы занятий, придирчиво выбирали наставников. Пока был жив отец, он сам давал сыну уроки иностранных языков и морали, а мать занималась с мальчиком основами религии и историей. Будучи людьми традиционно набожными, они заботились о том, чтобы среди наставников не оказалось людей, зараженных критическими идеями Просвещения. Из этого не следует однако, что образование Людовика Августа не отвечало требованиям времени. Он освоил набор наук, приличествующий просвещенному вельможе XVIII века. Его учили математике, географии, физике, астрономии, химии, геодезии и картографии, истории, древним и новым языкам. В освоении естественных наук он был вполне "с веком наравне". Было определенное противоречие между стремлениями воспитать сына в духе верности традициям, с одной стороны, и познакомить его с новейшими достижениями научной и общественной мысли XVIII в., характерного как раз непочтением к традициям и авторитетам, с другой. Эти противоречивые устремления, свойственные родителям будущего короля, заслуживают внимания, так как в характере и поступках самого Людовика XVI на протяжении всей его жизни будет проявляться подобный внутренний разлад.

Не довольствуясь знаниями, полученными от наставников, он усиленно продолжал заниматься самообразованием, уделяя особое внимание иностранным языкам и истории. Впоследствии он говорил одному из своих приближенных: "По завершении моего образования я почувствовал, что оно еще далеко не полное. И я составил план изучения того, чего мне недоставало. Я хотел знать английский, итальянский и испанский языки; и я сам их выучил. [...] Я особо остановился на истории Франции и поставил перед собой задачу выяснить ее темные места"3. Людовик мог читать Тацита, Светония, Марка Аврелия и Сенеку по-латыни. Свободно читал и переводил с английского труды Д. Юма, Э. Гиббона и "правление Ричарда III, или исторические сомнения в преступлениях, которые ему приписываются" Р. Уолпола. (Примечателен выбор последнего сочинения. Людовик XVI рано заинтересовался, каким образом в общественном мнении складывается искаженный образ короля.)

Он обладал эмпирическим складом ума и предпочитал факты теориям. Термин "схематично" в его устах означал ошибочное, неверное. Его никак нельзя было назвать художественной натурой. Он оставался совершенно равнодушным к искусствам и изящной словесности. В его богатой библиотеке, изобиловавшей сочинениями античных авторов и трудами по науке, технике и истории, нашлось место лишь двум романам, одним из которых был "Робинзон Крузо". Последнее неслучайно. Его всегда интересовали география и путешествия.

Энциклопедическое образование по моде XVIII в. предусматривало обучение ребенка ремеслам. Он полюбил физический труд. По словам австрийского посла при французском дворе Мерси-Аржанто, ничто не могло "отвратить этого юного принца от его чрезвычайной склонности ко всевозможным строительным, столярным и тому подобным работам. Он все время что-то заново обустраивает в своих апартаментах; он сам вместе с рабочими разбирает материалы, балки, полы; он отдает целые часы этому утомительному занятию и иногда возвращается уставшим сильнее, чем подмастерье, обязанный выполнять эту работу. Я вижу, что г- жа дофина [то есть Мария Антуанетта: письмо австрийского посла написано после женитьбы Людовика] была в конце концов крайне рассержена и опечалена таким поведением"4.

Некоторые историки интерпретируют это увлечение Людовика XVI во фрейдистском духе - как стремление компенсировать недостаток мужской силы грубыми физическими упражнениями5. Не следует однако забывать, что Людовик увлекся слесарным делом и прочими ремеслами не по собственной инициативе. Послушный ребенок запомнил то, чему его учили в детстве и отрочестве, и продолжал время от времени заниматься этим в зрелые годы.

В 1766 г. в двенадцатилетнем возрасте Людовик Август начинает вести дневник, на основании которого историки часто делают вывод о его бездушии, интеллектуальном и нравственном убожестве. Автор, подготовивший в конце прошлого века публикацию этого текста, отметил, что в нем много орфографических ошибок и нет ни одной мысли6. Людовик подробно перечислял прогулки, поездки верхом, приемы, спектакли и торжественные мессы, на которых присутствовал. Особое внимание уделено охоте и перечислению охотничьих трофеев. Чаще всего на страницах дневника встречается слово "ничего", причем даже в отношении тех дней, когда происходили важные события: отставка Ж. Неккера в 1781 г., кончина верного наставника короля Ж. Ф. Морепа, смерть министра иностранных дел Ш. Верженна, смерть тещи, австрийской императрицы Марии Терезии, наконец, 14 июля 1789 года. Что это могло означать? Король не понимал важности разворачивавшихся на его глазах событий? Смерть близких и сподвижников ничего для него не значила? У нас нет оснований для столь категорических выводов. Вынося подобные суждения о дневнике Людовика XVI, историки подразумевают, что в дневнике должен раскрываться внутренний мир личности. Но дневник Людовика XVI был по преимуществу охотничьим и, кроме того, предназначался для записи запланированных дел: встреч, приемов, обедов и спектаклей. Он велся совсем не для того, чтобы запечатлеть на память потомкам мысли и эмоции его автора. "Ничего" означало, что в этот день король не охотился и у него не было запланировано никаких официальных мероприятий. Этот дневник можно сравнить с современными еженедельниками, в которые заносятся памятки о текущих служебных делах. Вряд ли на основании этих источников будущие историки смогут составить верное представление о нашем духовном мире и о важнейших событиях нашей личной и общественной жизни.

В привычном для короля круге чтения, - в частности Ф. Фенелон, юрист Ж. Дома, историки Даниэль и Моро (последний был приглашен преподавать курс истории внукам Людовика XV) - большое внимание уделялось нравственным качествам короля. Сильное впечатление на подростка произвели сочинения Фенелона. 12-летний герцог Беррийский с большим вниманием прочел его "Приключения Телемаха". Он выписал из полюбившейся книги ряд поучительных суждений и составил из них трактат под названием "Взятые из Телемаха моральные и политические максимы о науке королей и счастье народов". Он отпечатал брошюру тиражом в 25 экземпляров и вынес на суд королевской семьи. Людовик XV был чрезвычайно недоволен творчеством внука, повелел уничтожить весь тираж и разбить типографскую доску, так что ни одного экземпляра этого сочинения не сохранилось7. Из книг любимого писателя герцог Беррийскии усвоил идею абсолютной монархии, в которой государь правит сообразно законам и традициям своей страны, уважая привилегии сословий и опираясь на их согласие и поддержку. Для будущего Людовика XVI, так же как и для Фенелона, политика была неотделима от морали.

Вопросы политики, философии и морали дофин обсуждал со своим гувернером герцогом де Лавогийоном. На основе этих разговоров и прочитанных книг он по совету матери составил своего рода политический катехизис "Размышления о беседах с г-ном де Лавогийоном". В ходе этих размышлений Людовик Август пришел к выводу, что государь должен быть набожным, справедливым, благодетельным, гуманным, по возможности избегать войн, заботиться о счастье подданных и хранить их привилегии8. Под влиянием наставников и книг любимых авторов у будущего правителя Франции сложились идеальные, возвышенные представления о том, что король должен быть высоконравственным человеком и добрым отцом для своих подданных. Однако никто в окружении дофина не пытался объяснить ему, что править людьми - значит подчинять их своей воле. Усвоенным в юности политическим принципам он будет следовать всю жизнь. Подвергаясь давлению с разных сторон, прислушиваясь к взаимоисключающим мнениям министров, сомневаясь и уступая, он будет стремиться осуществить свой прекраснодушный идеал справедливого и законного правления.

В разностороннем образовании, которое получил будущий король, имелся серьезный изъян. Обучая юношу разнообразным наукам и ремеслам, воспитатели не сочли нужным познакомить его с собственно королевским ремеслом. Ему преподали политические теории, но не практику управления страной и людьми. Людовик XV никогда не приглашал его на заседания королевского совета. Это было большим упущением. Следовало бы учить дофина царствовать и править, так как природной склонности к этому он явно не имел. Лишь в самые последние годы жизни король начал беседовать с наследником о государственных делах и давать ему наставления.

Весной 1770 г. в личной жизни дофина и в неотделимой от нее политической жизни Франции происходит важное событие: женитьба на австрийской эрцгерцогине Марии Антуанетте. Это был дипломатический акт, призванный скрепить франко-австрийский союз, заключенный в середине XVIII в., накануне Семилетней войны.

Праздник омрачила катастрофа. 30 мая в Париже устраивались фейерверки. Вслед за этим огромная толпа, собравшаяся на площади Людовика XV (ныне - площадь Согласия), хлынула на бульвары, где ожидались балы, иллюминация и раздача бесплатной выпивки и закуски для народа. С широкой площади все устремились на улицу Руайяль, возникла давка, а навстречу двигался поток желающих попасть на площадь с бульваров. Число жертв достигло 130 человек. После этих страшных событий в Париже редко устраивались большие праздники. В следующий раз они были организованы лишь в конце 1781- начале 1782 г. по случаю рождения у Людовика XVI сына-наследника9.

Но до его появления на свет было далеко. Брак Людовика и Марии Антуанетты оставался бездетным на протяжении более чем восьми лет. Это беспокоило императрицу Марию Терезию. Ее опасения усугублялись ходившими при всех европейских дворах слухами о том, что Людовик и Мария Антуанетта являются супругами лишь формально. Множество внимательных и любопытных глаз следили за интимной жизнью дофина, стремясь проникнуть в тайны его опочивальни. Слуги, подкупленные испанским послом графом Арандой, разглядывали пятна на простынях и ночных рубашках. Подсматривания, подслушивания, сплетни и пересуды продолжались и после восшествия Людовика XVI на престол.

Бездетный брак наносил ущерб образу короля в общественном мнении. Королю - символическому отцу нации - полагалось быть отцом и в прямом смысле этого слова, причем многодетным. Король, у которого нет детей - своего рода нонсенс. Мужское бессилие монарха стало темой насмешек, сатирических куплетов, карикатур и литературных пасквилей. Подобная политическая порнография дискредитировала Людовика XVI не только как мужчину, но и как правителя. Постепенно складывавшиеся у современников представления о Людовике XVI как о властителе слабом и нерешительном были изначально тесно связаны со слухами о его мужской несостоятельности. Подразумевалось, что король, который не может справиться с женщиной, неспособен и управлять страной10. Впоследствии, в годы революции это станет излюбленной темой антимонархических памфлетов и карикатур. Порочащие короля и королеву слухи зарождались не среди критически настроенных литераторов-просветителей и тем более не в народе, а в самых высших сферах. Многие при дворе были настроены против союза с Габсбургами, и австрийская принцесса стала мишенью враждебных настроений.

По распространенной, хотя и не подтвержденной версии, король избегал интимной жизни из-за фимоза и нуждался в легкой хирургической операции, которая устранила бы болезненные ощущения11. Непорядок в семейных делах французской августейшей четы и та угроза, которая вследствие этого таилась для франко-австрийского дипломатического союза, побудила Иосифа II весной 1777 г. прибыть по Францию инкогнито под именем графа Фалькенштейна. Современники полагали, что император явился с целью уговорить нерешительного шурина согласиться на хирургическое вмешательство. Имеющиеся в нашем распоряжении противоречивые свидетельства не позволяют судить о том, была ли королю сделана операция или же оказалось достаточно благотворного психологического воздействия со стороны Иосифа II. Известен результат. В конце декабря 1777 г. Людовик XVI в личном письме со свойственной ему деликатностью благодарил императора: "Я уверен, что сделал все, что надо, и надеюсь, что наступающий год не замедлить подарить вам племянника или племянницу. Этим счастьем мы обязаны только вам, так как после вашего визита все шло лучше и лучше вплоть до полного свершения. Посвящая вас в эти детали, я всецело полагаюсь на вашу дружбу"12. Весной 1778 г. стало известно, что королева забеременела. В конце года она родила дочь Марию Терезу, а осенью 1781 г. - долгожданного дофина. В 1785 г. в королевской семье появился второй сын, получивший титул герцога Нормандского, а в 1786 г. дочь София, умершая во младенчестве.

Король искренне радовался отцовству. Страницы дневника, посвященные родам королевы, - единственные, где он изменяет своему обычному телеграфному стилю и не скупится на длинное и подробное описание происходящего. Сдержанный и замкнутый Людовик плакал от счастья, когда у него родился сын. По словам современника, "с этого времени король пребывает в великой радости; он занят лишь новорожденным и повторяет по двадцать раз кряду: "Господин Дофин". Словом, он наслаждается своим счастьем со всей чувствительностью лучшего из отцов"13.

Но рождение детей не смогло положить конец порочащим слухам. В них по-прежнему смаковалась тема бессилия короля и распутства королевы. Кому только ни приписывали отцовство королевских детей: графу д'Артуа, Куаньи, кардиналу Рогану, Ферзену. Некоторые историки предполагают, что первые памфлеты, порочащие Марию Антуанетту, были инспирированы братом короля графом Прованским14. Появление у королевской четы сына-наследника лишало его надежды занять престол. Постепенно оскорбительные для короля и королевы сплетни и пасквили выходили за пределы узкого придворного мирка и распространялись все шире.

В мае 1774 г. девятнадцатилетний дофин Людовик Август стал королем Франции Людовиком XVI. Ему досталось трудное наследство. В последние годы правления его деда авторитет королевской власти упал, министры не пользовались популярностью, их обвиняли в деспотизме, правительство не было стабильным вследствие соперничества придворных и министерских группировок.

Восшествие на престол Людовика XVI было встречено с энтузиазмом. Многие считали, что при новом короле все пойдет лучше, чем прежде:

он наведет порядок в финансах, поднимет престиж Франции в мире, будет заботиться о стране и ее народе, а не о собственных удовольствиях. На следующий день после того, как Людовик XVI стал королем, парижский книготорговец С. П. Арди записал в дневнике: "Все говорят о том, что можно возлагать лишь самые сладостные надежды на правление молодого монарха, который, кажется, имеет наилучшие намерения и собирается принять самые надежные меры, чтобы исправить все зло, порожденное мягкостью и снисходительностью в правление его предшественника; уверяют, что он хочет именоваться "Людовиком суровым"; остается лишь уповать на то, чтобы его суровость всегда руководствовалась справедливостью"15.

Молодой монарх снискал восторженные отзывы Вольтера, который сравнивал короля с Солоном и Марком Аврелием и предрекал Франции наступление "прекрасного века Людовика XVI". В одном письме прославленный философ уподобил себя Симеону Богоприимцу, дождавшемуся на старости лет прихода в мир Спасителя. Самое благоприятное впечатление на Вольтера произвело то, что в июне 1774 г. король привил себе оспу. В то время это расценивалось как проявление передовых взглядов16. С новым королем в обществе связывались явно завышенные ожидания. Охваченные восторгом подданные приветствовали не настоящего Людовика XVI, которого они совсем не знали, а воображаемого идеального монарха. Впоследствии они не простили реальному человеку, что он обманул их надежды.

Людовик XVI не был морально готов нести обрушившееся на его плечи бремя ответственности за страну и народ. По словам одного будущего министра, "в тот момент, наверное, юный король был самым смущенным человеком в своем королевстве"17. Первым делом он начал искать мудрого советника. После раздумий и колебаний выбор пал на семидесятитрехлетнего графа Морепа, в прошлом видного государственного мужа, двадцать пять лет назад попавшего в немилость и отставленного от дел. Широко известна записка, адресованная ему королем: "Сударь, несмотря на глубокую скорбь, разделяемую мной со всем королевством, мне надо исполнять свой долг. Я король: одно это слово налагает множество обязанностей, но мне всего двадцать лет. Мне кажется, я еще не приобрел всех необходимых знаний. [...] Я много наслышан о вашей порядочности и репутации, столь справедливо заслуженной глубокими познаниями в делах. Это заставляет меня просить вас помогать мне советами"18. С тех пор вплоть до самой своей смерти в ноябре 1781 г. этот человек твердых консервативных принципов играл при Людовике XVI важную, хотя и странную роль королевского наставника. Его называли не иначе как Ментором. Король не принимал ни одного решения, не посоветовавшись с ним. Вместе с тем, он не был всесильным первым министром, как Ришелье или Мазарини. Король не дал ему никакого официального статуса. Его положение оставалось таким же неопределенным, как и текст приведенной выше записки: он именно "помогал королю советами". Король дал ему лишь одно, хотя и важное преимущество перед остальными приближенными. Морепа легче, чем кому-либо другому, было получить доступ к королю, так как его апартаменты в Версальском дворце располагались непосредственно над королевскими покоями и соединялись с ними лестницей. Обычно Морепа спускался к королю и присутствовал при его работе с министрами, а иногда король с министром поднимались в апартаменты Морепа для решения государственных дел.

Отсутствие первого министра и неопределенное положение Морепа поощряло политические претензии королевы и ее окружения. Мерси- Аржанто неустанно заботился об усилении влияния Марии Антуанетты, представлявшей в Версале интересы австрийского дома. По инициативе посла был сооружен переход, связавший покои короля и королевы в версальском дворце. Мерси-Аржанто надеялся таким образом нейтрализовать влияние Морепа19. Историки часто преувеличивают уступчивость Людовика XVI и возможности Марии Антуанетты вмешиваться в управление государственными делами. Следует, однако, иметь в виду, что в разные годы эти возможности были неодинаковы. До 1789 г. королеве крайне редко удавались попытки повлиять на мужа в решении политических вопросов. По свидетельству близкого к придворным кругам современника, король вообще не считал нужным посвящать ее в свои дела и, если она досаждала ему вопросами о политике, начинал расспрашивать ее о модах, спектаклях и музыке маэстро Глюка, давая таким образом понять, кому чем следует интересоваться20. Однажды в письме брату, императору Иосифу II Мария Антуанетта призналась: "Я не заблуждаюсь относительно своего авторитета; я знаю, что не имею большого влияния на короля, особенно в том, что касается политики [...] Я не хвастаюсь и не лгу, позволяя публике верить в то, что мое влияние на короля больше, чем на самом деле, так как если бы в это никто не верил, то оно было бы еще меньше"21. Мерси-Аржанто не раз жаловался Иосифу II на то, что король прислушивается к советам своих министров, а не королевы, что он обещает ей проводить внешнюю политику, дружественную императору, а потом принимает совсем другие решения. По словам посла, "королева глубоко огорчена тем, что ее хлопоты и истинное усердие не оказывают воздействия"22.

Убеждения самого Людовика XVI не отличались последовательностью. С одной стороны, он свято чтил традиции и основополагающие принципы французской монархии. С другой,- признавал необходимым проводить реформы и считаться с общественным мнением. Это противоречивое желание править по-новому, но соблюдая традиции, отразилось на всем поведении Людовика XVI как государственного деятеля.

Его царствование началось со слова "реформы". Современники говорили, что сразу после восшествия на престол у короля состоялась беседа с генерал-лейтенантом парижской полиции А. Г. де Сартином, и молодой монарх будто бы заявил: "Возьмите на себя, сударь, труд улучшить нравы в столице, а я позабочусь о том, чтобы изменить нравы при дворе"23. Благочестивый Людовик XVI желал покончить с распущенностью, царившей при дворе его деда. Но он не собирался прибегать к наказаниям, всецело уповая на силу личного примера. Он ежедневно бывал на мессе вместе со всей королевской семьей, регулярно исповедовался и причащался. В жизни он являл собой образец примерного христианина и добропорядочного отца семейства. Король хотел привести в порядок расстроенные финансы и ликвидировать государственный долг. В этом он также подавал личный пример, сокращая свои расходы. Ему, по натуре педантичному и бережливому, такое самоограничение давалось гораздо легче, чем его супруге, обожавшей наряды и драгоценности.

За вступлением короля на престол должна была следовать церемония помазания на царство в кафедральном соборе Реймса. При обсуждении этого вопроса отчетливо проявилась приверженность Людовика XVI традициям французской монархии. Назначенный им на пост генерального контролера финансов известный экономист-физиократ А. Р. Тюрго уговаривал короля отказаться от коронации или перенести ее из Реймса в Париж, чтобы сэкономить на дорожных расходах. Рационалисту и скептику Тюрго церемония помазания казалась ненужным и дорогостоящим спектаклем.

Король готов был поддержать какие угодно реформы Тюрго, но только не эту. Мы не знаем, насколько он сам в то время постигал глубокий религиозный смысл древнего обряда помазания на царство, но исполнил он его неукоснительно24. Во время коронации, по словам очевидца, он "выглядел, как обычно, добрым, но утомленным церемонией, и всему этому недоставало величия, которое было присуще Людовику XVI". В знойный июньский день после коронации он совершил далеко не безопасный с точки зрения обывательского здравого смысла обряд исцеления двух с половиной тысяч золотушных больных, собравшихся в Реймсе в надежде на помощь короля-чудотворца. Впрочем, он сотворил это чудо в первый и последний раз в своей жизни, что наводит на размышления о том, воспринимал ли он сам себя как помазанника и чудотворца и не были ли для него эти обряды, в первую очередь, данью традиции.

Современники в один голос твердили, что король совершенно не похож на своего предка - Людовика XIV. Внешность, осанка и манеры Людовика XVI не отличались королевским величием и достоинством. Он нескладно говорил, при ходьбе раскачивался и размахивал руками. Став королем Франции, он с большим трудом преодолевал свою природную робость и медленно привыкал находиться в центре всеобщего внимания. Репрезентативная жизнь в окружении двора была ему в тягость и противоречила личным вкусам и привычкам. Его, подобно Луи Филиппу Орлеанскому, можно было бы назвать "королем-буржуа". Людовик XVI по возможности сокращал казавшиеся ему слишком длинными публичные церемонии. Блеску двора король предпочитал одиночество в тиши кабинета или общество близких людей, с которыми он мог вести себя свободно и раскованно. При нем вошли в обычай ужины в узком кругу, часто проходившие у сестры короля Елизаветы. На них упразнялся этикет, слуг отпускали, и все сами распоряжались за столом, как хотели. Людовик XVI явно стремился защитить свою частную жизнь от посторонних глаз. Можно только догадываться о том, какую боль причиняло этому ранимому и скрытному человеку нескромное внимание окружающих к его интимным проблемам.

На нелюбимых им официальных придворных торжествах он не раз допускал какую-нибудь неловкость. Людовик XVI не заботился о том, чтобы его появление на публике было должным образом обставлено. Он мог неожиданно войти в переполненный зал без свиты, так что присутствующие не замечали короля и толкали его. Как-то раз на большом придворном балу он затерялся в толпе, а затем, не найдя своего кресла, примостился на краешке табурета у одной дамы. Такое поведение короля вызвало пересуды в свете и заслужило гневную отповедь Морепа. "Когда вы в кругу своих, уместно обходиться со всеми непринужденно и на равных. [...] Но на публике вы их и наш король, и перед лицом восьмисот зрителей не следует забывать о королевском достоинстве. [...] Мы не привыкли видеть, чтобы в общественных местах так обходились с нашим государем" - внушал Ментор своему питомцу.

Скоро в восторженных поначалу оценках современников начинают проскальзывать нотки разочарования в молодом короле. Отношение к королю в разных слоях общества не было одинаковым. Если в мнении народном он остался добрым и справедливым, то в своем окружении многие были к нему безжалостны. Так, знакомый с министрами наблюдательный аббат Вери в дневнике, отдавая дань присущим королю прямодушию и "общему искреннему желанию делать добро", отмечает с сожалением его нерешительность, слабый характер и посредственные способности. По словам Вери, Людовик XVI оказался совсем не таким правителем, каким его представляли себе подданные: "Его считали слишком суровым и даже жестким и упрямым. Ничего такого не проявилось в его действиях как суверена. Его считали врагом труда, страстно преданным охоте. Охота его занимает мало, а кабинет занимает, может быть, даже чересчур. Его считали врагом роскоши, решившимся на самую строгую экономию. Возможно, его душа никогда не склонится к роскоши, но сомнительно, чтобы у него хватило сил решиться на сокращения, необходимые для наведения порядка в финансах. Наконец, вместо жесткости и упрямства мы во многих случаях видим, что он уступает последнему, кто с ним говорил"25. Все кому не лень обвиняли Людовика XVI в слабохарактерности. Эти обвинения справедливы, но невозможно объяснить все просчеты и непоследовательность его политического курса лишь недостатком твердой воли. Когда король был уверен в своей правоте, он умел настоять на своем. К сожалению, он редко достигал такой уверенности, всю жизнь разрываясь между Сциллой твердого консерватизма и Харибдой передового реформаторства.

Людовик XVI был неглуп и трудолюбив, обладал хорошей памятью, но из-за застенчивости и неловкости многие его недооценивали. При разговоре он предпочитал молча слушать собеседника. Другой, наделенный подобным качеством, мог бы заслужить репутацию мудреца, но король Франции, не умевший общаться с людьми и начисто лишенный харизмы, казался тупицей. Каково же было изумление собеседников, когда этот увалень, задетый чем-то за живое, вдруг преодолевал робость и начинал отстаивать свои принципы. Так произошло во время его встреч с Иосифом II. Блистательный и уверенный в себе просвещенный монарх-реформатор не замедлил обрушить на голову деверя шквал критики за то, что он не провел во Франции глубоких и радикальных преобразований. Король в ответ лишь молча улыбался до тех пор, пока император не дошел до заявлений, носивших антиклерикальный характер. В своих владениях Иосиф II закрыл многие монастыри, провел секуляризацию церковных земель и подчинил церковь и школы государству. По-видимому, он советовал Людовику сделать нечто подобное и во Франции. По словам присутствовавшей при разговоре Марии Антуанетты, "король опроверг его аргументы один за другим с удивившими всех нас четкостью, твердостью и хладнокровием... У каждой страны свои обычаи и нужды, - сказал Людовик. - Может быть, мой дорогой шурин, ваша система применима в других государствах, хотя я и сомневаюсь в этом; но мы во Франции, и мне кажется, что в этой стране заимствование иностранного порядка управления не будет иметь успеха"26. Мария Антуанетта не могла не признать, что в этом споре победу одержал Людовик XVI, после чего император стал относиться к нему с гораздо большим уважением.

Людовик XVI уделял большое внимание внешней политике и хорошо в ней разбирался. Он лично читал приходившую из-за границы дипломатическую корреспонденцию и только затем передавал ее государственному секретарю по иностранным делам Ш. Г. Верженну. Бегло читая по- английски, король ежедневно просматривал британскую прессу и публикации дебатов в английском парламенте и, таким образом, внимательно следил за тем, что происходило в стане главного соперника Франции на международной арене.

Граф де Верженн оказался редким министром, сумевшим на протяжении долгих лет сохранить доверие и расположение короля. Он стабильно возглавлял государственный секретариат иностранных дел с 1774 г. до самой своей смерти в 1787 году. В целом вполне успешная внешняя политика Людовика XVI явилась результатом совместных усилий этих двух, хотя и не блестящих, но умных и здравомыслящих людей. Они регулярно встречались или обменивались деловыми письмами. Верженн готовил черновики писем, адресованных иностранным монархам, а король их правил. Они вместе решали, когда созвать заседание королевского совета по внешнеполитическим вопросам и что вынести на его обсуждение. Людовик относился к Верженну как к коллеге, держался с ним просто и доверительно. Обычно такой немногословный и зажатый, с этим министром он чувствовал себя свободным и раскованным, шутил по адресу иностранных монархов и дипломатов, Екатерину II именовал "мадам Потемкиной"27. В письме Верженну он мог откровенно пожаловаться на плохое самочувствие и переутомление. Вообще же в его корреспонденции крайне редко проскальзывали подобного рода искренние нотки.

Внешнеполитические принципы, которых придерживался Людовик XVI, были просты и в основном соответствовали учению его любимого Фенелона. Тот считал, что монархи получают от Бога власть не для борьбы за мировое господство, а для того, чтобы обеспечить спокойствие и благополучие своих подданных. С этой целью они должны вступать между собой в союзы и соблюдать заключенные договоры. Идеи Фенелона вполне соответствовали духу и букве той клятвы, которую приносил король Франции своему народу в ходе коронации. В тексте этой клятвы на первом месте стояло обещание хранить мир. Людовик XVI и по натуре своей был человеком миролюбивым, он стремился как внутри страны, так и за ее пределами не применять силу, если можно было этого избежать. Свое внешнеполитическое кредо он изложил в инструкции, составленной для Верженна в самом начале их совместной работы. По словам короля, их лозунгами в международных делах должны стать честность и сдержанность: он имел в виду честность в соблюдении заключенных договоров и сдержанность в стремлении захватывать земли28.

Провозглашенное им в самом начале правления намерение "изменить и улучшить нравы" касалось и внешней политики. Людовик XVI осуждал агрессивные действия: захват Силезии Фридрихом II, совершенный Австрией, Пруссией и Россией первый раздел Речи Посполитой в 1772 г.,- как несовместимые с нормами морали. Последнее из упомянутых событий он считал постыдной сделкой, не способной разрешить противоречия между тремя великими державами, и однажды в письме Верженну отозвался о нем так: "Я совершенно не верю в новое соглашение между партнерами по разделу; я скорее полагаю, что они с подозрением следят друг за другом"29. По его мнению, величие Франции в ряду других государств должно было проявляться не в территориальных захватах, а в ее роли посредника и арбитра в международных делах. К успехам дипломатии Людовика XVI можно отнести посредничество Франции в отношениях между Австрией и Пруссией, между Россией и Турцией. При нем были заключены торговые договоры Франции со Швецией (1784), Испанией (1786), Великобританией (1787) и, в январе 1787 г., с Россией.

Впрочем, и этот тишайший король не удержался от громкой военной кампании. В годы его правления Франция поддержала восставшие британские колонии в Северной Америке в их борьбе за независимость. В середине века, в ходе Семилетней войны англичане нанесли французам несколько ощутимых военных поражений и отобрали у них почти все колонии. Французский монарх не мог отказать себе в удовольствии отомстить заклятому врагу и смыть позор Парижского мира 1763 года. Он был с самого начала хорошо информирован о помощи деньгами, продовольствием и оружием, которую оказывал колонистам П. О. Бомарше. Король не просто разрешал посылать в Америку оружие и волонтеров, но и, как явствует из его переписки с Верженном, лично руководил этим. Людовик XVI по собственной инициативе уполномочил Бомарше вести переговоры с колонистами30. В 1777 г. последовало официальное признание независимости Соединенных Штатов и вступление в войну на их стороне. Не случайно впоследствии, в 1792 г. во время суда над Людовиком XVI видный американский политический деятель Т. Пейн уговаривал депутатов конвента сохранить жизнь бывшему королю, заявляя, что Соединенные Штаты Америки готовы предоставить ему убежище31. Двести лет спустя, в январе 1993 г., когда во Франции отмечалось двухсотлетие казни Людовика XVI, посол США принял участие в траурных мероприятиях и таким образом от имени американского народа отдал дань памяти королю.

Во время войны важную дипломатическую поддержку Франции оказала Россия. В то время как англичане под предлогом борьбы с контрабандой оружия захватывали корабли нейтральных стран, забирали грузы и не давали им заходить во французские порты, Верженн заявил, что Франция признает право на свободу мореплавания для судов нейтральных стран. В этих условиях с целью защиты свободы мореплавания Екатерина II учредила "Лигу вооруженного нейтралитета", в составе которой под главенством России объединились многие европейские государства. Лига имела явную антибританскую направленность, и ее создание привело к международной изоляции Великобритании.

Результаты войны для Франции были неоднозначны. Победы французского флота и экспедиционного корпуса в Новом Свете и Версальский мир 1783 г. явились моральным реваншем за унижения, понесенные во время Семилетней войны. Престиж державы, подорванный в результате внешнеполитических неудач Людовика XV, был восстановлен. Но победоносная война не принесла Франции существенных материальных выгод и территориальных приобретений (в этом смысле ее результаты можно было бы рассматривать как реализацию провозглашенного королем принципа сдержанности) и легла тяжким бременем на государственную казну. Кроме того, участие христианнейшего короля Франции в этой войне выглядело двусмысленным, так как он выступил на стороне бунтовщиков, восставших против своего венценосного правителя и установивших у себя республиканский строй. Своим участием в войне Людовик XVI как бы одобрял и узаконивал подобный образ действий. Такова была ирония судьбы французского венценосца.

По окончании войны король был на вершине славы и процветания. Наступили короткие безоблачные годы его жизни. Истинный дитя своего времени, Людовик XVI предавался мечтам о далеких странствиях, открытиях, исследовании океанских просторов и новых континентов. География, изучение и составление карт, описания морских путешествий увлекали его с детства. Его героем был капитан Дж. Кук. Во время войны с англичанами король приказал французским военным морякам оказать самый теплый и дружеский прием английскому путешественнику в случае, если им доведется повстречать его корабли. Получив известие о гибели мореплавателя, Людовик задумался о снаряжении экспедиции, которая продолжила бы начатое Куком изучение Тихоокеанского побережья Северной Америки. Так родился замысел экспедиции Ж. Ф. Лаперуза, в подготовке которой король принимал непосредственное участие. Он лично составил инструкции для Лаперуза. В них король повелевал мореплавателю гуманно относиться ко всем народам и племенам, которые повстречаются на его пути, и оказывать им посильную помощь. Монарх рекомендовал французским путешественникам обучать туземцев передовым европейским приемам земледелия и знакомить их с известными в Европе сельскохозяйственными культурами. Он призывал Лаперуза воздерживаться от применения силы в отношениях с местным населением и пускать в ход оружие лишь в самом крайнем случае, только когда возникнет угроза для жизни французских моряков. "Его величество почтет за счастливейший успех экспедиции, если по окончании своем она не будет стоить жизни ни одному человеку", - писал король в заключение32. Этому стремлению избегать насилия и щадить жизнь своих подданных он останется верен до конца, даже в разгар революции.

Не прошли мимо внимания короля и попытки покорить воздушную стихию. Его заинтересовал эксперимент братьев Монгольфье с воздушным шаром. Король присутствовал при запуске шара, изучил его устройство и обсуждал с учеными, как можно использовать это изобретение на практике.

В конце июня - начале июля 1786 г. Людовик XVI впервые совершил поездку по стране. Он отправился в Нормандию, в Шербур на строительство военного порта. По прибытии короля начались маневры. Сильное впечатление на офицеров произвело то, что "король прекрасно осведомлен обо всем, касающемся флота, и ему известно многое о строительстве, оснащении и маневрах кораблей. Он знает даже слова этого варварского языка и говорит на нем, как заправский моряк". Монарх получал явное удовольствие от происходящего. В Шербуре он больше времени проводил на море, чем на суше. Однажды в ходе маневров он заметил, что судно "Патриот", на борту которого он находился, ни разу не выстрелило. Командир эскадры почтительно объяснил государю, что этикет запрещает участвовать в разыгрываемом сражении тому кораблю, который почтило своим присутствием его величество. Всецело поглощенный действом, король тут же отменил этот запрет, чтобы своими глазами увидеть, как ядра будут отскакивать рикошетом от морской глади. На обратном пути Людовик XVI, несмотря на протесты свиты, решился пересечь на борту корвета широкое устье Сены между Гавром и Онфлером. Море в тот день было бурным. Экипаж состоял в основном из офицеров торгового флота, которые действовали не совсем удачно. Командир корвета не сдержался и позволил себе несколько крепких выражений. Вдруг морской волк опомнился, что находится в присутствии короля, и в ужасе стал просить прощения у его величества. Тот со смехом ответил: "Ничего, это ваш язык: я бы сказал то же самое, будь я на вашем месте".

Король был в восторге от поездки. Он говорил, что день коронации и день приезда в Шербур были самыми прекрасными в его жизни. Провинция встретила его колокольным звоном, приветственными криками "Да здравствует король!" и рукоплесканиями. А расстроганный монарх отвечал им: "Да здравствует мой народ!"33. По окончании путешествия он говорил приближенным, что впредь намерен часто ездить по стране и встречаться с народом. Однако в следующий раз Людовик XVI окажется в провинции лишь пять лет спустя, в июне 1791 г., когда попытается бежать из охваченного революцией Парижа и будет арестован в местечке Варенн.

Свое правление Людовик XVI начал с двух поступков исключительной важности, знаменовавших разрыв с политикой деда и желание править по- новому, в духе "просвещенного" века 24 августа 1774 г. он отправил в отставку двух самых непопулярных министров покойного короля: генерального контролера финансов аббата Террэ и канцлера Мопу. "Варфоломеевская ночь министров" вызвала всеобщий восторг. Радостные парижане устроили гуляние на улицах, сопровождавшееся взрывами петард, сожжением чучел Мопу и Террэ и криками: "Да здравствует король, королева и королевская семья! Да здравствует король, который прогнал этих негодяев канцлера и генерального контролера!" В начале сентября король с королевой "были встречены в Версале самыми бурными возгласами и аплодисментами собравшейся несметной толпы народа, которая ждала их на улицах больше трех часов. Говорили, что король и королева были чувствительно тронуты таким приемом народа34. Уволив старых министров, король, как тогда говорили, призвал энциклопедистов в правительство:

Тюрго стал генеральным контролером финансов, а бывший генеральный цензор и покровитель энциклопедистов К.-Г. Мальзерб - государственным секретарем королевского дома. Когда внимание короля обратили на то, что его новый министр Тюрго писал статьи в "Энциклопедию" Дидро, не ходит в церковь и не может считаться вполне благонадежным, Людовик ответил:

"Он честный человек, и мне этого достаточно". "Так не может говорить ханжа, которым управляют попы. В этих словах заявляет о себе справедливый и твердый дух",- прокомментировал ответ короля Вольтер35.

Если новые назначения, казалось, возвещали эру либеральных реформ, то следующий решительный шаг молодого короля, напротив, означал возврат к тому образу правления, с которым пытался покончить Людовик XV. Осенью 1774 г. Людовик XVI отменил парламентскую реформу Мопу36. К этому его усиленно склонял Морепа, для которого парламенты в их традиционном виде являлись неотъемлемой частью политической системы французской монархии. На короля повлияли и настроения, господствовавшие в обществе. Магистратов прежнего парламента окружал ореол невинных жертв произвола. Велик был соблазн начать царствование крупной политической акцией, которая обеспечила бы молодому королю популярность и репутацию справедливого правителя.

Общество в основном приветствовало возвращение парламентов. В Париже эта весть была встречена ликованием и народными гуляниями. Впрочем, некоторые расценивали отмену реформы Мопу как неоправданную уступку. По словам одного мемуариста, "умный Людовик XVI, не полагаясь на собственное благоразумие, идет на поводу у развращенного общественного мнения; он возвращает старые парламенты и покрывает позором те, что пришли им на смену. Это доказывает нации, что сопротивляться власти выгоднее, нежели подчиняться ей"37.

Многие историки склоняются к мысли, что, желая в самом начале царствования заручиться поддержкой общественного мнения, король свил гнездо оппозиции всем будущим попыткам реформ. В конечном счете именно парламентская оппозиция в 1787-1788 гг. послужила прологом революции. Следует однако заметить, что парламентская оппозиция сыграла свою роковую роль тогда, когда кризис в стране уже был налицо, а король и министры пребывали в растерянности, не зная, что предпринять. Пока король и министры действовали уверенно и решительно, парламенты оказывались бессильными. В первые десять лет правления Людовика XVI в парижском парламенте существовала влиятельная "министерская партия", обеспечивавшая королю лояльность в обмен на высочайшее покровительство. Реформы, предпринимавшиеся в эти годы, не удались не в результате противодействия парламентов, а из-за придворных интриг, несогласия среди самих министров и отсутствия твердой поддержки со стороны короля.

Людовик XVI плохо владел искусством назначать нужных людей на государственные посты и управлять ими. В деловых бумагах он разбирался гораздо лучше, чем в людях. Ему не удалось найти верного человека, подобного Верженну, на пост генерального контролера финансов. О том, какое значение он придавал этому ведомству, говорит текст одного из королевских указов, содержащий красноречивые слова: "Благополучие народов зависит преимущественно от хорошего управления финансами"38. Однако отношения короля с генеральными контролерами складывались непросто. За 15 лет с 1774 по 1789 г. на этом посту сменились 12 человек, причем некоторые занимали его лишь по несколько месяцев. В результате финансовая политика была непоследовательной. Неоднократно предпринимались важные реформы, но не доводились до конца.

Неуживчивый Тюрго нажил себе немало врагов в правительстве и при дворе, в том числе в лице королевы и Морепа. Несмотря на недовольство своего окружения, Людовик XVI стоял на стороне Тюрго до тех пор, пока сам был уверен в его правоте. Нововведения генерального контролера не проходили гладко. Отмена государственного регламентирования хлебной торговли привела к росту цен на хлеб. В результате весной 1775 г. вспыхнуло народное восстание, известное под именем "мучной войны". В этот драматический момент, когда на Тюрго обрушился шквал критики, король решительно поддержал министра в его начинаниях. Позже он помог Тюрго сломить сопротивление парижского парламента и заставил зарегистрировать разработанные генеральным контролером указы об упразднении цехов, об отмене натуральной повинности на строительстве дорог и замене ее денежным налогом. Но реформатор на этом не остановился и выступил с предложением преобразовать управление страной на выборных началах. С таким планом король уже не мог смириться. У него появились опасения, что реформы Тюрго угрожают основам французской монархии. Людовик начал более внимательно прислушиваться к обвинениям в адрес министра-реформатора, и вскоре Тюрго пришлось оставить свой пост. Просвещенное общественное мнение было разочаровано.

В 1776 г. король поставил во главе финансового ведомства женевского банкира Жака Неккера, пользовавшегося в обществе репутацией знающего и опытного человека. Это назначение характеризует Людовика XVI как правителя терпимого и обладающего широтой взглядов. Король вверил финансы страны в руки иностранца и протестанта. Стоит вспомнить, что в то время католицизм являлся во Франции государственной религией, отправление протестантского культа запрещалось законом, а желающему получить любую должность требовалось подтвердить свою принадлежность к "католической, апостольской и римской церкви". В 1719 г. шотландец Джон Лоу вынужден был обратиться в католическую веру, чтобы занять пост генерального контролера финансов. Людовик XVI был человеком, безусловно, набожным и благочестивым, но он не был фанатиком и ханжой. Назначение Неккера - лишь один тому пример. При нем вообще прекратились преследования на религиозной почве, а в 1787 г. согласно королевскому указу протестанты наконец обрели гражданский статус.

Неккер пытался серьезно преобразовать управление финансами и вынашивал замыслы реформ провинциальной администрации39. Но его планам воспротивились Морепа и Верженн. Им удалось убедить Людовика XVI в том, что директор финансов замышляет сомнительные новшества, угрожающие столь дорогим сердцу короля основам абсолютной монархии. Дело вновь кончилось отставкой министра и сворачиванием реформ. Общественное мнение выражало недовольство, а финансисты начали отказывать правительству в займах.

Осенью 1781 г. умер старик Морепа. О нем мало сожалели в обществе, но его горько оплакивал король. Рано потерявший родителей Людовик XVI испытывал к почтенному старцу почти сыновнюю привязанность. В лице Морепа он потерял наставника и руководителя в политических делах. Впрочем, королю в то время исполнилось 27 лет, он уже приобрел опыт управления государством и мог бы обойтись без Ментора. Преемника ему Людовик не назначил. На следующий день после смерти Морепа он созвал совет и, по словам одного из министров, говорил больше, чем обычно, как будто убеждая самого себя в том, что теперь наконец-то он начнет править40.

После смерти Морепа в правительстве сложились две соперничающие фракции. Их называли "партией короля" и "партией королевы"41. В первую входили дворяне "мантии", такие как, Верженн и генеральный контролер финансов Ш. А. де Калонн. Они были наиболее последовательными защитниками абсолютной монархии в ее традиционном виде. Им противостояла "партия королевы", выражавшая политические амбиции высшей аристократии. Наиболее видными представителями этой "партии" были военный министр Ф. А. де Сегюр, морской министр Ш. Э. Г. де Кастри и министр королевского дома Л. Ш. О. де Бретей. Соперничество двух министерских фракций порождало нестабильность в действиях правительства, покончить с которой оказалось не под силу ни королю, ни Верженну.

Нестабильность правительства осложняла его отношения с парламентами. Отсутствие согласия в кабинете министров привело к развалу "министерской партии" в парламенте. Вследствие этого сложнее стало добиваться регистрации королевских указов парламентом. Одновременно в стране назревал финансовый кризис. В течение ряда лет правительство преодолевало свои трудности с помощью займов, заключавшихся на невыгодных условиях. В результате рос государственный долг. Один генеральный контролер сменял другого, а состояние финансов неуклонно ухудшалось.

В 1786 г. для выхода из кризиса генеральный контролер финансов Калонн предложил целый комплекс мер, включавший налогообложение привилегированных сословий. Размах планов Калонна поначалу напугал Людовика XVI, но вскоре министрам удалось убедить его, что иного выхода нет и реформы неизбежны. Однако эти планы вызвали бурю протестов, и парламенты отказались их зарегистрировать. В 1787-1788 гг. последовала цепь драматических политических событий, наглядно показавших, что абсолютная монархия утратила доверие и поддержку самых разных слоев общества. И аристократия, и парламенты, и финансисты, и даже сами королевские чиновники разуверились в способности Людовика XVI осуществить необходимые реформы и править самостоятельно, без контроля со стороны выборного органа, представляющего нацию. В 1788 г. король, уступая всеобщему требованию, созвал Генеральные штаты; они собрались 5 мая 1789 года.

В разгар предреволюционного кризиса, в феврале 1787 г. умер Верженн. Король потерял в его лице опытного и компетентного помощника. Говорили, что, узнав о смерти министра, он заплакал и сказал: "Я теряю единственного друга, на которого мог рассчитывать, единственного министра, который никогда меня не обманывал"42. Впоследствии он не раз вспоминал покойного Верженна, прибавляя, что если бы тот был жив, то наверняка помог бы найти какой-то выход. После смерти Верженна король почувствовал себя одиноким. Именно с этого времени становится особенно заметным влияние Марии Антуанетты на короля.

Весной-летом 1789 г. король бездействовал. Найти общий язык с депутатами, завоевать у них поддержку и возглавить работу Генеральных штатов он не смог, да и не пытался. Происходящее оставляло его безучастным. Его равнодушие к событиям, в ходе которых решалась судьба монархии, отчасти можно объяснить тем, что в начале июня скончался его семилетний старший сын. Убитый горем король проводил целые дни у постели умирающего дофина. Он надолго замкнулся в скорбном одиночестве, не в состоянии никого принимать и заниматься государственными делами.

Тем временем третье сословие требовало признания своих политических прав. Председатель третьего сословия в Генеральных штатах, будущий мэр Парижа Ж. С. Байи настойчиво добивался аудиенции у короля, чтобы вручить ему свою петицию. Тот в конце концов уступил напору депутата, заметив: "У этих людей, стало быть, совсем нет детей"43.

23 июня 1789 г. состоялось долгожданное королевское заседание Генеральных штатов. Людовик XVI выступил с речью, в которой ясно высказал стремление положить конец расколу в обществе и достичь компромисса. "Ради общего блага моего королевства, ради себя самого я должен положить конец этим пагубным распрям,- говорил он.- Именно с этой целью, господа, я решил вновь собрать вас; как отец всех моих подданных и как защитник законов моего королевства я должен напомнить об их подлинном духе и пресечь возможные их нарушения". Однако при этом король оттолкнул от себя депутатов третьего сословия, осудив и объявив недействительным принятое ими 17 июня решение провозгласить себя Национальным, а 20 июня - Учредительным собранием. Его речь изобиловала просветительской риторикой и рассуждениями о "благе народа", "счастье нации" и "любви к родине", но намеченная им программа действий большинству депутатов казалась архаичной. Оглашенная на заседании "Декларация намерений короля" признавала за Генеральными штатами право утверждать налоги и займы и контролировать государственные доходы и расходы, но при этом подразумевала сохранение основ старого порядка, абсолютной монархии и сословного строя44. Теперь все это казалось пройденным этапом. Компромисс на условиях, которые предложил король, был уже невозможен.

Когда в начале июля 1789 г. в Париже началось брожение, Людовик XVI решил уступить и призвал депутатов духовенства и дворянства присоединиться к Учредительному собранию. Председатель дворянского сословия герцог Люксембургский пытался его переубедить, заверяя, что верное дворянство готово умереть за своего короля, не позволив Национальному собранию отнять у него власть. От Людовика XVI последовал очень характерный для него ответ: "Господин герцог, я все обдумал и со своей стороны готов к любым жертвам; но я не хочу, чтобы из-за меня погиб хотя бы один человек"45. Однако в то же время с одобрения короля к Парижу стали стягиваться войска.

Даже после восстания 14 июля популярность короля все еще была велика. Его появления на публике приветствовались дружными криками:

"Да здравствует король!", и многие, в том числе и депутаты Учредительного собрания, предлагали воздвигнуть ему памятник на площади Бастилии как "восстановителю французской свободы". Во время грандиозного праздника Федерации 14 июля 1790 г., которым была отмечена годовщина взятия Бастилии, Людовик XVI восседал на троне посреди Марсова поля. Под приветственные возгласы многотысячной толпы он поклялся чтить конституцию. Для большинства французов король все еще оставался живым символом государства и нации.

В революционных перипетиях отчетливее определялись политические принципы Людовика XVI. В его поведении во время революции, как никогда ранее, проявлялась вера в то, что он помазанник Божий и его власть основана на Божественном праве. За свои поступки он был готов-отвечать перед Всевышним, но не перед Учредительным собранием. В нем живо было сознание того, что королевство - это не собственность, которой монарх волен распоряжаться по своему усмотрению, а возложенный на него крест. Он всю жизнь стремился достойно пронести этот крест и править сообразно традициям, по закону и на благо подданных. Законной же, с его точки зрения, во Франции могла быть только абсолютная монархия. Именно такой образ правления он унаследовал от деда и обязан был передать сыну. В октябре 1789 г. он направил королю Испании послание, в котором писал:

"Я обязан перед самим собой, перед своими детьми, своей семьей и всем своим родом не допустить того, чтобы при мне было унижено королевское достоинство моей династии, утвержденное долгой чередой столетий"46.

События, в гуще которых оказался Людовик XVI, по сложности своей явно превосходили его способности государственного деятеля. Он добросовестно стремился быть хорошим, справедливым и добрым королем, но когда кругом рушились все устои, когда требовалось действовать без промедления и быстро находить неожиданные, нестандартные решения, этот человек либо капитулировал и ждал, когда все само собой образуется, либо делал то, чего делать никак не следовало. Он был неспособен чутко реагировать на быстро меняющуюся ситуацию. Будучи нехаризматической личностью, с трудом выражая свои мысли и эмоции, он не мог привлекать к себе сторонников. В силу хорошо усвоенных с детства уроков он видел себя просвещенным абсолютным монархом; изменить этому амплуа и стать конституционным монархом на английский манер он не мог. Он стремился править легитимно, по закону. Однако именно этому законопослушному государю выпало на долю стать свидетелем и невольным участником ниспровержения основ французской монархии.

Осенью 1789 г. толпа революционно настроенных парижан и парижанок при поддержке национальной гвардии заставила королевскую семью перебраться из Версаля в столицу. Вслед за этими событиями Учредительное собрание постановило изменить официальное титулование Людовика XVI. Отныне он был уже не "король Франции и Наварры", а "Людовик, Божией милостью и силой конституционных законов государства, король французов"47. Королю ясно дали понять, что его власть зависит не только от воли Божьей, но и от согласия нации в лице ее представителей-депутатов.

Кое-как устроившись в давно запущенном и неудобном дворце Тюильри, Людовик XVI стал вести во всех отношениях приятную ему жизнь отца семейства, много времени уделял воспитанию детей, особенно сына, которого учил истории, географии и языкам. Король "возделывал свой сад", в то время как круто ломалась не только его собственная судьба, но и судьба всей страны. Это относительно спокойное и размеренное существование не могло продолжаться долго.

Еще со времени предреволюционного кризиса его моральные силы были подорваны, и здоровье резко ухудшилось. Он страдал приступами депрессии, мигренями, расстройствами пищеварения, мог неожиданно заснуть в парламенте или на заседании королевского совета на глазах у изумленной публики.

К досаде своих советников и королевы он упрямо уклонялся от решительных действий в ожидании, когда буря уляжется сама собой. Но время работало против него. С началом революции он уже был обречен. Выжидательная позиция, разумная для скромного и незаметного обывателя, не годилась для человека, который по своему положению был у всех на виду и волей-неволей становился знаменем определенной политической партии.

Он стремился к компромиссу, хотел остановить раскол общества. Отвергая и осуждая революцию, он не желал активно бороться с ней и все время шел на уступки. Его подпись стояла под "Декларацией прав человека и гражданина" и другими революционными документами. Заговоры роялистов и попытки организовать бегство королевской семьи оставляли его равнодушным. Его противостояние революции ограничивалось тайной перепиской с французскими политическими эмигрантами и иностранными монархами. Двойственность позиции не помогала ему завоевать доверие и популярность. Она порождала недовольство как в революционном, так и в контрреволюционном лагере. Король терял сторонников и наживал себе все новых врагов. Его называли "двуликим Янусом".

Переломным моментом явилась неудавшаяся попытка бегства короля с семьей из Парижа по направлению к восточной границе, где были сосредоточены верные ему войска. Он решился на такой шаг после долгих колебаний. Дело не обошлось без давления со стороны энергичной Марии Антуанетты. Людовик XVI и сам осознавал, что не может оставаться главой революционного государства и подписывать все более и более радикальные декреты Учредительного собрания, разрушавшие вековечные устои монархии, попиравшие права церкви, глубоко враждебные его собственным убеждениям и всему тому, что он считал своим долгом сохранить. Он плохо отдавал себе отчет в том, какова будет реакция подданных на бегство короля. События так называемого Вареннского кризиса окончательно подорвали авторитет монарха в глазах тех участников и сторонников революции, которые еще надеялись на возможный компромисс с ним. Неудачное бегство стало сюжетом многочисленных карикатур и привело к полной дискредитации Людовика XVI в общественном мнении. До свержения монархии оставался еще год, но республиканская идея уже овладела умами48.

После лета 1791 г., жизнь Людовика XVI представляла собой непрерывную цепь унижений. В сентябре ему пришлось принять конституцию, выработанную Учредительным собранием. Конституция оставляла за королем широкие полномочия, особенно в области внешней политики, но с монархией Божественного права было покончено. Король становился главой исполнительной власти, которая вверена ему нацией. Людовик XVI ясно видел, что этот текст не имеет ничего общего с традициями французской монархии, но вынужден был его одобрить. Затем ему предстояло, стоя с непокрытой головой, принести присягу на верность этой конституции перед сидящими, не снимая шляп, депутатами Учредительного собрания.

Вступление Франции в войну против европейских держав весной 1792 г. еще сильнее накалило страсти. В адрес Людовика XVI все громче звучали обвинения в связях с врагами французского народа и в предательстве национальных интересов. У него уже не было шансов не только сохранить остатки власти", но и хотя бы физически уцелеть. 10 августа в Париже произошло народное восстание. Королевский дворец Тюильри был взят штурмом и монархия низвергнута. Законодательное собрание, созванное на основании конституции 1791 г., приняло декрет, лишивший Людовика XVI власти. В сентябре 1792 г. только что собравшийся Национальный конвент одним из первых своих декретов постановил упразднить монархию. Однако король от престола не отрекался. Во Франции существовал строго установленный порядок престолонаследия: король не имел права распоряжаться короной, отрекаться от нее или назначать наследника. Таковы были фундаментальные законы французской монархии, и Людовик XVI их не нарушил.

По решению Коммуны Парижа король с семьей - королевой, двумя детьми и сестрой Елизаветой - были заточены в крепость Тампль, которую в то время занимал хранитель архива Мальтийского ордена. Поначалу члены королевской семьи могли общаться друг с другом. Людовик много внимания уделял детям, давал сыну уроки географии, разучивал с ним наизусть отрывки из пьес Корнеля и Расина, читал и размышлял. За время заточения в Тампле он прочел 250 книг. Это были описания путешествий, театральные пьесы, труды Монтескье и естествоиспытателя Ж. Л. Бюффона, сочинения Торквато Тассо на итальянском языке, "Британская история" Д. Юма на английском, "Подражание Христу" Фомы Кемпийского на латыни. По нескольку часов в день он обычно посвящал чтению древнеримских авторов49.

Стражники обращались с королем грубо, не снимали шляпы в его присутствии, часовые не отдавали ему честь. Он был лишен возможности пригласить священника для совершения богослужений и сам ежедневно читал по требнику тексты церковных служб. В конце сентября по решению Коммуны Парижа королевскую семью лишили права пользоваться чернилами, перьями и бумагой. В начале декабря у заключенных отобрали все острые и режущие предметы: ножи, бритвы, ножницы и даже зубочистки.

Конвент постановил начать судебный процесс против низложенного короля, которого революционеры стали именовать Луи Капетом. Одни депутаты осуждали его, исходя из общих принципов. Сен-Жюст, например, заявлял о том, что королевская власть сама по себе есть преступление и нельзя царствовать, не будучи виновным. "Людовик XVI должен быть наказан, вторил ему Робеспьер, иначе Французская республика есть химера". По мнению Робеспьера, оправдать короля означало бы осудить революцию. Другие ставили королю в вину конкретные преступления: попытки разогнать Национальное собрание в июне 1789 г., применение военной силы против народа в июле 1789, 17 июля 1791 и 10 августа 1792г., связи с эмигрантами и содействие вторжению интервентов на территорию Франции, использование денег цивильного листа для оплаты контрреволюционеров и т. д.50. Положение короля стало совершенно безнадежным после того, как в ноябре был обнаружен печально знаменитый "железный шкаф" с компрометирующими документами. Они доказывали, что Людовик XVI поддерживал отношения с эмигрантами, вел тайные переговоры с иностранными монархами, замышлял и осуществлял подкуп революционных лидеров умеренного толка. В сейфе, в частности, содержалась переписка короля с Мирабо, из которой явствовало, что пламенный оратор революции втайне служил королю.

Наступил день, когда король должен был лично предстать перед судом Конвента. В связи с этим депутаты приняли решение разлучить его с семьей. Круг одиночества, охватывавший Людовика XVI на протяжении всей жизни, сузился до размеров комнаты в башне Тампля, которая стала его тюрьмой. Он обратился к Конвенту за разъяснениями, почему и на какой срок его лишили общения с близкими людьми. В официальном ответе говорилось, что на время процесса королю запрещено встречаться с королевой и с сестрой; детей же он, если пожелает, может держать при себе, но в таком случае им нельзя будет видеться с матерью и теткой до окончания суда. Людовик XVI вынужден был отказаться от общения с детьми, решив, что им необходимо остаться с матерью.

Исход процесса королю был совершенно ясен и мало его волновал. Вечером после первого допроса в Конвенте, раздеваясь перед сном, он сказал своему камердинеру Клери: "В мыслях я был так далек от всех тех вопросов, что мне задавали". Все обвинения он хладнокровно отвергал. По всему было видно, что он уже отрешился от мирской суеты; понимая, что обречен, он решил посвятить остаток земных дней заботам о спасении души. Однажды ему в руки попал старый номер газеты "Mercure de France" с загадкой-логогрифом, которую он предложил разгадать своему камердинеру. Тот никак не мог понять, что за слово там скрывалось. "Как, разве вы не можете его найти? - воскликнул король. - Между прочим, оно мне сейчас очень подходит. Это слово жертва"51. Итак, слово было найдено. Он обрел высший смысл своей жизни не в том, чтобы хорошо управлять страной, а в том, чтобы отдать себя на заклание во искупление грехов. Традиционное для королевской идеологии уподобление государя Христу, проявлявшееся в формуле "Rex imago Dei" и в обычае исцелять больных прикосновением руки, находило свое завершение в акте мученической смерти монарха на эшафоте. Перед смертью он ясно увидел, куда ведет его крестный путь, и прошел его достойно. Теперь он уже не колебался.

На рождество он передал адвокату текст завещания, в котором в последний раз изложил свое политическое кредо и подтвердил приверженность законам и традициям французской монархии. Король каялся в том, что против воли вынужден был поставить подпись под декретами, наносящими вред католической церкви. Он прощал всех своих врагов и наказывал сыну, "если ему выпадет несчастье стать королем", не мстить за отца и "посвятить себя всецело счастью своих сограждан". "Пусть он помнит,- наставлял король дофина,- что счастье народу можно принести, только если править по закону. Но в то же время, король должен иметь власть, необходимую для того, чтобы заставить уважать законы и от всего сердца творить добро. Иначе же, будучи стеснен в своих поступках и не внушая никакого уважения, он принесет более вреда, нежели пользы"52.

15-19 января 1793 г. небольшим большинством голосов (387 против 362) Национальный конвент объявил "Луи Капета, последнего короля французов виновным в заговоре против свободы нации и в покушениях на общую безопасность государства"53 и приговорил его к смертной казни. Это известие король встретил мужественно. Казалось, Людовика больше заботил не вынесенный ему смертный приговор, а потрясение и скорбь адвоката Мальзерба. Король долго обнимал и успокаивал своего защитника. Затем он послал камердинера в библиотеку за томом Британской истории с описанием казни Карла I и читал эту книгу все следующие дни.

Стражники надзирали за королем постоянно, день и ночь. Людовик обратился в Генеральный совет Коммуны Парижа с жалобой. "Надо понимать, - писал он, - что в моем нынешнем положении мне крайне тягостно не иметь возможности побыть одному и спокойно собраться с мыслями"54. Однако слежка не прекратилась.

И друзья и недруги были потрясены его самообладанием в день казни. Накануне вечером ему разрешили проститься с семьей. Затем он долго беседовал со своим духовником, аббатом Эджевортом де Фирмоном. В два часа ночи он быстро заснул глубоким сном праведника и беспробудно проспал до пяти часов утра. Утром аббат де Фирмой отслужил мессу, и король причастился. Он отдал камердинеру Клери свою печать, обручальное кольцо и другие личные вещи, оставив на руке только перстень - символ королевской власти,- надетый ему архиепископом Реймсским во время коронации. Его не испугал вид гильотины. Возмущение короля вызвало лишь намерение палачей связать ему руки. Он поначалу сопротивлялся такому унижению, но духовник убедил его уступить, сказав, что таким образом он сделает еще один шаг на пути, указанном страдающим Господом.

Поднявшись на эшафот, Людовик твердым голосом крикнул окружавшей толпе: "Я умираю невинным, я прощаю своих врагов и молю, чтобы моя кровь пролилась на пользу народу Франции и утолила Божий гнев!" Последние его слова заглушила барабанная дробь. В 10 часов 10 минут голова короля скатилась с плахи под крики: "Да здравствует республика!"55. Умер добрый, достойный и нерешительный человек, не сумевший управлять страной и вывести ее из кризиса. С его смертью сошла с исторической сцены монархия Божественного права, французские короли XIX в. были уже конституционными монархами. Противоречие между верностью традициям и жаждой обновления для Людовика XVI оказалось неразрешимым и гибельным.

В ответ на казнь короля британское правительство предписало французскому послу покинуть пределы страны. Великобритания, Испания и Неаполитанское королевство присоединились к антифранцузской коалиции. Екатерина II издала указ об изгнании из России всех французских подданных; желавшие остаться должны были публично принести присягу, в которой осуждалось существующее во Франции правление, казнь короля провозглашалась изменой и злодейством и давалось обязательство прервать всякие сношения с соотечественниками, оставшимися на родине.

Супруга и сестра короля вскоре должны были разделить его судьбу. В октябре 1793 г. по приговору революционного трибунала казнили Марию Антуанетту, а в 1794 г. на эшафот взошла принцесса Елизавета. После казни Людовика XVI монархисты признали юного дофина королем Людовиком XVII. В соответствии с решением Коммуны Парижа его еще при жизни Марии Антуанетты отобрали у матери, с тем чтобы мальчик получил воспитание "в республиканском духе". Согласно наиболее распространенной версии ребенок умер в Тампле в 1795 г., однако ее нельзя считать вполне убедительной, и "загадка Людовика XVII" до сих пор остается неразгаданной56. Лишь дочь короля Мария Тереза, будущая герцогиня Ангулемская выйдет из темницы целой и невредимой и переживет все революционные бури.

Тела казненных короля и королевы бросили в общую могилу в слой негашеной извести (в 1816-1821 гг. на этом месте была воздвигнута Искупительная часовня). В самом начале Реставрации бывший граф Прованский, ставший королем Людовиком XVIII, повелел разыскать останки брата и невестки и перенести их в королевскую усыпальницу собор Сен- Дени, где они покоятся по сей день (впрочем, у нас нет полной уверенности в том, что были найдены и погребены в Сен-Дени подлинные останки Людовика XVI).

Примечания

1. MONTBAREY A.- M.-E. Memoires du prince de Montbarey. 3 vols. P. 1826- 1827. Vol. 3,p. 104-105.

2. Об образовании и воспитании Людовика XVI см., напр.: GIRAULT DE COURSAC Р. L'education d'un roi: Louis XVI. P. 1972; MOUSNIER R. Les institutions de la France sous la monarchic absolue. T. 2. P. 1974, p. 25-26; HARDMAN J. Louis XVI. New Haven - Londоп. 1993, p.17-26.

3. HUE F. Demieres annees du regne et de la vie de Louis XVI. P. 1860, p. 423.

4. Mane-Antoinette: Correspondance secrete entre Marie-Trerese et Ie comte de Mercy-Argenteau. 2 nd ed. 3 vols. T. 2. P. 1875, p. Ю.

5. См., напр., ФОР Э. Опала Тюрго 12 мая 1776г. М. 1979, с. 62-67. Другой автор интерпретирует увлечение Людовика XVI изготовлением замков и ключей как проявление затаенного комплекса вины, возникшего вследствие того, что он - слабый и недостойный - занял место своего одаренного и всеми обожаемого брата (LEVER Е. Louis XVI. Р. 1985, р. 277-278).

6. Journal de Louis XVI. Publ. par L. Nicolardot. P. 1873.

7. FAY В. Louis XVI, ou la fin d'un monde. P. 1966, p. 64.

8. Oeuvres de Louis XVI. V. 1. P. 1864; о политических взглядах Людовика XVI см.: VIGUERIE J. de. Les idees poltiques de Louis XVI. - Annuaire-Bulletin de la Sodete de I'histoire de France. 1983.

9. GRUBER A.-Ch. Les grandes fetes et leurs decors a 1'epoque de Louis XVI. Geneve. 1972, p.115-132.

10. О дискредитации короля в памфлетах и карикатурах конца старого порядка см.: DE BAECQUE A. Le corps de I'histoire: Metaphores et politique (1770-1800). P. 1993, p. 64-76.

11. Донесения графа Аранды содержат массу физиологических подробностей. Они были настолько откровенны, что Ж. Фламермон, подготовивший издание писем иностранных дипломатов из Франции конца старого порядка, не решился перевести их на французский язык и опубликовал только по-испански (Les correspondances des agents diplomatiques etrangers en France avant la Revolutiоп. P. 1896, p. 476-477).

12. Louis XVI, Mane-Antoinette et madame Elisabeth. Lettres et documents inedits. Publ. par F. Feuillet de Conches. T. 1. P. 1864, p. 108. 13- Memoires secrets pour servir a I'histoire de la republique des lettres en France, depuis MDCCLXII jusqu'a nos jours. T. 1- 36. A Londres. 1780-1789. T. 18, p. 112.

14. THOMAS Ch. La reine scelerate: Mane-Antoinette dans les pamphlets. P. 1989, p. 57-65.

15. HARDY S. P. Mes loisirs, ou Journal d'Evenements tels qu'ils parviennent a ma connoissance. Bibliotheque Nationale. Ms. fr. 6681 (mf. 2567) (микрофильм рукописи), р. 342.

16. Voltaire en son temps. Sous la dir. de Rene Pomeau. V. 1-5. Oxford. 1988- 1994. V. 5. p. 101.

17. MONTBAREY A.-M.-E. Op. cit. V. 2, p. 90-91.

18. Цит. по: LEVER Е. Op. cit., p. 98.

19. HARDMAN J. Op. cit., p. 42.

20. La correspondance politique secrete. - Cahiers Louis XVI. 1992, N 6, p. 8.

21. Цит. по: LEVER Е. Op. cil., p. 392.

22. Correspondance secrete du comte de Mercy-Argenteau avec 1'empereur Joseph II et le prince de Kaunitz. 2 vols. P. 1889-1891. V. 1, p. 315, 384-385, 404, 436.

23. HARDY S. P. Mes loisirs, ou Journal d'evenements, tels qu'ils parviennent a ma connoissance. - Bibliotheque Nationale. Ms fr. 6681, p. 343.

24. Описание церемонии см.: Le Sacre et couronnement de Louis XVI, roi de France et de Navarre, dans 1'eglise de Reims, le 11 Juin 1775. P. 1989; CROY Е. de. Journal inedit du due de Croy. 4 vols. P. 1906-1907. V. 3, p. 176.

25. VERI J.-A. Journal de 1'abbe de Veri. 2 vols. P. 1928-1930. V. 1, p. 97-98, 109, 242.

26. Louis XVI, Mane-Antoinette et madame Elisabeth. T. 1, 94.

27. О деятельности Людовика XVI по руководству внешней политикой и его взаимоотношениях с Верженном см.: CHAMBRUN Ch. A I'ecole d'un diplomate: Vergennes. P. 1946; LABOURDETTE J.-F. Vergennes. P. 1990; PRICE М. Preserving the Monarchy: The Comte de Vergennes. N. Y. 1995.

28. GALLOUEDEC-GENUYS F. La conception du prince dans 1'oeuvre de Fenelоп. P. 1963, p. 235 283; Le Sacre et couronnement de Louis XVI, p. 51-52; HARDMAN J. Op. cit., p. 93.

29. HARDMAN J. Op. cit., p. 93.

30. VERI J.-A. Op. cit., V. 2, p. 47.

31. Opinion de Thomas Payne, sur 1'affaire de Louis Capet, adressee au president de la Convention Nationale. P. 1792.

32. Цит. по: TOCQUEVILLE A. Coup d'oeil sur le regne de Louis XVI. P. 1952, p. 144.

33. Memoires secrets pous servir a I'histoire de la republique des lettres en France, V. 32, p.163 165, 194,183.

34. HARDY S. P. Op. cit. - Biliotheque nationale. Ms. fr. 6681 (mf. 2567), p. 408- 410.

35. Voltaire en son temprs, v. 5, p. 101.

36. Реформа Мопу проводилась в последние годы царствования Людовика XV и состояла в упразднении прежних парламентов и замене их судебными палатами с ограниченными полномочиями, без права контроля над законодательством. При этом отменялась продажа должностей парламентской магистратуры.

37. ALLONVILLE A. F. comte d'. Memoires secrets de 1770 a 1830. V. 1-2. Bruxelles-Leipzig, 1838. V. 1, p. 32-33.

38. Цит. по: WHITE Е. N. Was there a Solution to the Anden Regime's Financial Dilemma? - Journal of Economie History, 1989, N 49, p. 546.

39. Современные исследователи придают исключительно важное значение реформам Неккера, усматривая в них последний нереализованный шанс избежать финансового краха французской монархии в 1788-1789 годы. См.: BOSHER J. F. French Finances, 1770-1795: from Business to Bureaucracy. Cambridge. 1970; HARRIS R. D. Necker, Reform Statesman of the Ancient Regime. Berkeley. 1979; WHITE Е. N. Op. cit.

40. HARDMAN C. Op. cit., p. 70.

41. Об этом, в частности, пишет в мемуарах генерал-лейтенант парижской полиции Ленуар. См.: DARNTON R. The Memoirs of Lenoir, Lieutenant de Police of Paris, 1774-1785.- The English Historical Review, 1970, N 336, p. 543.

42. LEVER Е. Op. cit., 442.

43. TOCQUEVILLE A. Op. cit., p. 361.

44. Archives parlementaires de 1787 a 1860. 1-ere serie. P. 1868-1879. Т. 8, p. 143, 144-145.

45. TOCQUEVILLE A. Op. cit.. p. 390.

46. MOUSSET A. Un temoin ignore de la Revolution, Ie comte de Fernan Nunez. P. 1924, p. 228.

47. Archives parlementaires de 1787 a 1860. Serie 1. T. 9, p. 383-385, 411.

48. См.: DUPRAT A Le roi decapite: Essai sur les imaginaires politiques. P. 1992.

49. Эти и другие подробности жизни короля в Тампле известны из дневника его камердинера. См.: CLERY J. В. Journal de се qui s'est passe a la tour du Temple pendant la captivite de Louis XVI, Roi de France. Londres. 1798, p. 96- -97, 203.

50. О процессе короля см.: Le Pour et le Centre: Recueil complet des opinions prononcees a 1 Assemblee Conventionnelle, dans le Proces de Louis XVI; on у a joint toutes les Pieces authentiques de la Procedure. T. 1-7. P. 1793; ЖОРЕС Ж. Социалистическая история Французской революции. Т. 5. М. 1983, с. 7- 139; Le proces de Louis XVI. Presente par A. Soboul. P. 1966; GIRAULT de COURSAC P. et al. La defense de Louis XVI, par Malesherbes, Tronchet et Deseze precedee du proces-verbal de 1'interrogatoire du roi. P. 1993.

51. CLERY J. B. Op. cit., p. 152-153, 159-160, 203.

52. Le Sacre et couronnement de Louis XVI; supplement, p. 30-31.

53. Decret de mort de Louis Capet: Extrait des proces-verbaux de la Convention nationale, des 15,16, 17, 19 et 20 Janvier 1793,1'an II de la Republique Francaise.- Le Pour et le Centre. T. 7, p. 398.

54. CLERY J. B. Op. cit., p. 206-207.

55. Mort de Louis XVI, demier roi de France (Revolutions de Paris. N185, 19-27 janvier 1793). - Le proces de Louis XVI, p. 231-233.

56. БОВЫКИН Д. Ю. Людовик XVII: жизнь и легенда. - Новая и новейшая история, 1995, N 4.




Отзыв пользователя

Нет отзывов для отображения.


  • Категории

  • Темы

  • Сообщения

    • Тактика и вооружение самураев
      Свод законов "Ёро рицуре". 養老律令 Закон о военной обороне 軍防令   Статья 71. Сигнальные костры 置烽處條 - "о размещении костров/огней".
      廿五步 - "25 шагов" или "25 бу". Бу - примерный аналог "двойному шагу", метра полтора или около того. Но - 8-й век, могут быть и иные размерения.   Статья 72. Топливо для костров 火炬條 - "о кострах".   Статья 73. Дымовые сигналы 放煙貯備條 - "о подготовке припасов для дымов [-ых сигналов]".   Статья 74. Направление сигналов 應火筒條 - "об отзывах [посредством] огневой трубы". Примечание переводчика В японском пояснении тоже про некие трубы, позволявшие давать направленный сигнал.   Статья 75. Дневные и ночные сигналы 白日放煙條 - "о дневных дымовых сигналах".
      二里 - "2 ри".   Статья 76. Ошибки в сигнализации 放烽條 - "о возжигании огней".
       
    • Тактика и вооружение самураев
      Для памяти Andrew Edmund Goble. Kenmu: Go-Daigo's Revolution. 1996. Carl Steenstrup. Hojo Shigetoki (1198-1261) and his Role in the History of Political and Ethical Ideas in Japan. 1979. George Cameron Hurst. Insei: Abdicated Sovereigns in the Politics of Late Heian Japan, 1086-1185. 1972. Court and Bakufu in Japan: Essays in Kamakura History. 1982. Medieval Japan: Essays in Institutional History. 1974. Japan in the Muromachi Age. 1977   И еще полезный сборник статей, по сути, можно рассматривать в качестве "заплаток" к Кембриджской истории - A companion to Japanese history / edited by William M. Tsutsui. 2007. С длинными BIBLIOGRAPHY и FURTHER READING в конце тематических статей. В качестве "ликбеза по истории страны в одном томе" - пока лучшее, что видел.
    • Системы организации огня пехоты.
      Robert Barret. The theorike and practike of moderne warres discoursed in dialogue wise. 1598. - раз - два  
    • Тактика и вооружение самураев
      Свод законов "Ёро рицуре". 養老律令 Закон о военной обороне 軍防令   Статья 66. Сигнальные посты 置烽條 - "об установке огневых маяков". 四十里 - "40 ри". Ранее переводчик сообщал, что "ри" в указанный период 654 метра.   Статья 67. Передача сигналов 烽晝夜條 - "о сигнальных кострах на огневых маяках". 刻 - "коку". У переводчика чудный комментарий. В сутках 4 современных часа? Какая это планета? Есть большое подозрение, что в оригинале не "сутки".   Статья 68. Сигналы тревоги 有賊入境條 - "о вторжении бандитов 賊".   Статья 69. Начальники сигнальных постов 烽長條 - "о начальниках огневых маяков". 不得越境 - "не должны пересекать границу". 家口重大 - "известный род", "значительное семейство". В 53 статье переводчик перевел точно такой же оборот 家口重大 как "большая семья" и добавил собственное примечание  Это перевод? И ведь даже на "заботу об изяществе слога не сослаться", это же не стихи. =( И редактуры не было. 烽子 - "сигнальщик".   Статья 70. Сигнальщики 配烽子條 - "о распределении сигнальщиков". 烽 - "огневой маяк". 各配烽子四人 - "на каждый распределить сигнальщиков 4 человек". 丁 - "работник". 次丁 - "следующий в очереди работник".
    • Тактика и вооружение самураев
      Свод законов "Ёро рицуре". 養老律令 Закон о военной обороне 軍防令   Статья 61. Болезнь пограничника   Статья 62. Пашни пограничников 在防條 - "о приграничной округе", "о приграничных поселках".   Статья 63. Отпуск пограничников 休假條 - "о выходных". 火內 - "из дворов десятка воинов". А воинов на границу могли сопровождать слуги, рабы и родственники.   Статья 64. Конвой сопровождения   Статья 65. Жилища уездного населения 東邊條 - "о восточной стороне". Примечание переводчика И???? Текст вообще другой. "Незначительные разночтения", ага. 凡緣東邊北邊西邊諸郡人居 - все 凡 расположенные вдоль 緣 восточной стороны 東邊 северной стороны 北邊 западной стороны 西邊 всех/различных 諸 уездов 郡 людей 人 дома 居. "Дома людей с восточной, северной и западной окраин страны (всех уездов)"? Что можно сказать - "творческие люди рулят". Вообще весь текст переделан до неопознаваемости...  Примечание переводчика Я, конечно, могу чего-то не понимать, но Дадзайфу находится далеко от моря.  Это вот остатки бывшей управы. А это - "у моря". Что у переводчика за бесовщина творится??? 皆於城堡內安置 - "все безопасно располагаются внутри ограды укрепления". Интересно, как уважаемый переводчик собирается "всегда располагать внутри вала (???? где в тексте вал??) укрепления" дома, которые к укреплению, по его мнению, "примыкают"?  Выше есть про 城隍, так ров это 隍, а не 城.  Современный японский перевод 65 東辺条(または縁辺諸郡人居条) 東辺・北辺(東海道・東山道・北陸道の蝦夷と接する地域)、西辺(西海道の隼人と接する地域)にある諸々の郡の人居は、みな城堡の中に安置すること。- "люди с восточной, северной и западной окраины страны селятся внутри замка". 營田 - обрабатывать поля. 庄舍 - "дом в/при поле". 庄田 - переводчик пишет "арендованный участок", только в указанный период вся земля - казенная. =) А перевести можно и как "надел".   Кодекс Ёро в переводе на современный японский - 養老令    
  • Файлы

  • Похожие публикации

    • Герцоги Омальские и Монпансье
      Автор: Чжан Гэда
      Кто мог на рубеже XVIII - XIX вв. носить одновременно титул герцога Омальского и Монпансье?
      Или это были 2 брата из родственников последнего французского короля?
      Или это король-буржуа Луи-Филипп I?
      "Источник вдохновения" - надпись “grs les ducs d'Aumale et de Montpensier à Mr le Capne Schreuder”.
      Перевожу так:
      "Монсеньеры герцоги Омальский и Монпансье монсеньеру капитану Шрёдеру".
      Оригинал надписи и сам предмет - на фото с аукциона:

    • Дацышен В. Г. Митрополит Иннокентий (Фигуровский)
      Автор: Saygo
      Дацышен В. Г. Митрополит Иннокентий (Фигуровский) // Вопросы истории. - 2009. - № 12. - С. 24-36.
      В отечественной историографии XX в. в силу ряда причин остались незамеченными многие крупные российские деятели, в том числе и фигура первого митрополита Пекинского и Китайского Иннокентия (Фигуровского), о котором современники писали: "Как сложна, как многообразна могучая душа этого сибирского богатыря-монаха, отдавшего всю жизнь скромному миссионерскому служению в далеком Китае. Ученый монах-академик, современник Леонтьева, Розанова, Владимира Соловьева, Страхова, их оппонент и собеседник в религиозно-философских собраниях Петербурга, архимандрит Иннокентий (Фигуровский) нашел в древнем Пекине вторую родину"1.
      Иван Аполлонович Фигуровский родился 22 февраля 1863 г.2 в семье священника Кирико-Иулитинской церкви села Пановского Аполлона Иосифовича Фигуровского и Матроны Гавриловны3. Старинное сибирское село Пановское находилось в среднем течении Ангары, на полпути между Енисейском и Иркутском. В семье Фигуровских было несколько детей. Кроме Ивана заметный след в истории оставили его старший брат Василий, ставший благочинным в Енисейской епархии, и младший брат Павел, служивший в Китае. Племянник епископа Иннокентия - Иван Васильевич Фигуровский участвовал в работе Поместного Собора Русской Православной Церкви в Москве в 1917 - 1918 годах.
      Начальное образование Иван получил в Красноярском духовном училище, а в 1878 г. поступил в Томскую духовную семинарию. В 1882 г. при переходе в 5-й класс он уволился и вернулся на родину. На следующий год он был определен на должность псаломщика в Балахтинской Введенской церкви Ачинского округа Енисейской губернии, а в ноябре 1883 г. женился на старшей дочери местного благочинного - А. П. Симоновой. В 1884 г. Иван Аполлонович был рукоположен в священники Ильинской церкви небольшого села Дербино, ныне затопленного водами Красноярского водохранилища. В феврале 1885 г. священник Фигуровский был перемещен из Дербинского в Верхне-Кужебарский Покровский приход, попав на край русской земли. Здесь он работал до декабря 1885 года4. Очевидно, в это время в семейной жизни молодого приходского священника случилась какая-то трагедия, круто изменившая его жизнь, и Иван Аполлонович навсегда покинул свою родную Сибирь.
      В 1886 г. Фигуровский вновь поехал учиться и уже в мае был принят в число воспитанников 4-го класса духовной семинарии в Петербурге, которую и окончил в 1888 году. Затем, в 1888 - 1892 гг., Иван Фигуровский был студентом Петербургской духовной академии, приняв в 1890 г. монашество с наречением Иннокентий. В 1892 г. иеромонах Иннокентий получил степень кандидата богословия и стал смотрителем Александро-Невского духовного училища. В 1894 г. он был рукоположен в сан архимандрита и занял должность ректора духовной семинарии в Петербурге. Вскоре Иннокентий стал настоятелем второклассного монастыря и в 1895 г. был назначен в миссионерский Покровский монастырь в Москве.
      В это время Иннокентий (Фигуровский) приобрел достаточно высокий авторитет в церковных кругах России. Известный религиозный и общественный деятель Сибири второй половины XIX в., "вселенский протоиерей" В. Д. Касьянов записал в своем дневнике: "Иннокентий Фигуровский Архимандрит настоящий подвижник, строгий настоятель, усердный труженик, не любитель женщин"5. Активно работая в обеих российских столицах, молодой архимандрит успевал посещать и отдаленные регионы страны. Например, летом 1896 г. он совершил поездку в Восточную Сибирь вместе с возвращавшимся с церемонии коронования Николая II архиепископом Иркутским и Нерчинским Тихоном (Троицким).
      Вскоре его жизнь круто изменилась. 28 сентября 1896 г. "По указу Его Императорского Величества, Святейший Правительствующий Синод имели суждение... уволить архимандрита Амфилохия, по прошению от должности Начальника Пекинской Духовной Миссии, назначить на его место, в сию должность, настоятеля Московского Покровского миссионерского монастыря архимандрита Иннокентия"6. 3 октября 1896 г. архимандрита Иннокентия (Фигуровского) окончательно утвердили начальником 18-й Российской духовной миссии в Пекине.
      Первоначально перед Иннокентием (Фигуровским) не ставились какие-либо специальные задачи. Он должен был, как и все его предшественники, проехав через Сибирь и Монголию, взять под свою опеку немногочисленную православную китайскую общину. Было уже принято решение: "Выдать Иннокентию двойных прогонов, на 7 лошадей от Москвы до Кяхты 2009 руб. 72 коп., на проезд от Кяхты до Пекина 300 рублей"7. Однако новый начальник сломал традицию и поехал в Китай другим путем - тем, которым следовали на Дальний Восток христианские миссионеры, начиная с раннего средневековья. Перед отъездом в Китай он встретился с бывшим главой миссии в Пекине архиепископом Флавианом (Городецким).
      По приказу обер-прокурора Св. Синода архимандрит Иннокентий по дороге в Китай посетил Западную Европу, познакомился с работой нескольких миссионерских учреждений в Лондоне, единственного протестантского миссионерского монастыря в Оксфорде. В Париже он ознакомился с работой миссионерской семинарии, готовившей специалистов для работы на Дальнем Востоке, в Риме осмотрел монастырь траппистов (молчальников). В Афоне Иннокентий надеялся найти подвижников, готовых отправиться на Дальний Восток с православной миссией, но среди местных монахов таких не нашлось. Последней остановкой начальника миссии на пути к новому месту службы стало посещение Святой Земли в Палестине. Весной 1897 г. Иннокентий (Фигуровский) прибыл в Китай. По дороге он посетил Шанхай, 1 марта 1897 г. приехал в Тяньцзинь, откуда проследовал в Пекин.
      По прибытии в Пекин глава миссии развернул активную деятельность. Он смог повысить содержание ее членам посредством замены русских серебряных рублей на юани. Архимандрит Иннокентий с помощью купца и подвижника русского дела в Китае А. Д. Старцева открыл в Пекине типографию и переплетную мастерскую. Он также приступил к изучению китайского языка и организовал работу по составлению словарей и переводу на китайский язык богослужебной литературы. Современники отмечали: "Считая изучение китайского языка фундаментом для всего дела в Китае, начальник миссии занялся этим изучением... Вскоре ему удалось осуществить реформу богослужения, сделав его ежедневным и обязательным для полного состава хора певчих"8.
      Спустя несколько месяцев архимандрит Иннокентий заболел малярией и выехал на лечение в Японию. В этой стране он находился с 18 (30) июля до конца сентября 1897 г., пройдя курс лечения в г. Одавара. Здесь он ознакомился с опытом миссионерской работы епископа Николая (Касаткина), который несколько скептически отнесся к молодому миссионеру. Интересными представляются замечания по поводу личности Иннокентия, сделанные в дневнике Н. Японского: "по рассказам о. Амфилохия - крайний идеалист, - собирается основать общежитие из миссионеров в Пекине без жалования и прочее"; "о. Сергий Страгородский в письме хвалил заведенные о. Иннокентием порядки в Санкт-Петербургской Духовной Семинарии"; "о. архимандрит от болезни ли, от характера, или от нажитой важности кажется таким вялым, что не пожелалось бы такого помощника и преемника сюда"; "но какой же он рассеянный! Вещи в комнате в довольно разбросанном виде, железный ящик с кучею денег в серебряной монете не заперт". В конечном итоге глава православной миссии в Японии Николай (Касаткин) сделал вывод: "Хороший он человек, но едва ли обновит Пекинскую Миссию"; "благослови его Бог успехом"9. Время показало, что Николай (Касаткин) во многом ошибся, но благословение, несомненно, сыграло свою роль.
      С первых же дней работы в Пекине глава 18-й миссии наладил сотрудничество с коллегами-миссионерами в соседних странах. Николай Японский в своем дневнике отмечал: "11/23 сентября. Утром показал о. Иннокентию библиотеку и Семинарию... 13/25 сентября. Утром о. Иннокентий, вернувшийся вчера из Никко, пожелал увидеть наши школы в действии. Провел по классам в Семинарии и женской школе инспектор Сенума"10. Глава открытой в 1899 г. Российской духовной миссии в Корее Хрисанф (Щетковский) сразу же "обратился к начальнику Пекинской Духовной Миссии Архимандриту Иннокентию (Фигуровскому) с просьбой выслать ему вероучительные и нравоучительные книги на китайском языке, с которых он мог бы сделать интересовавшие его переводы. О. Иннокентий охотно согласился исполнить просьбу почтенного Архимандрита и выслал ему по одному экземпляру всех имеющихся у него под рукой книг"11. Позднее, став епископом, Иннокентий (Фигуровский) лично посетил Российскую духовную миссию в Корее.
      Весной 1900 г. в столичной провинции Китая началось восстание ихэтуаней, направленное в первую очередь против христианства. Когда в конце мая стихия бунта захлестнула северный Китай, Иннокентий (Фигуровский) выезжал в расположенную в 50 верстах от Пекина деревню Дундинъань. Он не смог спасти свою православную паству от расправы религиозных фанатиков, но сделал все от него зависящее, чтобы поддержать их в трагическое для христиан время. В мае 1900 г. восставшие вошли в китайскую столицу, но Иннокентий (Фигуровский) до последнего отказывался покинуть духовную миссию и перейти под охрану русского отряда. Врач В. В. Корсаков вспоминал: "...утром 26-го мая русский посланник в Пекине М. Н. Гирс лично отправился к архимандриту о. Иннокентию и убеждал его оставить миссию... После долгих убеждений о. архимандрит согласился..."12. Получив гарантии китайских властей сохранить православную миссию архимандрит Иннокентий переехал в посольский квартал, взяв с собой лишь ценную церковную утварь с иконой Св. Николая.
      Все время осады дипломатической миссии в Пекине, продолжавшейся два месяца, Иннокентий (Фигуровский) находился на переднем крае обороны. Он не брал оружия, но оказывал первую медицинскую помощь раненым на территории русской миссии. Благодаря мужеству главы духовной миссии, а также его умению, большая часть русских раненых была спасена и вернулась в строй. Не меньшее значение для защитников миссии имела и духовная поддержка миссионеров. Архимандрит Иннокентий - двухметровый богатырь в монашеском одеянии периодически появляляя на баррикадах.
      После разгрома антихристианских сил архимандрит Иннокентий (Фигуровский) поселился рядом с развалинами Бэйгуаня, на территории буддийского (ламаистского) монастыря Юнхэгун, одно из помещений которого было приспособлено под православную церковь. С первых дней он занялся восстановлением православной миссии и уже 17 августа 1900 г. обратился к архимандриту Хрисанфу со следующим посланием: "Наша осада окончилась, все мы остались живы. Миссию свою я перевел в кумирню Юн-хагунь. От прежней осталась одна груда мусора. Все вещи и книги сгорели. Я очень рад, что успел по Вашей просьбе по одному экземпляру всех наших переводов переслать Вам. Теперь думаю снять с них копии и некоторые книги издать вновь. Поэтому покорнейше прошу выслать их мне вновь, обещаюсь скорее возвратить обратно"13. Кратковременное пребывание главы православной миссии в Юнхэгуне оказалось очень важным как для китайской столицы, так и для миссии. Германские оккупационные войска в отместку за гибель своего посланника хотели разрушить эту китайскую святыню, но Иннокентий не пустил немцев на территорию монастыря. Существует версия, что именно в благодарность за спасение Юнхэгуна китайские власти позволили или даже помогли расширить территорию православной миссии. Посольство Российской Федерации в Пекине, занимающее собранную Иннокентием (Фигуровским) под православную миссию территорию, и сегодня является самым большим по площади дипломатическим представительством в мире.
      Избиение православных китайцев во время восстания ихэтуаней стало рубежным событием всей истории православия в Китае. 11 октября 1901 г. архимандрит Иннокентий (Фигуровский) обратился в Св. Синод с официальным ходатайством: "для увековечения памяти о первых православных мучениках за веру в Китае разрешить: 1 устроить на месте разоренной миссийской церкви в Пекине храм во имя всех святых мучеников православной церкви... 2 установить для православной общины в Китае празднование в память мученической кончины 222 православных китайцев 10 и 11 июня..."14. Состоявшееся в апреле 1902 г. торжественное перезахоронение китайских православных мучеников в склеп под алтарем новопостроенной Церкви Всех Святых Мучеников на территории миссии стало началом строительства Китайской православной церкви15.
      Осенью 1900 г. Пекинская миссия по распоряжению посланника выехала в Тяньцзинь. Российские власти, напуганные антихристианским восстанием, рассматривали планы ограничения присутствия русского православия в Китае. Даже обер-прокурор Св. Синода К. П. Победоносцев в письме к посланнику в Пекине предложил перевести духовную миссию в Порт-Артур или на территорию Сибири. А в июле 1901 г. архимандрит Иннокентий был вызван в Россию для решения вопроса о полном прекращении православной миссионерской деятельности в Китае. Но у Иннокентия (Фигуровского) были другие планы. Уже в 1900 г. он открыл школу для китайских детей в Тяньцзине, а в октябре глава миссии с двумя китайскими сиротами отправился в Шанхай, где приобрел участок земли и дом.
      Вынужденному выехать из Китая Иннокентию (Фигуровскому) удалось переломить настроения в Российской столице. Его планы нашли поддержку у известного "реформаторскими настроениями" митрополита Петербургского Антония (Вадковского). Уже в январе 1902 г. было принято предложение "поручить управление церковными делами в Маньчжурии и вообще в Китае Начальнику нашей духовной миссии в Пекине с возведением его в сан Епископа"16. 6 апреля 1902 г. царским указом начальник Российской духовной миссии в Пекине получал сан епископа с присвоением наименования "Переславский", в соответствии с наименованием первого епископа, назначенного в Китай еще в 1721 году. К лету 1902 г. был сформирован новый состав Пекинской миссии в количестве 34 человек, из которых четверо имели академическое образование.
      В августе 1902 г. епископ Иннокентий (Фигуровский) с членами миссии прибыл в Пекин. Он значительно расширил территорию Российской духовной миссии, а "дворец 4-го князя Сы Е-фу"17 был переоборудован в помещение для начальника миссии и для архиерейской домовой церкви. Миссия была обнесена кирпичной стеной. Епископ Иннокентий вместе со своими соратниками занялся не только восстановлением миссии, но и активной хозяйственной деятельностью. В 1902 г. недалеко от миссии был куплен участок земли, где построили кирпичный завод, а при нем были основаны молитвенный дом и школа. В торговых рядах Пекина миссия приобрела лавку, где производился размол и продажа зерна. На подворье работали переплетная, сапожная и другие мастерские, был посажен сад, заведена пасека, активно заработала типография Успенского монастыря. Особое внимание Иннокентий (Фигуровский) уделил южным районам Китая. В конце 1902 г. епископ посетил Шанхай и Ханькоу, "в обоих пунктах присоединил к православию несколько молодых китайцев"18.
      В 1902 г. в ведение начальника Пекинской миссии было передано "управление церковными делами в Маньчжурии"19. Епископ Иннокентий в начале 1903 г. заложил камень в основание собора в Дальнем, а в мае состоялась церемония начала строительства собора в Порт-Артуре. В октябре 1903 г. владыка Иннокентий начал объезд епархии по линии КВЖД, совершая богослужения как в храмах на всем протяжении дороги, так и в залах на крупных станциях.
      Деятельность Иннокентия (Фигуровского) вызывала нарекания и противодействие со стороны представителей русской власти в Китае. Многим не нравилась критика существовавших порядков, форм и методов русской экспансии в Китае, кроме того, представители финансового и дипломатического ведомств были решительно против распространения православия и русской духовной культуры среди китайского населения. Чиновник особых поручений министерства финансов Д. Д. Покотилов заявлял: "...попытки нашего епископа распространять православие среди туземцев в центральном и южном Китае могут привести только к печальным результатам"20. Министр иностранных дел жаловался Победоносцеву: "Принятый на себя Епископом Иннокентием почин в активной пропаганде православия является прямым нарушением традиционной политики нашей в Китае", он просил "не отказать разъяснить Епископу Иннокентию нежелательность с политической точки зрения предпринятых им шагов..."21. В противостоянии между Иннокентием (Фигуровским) и Покотиловым большинство русских в Пекине было на стороне начальника православной миссии. Например, в частном письме известного востоковеда, в то время директора Пекинского отделения Русско-китайского банка Д. М. Позднеева говорилось: "Личность Покотилова... перестала быть для меня обаятельной... Со всеми, кто не выносит его олимпийского величия, он ссорится... архимандрита "не выносит", и так всех, кого только не может согнуть в бараний рог или обойти..."22.
      Ход событий на Дальнем Востоке в начале 1904 г. изменила война с Японией. Иннокентий (Фигуровский) в первые дни войны находился в Маньчжурии. 25 марта 1904 г. в Харбине было опубликовано его воззвание: "Ныне, когда совершается над нами воочию Суд Божий, благо временно нам очнуться от нравственного дремания. Все верные чада Христовой церкви, в сердце которых горит искренняя любовь к ближним, должны собраться воедино, сплотиться в одну дружную семью, чтобы отстоять православие вне нашего отечества, в открытом поле духовной брани с врагом нашего спасения"23. В феврале 1904 г. по инициативе епископа Иннокентия в Харбине было организовано Братство православной церкви в Китае и "Комитет при нем для попечения о больных, раненых и нуждающихся воинах и их семейств".
      Война с Японией привела к окончательному разрыву епископа Иннокентия с властями КВЖД, и после полуторамесячного пребывания в Харбине 29 марта 1904 г. он отбыл в Пекин. С самого своего основания администрация Общества КВЖД выступала против распространения православия в Маньчжурии, а Иннокентий считал, что на основе православия возможно сближение и объединение "сродных во многом по духу" "двух великих народов". Епископ Иннокентий тяжело переживал неудачи русской экспансии в Маньчжурии, призывал осознать их причины. В журнале "Известия Братства православной церкви в Китае" он писал: "Живя в гор. Дальнем, я удивлялся и скорбел думой о той беспечности и непробудном разгуле, который царил там ... на 1 седмице Великого Поста я выехал в Харбин. Здесь меня окончательно поразила картина нравственного упадка местного русского населения"24. По мнению епископа Иннокентия (Фигуровского) именно нравственное падение русского народа, в том числе и тех, кто работал в Маньчжурии, привело к поражению в войне с Японией и несчастиям, обрушившимся на Россию.
      Руководство Российской империи в конфликте между главой Пекинской миссии и российским финансовым ведомством встало на сторону хозяев КВЖД. Летом 1907 г. Маньчжурия была выведена из-под контроля епископа Иннокентия. В ведении православной миссии в Маньчжурии остались лишь территории, отошедшие под контроль Японии. Так миссионеров освободили от несвойственных им функций, что пошло только на пользу основной работе. Уже в 1905 г. было открыто "Пекинское отделение Братства китайцев православной церкви в Китае". Но возникли проблемы материального плана. Утрата маньчжурских приходов лишила миссию важного источника доходов. Война и проблемы во взаимоотношении с властью отразись на состоянии здоровья Иннокентия (Фигуровского). Осенью 1906 г. он выехал из Пекина в Россию для последующего лечения в Германии. Еще раньше, в 1905 г., был отправлен в шестимесячный отпуск по болезни родной брат епископа - священник Заамурского округа Отдельного корпуса пограничной стражи Павел Фигуровский.
      В мае 1907 г. Иннокентий (Фигуровский) вернулся в Китай и с новыми силами приступил к работе на посту главы православной миссии. Уже в отчете за 1907 г. он назвал Китай "широким полем деятельности для истинно верующих русских людей", отметив, что "только усиленное распространение православия в недрах Китая может в будущем спасти Россию от нового грозного монгольского нашествия"25. В 1907 г. было крещено 96 китайцев, а численность православной китайской общины превысила 800 человек. К концу 1915 г. в шести провинциях, где велась миссионерская деятельность, насчитывалось уже 5587 православных китайцев, проживавших в 670 населенных пунктах.
      Благодаря Иннокентию (Фигуровскому) было сохранено русское присутствие в городе русской славы Порт-Артуре. В марте 1906 г. епископ Иннокентий отправил своих представителей на Квантун с целью наведения справок об оставленном во время войны церковном имуществе. Японцы вернули Пекинской миссии шесть церковных зданий, две часовни и два православных кладбища. В 1908 г. Иннокентий сам приехал на открытие памятника павшим русским воинам в Порт-Артуре. Очевидцы отмечали: "Сказано было о высоком достоинстве и патриотизме воинского звания, так как усилия людей избежать войны покуда еще не увенчались никаким успехом, что мир обеспечивается боевой готовностью наций, что могилы героев всегда будут почитаться святыней, чему теперь мы видим разительный пример, когда люди, чуждые нам по крови и религии, чествуют память наших героев. Владыка закончил свою прочувственную речь приглашением помолиться об упокоении почивающих здесь наших бойцов"26.
      Особое внимание епископ Иннокентий уделял китайскому языку, истории миссионерства и научно-издательской деятельности. Известный российский ученый Г. Ц. Цыбиков в своем "Дневнике поездки в Китай в 1909 г." отмечал: "Христофор привел меня к епископу Иннокентию, который принял любезно. Он сообщил, между прочим, что "Труды" миссии, все 4 тома, выйдут 2-м изданием через полгода, а словарь месяца через полтора, осталось печатать только 200 страниц"27. В журнале "Китайский благовестник" в 1910 г. отмечалось: "Начальник миссии... ныне закончил издание монументального полного Русско-Китайского словаря, вышедшего в двух больших томах и заключающего в себе 2100 страниц текста. В этом словаре истолковано 16845 китайских иероглифов и 150000 выражений из китайских классиков и разговорной китайской речи"28. Словарь Иннокентия (Фигуровского) был издан в 1909 г. в типографии Успенского монастыря29. В работе над ним использовались связи с китайцами, которые писали в редакцию "Китайского благовестника" о своих замечаниях и пожеланиях по поводу уже существующих словарей, давали объяснения сложным понятиям. Например, в 1909 г. журнал напечатал письмо жившего в Мукдене "капитана китайской армии Хун-хун-е" к епископу Иннокентию (Фигуровскому) с разъяснением терминологии, связанной с императорской фамилией30. В конце второго тома словаря Иннокентия (Фигуровского) были помещены следующие приложения: 1) указатель ключевых знаков, расположенных по количеству черт; 2) указатель иероглифов, расположенных по ключам; 3) указатель к отысканию трудных знаков, расположенных по количеству черт; а также таблицы: "Отличительные признаки чинов гражданских и военных", "Таблицы числительных знаков", "Китайские династии", "Провинции Китая", "Календарь", "Имена числительные". Позднее были изданы и другие словари епископа Иннокентия31. В справочной литературе об Иннокентии (Фигуровском) говорится следующее: "Знаток китайского языка. Знал 62 тыс. китайских иероглифов. К нему обращались китайские профессора за разъяснением непонятных иероглифов"32.
      Стараниями епископа Иннокентия (Фигуровского) были возрождены уничтоженные ихэтуанями библиотека и архив миссии. Для воссоздания архива в начале 1900-х гг. были скопированы документы, касающиеся Российской духовной миссии, которые хранились в Азиатском Департаменте МИДа и в Св. Синоде. В 1915 г. на территории миссии было построено новое здание библиотеки. Опираясь на собранные и восстановленные документы, миссионеры под руководством Иннокентия (Фигуровского) написали небольшую обобщающую работу по истории Пекинской миссии.
      Некоторое время Иннокентий разрешал бесплатно проживать в миссии всем студентам Восточного института, приезжавшим на практику в Пекин. Позднеев писал в 1899 г.: "Я имел случай говорить с архимандритом Иннокентием о том, можно ли будет студентам Восточного Института жить в Миссии, в случае приезда в Пекин. Он ответил согласием, но выразил желание, чтобы они во время пребывания там более или менее считались с монастырскими порядками Миссии и пр."33. Однако позднее ситуация изменилась. Известный синолог И. Г. Баранов в своих воспоминаниях писал: "В русском подворье жить было недорого, занимаясь в тишине и спокойствии китайским языком. В этом я сам лично убедился, посетив Миссию, будучи студентом 2-го курса. К сожалению, примерно с 1909 г. архиепископ Иннокентий уже не позволял студентам во время их командировок селиться в Миссии. Студент Константин Андрущенко пользовался гостеприимством Миссии и добрым ее отношением к начинающему китаеведу. Но когда он вернулся из командировки, то в одной из владивостокских газет опубликовал "обличительную" статью, где критиковал жизнь и быт постоянных насельников - членов Миссии... начальник Миссии обиделся"34.
      Синьхайская революция 1911 - 1912 гг. не поколебала положение Русской духовной миссии в Пекине. Епископ Иннокентий по просьбе президента Юань Шикая провел в 1913 г. торжественное богослужение по случаю открытия всекитайского парламента. Основными же противниками главы православной миссии в Пекине были "финансово-дипломатические" представители Петербурга. В 1907 г., уже став посланником в Пекине, Покотилов писал министру иностранных дел: "Отсутствие у нас здесь миссионеров я всегда считал одним из серьезных преимуществ нашего политического положения в Срединной Империи и позволяю себе высказать мысль, что было бы очень большой ошибкой с нашей стороны осложнять наши и без того нелегкие задачи в Китае искусственным поощрением здесь православной миссионерской деятельности"35. Недовольство дипломатов можно объяснить еще и личными качествами Иннокентия (Фигуровского). Баранов писал: "Не так много лет назад мне довелось слышать рассказ о случае из жизни Пекинской Духовной Миссии. Российский посланник в Китае гофмейстер Н. А. Малевский-Малевич, впоследствии российский посол в Японии, в праздник Рождества оправился с визитом к архиепископу Иннокентию, но приехал к нему не в парадной форме и не в карете, а как бы отправляясь на прогулку верхом на лошади. Начальник Духовной Миссии счел для себя и возглавляемого им учреждения такую форму визита оскорбительною, унижающей достоинство Духовной Миссии, не принял посланника с визитом и написал на него жалобу в Петербург". Советский китаист писал про Иннокентия (Фигуровского): "Он вообще высоко держал знамя первого, старого, со времен Петра I-го российского учреждения в Китае, которое исполняло когда-то и дипломатические поручения русского правительства и действительно имело за собой большие заслуги перед Русским государством и в политике и в науке востоковедения. Архиепископ Иннокентий подчеркивал приоритет учреждения, которое возглавлял, перед Российской Дипломатической Миссией (русским посольством), учрежденной в Китае позднее Духовной Миссии"36.
      Независимая позиция главы миссии привела к тому, что в конце 1913 г. Министерство иностранных дел поставило "вопрос об отозвании Преосвященного Иннокентия из Китая с устранением его от заведования Духовной Миссией в этой стране". Поводом для этого послужило данное на просьбу Вайцзяобу (Министерство иностранных дел) формальное согласие Иннокентия (Фигуровского) отслужить молебен по поводу избрания Юань Шикая императором, что, по мнению российского посланника Крупенского, "поставило бы нас здесь в неловкое положение относительно японцев"37.
      Накануне первой мировой войны Российская духовная миссия в Китае переживала пик своего расцвета. Православными миссионерами с 1902 по 1913 г. было крещено 4130 китайцев38. Внешним выражением величия Российской духовной миссии в Китае должен был стать храм во имя Воскресения Христова как памятник 300-летию воцарения в России династии Романовых. Решение об этом строительстве было утверждено указом Св. Синода от 13 июля 1913 года. Епископ Иннокентий лично приехал в 1913 г. из Пекина в Россию на празднование 300-летия Дома Романовых. За время четырехмесячного пребывания в Петербурге глава Пекинской миссии совершал богослужения при участии протодиакона китайца-албазинца о. Василия. Тогда же начался сбор средств на строительство в Пекине памятника к 300-летию Дома Романовых.
      Вступление России в 1914 г. в мировую войну привело к сокращению финансовых поступлений миссии в Китае. Старые накопления были потрачены на помощь армии, весь капитал миссии, около миллиона золотых рублей, был размещен в военных займах. Кроме того, члены миссии с 1 сентября 1914 г. взяли обязательство отчислять по 5% своего содержания на помощь больным и раненым солдатам. А в 1917 г., в связи с инфляцией, аннулированием военных займов и прекращением поступлений из России Пекинская миссия оказалась на гране банкротства. Епископу Иннокентию (Фигуровскому) удалось не допустить финансового краха, но бюджет был коренным образом пересмотрен. В 1919 г. в Китае были закрыты все миссионерские станы, для погашения долгов пришлось продать имущество миссии в г. Дальнем. Финансовые и материальные средства, сохранившиеся в миссии, были мобилизованы на поддержку беженцев из России.
      В мае 1917 г. Иннокентий (Фигуровский) писал: "Что-то неладное творится в нашей Русской Церкви. Церковные реформаторы хотят обновить церковную жизнь на канонических началах, и в то же время не желают даже заглянуть в Книгу Правил"39. Мнение главы Пекинской миссии, возведенного в марте 1918 г. в архиепископы, в высших церковных кругах всегда было достаточно весомым. Например, в день получения известия о смерти патриарха Тихона Архиерейским Синодом слушалось письмо архиепископа Иннокентия (написанное ранее) с предложением митрополиту Антонию (Храповицкому) возглавить РПЦ в качестве заместителя патриарха, так как патриарх Тихон лишен всякой свободы.
      Не признав Советской власти, Иннокентий (Фигуровский) стал одним из лидеров русской эмиграции. Российская духовная миссия в Китае на основании постановления патриарха Тихона и Высшего Церковного Совета от 7 (20) ноября 1920 г. перешла во временное подчинение Зарубежному Архиерейскому Синоду. В 1922 г. определением Зарубежного Синода была образована новая епархия - Пекинская и Китайская. В 1928 г. владыка Иннокентий (Фигуровский) был удостоен сана митрополита, и Пекинская миссия продолжала активно работать по всему Китаю.
      В первые послереволюционные годы многие беженцы нашли приют у епископа Иннокентия. Бывший председатель Совета министров Сибирского правительства П. В. Вологодский был принят юрисконсультом Российской духовной миссии в Пекине, бывший министр правительства А. В. Колчака И. И. Серебренников стал заведовать принадлежавшей Пекинской духовной миссии типографией "Восточное обозрение". Тогда же началась служба в Пекинской миссии будущего последнего главы Российской духовной миссии в Пекине архиепископа Виктора (Святина), ставшего в начале 1921 г. послушником Успенского монастыря в Пекине. Епископ Иннокентий (Фигуровский) отправил иеромонаха Виктора во Владивосток на учебу в Восточный институт, но вскоре тот вернулся и весной 1922 г. был назначен настоятелем Покровской церкви в Тяньцзине.
      В Пекине после революции остались жить ближайшие родственники Иннокентия (Фигуровского): семья умершего родного брата Павла Аполлоновича Фигуровского. В дневнике А. Н. Серебренниковой отмечается: "9 января. Мы с мужем сделали визит родственникам начальника миссии, архиепископа Иннокентия Фигуровского. Это целая семья: мать (вдова брата владыки Иннокентия, о. Павла), две дочери и сын. Приняли нас очень радушно, угощали чаем, шоколадом. Матушка Фигуровская - славная, чисто русская старушка. Из дочерей одна Клавдия по манерам и разговору напоминает иностранку. Другая, Ольга, - попроще. Сын, Иннокентий, рослый, высокий юноша, отлично говорит по-английски и по-китайски. Я от души позавидовала ему в этом. Все они - сибиряки родом"40.
      Новое Советское правительство заявило свои права на имущество Российской духовной миссии в Китае. В одной из Деклараций, подписанных одновременно с подписанием в мае 1924 г. "Соглашения об общих принципах для урегулирования вопросов между СССР и КР", заявлялось: "в отношении сооружений и земельной собственности русских православных миссий подразумевается, что таковые принадлежат правительству Союза ССР... Китайское правительство примет все меры для возможно немедленной передачи их, в соответствии с законами и правилами"41. Но епископ Иннокентий оспорил советско-китайское соглашение, доказав китайским властям, что правопреемником церкви на владение имуществом не может являться атеистическое государство. Во многом лидерские позиции архиепископа были обеспечены его личностными качествами. Современники так характеризовали Иннокентия (Фигуровского): "Трибун по умению внушать свои мысли, ученый по знаниям и богатырь по внешнему виду он сразу же умел располагать к себе слушателям"; "обладающий чарующей наружностью и довольно недюжинным даром слова"; "высокого роста, величественной осанки, с умным, глубоко проникновенным, энергичным властным взором лучистых глаз, владыка производит на окружающих впечатление архипастыря с железной волей, архипастыря деятельного, строгого, но справедливого"42.
      В новых исторических условиях Иннокентий (Фигуровский) стал противником политики заместителя патриаршего местоблюстителя митрополита Сергия (Страгородского), требовавшего с 1927 г. лояльности духовенства к советской власти. Он жестко критиковал тех представителей высшего духовенства, кто не занял твердой и последовательной позиции. Например, в газете "Царский вестник" в 1930 г. было опубликовано "Открытое письмо Китайского и Пекинского митрополита Иннокентия Епископу Нестору", в котором говорилось: "Не пытайтесь обманывать себя и других словесами лукавствия. Признавать митрополита Сергия своим главою - не значит ли это исполнять все его распоряжения, следовать по тому пути, по которому он сам идет? Быть лояльным к большевикам, отказаться от всякой активной с ними борьбы, чего требует митрополит Сергий от всех признающих его, - не есть ли это отречение от Христа, приятие той печати антихристовой, о которой говорит Св. Евангелист Иоанн Богослов в своем Откровении? ...Не мне судить Вас. Судья Вам Христос. Ему дадите ответ... Я хочу верить, что Вы не стремитесь захватить Харбинскую епархию. Но почему Вы не возвращаетесь в свою епархию, коль скоро Вы признали митрополита Нижегородского Сергия своим Первоиерархом? Этого требуют от Вас как церковные законы, так и благо Камчатской епархии"43.
      Твердый характер помогал начальнику миссии пережить минуты отчаянья, о каковых можно судить, например, по такому воззванию Иннокентия: "Православные китайцы... Но к сожалению ото всюду и от всех я до сих пор встречаю одно недоверие и даже прямое противодействие. Для меня не секрет, что Вы радуетесь, когда мои благие предприятия не удаются. Вы видите, как негодные люди из вашей же среды тащат из миссионерских огородов и сада, похищают миссионерское добро... Вы смотрите на меня, как на чужого для Вас человека, и если бы не материальная зависимость, то Вы давно бы отвернулись от меня... ищите себе заработки на стороне и не смейте обращаться ко мне с Вашими материальными нуждами. Детей своих пристраивайте в другие школы. С каждым месяцем я буду сокращать расходы и доведу Миссию до того состояния, в каком я застал ее при моем вступлении в управление"44.
      Не все русские эмигранты в Китае находили общий язык с главой Пекинской миссии. Известный представитель русской эмиграции Серебренников писал: "Не могу не вспомнить здесь также о том, как несколько лет тому назад покойный митрополит Пекинский привлек к китайскому суду главу русской эмиграции на Дальнем Востоке генерала Д. Л. Хорвата по обвинению не более, не менее как в мошенничестве..."45. Бескомпромиссность епископа Пекинского по принципиальным вопросам вошла в историю, но Иннокентий умел прощать и договариваться, например, в 1931 г. один из его главных оппонентов - епископ Нестор (Анисимов) писал епископу Симону (Виноградову): "Я безгранично счастлив, что мы с Владыкой Иннокентием расстались в полном мире и в братской Христовой любви, выше которой ничего на свете нет"46.
      Митрополит Иннокентий (Фигуровский) умер 28 июня 1931 г. и был погребен в склепе церкви "Всех святых мучеников". Современники писали в память о нем: "Сколько крупных исторических событий прошло перед мудрым, спокойным взором этого замкнутого, вдумчивого, наблюдательного "церковного посланника" России в Пекине. Сколько "контраверз" возникало между архиерейским Бей-гуаном и царскими дипломатами Российского посольства в Китае еще в те дальние времена, когда пылало Боксерское восстание 1900 г. ... Аскет-теоретик, владыка Иннокентий был практиком в повседневной, творческой миссийской работе. Он создавал капитальный русско-китайский словарь, завершил перевод богослужебных книг на китайский язык и широко развил миссийское хозяйство в Бей-гуане... Царская Россия безвозвратно ушла с исторической сцены, угас Святейший Синод в Санкт-Петербурге, иссякла материальная поддержка, а Российская Духовная Миссия все еще держалась и держится - умом, волей и энергией Митрополита Иннокентия и всех ныне здравствующих членов Миссии... Многим насельникам Миссии, особливо семейным, не нравилась иногда скромная пища в Бей-гуане (бесплатная), рассчитанная на трапезу монахов-миссионеров, ехавших в Китай трудиться, а не отдыхать. Не нравились строгие монастырские порядки Миссии и суровые, непримиримые взгляды владыки Иннокентия, не признававшего "легких" разводов, нарушающих таинство брака, не допускавшего светской "романтики" за высокой монастырской стеной. Чуждый всякого китайского компромисса, неподкупный, стойкий и непреклонный, владыка Иннокентий никому не льстил и сам не искал похвал. В старинном мандаринском Пекине, городе вкрадчивых, изысканно-льстивых и лукавых дипломатов, где веками у трона богдыхана вели политическую интригу дальновидные зловредные легаты папского Ватикана, одинок был сибирский богатырь, ученый монах-аскет Митрополит Иннокентий, ныне отошедший в селения праведных"47.
      Примечания
      1. Российская Национальная библиотека. Отдел рукописей (РНБ ОР), ф. 1457. Митрополит Виктор (Святин), д. 6, л. 2.
      2. Все даты даются в оригинале, то есть по действовавшему на тот момент календарю.
      3. Государственный архив Красноярского края (ГАКК), ф. 819 (Енисейское духовное правление), оп. 1, д. 682, л. Зоб.
      4. Енисейские Епархиальные Ведомости. 1886, N1, с. 15.
      5. Дневник Касьянова Василия Дмитриевича, протоиерея Красноярского Кафедрального собора. Красноярский краеведческий музей (ККМ), О/ф 9132 / ПИ(р) 493, с. 2998.
      6. Российский государственный исторический архив (РГИА), ф. 796 (Канцелярия Синода), оп. 177, д. 3351, л. 1.
      7. РГИА, ф. 796, оп. 177, д. 3351, л. 4.
      8. РНБ ОР, ф. 1457, д. 210, л. 23.
      9. Дневники святого Николая Японского. Т. 3. СПб. 2004, с. 504, 592, 594.
      10. Там же, с. 592 - 593.
      11. ФЕОДОСИЙ (ПЕРЕВАЛОВ). Российская Духовная Миссия в Корее (1900 - 1925). История Российской Духовной Миссии в Корее. М. 1999, с. 195.
      12. КОРСАКОВ В. В. Пекинские события. СПб. 1901, с. 183.
      13. ФЕОДОСИЙ (ПЕРЕВАЛОВ). Ук. соч., с. 195.
      14. СПЕШНЕВА К. Н. Погибшие за веру. Православие на Дальнем Востоке. СПб. 2004, с. 68 - 69.
      15. ПОЗДНЯЕВ ДИОНИСИЙ. Церковь на крови мучеников. Китайский благовестник. 2000, N1, с. 24 - 25.
      16. Архив внешней политики Российской Империи (АВПРИ), ф. 143 (Китайский стол), д. 172, л. 2.
      17. Китайский Благовестник. 1910, N8, с. 7.
      18. АВПРИ, ф. 143, д. 172, л. 32.
      19. Там же, л. 2.
      20. Там же, л. 32.
      21. РГИА, ф. 796, оп. 184, д. 5210, л. 6.
      22. РНБ ОР, ф. 590, д. 112, л. 398.
      23. Известия Братства Православной Церкви в Китае. 1904, N1, с. 3.
      24. Там же, N5, с. 2.
      25. КЕПИНГ К. Б. Храм Всех Святых Мучеников в Бэй-гуане. Православие на Дальнем Востоке. СПб. 2001, с. 16 - 117.
      26. Известия Братства Православной Церкви в Китае. 1908, N23 - 24, с. 17.
      27. ЦЫБИКОВ Г. Ц. Избранные труды. Т. 2. Новосибирск. 1991, с. 115 - 116.
      28. Китайский Благовестник. 1910, N8, с. 25.
      29. ИННОКЕНТИЙ (ФИГУРОВСКИЙ). Полный китайско-русский словарь. Пекин. 1909.
      30. Китайский Благовестник. 1909, N1, с. 19.
      31. ИННОКЕНТИЙ (ФИГУРОВСКИЙ). Карманный китайско-русский словарь. Пекин. 1914.
      32. Русские православные иерархи с 1893 по 1965 годы. Куйбышев. 1986, с. 264.
      33. РНБ ОР, ф. 590, д. 112, л. 293.
      34. Архив Востоковедов Института восточных рукописей РАН (АВ ИВР РАН), ф. 153, оп. 1, д. 2, л. 17.
      35. СПЕШНЕВА К. Н. Ук. соч., с. 70.
      36. АВ ИВР РАН, ф. I, оп. 1, д. 854, л. 17 - 18.
      37. АНДРЕЕВА С. Г. Политические события начала XX в. в Китае и судьба Российской (православной) духовной миссии в Пекине. Общество и государство в Китае: XXXVI научная конференция. М. 2006, с. 98.
      38. Китайский Благовестник. 1914, N5 - 6.
      39. Там же. 1917, N6.
      40. Китай и русская эмиграция в дневниках И. И. и А. Н. Серебренниковых. Т. I. M. 2006, с. 94.
      41. Советско-китайские отношения. 1917 - 1957. Сб. док. М. 1959, с. 86.
      42. НОЖИН Е. К. Христианство в Китае. - Историческая Летопись. 1914, N1.
      43. Вернувшийся домой: жизнеописание и сборник трудов митрополита Нестора (Анисимова). Т. 1. М. 2005, с. 52 - 53.
      44. РНБ ОР, ф. 1457, д. 232.
      45. Китай и русская эмиграция в дневниках И. И. и А. Н. Серебренниковых, с. 187.
      46. Вернувшийся домой..., с. 55.
      47. РНБ ОР, ф. 1457, д. 6, л. 3 - 4.
    • Кузнецова О. Н. Дальний Восток и развитие русско-французских отношений в 1902-1905 гг.
      Автор: Saygo
      Кузнецова О. Н. Дальний Восток и развитие русско-французских отношений в 1902-1905 гг. // Вопросы истории. - 2009. - № 3. - С. 29-47.
      Русско-французские отношения рубежа XIX-XX вв. - одна из ключевых проблем в международных отношениях этого времени1. Несмотря на существование богатой историографии, до сих пор не прослежено влияние российской дальневосточной политики и войны с Японией на развитие отношений между Россией и Францией и на внутренние изменения в Двойственном союзе.
      Система взаимоотношений держав, складывавшаяся на Дальнем Востоке на рубеже XIX - XX вв., и уже имевшийся опыт сотрудничества с Францией и Германией давали российской дипломатии известные основания рассчитывать на возможность тройственного соглашения. Этот расчет основывался на том, что Россия, Франция и Германия имели одних и тех же соперников: Англию и Японию. Однако верным это положение было лишь отчасти.
      В том, что касалось Франции, для которой Англия была "естественным противником в этих краях"2, союзные отношения могли оказаться полезными для обеих сторон. Франция была готова к активным действиям в Китае и не замедлила воспользоваться в своих целях начавшейся борьбой за его раздел. В прессе республики прозвучало мнение, что "после акций Германии и очевидных замыслов Англии для Франции настал момент, когда надо не дремать"3. Правительство направило в китайские воды несколько военных судов и попыталось навязать Китаю новый заем, который был отвергнут из-за слишком тяжелых условий. Это побудило Францию начать в январе 1898 г. переговоры с Англией о предоставлении совместного займа. При этом министр иностранных дел Г. Аното предупредил китайского посланника в Париже о том, что Франция, не имея территориальных амбиций, "не будет колебаться, чтобы воспрепятствовать всякой концессии или монополии, нарушающей ее договоры с Китаем"4. В случае предоставления каких-либо привилегий Англии, Франция потребует того же для себя.
      В английской прессе раздавались призывы к вооруженному захвату китайских портов; английская эскадра в китайских водах была приведена в полную боевую готовность и получила приказ идти к побережью. В парламенте прозвучали угрозы: "если грянет война, она застанет британскую армию в прекрасном состоянии"; Англия готова "подвергнуться риску войны за жизненно важные для нее интересы в Китае"5.
      Колониальные круги подталкивали французское правительство к более решительным действиям. Было предложено создать франко-китайский банк, который сосредоточил бы в своих руках все французские финансовые, торговые и промышленные операции в стране, поскольку аналогичный русский банк, по мнению ряда политиков, не удовлетворял требованиям Франции, В действительности Русско-Китайский банк принимал активное участие во всех крупных предприятиях республики в Цинской империи, а его руководители считали, что "в возможных пределах служат французским интересам"6.
      Кроме опоры на банки, в целях укрепления своих позиций в Южном Китае французская дипломатия активно боролась за контроль над рядом доходных объектов. Посланнику в Пекине предоставлялись значительные суммы из специального фонда для подкупа китайских чиновников. Но поставить Южный Китай под свой контроль Франции не удалось; более того, в регионе значительно укрепились позиции Англии. Между двумя державами установилось своеобразное равновесие сил, не позволявшее изгнать противника, "не развязав европейской войны"7.
      Английские предложения о разграничении сфер влияния рассматривались в Петербурге с точки зрения политических и финансовых интересов России на севере Китая, причем подчеркивалось, что переговоры не могли отразиться на взаимоотношениях России и Франции, поскольку в северной части Китая Франция не была заинтересована. Что же касается разграничения сфер влияния на юге Китая, то здесь русское вмешательство было едва ли возможно. Широковещательное предложение Лондона Петербург превращал в соглашение по конкретному региональному вопросу. Ведь, рисуя радужную картину будущего сотрудничества от берегов Босфора до тихоокеанского побережья, правительство Великобритании в то же самое время добивалось в Пекине ряда уступок: в начале января - согласия не отчуждать в пользу третьей державы территории в долине Янцзы, а через две недели - контракта о займе. Очевидная нелояльность этих шагов не внушала доверия к партнеру в переговорах о китайских делах.
      В политике на Ближнем Востоке царизм предпочитал не связывать себя определенными обязательствами. Финансово-экономических интересов он там не имел, а "поделить" политическое влияние вряд ли было вообще возможно. К тому же серьезное сотрудничество с Великобританией не вписывалось во внешнеполитическую систему, основанную на союзе с Францией.
      Переговоры были прерваны, а после их возобновления в конце лета 1898 г. приняли иной, более конкретный характер размежевания сфер железнодорожного строительства. К тому времени попытки Лондона в марте 1898 г. искать другие варианты подкрепления своих позиций в колониальном соперничестве ни к чему не привели. Заявление министра колоний Дж. Чемберлена послу Германии в Лондоне П. Гатцфельду о готовности Англии присоединиться к Тройственному союзу в интересах борьбы против русско-французской группировки в Китае встретило сдержанное отношение в Берлине.
      Тем не менее Англия не пошла на риск войны из-за полученной Россией аренды Порт-Артура, удовлетворившись компенсацией - уступленным Цинской империей портом Вейхайвей. По оценке Ф. Ф. Мартенса, сложилась такая ситуация, когда в Печилийском заливе утвердились Германия, Англия и Россия "и столкновение совершенно неминуемо"8. Великие державы стремились не отстать друг от друга в дележе Цинской империи на сферы влияния, требуя от Китая их признания, но оспаривая их между собой. Наиболее эффективным средством установления влияния европейских держав в Китае было получение ими концессий на строительство железнодорожных линий.
      По мнению военного министра А. Н. Куропаткина, политика России в отношении Китая на ближайшие годы должна была заключаться 1) в отказе от каких бы то ни было приобретений за счет Китая; 2) в недопущении укрепления вооруженных сил Китая, особенно с помощью иностранных инструкторов; 3) в развитии экономических отношений с Китаем, в первую очередь с северными провинциями; 4) в предотвращении, сколь возможно, столкновений в Китае с европейскими державами, для чего следовало ограничиться сферой северного Китая и отказаться "от железнодорожных предприятий южнее великой стены и в особенности в долине Янцзы". Крайне нежелательным представлялось Куропаткину присоединение к России той или иной части Маньчжурии, что нарушило бы "вековые мирные отношения наши к этому соседу" и, кроме того, повело бы к массовому поселению китайцев в российских Амурском и Уссурийском краях9.
      Признание центрального Китая сферой влияния Англии сталкивало ее с Францией, заключившей предварительные контракты на строительство железных дорог в этом регионе. В этом противостоянии Третья республика использовала франко-русское сотрудничество и под прикрытием Русско-Китайского банка противодействовала получению Англией концессии на железнодорожное строительство в этом регионе. В конце концов Англия смогла договориться с Германией о разделе сфер железнодорожного строительства. Завеса секретности, окутывавшая эти переговоры, создала довольно высокую степень неопределенности и вызвала колебания в оценках русскими военными и дипломатами дальнейшего развития событий, сопровождавшиеся ссылками на "двусмысленность" конкретных шагов англичан и немцев в отношении друг друга.
      Англо-германское соглашение 3 (16) октября 1900 г. поначалу породило тревогу в российских правящих кругах, ибо оно могло оказаться первым шагом к присоединению Великобритании к центрально-европейским державам. Однако довольно скоро на основе донесений военных агентов министр иностранных дел В. Н. Ламздорф пришел к мысли, что до политического соглашения общего характера тут еще далеко10. Напротив, с заключением этого соглашения идея общего союза между Англией и Германией как раз окончательно была похоронена: удовлетворившись частным соглашением периферийного характера, они к этим переговорам могли уже больше не возвращаться. Победил мотив, связанный с общим соотношением сил: Германия не собиралась идти на союз со своим главным соперником, а Англия не пожелала оказаться в роли младшего партнера Германии, стремительно наращивавшей свою военно-экономическую мощь.
      Убедившись в невозможности сохранить прежний внешнеполитический курс на Дальнем Востоке, основу которого составляло тактическое маневрирование между русско-французским блоком и Тройственным союзом в лице Германии, правящие круги Великобритании оказались перед необходимостью пересмотра политики "блестящей изоляции", правда, пока на региональном уровне. Речь шла о нейтрализации России и предотвращении какого бы то ни было германо-русского раздела Китая при молчаливом согласии Франции и бесполезных, с точки зрения реальной значимости, протестах Японии и США.
      Колониальная политика держав в Китае вызвала народное движение, вылившееся в 1900 г. в большое восстание. Империалистические державы прибегли к военной интервенции с целью его подавления. Их представители направили китайскому правительству ноты, в которых требовалось подавить все антимиссионерские выступления, запретить деятельность ряда обществ, наказать чиновников тех районов, где происходят волнения, и т.д.11.
      Летом 1900 г. военный агент в Лондоне Н. С. Ермолов сообщил в Генеральный штаб, что "события в Китае не производят здесь (в Лондоне. - O. K.) еще пока того волнения, которое можно было бы ожидать. Конечно, события эти принимают близко к сердцу, но в политическом, так сказать смысле, насколько я могу судить, здесь такое общее впечатление: что делать? что будет дальше? В военных, мне знакомых, сферах, повторяют только: "Как плохо, как плохо в Китае""12.
      В связи с распространением восстания на новые регионы Китая европейские державы стали сосредоточивать в Китае морские и сухопутные силы. Уже в середине 1900 г. на рейдах ряда портов Китая стояли десятки иностранных военных судов, большая часть которых были британскими. Связанный войной с бурами, но, не желая терять инициативу в китайских делах, британский кабинет решил использовать устремления японской военщины. По замыслам Англии, Япония должна была направить в Китай свои войска13. Правительства России и Германии выступили против предоставления Японии особых прав на подавление восстания. В октябре русские войска оккупировали Маньчжурию. Ламздорф, как и С. Ю. Витте, высказывался за скорейший вывод иностранных войск из Пекина, чтобы устранить влияние других держав на китайское правительство. Но ушли только русские войска.
      Переговоры Китая с державами завершились 7 сентября 1901 г. подписанием унизительного для него грабительского заключительного протокола. Россия вступила в сепаратные переговоры с Китаем о Маньчжурии, требуя за вывод войск права монопольной эксплуатации края.
      Подписание "заключительного протокола" обострило межимпериалистические противоречия. Англия стремилась установить тесные связи с Японией и США для борьбы с Россией и пыталась втянуть в русло антирусской политики и Германию. Германия же была не прочь обсудить вопрос о сотрудничестве с Британией, но считала, что в основе этого сотрудничества должно быть присоединение Англии к Тройственному союзу. Однако многие члены лондонского кабинета считали, что Германия не только не может быть союзником Англии, а наоборот, становится ее основным соперником14.
      Когда в 1900 г., используя международную интервенцию в Китае, Россия ввела войска в Маньчжурию, официально это было "временное занятие", и русское правительство обязалось вывести их из Маньчжурии в три этапа. Оно действительно эвакуировало войска из южной Маньчжурии; но когда речь зашла о центральной части, начало искать всевозможные основания, чтобы не выводить свои войска без принятия Китаем на себя определенных обязательств, что и послужило одной из причин будущей русско-японской войны.
      Боксерское восстание поставило перед Россией сложную задачу. Французский посол отмечал: "Русская пресса радуется беспорядкам в Китае. Они полагают, что анархия нанесет ущерб интересам других держав и она благоприятна для России. Поскольку Россия граничит с Китаем, она сможет оккупировать китайскую территорию и тогда, под прикрытием своих войск, она сможет развивать эти районы, когда Сибирский железнодорожный путь будет завершен. Из всех христианских наций Россия имеет наилучшие шансы на установление добрососедских отношений с азиатами, из-за ее мягкости с этими народами, с которыми остальные цивилизованные нации обращаются без особых церемоний". По сообщениям французского военного атташе полковника Л. Э. Мулена, русская оккупация Маньчжурии была необходима и для защиты местного населения от банд хунхузов15.
      Российское правительство некоторое время питало необоснованную надежду договориться с Японией, рассчитывая уступками в Корее нейтрализовать ее сопротивление своим планам в Маньчжурии. Царских министров ввела в заблуждение миссия маркиза X. Ито, которая в действительности сыграла роль прикрытия готовившегося союза Японии с Англией. В Петербурге недооценили возможности отхода Англии от традиционной политики неучастия в блоках и не разглядели двойной игры Токио.
      Не совсем удачные англо-германские переговоры происходили одновременно с переговорами с Японией. В момент, когда совместными усилиями противников России было сорвано русско-китайское соглашение, 9 марта 1901 г. японский министр иностранных дел Като поручил посланнику в Лондоне Хаяси запросить британского министра иностранных дел Г. Ленсдауна, "в какой мере может Япония рассчитывать на помощь Великобритании в случае если Япония найдет необходимым оказать противодействие России"16. 7 декабря совет генро17 принял решение подписать союзный договор с Англией. 19 декабря и английский кабинет принял постановление о союзе с Японией. Подписание соглашения 30 января 1902 г. упрочило позиции Великобритании в азиатско-тихоокеанском регионе, не допустив превращения бассейна Янцзы - в "германскую Индию", а Маньчжурии - в "российскую Бухару".
      Опубликованный трактат явился для всех неожиданностью. Правда, тождественное отношение Англии и Японии ко всем вопросам, касавшимся Китая и дальневосточных дел, уже не раз проявлялось во время пекинских переговоров. Как отмечалось, в Англии "все органы печати более или менее открыто высказывают мнение, что "другая держава", против которой соединились Англия и Япония - Россия"18; как консервативная, так и либеральная английская пресса одинаково приветствовали заключение соглашения.
      Российский военный агент в Лондоне в то же время указывал на неподготовленность вооруженных сил Британской империи к войне современного характера: "Упорядочение и приведение в стройность английской военной системы после войны (на что так рассчитывают английские джинго и империалисты) есть мечта почти несбыточная или по крайней мере такая, которая потребует долгих и долгих годов". По его оценке, "военная система Англии - это импровизация, которая не имеет ни устойчивости, ни силы". Для представителя державы, обладавшей крупнейшей по численности сухопутной армией, похоже, оставалось загадкой, как огромная империя, "где никогда не заходит солнце", смогла наскрести к 1 января 1902 г. для отправки в Африку лишь около 240 тыс. человек регулярных войск19.
      Французское правительство было обеспокоено тем, что Россия ввязывалась в дальневосточные дела, так как чем больше русских войск направлялось на Дальний Восток, тем более русское правительство ослабляло свои позиции в Европе и усложняло функционирование франко-русского союза в случае франко-германского войны. Возможно, именно поэтому с середины 1902 г. французское правительство пыталось начать разговор с Великобританией. В то же самое время русское правительство отказалось эвакуировать Маньчжурию, а это могло привести к конфликту на Дальнем Востоке. Французскому правительству надо было сочетать политику примирения с Великобританией с политикой поддержки России.
      Между тем союз Японии с Великобританией был направлен против России. Таковы были основные трудности, с которыми сталкивалась политика Т. Делькассе и которые начались с момента, когда Япония заключила союз с Великобританией. "На договор 30 января господин Делькассе смотрит очень недоверчиво, - доносил из Парижа посол князь Л. П. Урусов. - Он не скрывает, что преследуемая в нем цель и возможные его последствия представляются ему весьма неясными и потому возбуждают в нем довольно тревожное чувство". "По его мнению, лучший ответ на смелый план английской дипломатии есть ускорение работ на Ташкентской железной дороге. Эта мера, не могущая возбудить ни в ком удивления, лучше всего наведет англичан на размышления и укротит запальчивый их тон". По сообщению русского представителя, на французское общественное мнение англо-японский договор произвел тяжелое впечатление. По словам Урусова, во Франции новый союз рассматривался как прямая угроза России и Франции. "Здешние пессимистические отзывы крайне преувеличенны, и было бы трудно предсказать, какие выгоды извлечет Англия из своего нового союза. Ныне можно признать, что она добилась лишь одного успешного результата: создала препятствие сближению Японии с Россией". Урусов считал, что положение в Маньчжурии и Северном Китае "зависит не от каких бы то ни было держав, а определено историческими и географическими условиями, которых, в конце концов, не могут не признать как англичане, так и их случайные союзники японцы". Русское правительство, недовольное этим союзом, предложило правительству Франции, со ссылкой на франко-русский союз, выступить с общей декларацией по поводу маньчжурского вопроса. У Петербурга была идея декларации трех держав - России, Франции и Германии. Делькассе не захотел отклонить эту идею, но предложил сформулировать декларацию в самом широком смысле, дополнив упоминанием, что в случае "новых беспорядков в Китае" - теоретически Маньчжурия являлась частью Китая - два союзных правительства, Франции и России, "оставляют за собой право на выбор средств для защиты своих интересов"; это не связывало Францию формальным обязательством. По словам Делькассе, "союз Франции с Россией представляет все, какие только можно желать, благоприятные условия: согласие обоюдных интересов и соответствие взаимных чувств. Поэтому истекшие со времени его подписания годы скрепили его и расширили его значение. Он служил вначале обеспечением общей безопасности, ныне он сделался гарантией нашей политической свободы в мире, в будущем он явится уравновешивающей и удерживающей силой, которая оградит от нарушения наших общих интересов"20. П. Ренувен, цитируя слова министра, делал однако следующий вывод: совместной декларацией французское правительство не пожелало расширить принятые на себя союзнические обязательства на случай войны между Россией и Японией21.
      Позиция, занятая французским правительством, позволяла ему не обострить отношения с Великобританией, выступавшей на стороне Японии. Русский посол доносил из Парижа, что "обнародованная франко-русская декларация 3/16 марта произвела во французской публике глубокое впечатление и, можно сказать, в общем благоприятное". Главными причинами тому были "сознание большего скрепления союза с Россией", а также "сильно развившееся за последние годы недоброжелательство к Англии... В последующие дни, однако, некоторые газеты начали выражать сомнения в том, соответствует ли декларация в равной степени нуждам каждой из подписавших ее держав и не кроется ли в ней для Франции опасность быть завлеченной в грозные осложнения из-за исключительно русских выгод. Обнаруживая такие опасения, газеты, надо заметить, не высказывали неудовольствия или недоверия к русскому правительству; они ограничивались изъявлением сомнения относительно предусмотрительности и политического умения французского кабинета". При этом по поводу декларации печать прямо высказывала соображения против "расширения условий франко-русского соглашения на Дальний Восток. Заключенное первоначально в видах восстановления политического равновесия исключительно в Европе, оно ныне применяется и к другим частям света". Газеты "ставят вопрос: насколько могут согласовываться и сливаться повсюду интересы Франции и России и достаточно были ли обсуждены и взвешены все последствия означенного расширения союза". В заключение обзора французской прессы Урусов не без горечи отмечал, что "ни одна из здешних газет не отдает себе отчета в том, что французские интересы в Китае связаны с нашими и что наша поддержка, при известном стечении обстоятельств, будет более полезна Франции, чем французская помощь нам. Из всех французских органов печати только умеренно либеральные относятся к данному вопросу более всех остальных трезво и беспристрастно"22.
      В целом же Франция, заинтересованная в русской поддержке в Европе, не была склонна поощрять дальневосточные увлечения Николая II и была готова поддерживать его исключительно морально и материально23.
      Русский военный агент в Париже полковник В. П. Лазарев в одном из донесений начала 1902 г. обращал внимание на беспрецедентные военные приготовления Парижа против Лондона: "Во французском Главном штабе почти закончен проект десанта в пределы Великобритании. План десанта основан на идее внезапности, дабы лишить англичан возможности сосредоточить сильную эскадру в Ла-Манше. Для десанта предназначено два корпуса численностью в 90 тыс., снабженных лишь крайне необходимыми вспомогательными средствами. Всю операцию имеется в виду закончить в 48 часов... исходными пунктами избраны Дюнкерк и Булонь... Пункт высадки намечен на южном побережье Англии... К этой стране враждебные чувства французов несравненно более развиты, чем даже к Германии, которая еще не так давно захватила после победоносной войны две лучшие провинции Франции"24. Проекты вторжения на Британские острова должны были продемонстрировать Петербургу хотя бы косвенную поддержку в условиях англо-японского сближения и заигрывания Берлина с Лондоном.
      Немецкой прессой русско-французская декларация была принята весьма сочувственно - как новая существенная гарантия принципа "открытых дверей" в Китае и Корее. Правда, видели в ней и расширение сферы действия русско-французского союза на Дальний Восток; высказывалось опасение, что кроме опубликованных положений, существуют еще и другие, секретные, еще более связывающие Россию с французской политикой в Европе25. Настороженность немецкой прессы вполне понятна. Ведь некоторый тактический выигрыш, полученный Берлином в Китае, никак не мог компенсировать стратегический просчет, допущенный творцами ее дальневосточной политики.
      В предгрозовой обстановке конца 1903 г. в российских правящих сферах не раз вставал вопрос о позиции Англии в русско-японском споре. Посол в Лондоне сообщал, что "Англия опасается быть втянутой в войну на Крайнем Востоке и желает длительного мира в Азии"26, но это не могло развеять опасения русского правительства. В беседе с русским дипломатом король Эдуард VII выразил сожаление по поводу недоразумений в англо-русских отношениях и добавил, что "он искренне желает настоящего дружественного сближения со своим августейшим племянником". По его словам, почвой для него могли бы стать азиатские дела27.
      Между тем английское и американское правительства просили Делькассе убедить Николая II отказаться от захвата Маньчжурии. П. Камбон в декабре 1903 г. писал своему министру из Лондона. "Ленсдаун обратился ко мне за тем, чтобы я попросил ваше превосходительство оказать в Петербурге воздействие в пользу мира, в то время как он сам будет действовать в том же направлении в Токио. Время прошло, сказал Ленсдаун, и над нами нависли события, которые могут стать очень серьезными". В том, что подействовать можно через Францию, был убежден и президент США Т. Рузвельт: "поднять свой голос", говорил он, должна та сторона, "бескорыстие которой вызовет меньшее сомнение в Петербурге, то есть Франция"28.
      Однако Делькассе понимал, что попытка воздействовать на царя привела бы к ухудшению франко-русских отношений и даже к расколу союза, и ограничился лишь тем, что дал ряд инструкций своему представителю в Токио и провел несколько бесед с японским послом в Париже Мотоно, о чем и проинформировал Петербург. В ответ император выразил признательность за очередное проявление дружбы и просил предостеречь Японию от крайностей29. Позже глава французского министерства иностранных дел сожалел о пассивности своего правительства в предвоенный период.
      Всеми возможными способами Франция стремилась не допустить перерастания русско-японских и русско-английских противоречий в военный конфликт. Но в ночь на 27 января японский флот атаковал русскую эскадру в Порт-Артуре. В тот же день сотрудник французского МИД М. Палеолог в своем дневнике сделал примечательную запись. Он отметил, что "война неизбежна". По его мнению, это обстоятельство явилось "ударом для Делькассе, тем более тяжелым, что накануне в совете министров под нажимом своих обеспокоенных коллег он решительно заявил: "Я вам ручаюсь, что мир сохранится""30.
      Первые неудачи русской армии вызвали разочарование на парижском финансовом рынке. Бои в Маньчжурии едва начинались, А. И. Нелидов уже сообщал Ламздорфу, что необходимо субсидировать французские газеты, чтобы побудить их успокоить общественное мнение. В начале февраля 1904 г. русская казна выделила 200 тыс. франков для субсидирования французских газет и влиятельных журналистов31.
      Царское правительство, хотя и сознавало недостаточность своих военных приготовлений на далекой окраине, недооценивало опасность возможного конфликта. Приступая к переговорам, оно не было готово ни расстаться со своими замыслами об установлении монопольного положения в Маньчжурии, ни предоставить Японии свободу рук в Корее и шло на уступки под давлением обстоятельств, но, будучи разобщено и отягощено "безответственными влияниями", проявляло непоследовательность и отсутствие гибкости. Колеблющаяся линия правительства затрудняла деятельность дипломатии, к тому же по воле царя раздвоенной и в силу этих обстоятельств медлительной и малоэффективной.
      Война выдвинула перед царским внешнеполитическим ведомством задачу ее дипломатического обеспечения. Наилучшим для России вариантом могло, по-видимому, стать возрождение тройственной комбинации 1895 года. Некоторые предпосылки к этому как будто имелись. Речь идет о русско-французской декларации 1902 г. и благожелательных заверениях, полученных незадолго до войны от кайзера Вильгельма. Тем не менее, от попыток создать антияпонскую коалицию пришлось почти сразу отказаться: Франция в этот момент завершала урегулирование отношений с Англией.
      Между тем наместник на Дальнем Востоке Е. И. Алексеев официально заявлял правительству о тщетности уступок, которые, по его мнению, могли бы только поощрить японцев к увеличению их требований. Они не удовлетворятся только Кореей и будут требовать Маньчжурию, в любом случае удовлетворять японские требования бесполезно. Непримиримость японцев - результат английской интриги. Лучшим путем к успокоению на Дальнем Востоке будет угроза афганским границам.
      Однако в действительности в случае возникновения англо-французского конфликта вследствие войны между Россией и Японией вся тяжесть войны против Англии легла бы на одну Францию. Единственным районом, где Россия могла бы эффективно угрожать Британской империи, была русско-индийская граница. Но до окончания строительства железной дороги Оренбург-Ташкент численность сконцентрированных там войск не могла быть более 75 - 80 тыс., тогда как все ресурсы были направлены на Сибирскую железную дорогу; центрально-азиатская дорога в лучшем случае могла быть окончена в 1905 году.
      Англия еще оставалась врагом Франции, в то время как Россия уже перестала уравновешивать германскую угрозу. Делькассе считал, что единственным путем избегнуть затруднительного положения является установление дружеских отношений с Англией. В свою очередь английские государственные деятели беспокоились, как бы их союз с Японией, направленный на укрепление морских позиций в Китае и на Тихом океане, не привел к войне, которая могла бы быть более тяжелой, чем южноафриканская. Рост же морской опасности со стороны Германии, принимавшей угрожающие размеры, отодвигал противоречия с Францией на задний план. "Сердечное согласие" должно было устранить все опасности франко-английского конфликта, и оно было достигнуто в 1904 году32.
      С началом войны на Дальнем Востоке Германия заняла двусмысленную позицию. Обещая русскому правительству не создавать осложнений на западной границе, она в то же время проявляла заинтересованность в отвлечении сил России на восток. Одновременно Токио получил из Берлина заверения в том, что Германия сумеет нейтрализовать возможные попытки Франции прийти на помощь союзнице. По оценке Ламздорфа, "вообще нейтралитет Германии вернее всего назвать не "дружественным", а "беспристрастным""33. Выступление какой-либо державы на стороне России обязывало Англию, по договору 1902 г., встать на сторону Японии. Т. Рузвельт предупредил как Францию, так и Германию о том, что в случае их присоединения к России США поддержат микадо.
      Действия французских правящих кругов в начале войны иначе как паническими назвать нельзя. С одной стороны, ожидаемое со дня на день соглашение с Великобританией делало невозможной активную поддержку России. С другой - не окажи Франция помощь России, это привело бы к охлаждению отношений между союзниками. В данный период для Франции важнее было договориться с Великобританией и получить ее поддержку своей колониальной политики, направленной на захват Марокко. Поэтому было решено провозгласить строгий нейтралитет, предоставив России и Японии помериться силами. Более того, некоторые действия Франции приобрели антироссийский характер. 10 сентября 1904 г. в Сайгоне был задержан русский крейсер "Диана", экипаж которого французы отказались отпустить, ссылаясь на невозможность отступить от нейтралитета. 19 сентября Ламздорф писал в Париж Нелидову: "Отказ дружественной нам Франции отпустить на родину команду крейсера "Диана", несомненно, имеет решающее влияние на образ действий других держав в аналогичных случаях. Это обстоятельство производит впечатление крайне невыгодное для Франции, которую обвиняют в чрезмерном страхе перед Японией". Ламздорф упомянул Японию, но было понятно, что Франция боится отнюдь не ее, а стоящей за ней Англии. Французское правительство отказалось даже протестовать против занятия японцами дома русской миссии в Инкоу. К тому же России было отказано во всякой помощи при покупке военных судов34.
      В декабре 1903 г., когда лондонский кабинет напряженно взвешивал возможные шансы победы России или Японии, соглашение с Францией связывалось с вопросом об ее позиции в войне. Накануне войны в Лондоне были уверены, что англо-японский союз служит гарантией против вступления в войну Франции на стороне России, ибо это неминуемо привело бы к вооруженному столкновению с Англией. Основной вопрос, который занимал британский кабинет в этой связи, сводился не к тому, придется ли воевать Англии в случае присоединения Франции к России, а к тому, не придется ли Англии вступить в войну для предупреждения разгрома Японии и как и при этом поступит Франция. В последние дни перед войной Камбон отмечал, что в Лондоне не знают точно обязательств Франции "и спрашивают себя: обязаны ли будут французы присоединиться к России в случае вмешательства Великобритании". Точно так же понимал этот вопрос и А. К. Бенкендорф. В английских правящих кругах было распространено убеждение, что Россия одержит верх. Именно такую перспективу учитывал и такого исхода войны боялся британский кабинет35.
      Вопрос этот имел первенствующее практическое значение: в зависимости от оценки ожидаемого исхода войны строило свое поведение английское правительство в момент ее начала. Он дебатировался в течение всего декабря 1903 года. Ленсдаун полагал, что, возможно, придется спасать японцев; он был далек от мысли воевать на стороне Японии и, стараясь предотвратить войну, предлагал, в частности, выступить в качестве посредника. Сначала кабинет склонялся к такой точке зрения. На заседании кабинета Ленсдаун, отстаивая идею посредничества, указывал, что "война между Россией и Японией может втянуть" и Англию36.
      В те же дни он прямо заявил Камбону, что Англия пойдет на войну в случае поражения Японии. "Наш договор с Японией не обязывает нас вмешиваться, если Япония воюет только с одной державой... Но я боюсь общественного мнения. Если бы конфликт разразился и, если бы Япония проиграла, я не знаю, куда бы нас это завело". Эти слова выглядели как своего рода ультиматум Франции и России. Францию предостерегали от втягивания в конфликт на Дальнем Востоке, а России давали понять, что она может иметь дело не только с Японией, но и с Англией. На деле английское правительство отнюдь не хотело втягиваться в войну. По словам Камбона, "такая перспектива рассматривалась Сити с истинным страхом"37. Своим заявлением Ленсдаун пытался побудить французских дипломатов воздействовать на своего союзника. Он просил Делькассе повлиять на Петербург, обещая, со своей стороны, воздействие на Токио. В те же дни Ленсдаун единственный раз за все время конфликта посоветовал японскому правительству пойти на определенные уступки. Это было время, когда для британского кабинета приобретал значение вопрос о позиции Франции, а французское правительство, в свою очередь, почувствовало себя сидящим между двух стульев. Это на время завело в тупик англо-французские переговоры в декабре 1903 года.
      Но в конце декабря лондонский кабинет пришел к заключению, что Англии не придется спасать Японию от полного разгрома, и опасения неизбежного столкновения с Францией, хотя бы дипломатического, потеряли свою актуальность. Из бесед с японским послом в Лондоне Ленсдаун понял, что Япония уверена в победе и рассчитывает только на благожелательный нейтралитет Англии38. Ленсдаун, как и глава кабинета Л. Бальфур, по-прежнему исключал победу Японии. По их мнению, поражение последней привело бы к занятию русскими Кореи. Такой исход войны вполне устраивал лондонский кабинет. По оценке Р. Пинона, "Англия заняла нейтралитет и стала ждать нового Сан-Стефано"39.
      Поскольку английское правительство в начале войны временно потеряло заинтересованность в примирении с Россией, то англо-французское соглашение рассматривалось весной 1904 г. кабинетом Бальфура как средство возможного ослабления франко-русского союза. Однако по мере роста напряженности в англо-германских отношениях и поражений русской армии на полях Маньчжурии английские правящие круги начали менять свои взгляды на состоявшееся соглашение. Особенно ярко это проявилось в дни марокканского кризиса 1905 года. Тогда перед английским правительством встала задача укрепления англо-французского блока. Сотрудничество с Францией, рассматриваемое поначалу как средство возможного ослабления франко-русского союза, в ходе марокканского кризиса превратилось в способ сближения с Россией.
      Еще в середине апреля 1904 г. Ленсдаун в официальных беседах с Бенкендорфом и Камбоном высказывал пожелания, чтобы примирение с Францией привело к примирению с ее союзницей. Но по записям этих бесед видно, что тогда это было простое изъявление вежливости. Английский министр говорил о стремлении своего правительства "избегать недоразумений", но еще больше он говорил о трудностях на этом пути и тут же предупреждал, что Англия не пропустит суда Черноморского флота через проливы40. Тем не менее в английских правительственных сферах в момент опубликования договора с Францией обозначился поворот в сторону Петербурга.
      Французское правительство, подписывая соглашение с Англией, не исключало возможности создания в будущем Тройственного согласия вместе с Россией и Англией. Однако следует учесть, что в апреле 1904 г. эти действия Франции не могли не расцениваться в Петербурге как акт нелояльности. Николай II официально выразил одобрение, но, по мнению французского посла в Петербурге М. Бомпара, испытывал недовольство41.
      В конце апреля он доносил в Париж, что, по его мнению, российская дипломатия после заключения англо-французского соглашения оказалась перед дилеммой: или пойти по стопам союзницы, в свою очередь, сближаясь с Англией, или же начать сближение с Германией. Официальная дипломатия склоняется в пользу Лондона; многие министры, поначалу недоверчивые, пришли к этой точке зрения не без усилий со стороны посла, пресса в своем большинстве расположена в пользу Англии, меньшинство склоняется в пользу Германии. Посол подчеркивал, что прогерманские настроения сильны как в администрации, так и при дворе. По сведениям французского дипломата, результатом создавшейся неопределенности мог стать союз Петербурга с Берлином и ослабление франко-русского союза42. Примечателен комментарий А. Ф. Остальцевой: в телеграммах послам в Лондоне и Париже содержалось официальное заверение, что опубликованная конвенция не воспринимается царским правительством как акт, противоречащий франко-русскому союзу. По словам Бенкендорфа, это произвело "наилучшее впечатление в Лондоне"43.
      Ламздорф, как и послы в Париже и Лондоне, подходил к оценке англофранцузского договора с точки зрения основной дипломатической задачи, сформулированной в начале войны с Японией. Они надеялись, что французские дипломаты при новых отношениях с Англией смогут оказать свое воздействие на Лондон и помогут предотвратить повторение Берлинского конгресса, когда военные успехи русских были обесценены поражением дипломатическим. Возможное присоединение России к хедивскому декрету, служившему приложением к англо-французскому соглашению, было расценено французскими дипломатами как новое усиление франко-русского союза44.
      Нелидову было поручено осторожно прозондировать почву, возможно ли посредничество Делькассе в деле заключения англо-русского соглашения. Первым шагом к нему и явилось согласие России на издание хедивского декрета. С соответствующей просьбой Делькассе обратился к Нелидову, предложив сделать это до формального обращения английского правительства. По словам французского министра, тем самым можно будет продемонстрировать нерушимость франко-русской дружбы, единство взглядов и наличие тесных контактов между союзниками. Телеграммой от 10 (23) апреля 1904 г., адресованной Нелидову, Ламздорф выразил готовность русского правительства одобрить издание декрета хедива относительно Кассы Долга. Со своей стороны, английское правительство должно было выказать свое желание устранить недоразумения с Россией, прежде всего в вопросе о Тибете, и дать заверения в том, что Великобритания не стремится к захватам в этой стране45.
      Впрочем, начавшиеся переговоры натолкнулись на некоторые трудности. 14(27) апреля 1904 г. британский поверенный в делах в Петербурге вручил Министерству иностранных дел официальную просьбу о согласии на издание хедивского декрета. Но 29 апреля (11 мая) Ленсдаун передал Бенкендорфу меморандум, заканчивавшийся словами: "Однако английское правительство самым категорическим образом заявляет, что поскольку ни одна иностранная держава не пытается вмешаться в дела Тибета, постольку Англия не аннексирует его, не установит над ним протектората в какой-либо форме и никоим образом не будет стараться контролировать его внутреннее управление". При этом Ленсдаун указал, что оговорка, предшествовавшая заключительному параграфу меморандума, относится лишь к настоящему положению. По прошествии "разумного срока" английская экспедиция продолжит свое движение на Лхасу. Ленсдаун не пожелал разъяснить, что он разумеет под "разумным сроком". Наконец, он высказал пожелание, чтобы формулировка русского согласия на издание декрета хедива находилась в соответствии с первой статьей англо-французской декларации относительно Египта и Марокко. Поэтому в текст русского документа должны быть включены не только слова: "оно (русское правительство) присоединяется к проекту хедивского декрета" и т.д., но и предшествовавшие, то есть "...заявляет, что оно не будет стеснять действия Англии" и т.д. На замечание Бенкендорфа о том, что ведь до сих пор речь шла лишь о простом ответе русского правительства на английское обращение, Ленсдаун заявил: согласие русского правительства "имело бы ограниченную ценность, если бы оно сохранило за собой право когда-либо потребовать эвакуации или установления срока эвакуации Египта"46.
      В июле 1904 г. Бомпар не без тревоги сообщил в Париж, что отношения между Петербургом и Берлином день ото дня становятся все более доверительными. По его сведениям, германское правительство переносило свои козни против франко-русского союза на новую почву. Германофильские органы российской прессы перепечатывают статьи из итальянской "Perseveranza", которые произвели сильное впечатление и могут быть использованы против Франции. В частности в корреспонденции из Петербурга утверждалось, что стремление английского короля содействовать сближению с Россией охладилось в течение его поездки в Киль, что "сердечное согласие" установило некое подобие моральной солидарности между Англией и Францией; что в публике возникает вопрос: неужели Франция оставила Россию, чтобы договориться со своим непримиримым оппонентом47. Англия якобы осознала, что ее главным соперником является Германия, не в момент решения германского правительства строить флот, а в разгар событий, связанных с русско-японской войной.
      Поражения русской армии и флота, а также внутриполитические события приковали всеобщее внимание к положению в России. Нелидов из Парижа сообщал, что при известиях о "кровавом воскресенье" 9 (22) января "во всех слоях буржуазии поднялась настоящая паника". По словам Бомпара, "правительство доказало не только свою жестокость, но и слепоту"48.
      Начало революционных событий в России совпало по времени с правительственным кризисом во Франции. На смену ушедшему в отставку кабинету А. Комба был сформирован новый кабинет под председательством Ш. Рувье. Однако портфель министра иностранных дел сохранил Т. Делькассе. При выступлении с правительственной программой в парламенте министру пришлось отражать атаки членов социалистической фракции. Нелидов добивался мер для прекращения доступа во Францию враждебной России информации. Он просил об этом министра, указывая, что из Петербурга и Варшавы в Париж поступают сведения, подрывающие престиж России в глазах французов49.
      По словам В. Н. Коковцова, события 9 января крайне негативно повлияли на ход его переговоров с французскими банкирами об очередном займе. Из беседы с главой "русского синдиката" банков Э. Нецлином стало очевидно, что "в широких кругах политических деятелей Франции сомневаются, удастся ли русскому правительству овладеть положением и не будет ли оно вынуждено... уступить общественному движению... встав на путь конституционного образа правления"50.
      Несмотря на следовавшие одно за другим поражения в Маньчжурии, в российских правящих кругах не теряли надежды на благоприятный исход войны.
      Для Франции, по мнению министра иностранных дел, в данных обстоятельствах было необходимо: 1) любой ценой сохранить союз с Россией, который утратит свое значение, если Россия погибнет в результате внутренней катастрофы; 2) равно необходимо сохранить 12 млрд. франков, вложенных в русские фонды и промышленность; 3) учитывать, что эскадра Рожественского еще находится на Мадагаскаре, и дальнейшее ее пребывание во французских колониальных водах может осложнить франко-японские отношения; 4) учитывать также, что если революционный кризис парализует российскую мощь, то Германия не преминет воспользоваться этим обстоятельством, дабы оспорить права Франции в Марокко51.
      После поражения под Мукденом активизировалась кампания за прекращение войны. За ее продолжение до победного конца высказывались лишь "Московские ведомости" и "Новое время", но и они выражали недовольство правительством. Виднейшие сановники убеждали Николая II согласиться на подписание мира с Японией. Витте писал Куропаткину: "Основная причина нашего ужасного положения - это война... Ведь эта война беспричинная и бесцельная". Вначале была вспышка "во многом искусственная" патриотизма. А теперь осознали, что это "похоже на государственную авантюру... Прежде министров ненавидели, а теперь презирают"52.
      Министерство финансов остро почувствовало исход мукденских боев, когда французские банкиры, прибывшие в Петербург подписать соглашение о займе, уехали, даже не предупредив министра53, хотя Николай II верил, что "противник вместе со своими союзниками заплатит нам все, что мы издержали"54.
      Стало очевидно, что момент для предложения посреднических услуг созрел. Все же осторожности ради Делькассе, прежде чем отправлять личное послание царю, решил прощупать почву и просил Бомпара выяснить реакцию на Мукденское поражение. Ответ посла был неутешительным. По его словам, многие из тех, кто желал ранее мира, теперь выступают за продолжение войны. Бомпар предлагал министру повременить с предложением мирных услуг. В то же время Нелидов в разговоре с Делькассе сказал, что он "будет писать Ламздорфу, чтобы убедить министра прибегнуть к услугам" французского министра55.
      В английской и французской прессе началась кампания за финансовый бойкот русского правительства. В марте 1905 г. она достигла своего апогея. "Times" упорно развивал тезис о его неплатежеспособности. Министр финансов Коковцов был вынужден обратиться в редакцию с предложением проверить золотые запасы Госбанка. Два корреспондента западных изданий воспользовались предложением министра. "Нет оснований предполагать, что Россия будет вынуждена в скором времени заключить мир вследствие недостатка в денежных средствах", - писал один из них56.
      Сразу после Мукдена Коковцов доложил царю, что с "чисто финансовой точки зрения продолжение войны становится для нас все более и более затруднительным". Его записку обсуждало особое совещание министров под председательством вел. кн. Николая Николаевича. Однако сам Николай II и военные верхи еще не считали войну проигранной. Куропаткин, уже смещенный с поста главнокомандующего, писал Витте: "На суше мы только входим в силу... Неожиданная война с Японией составляет несчастье России, но невовремя оконченная война прибавит к несчастью позор". По наблюдению английского дипломата, "в настоящий момент Россия закусила удила и не хочет говорить о мире. Весь интерес сосредоточен на адмирале Рожественском. Все зависит от него: реформы, мир и жизнь императора"57.
      После неудачи с займом Ламздорф направил Нелидову секретную телеграмму, смысл которой сводился к тому, что "России необходим мир больше, чем когда-либо". Единственно, что, по его словам, удерживало Россию от выступления с предложением мира, были опасения, что японцы могли выставить неприемлемые требования. Послу предписывалось начать зондаж, но держать его в тайне от Японии. Нелидов начал действовать. 23 марта после продолжительной беседы с русским послом Делькассе принял японского посланника и предложил ему свои услуги мирного посредничества. Он предупредил, что передаст подобное предложение российским представителям только в том случае, если Япония не предъявит требований, несовместимых с престижем России. Таким образом, министр приглашал японского дипломата изложить японские условия мира. В ответ услышал, что ему необходимо подумать58.
      30 марта японский посланник Мотоно сообщил, что его правительство ценит посредничество французского министра, но в свою очередь спрашивает, действительно ли Россия желает мира? Делькассе вновь повторил, что огласит мирные предложения России только в том случае, если Япония не предъявит невыполнимых требований, и уточнил, что невыполнимые требования это - контрибуция и территориальные уступки. Японец обещал передать своему правительству слова французского министра, но от себя добавил, что если Япония сможет согласиться со вторым условием, то, будучи истощенной войной, она, скорей всего будет настаивать на возмещении убытков59. Параллельно был начат зондаж в Вашингтоне. Однако, по мнению Нелидова, не в российских выгодах было допускать на Дальнем Востоке такого опасного посредника, как Америка. Ламздорф согласился с его мнением и просил его продолжать зондаж в Париже, рассчитывая "на ловкую помощь Делькассе"60. Но 16 апреля из Парижа пришла неутешительная весть: Япония не согласилась выставить предварительные условия до начала мирных переговоров. Нелидов писал, что если будет решено начать переговоры немедленно, то "можно попросить Делькассе о содействии, поскольку он по-прежнему к нашим услугам". Тот в свою очередь пообещал, что если Россия даст твердое согласие начать переговоры, то он сможет просить Ленсдауна оказать давление на японцев, чтобы те отказались от территориальных претензий61. (Уже весной 1905 г. Япония требовала передачи острова Сахалин.) Вскоре всякие разговоры о мире между Делькассе и Мотоно были прекращены: Япония избрала в качестве посредника президента США Рузвельта.
      Международная ситуация для французского правительства обострялась с каждым днем. Япония все настойчивее протестовала против французского "нейтралитета". Некоторые японские газеты указывали, что помощь, оказываемая России со стороны Франции, такова, что для Англии настал момент выполнить свои союзнические обязательства перед Японией. Об этом официально напомнил Ленсдауну японский посланник Хаяси62.
      К концу русско-японской войны практически все великие державы выступали за ее скорейшее завершение. Мотивы действий каждой из них были разные, но все опасались, что продолжение войны нарушит равновесие на континенте.
      Исход боев под Мукденом обсуждался лондонской прессой и Форин оффис в различных аспектах. Внимание прессы привлекали четыре основные темы: внутреннее положение в России, будущее англо-русских отношений, дальнейшая судьба англо-японского союза и перспективы мира63. Требования Лондона к российскому правительству в первые дни после мукденской катастрофы сформулировал "Standard". В редакционной статье 18 марта отмечалось, что надежды на победу России похоронены. "Поражение России имеет огромное значение для ее взаимоотношений с азиатскими народами. Они увидели, что русская армия сильна только перед лицом неорганизованных народов. Россия как страна не потерпела поражения. Она будет сильнее, чем когда-либо была прежде, если встанет на путь свободы во внутренней жизни и на путь мирной внешней политики". Газета хотела, чтобы царское правительство провело реформы и заключило мир. Это требование стало лейтмотивом всей английской прессы и оставалось им вплоть до окончания войны.
      На внутреннее состояние страны указывал в беседе с Бенкендорфом банкир Ротшильд. По его словам, в марте главной причиной отказа в займе являлся страх перед революцией в России. В начале марта английское посольство в Петербурге предупреждало об "опасности революции, идущей из России"; дипломаты передавали слухи о советах германского императора царю заключить мир ввиду "опасности революции"64.
      Насколько ощущалась в Англии связь войны и революции, видно из того, что в течение нескольких последующих лет английское правительство исходило в своих расчетах из убеждения, что "война бросит Россию в руки революционеров"65. Перспективы мира и перспективы развития революции взвешивались в Лондоне как взаимно обусловливающие друг друга. По мере нарастания революционного брожения мир стал рассматриваться как средство предупреждения революции.
      Другой причиной, побудившей английские и французские правящие круги желать окончания войны, было ясно выраженное во время марокканского кризиса убеждение, что от ослабления России выиграет только Германия. Французский посол в Лондоне Камбон, доказывая Бенкендорфу взаимосвязь действий германского правительства с ослаблением России, говорил: "Вот результаты вашей несчастной войны. В Европе она выгодна только Германии. Вот почему в Лондоне так желают мира и внутренней реорганизации России". По мнению Палеолога, в России вновь "настали времена Бориса Годунова и Пугачева"66.
      Российское посольство в Лондоне сообщало, что после Мукдена прославление японских побед и ратование за англо-японский союз уже не сопровождалось русофобией, как это было раньше. "После Мукденской битвы, - доносило германское посольство, - которая уже обеспечила победу Японии, выступает желание соглашения с Россией, которое и раньше проявлялось, но должно было отступать на задний план"67. "Standard" в статье, посвященной визиту короля Эдуарда в Париж, утверждал, что идет дипломатическая подготовка четверного союза Англии, Франции, России и Японии. В мае 1905 г. лондонский корреспондент французской газеты "Petit Parisien" поинтересовался у ряда влиятельных либералов их мнением по вопросу: желательно или нежелательно сближение между Англией и Россией после войны? В большинстве они высказались в пользу такой коалиции68.
      После цусимской катастрофы в окружении Николая II проявились панические настроения. Правительство начало обсуждать вопрос о прекращении войны. На совещании под председательством царя все его участники, за исключением адмирала Ф. В. Дубасова, высказались за ее прекращение69. Царь и министр иностранных дел начали переговоры с американским послом Дж. Мейером о возможном посредничестве Рузвельта.
      Французские дипломаты обращали пристальное внимание на внутреннее положение империи, требовавшее окончить непопулярную войну, восстановить порядок и провести реформы. Одним из последствий марокканского кризиса, разразившегося весной 1905 г., было всеобщее во французских правящих кругах, по словам Нелидова, "признание немного забытого важного значения, которое имеет для Франции союз с Россией". Видный журналист А. Тардье писал по этому поводу: "Парламент, убаюканный пацифистской песенкой, что война в Маньчжурии его не касается, внезапно пробудился и заметил, что путь от Мукдена до Феца оказался гораздо короче, чем думали, и этот путь пролегает через Париж"70. Германскую циркулярную ноту с требованием созыва конференции по Марокко обсуждал 6 июня 1905 г. французский совет министров.
      Своих коллег Делькассе старался убедить, что Германия не пойдет на риск войны, если узнает, что воевать придется с Англией. За год до этого он говорил, что "нахальная политика Вильгельма II не имеет иного исхода, кроме военного". Сейчас же "вопрос стоит не о личности и не о коммерции, - утверждал министр, - он более широк и серьезен. Речь идет о всей политике и о будущем, а также о том, разорвем ли мы союз с друзьями в угоду Германии". По сообщению Бенкендорфа, заявление Делькассе о том, что Англия готова пойти с Францией до конца, не было голословным71. "Но нам бы от этого легче не стало", - пожаловался впоследствии один французский политик Нелидову; премьер-министр Рувье был уверен, что Германия скорее будет воевать, если Англия поддержит Францию, но Францию в этой войне Англия не спасет, "поскольку английский флот не имеет колес и не сможет защитить Париж"72. Бомпар вспоминал, что при встрече с министром за десять дней до его отставки, тот показал ему документы, свидетельствующие, что Рувье вел секретные переговоры с германским послом в Париже73. Впрочем, правительство приняло решение согласиться на созыв конференции по Марокко. Делькассе был вынужден уйти в отставку.
      Рувье, взявший себе портфель министра иностранных дел, стремился реализовать соглашение с Англией о Марокко на конференции, договорившись заранее с Германией по спорным вопросам. Франко-германский спор временно потерял остроту. Отставка Делькассе в конкретных условиях того времени способствовала определению курса английского правительства на привлечение России на свою сторону. Дипломатическая уступка Франции 6 июня 1905 г. окончательно сорвала планы противопоставления Франции России. По мнению "Times", единственной ошибкой Делькассе было то, что он не смог предвидеть поражения России74.
      Однако марокканский кризис показал, что англо-французский блок не мог противостоять не только Германии и России одновременно, но бессилен перед серьезным дипломатическим натиском одной Германии. Показательна в этом отношении беседа лорда Розбери, бывшего главы Форин оффис, с Э. Греем - главой будущим. Розбери заявил, что "наши друзья-французы трепещут как овцы. Надо искать сильного союзника, поскольку Германия имеет 4 миллиона солдат"75. Правительство решило продолжить дипломатическую поддержку Франции, даже пригрозить Германии вмешательством в возможный военный конфликт на стороне Франции76. Ленсдаун изложил политику по отношению к Франции в беседе с Спринг Райсом, приехавшим из Петербурга. "Со времени 1870 г. Германия дважды хотела развязать войну против Франции, - говорил он. - Оба раза суверены России и Англии предотвратили ее. Сейчас нет русской армии, чтобы помешать нападению на Францию. Германия использовала это в Марокко. Англия не может допустить превращения Франции в германскую провинцию. Она должна для собственной безопасности защищать ее"77.
      Марокканский кризис доказал, что Франция без поддержки со стороны России не может противостоять Германии. Именно в этих событиях выявилась жизненная важность для Франции союза с Россией и ценность франко-русского союза для Англии, как единственно возможной опоры в борьбе с германскими притязаниями. После отставки Делькассе война между английской и немецкой прессой достигла своего апогея. Бенкендорф писал в эти дни, что в Лондоне "Германия является пугалом", и что "отставка Делькассе усилила в Англии германофобию". В это же время германский посол писал из Лондона: "Марокканский кризис обостряется для англичан борьбой за дружбу с Францией; чтобы не допустить гегемонии Германии в Европе, англичане готовы воевать"78. "Одним из самых замечательных моментов внешней политики Франции, - писал Нелидов, - является всеобщее признание немного забытого важного значения, которое имеет для нее союз с Россией, и горячее стремление к миру на Дальнем Востоке". По сообщению "Нового времени", в Париже в те дни жалели о том, что "не смогли ни предвидеть, ни предупредить русско-японской войны"79.
      Поддержать Францию Англия должна была силой обстоятельств. Но, они, же предполагали укрепление позиций России, и ее привлечение на сторону англо-французского блока. Сотрудничество с Францией, рассматриваемое лондонским кабинетом в свое время как средство ослабления франко-русского союза, в новой обстановке превратилось в средство сближения с Россией.
      Англия и Франция, каждая по своим причинам, пристально следили за гибелью на полях Маньчжурии и в водах Тихого океана военной мощи их соперника и союзника. Но затем, когда могущество России оказалось сломленным, и на длительный период она стала безопасной, положение изменилось. К этому времени вражда между Англией и Францией, с одной стороны, и Германией - с другой, чрезвычайно обострилась. В ближайшем будущем она грозила перерасти в вооруженное столкновение. Срочно требовалось найти многочисленную сухопутную армию, ради чего Англия и добивалась соглашения с Россией.
      В Петербурге также проявляли интерес к урегулированию отношений с Англией, а финансовая и политическая зависимость от Франции оказалась сильнее недовольства действиями союзницы. Огромные денежные суммы, которые Третья Республика предоставила России, сыграли свою роль80. Между тем русская казна остро нуждалась в пополнении, поскольку финансовое положение страны подрывалось продолжавшейся войной и разгоравшейся революцией. Наличных денег могло хватить до августа-сентября 1905 года. Средства можно было изыскать только путем заключения очередного займа во Франции. Однако французское правительство обусловливало предоставление его политическими обязательствами.
      Для России после цусимского разгрома мир был крайне необходим; не приходилось теперь выбирать и посредников.
      Предлагая России свои услуги посредника, Рузвельт просил французского посла в Вашингтоне о поддержке со стороны французского правительства81. Французское правительство сознавало, что мир, заключенный при содействии прояпонски настроенных американских политических и дипломатических кругов не может быть благоприятным для России. Но при создавшейся обстановке в Европе Франции этот мир был крайне необходим.
      Чрезмерные японские претензии вызвали со стороны Франции отрицательную реакцию. Несмотря на ряд серьезных поражений, Россия имела больше возможностей для продолжения военных действий, чем истощенная Япония, и поэтому не могла принять слишком тяжелые условия. Бомпар указывал, что, по мнению Ламздорфа, Россия скорее решит продолжать войну, чем согласится на унизительный мир. Необходимо, заключал французский дипломат, чтобы Рузвельт воздействовал на оба правительства, но при этом был осторожнее в требованиях к России, иначе все может провалиться82. Незадолго до начала мирной конференции Рувье объяснил Нелидову, что
      Россия могла бы уплатить контрибуцию в скрытой форме, например в виде оплаты японских займов, заключенных во время войны83. Впоследствии контрибуцию все же пришлось уплатить.
      Ход переговоров показал, что Портсмутский мир вырос на почве общей заинтересованности Японии и России в прекращении войны. Соотношение сил, складывавшееся в Маньчжурии, становилось для Японии все более грозным. Победа при Цусиме дала возможность Японии в третий раз, и теперь успешно, поставить вопрос о мире.
      В последние годы и в России и в Японии были опубликованы ранее неизвестные архивные документы, относящиеся к Портсмутским переговорам. Они показывают, что главе японской делегации Д. Комуре была поставлена жесткая задача - заключить мир любой ценой. Такую задачу перед российской делегацией и Витте Николай II не ставил. Напротив, у него теплилась надежда, что японцы, не приняв жесткие условия, сорвут переговоры и тогда продолжение войны, к которому уже готовилась Россия, будет неизбежно. Но переговоры шли по японскому сценарию: японцы уступали одну позицию за другой: сняли требования уплаты контрибуции, уступки земель в Приморье, овладение всем Сахалином с прилегающими островами, выдачи Японии всех русских военных кораблей, задержанных в нейтральных водах, ликвидации военных укреплений Владивостока и пр. В Петербурге по всем этим позициям Япония получила отказ. Комура стремился любой ценой заключить мир и выжать из ситуации максимум возможного.
      У каждой из великих держав были свои расчеты, а порой и опасения, связанные с окончанием дальневосточной авантюры царизма. Франция ожидала, что возвращение союзницы в Европу облегчит ей задачу противостояния германскому натиску в Северной Африке. Германия стремилась реализовать положения Бьёркского соглашения. Англия новым союзом с Японией рассчитывала положить конец российской экспансии в Средней Азии, но в перспективе видела урегулирование отношений.
      Однако, по мнению Ламздорфа, "чтобы быть действительно в хороших отношениях с Германией, нужен союз с Францией. Иначе мы утратим независимость, а тяжелее немецкого ига я ничего не знаю"84. Этот тезис развивал и Бенкендорф в письмах на имя министра. Он считал невозможным объединить в одном блоке Францию и Германию. Русско-германский союз привел бы к объединению Франции, Англии и Японии против России. "Тогда, - писал Бенкендорф, - мы останемся вдвоем при худших для нас обстоятельствах, так как Германия сильна, а мы ослабли"; Россия "займет второе место, ибо Германия находится в апогее силы", причем союз с Германией сделает для России невозможным финансовые заимствования в Париже и Лондоне85. "Лишь только распространится слух, что в случае войны между Францией и Германией Россия обязалась всей своею мощью поддержать последнюю, - мрачно предрекал он, - весь наш кредит во Франции, очевидно, иссякнет"86.
      В конце года оказалось, что "Россия всем нужна"87. Ламздорф в одном из официальных писем в конце 1905 г. с удовлетворением отмечал, что международный престиж России, несмотря на поражение и внутренние беспорядки, "стоит по-прежнему на высоком уровне. Европейские державы наперебой ищут сближения с ней, стремясь войти в особые соглашения"88.
      В Двойственном союзе, не без влияния событий на Дальнем Востоке, обозначились неблагоприятные для России тенденции. Было бы, однако, неправильным трактовать ход событий, таким образом, что Россия якобы превратилась в младшего партнера Франции и оказалась в односторонней зависимости от нее. Заинтересованность Франции в дипломатической и военной поддержке России в случае перерастания марокканского кризиса в военное столкновение оставалась значительной. Что касается финансовых отношений двух стран, то они представлялись взаимовыгодными для обеих сторон. Борьба внутри союза оказалась тем более упорной, что российское правительство привыкло к иному положению в группировке и рассматривало свое ослабление как явление временное.
      События на Дальнем Востоке не только сыграли определяющую роль в изменениях внутри Двойственного союза, но и повлияли на курс французской политики. Франция, обеспокоенная за свои восточные границы, начинает искать новых союзников, в результате чего изменились ее взаимоотношения с Англией.
      Примечания
      1. ТЕЙЛОР А. Дж. П. Борьба за господство в Европе. 1848 - 1918. М. 1958; ХВОСТОВ В. М. История дипломатии. Т. 2. М. 1963.
      2. Архив внешней политики Российской империи (АВПРИ), ф. Политархив, оп. 482, д. 2980, л. 26-33 об.
      3. Цит. по: КОРЯКОВ В. П. Политика Франции в Китае в конце XIX в. М. 1985, с. 142 - 155.
      4. РЫБАЧЕНОК И. С. Союз с Францией во внешней политике России в конце XIX в. М. 1993, с. 219.
      5. КОРЯКОВ В. П. Ук. соч., с. 142 - 153.
      6. РЫБАЧЕНОК И. С, Ук. соч., с. 219 - 220.
      7. КОРЯКОВ В. П. Ук. соч., с.156.
      8. АВПРИ, ф. Коллекция документальных материалов из личных архивов чиновников МИД, оп. 787. Архив Ф. Ф. Мартенса, д. 4, л. 34об.
      9. Там же; СУББОТИН Ю. Ф. А. Н. Куропаткин и дальневосточный конфликт. В кн.: Россия: международное положение и военный потенциал в середине XIX - начале XX века. М. 2003, с. 138.
      10. СЕРГЕЕВ Е. Ю. Политика Великобритании и Германии на Дальнем Востоке. 1897 - 1903. М. 1998, с. 132.
      11. ОСТРИКОВ П. И. Политика Англии в Китае в 1900 - 1914 гг. В кн.: Международные отношения в Азии: новое и новейшее время. М. 1998, с. 23.
      12. СЕРГЕЕВ Е. Ю., УЛУНЯН А. А. Военные агенты Российской империи в Европе. 1900 - 1914. М. 1999, с. 58.
      13. ОСТРИКОВ П. И. Ук. соч., с. 23.
      14. Там же, с. 24.
      15. LUNTINEN P. The French information on the Russian war plans, 1880 - 1914. Helsinki. 1984, p. 82 - 83.
      16. British documents on the origins of the war (BD). Vol. 2. London. 1927, N 51.
      17. С конца XIX в. и до 1940 г. внеконституционный орган Японии, состоявший из старейших руководящих политических деятелей страны. Давал рекомендации императору по важнейшим политическим делам, включая объявление войны и заключение мира.
      18. АВПРИ, ф. Канцелярия, 1902 г., оп. 470, д. 64, л. 71.
      19. Цит. по: СЕРГЕЕВ Е. Ю., УЛУНЯН А. А. Ук. соч., с. 58.
      20. АВПРИ, ф. Канцелярия, 1902 г., оп. 470, д. 74, т. 1, л. 33 об., 36об. - 37об.
      21. RENOUVIN P. La politique exterieure de Th. Delcasse. Paris. 1954, p. 17.
      22. АВПРИ, ф. Канцелярия, 1902 г., оп. 470, д. 74, т. 1, л. 66 - 67об., 69об.
      23. Цит. по: РОМАНОВ Б. А. Россия в Маньчжурии. Л. 1928, с. 25.
      24. Цит. по: СЕРГЕЕВ Е. Ю. Франция глазами военных атташе Российской империи. В кн.: Россия и Франция. XVIII - XX века. Вып. 3. М. 2000, с. 200.
      25. АВПРИ, ф. Канцелярия, 1902 г., оп. 470, д. 14, л. 66-66об.
      26. Там же, л. 243.
      27. Там же, л. 206.
      28. Documents diplomatiques francais. Ser. 2me (DDF). Т. 4. Paris. 1932, p. 175; ВОРОНОВ Е. Н. Франко-русские дипломатические отношения накануне и в период марокканских кризисов. Канд. дисс. Курск. 2004, с. 32.
      29. ВОРОНОВ Е. Н. Ук. соч., с. 32.
      30. PALEOLOGUE М. Un grand tournant de la politique mondiale. Paris. 1934, p. 22.
      31. ГРЮНВАЛЬД К. Франко-русские союзы. М. 1968, с. 219.
      32. LUNTINEN P. Op. cit., p. 89 - 90.
      33. АВПРИ, ф. Отчеты МИД, оп. 475, д. 1904, л. 6.
      34. ВОРОНОВ Е. Н. Ук. соч., с. 34.
      35. DDF. Vol. 4, N 246; NEWTON Р. С. Lord Lansdown. A biography. Lnd. 1929, p. 308; BD. Vol. 4. Lnd. 1929, p. 211; DDF. Vol. 4, N 121.
      36. Цит. по: ОСТАЛЬЦЕВА А. Ф. Англо-французское соглашение 1904 г. и англо-русские отношения. - Ученые записки Саратовского университета, 1958, т. 66, с. 243.
      37. BD. Vol. 2. N 259; DDF. Vol. 4, N 121; DDF. Vol. 4, N 246.
      38. Цит. по: РОМАНОВ Б. А. Очерки дипломатической истории русско-японской войны. М. - Л. 1955, с. 262.
      39. PINON R. Origines et resultats de la guerre Russo-Japonais. Paris. 1936, p. 216.
      40. BD. Vol. 3. Lnd. 1928, p. 401.
      41. BOMPARD M. Mon ambassade en Russie. 1903 - 1908. Paris. 1937, p. 54 - 55.
      42. DDF. Vol. 5. Paris. 1934, N 122.
      43. АВПРИ, ф. Канцелярия, 1904 г., оп. 470, д. 85, л. 562, 616.
      44. ОСТАЛЫДЕВА А. Ф. Ук. соч., с. 64; DDF. Vol. 5, N 145.
      45. АВПРИ, ф. Политархив, оп. 482, д. 2747, л. 17 - 18, 29, 44.
      46. Там же, л. 88, 150, 191 - 192.
      47. DDF. Vol. 5, NN 269, 310.
      48. АВПРИ, ф. Канцелярия, 1905 г., оп. 470, д. 86а, л. 24; DDF. Vol. 6, N 53.
      49. АВПРИ, ф. Канцелярия, 1905 г., оп. 470, д. 86а, л. 41 - 42; д. 866, л. 125 - 128.
      50. КОКОВЦОВ В. Н. Из моего прошлого. Минск. 2004, с. 56.
      51. DDF. Vol. 6, р. 259.
      52. Новое время 1(14).II.1905; Московские ведомости 2(15).II.1905; ОСТАЛЫДЕВА А. Ф. Ук. соч., с. 261; ВИТТЕ С. Ю. Воспоминания. Т. 2. М. 1960, с. 74.
      53. DDF. Vol. 6, N 148.
      54. Цит. по: КОКОВЦОВ В. Н. Ук. соч., с. 39.
      55. DDF. Vol. 6, N 147; PALEOLOGUE M. Op. cit, p. 261.
      56. The Times, 8, 11, 14.III.1905; ОСТАЛЬЦЕВА А. Ф. Англо-русское соглашение 1907 года. Саратов. 1977, с. 85.
      57. Красный архив, 1925, т. 6(19), с. 77 - 78; The letters and friendship of Sir Cecil Spring Rice. Vol. 1. N.Y. 1929, p. 471.
      58. АВПРИ, ф. Канцелярия, 1905 г., оп. 470, д. 87, л. 695; д. 866, л. 163.
      59. Там же, л. 201.
      60. Там же, л. 205; д. 87, л. 718.
      61. Там же, д. 866, л. 220, 261.
      62. Там же, л. 268.
      63. Там же, д. 74, л. 139 - 159.
      64. АВПРИ, ф. Канцелярия, 1905 г., оп. 470, д. 74, л. 102 - 105; The letters and friendship of Sir Cecil Spring Rice. Vol. 1, p. 464.
      65. BD. Vol. 5, p. 326.
      66. АВПРИ, ф. Канцелярия, 1905 г., оп. 470, д. 74, л. 449; PALEOLOGUE M. Op. cit., p. 318.
      67. АВПРИ, ф. Канцелярия, 1905 г., оп. 470, д. 74, л. 198 - 203; Die groBe Politik der europaischen Kabinette 1871 - 1914 (GP). Bd. 20, Heft 2. Brl. 1927, N 6846.
      68. Русское слово, 25.IV.(8.V.)1905; ОСТАЛЬЦЕВА А. Ф. Англо-русское соглашение 1907 г., с. 100, 24, 262.
      69. Красный архив, 1928, т. 3(28), с. 201.
      70. BOMPARD M. Op. cit., р. 129; РОЗЕНТАЛЬ Э. М. Дипломатическая история русско-французского союза в начале XX века. М. 1960, с. 225.
      71. PALEOLOGUE M. Op. cit., p. 98; АВПРИ, ф. Политархив, оп. 482, д. 1385, л. 34.
      72. АВПРИ, ф. Канцелярия, 1905 г., оп. 470, д. 86а, л. 76; DDF. Vol. 4, р. 557 - 559.
      73. BOMPARD M. Op. cit., p. 126.
      74. The Times, 7.VI.1905.
      75. TREVELYAN G. M. Grey of Fallodon being the life of sir Edward Grey afterwards viscount Grey of Fallodon. London. 1938, p. 170.
      76. GP. Bd. 20, Heft 2, N 6860.
      77. GWINN S. Op. cit, vol. 1, p. 474.
      78. АВПРИ, ф. Канцелярия, 1905 г., оп. 470, д. 74, л. 322, 410; GP. Bd. 20, Heft 2, N 6867.
      79. АВПРИ, ф. Канцелярия, 1905 г., оп. 470, д. 86а, л. 76; Новое время, 24.V.(8.V1.)1905.
      80. Русские финансы и европейская биржа в 1904 - 1906 гг. М. - Л. 1926, с. 23.
      81. DDF. Vol. 7. Paris. 1937, N 41, 46.
      82. Ibid., N 57.
      83. АВПРИ, ф. Канцелярия, 1905 г., оп. 470, д. 87, л. 245.
      84. Красный архив, 1924, т. 5, с. 35.
      85. АВПРИ, ф. Канцелярия, 1905 г., оп. 470, д. 74, л. 513 - 514, 520; д. 75, л. 62 - 69.
      86. Там же, ф. Секретный архив, оп. 462, д. 236/237, л. 9.
      87. Новое время, 28.XII.1905.
      88. АВПРИ, ф. Канцелярия, 1905 г., оп. 470, д. 80, л. 117об.
    • Чемерисская М. И. Петр Яковлевич Чаадаев
      Автор: Saygo
      Чемерисская М. И. Петр Яковлевич Чаадаев // Вопросы истории. - 1994. - № 10. - С. 61-76.
      В 1994 г. исполнилось 200 лет со дня рождения П. Я. Чаадаева. Юбилей был отмечен очень скромно. Но и это - прогресс. На состоявшемся 15 лет назад симпозиуме, посвященном этому русскому мыслителю, представлены были многие страны Востока и Запада. Недоставало только исследователей из его Отчизны. Что ж, нет пророка в своем Отечестве? Или мы, как утверждал А. С. Пушкин, ленивы и нелюбопытны? А может, речь идет об очередном запрещенном или несправедливо забытом имени в нашей истории, в числе многих возвращаемом ныне из небытия? Однозначно на эти вопросы не ответишь. Запрет на имя Чаадаева был действительно наложен в 1836 г. и отошел в историю вместе с царствованием Николая I1. Забытым это имя тоже не назовешь. Мы узнаем его, начиная постигать русскую классическую литературу, ибо Чаадаеву адресованы знаменитейшие стихи Пушкина. Обращаясь к истории русской общественной мысли, мы читаем у А. И. Герцена о статье Чаадаева в "Телескопе", подобной "выстрелу, раздавшемуся в темную ночь". На этом дело часто и заканчивается. Крупный и оригинальный мыслитель, "первый русский философ" в сознание читающей публики входит как бы "по знакомству".
      Однако и со специалистами не все просто. Оценки деятельности Чаадаева, самой его личности резко расходятся, зачастую прямо противоположны. От Герцена идет представление о Чаадаеве как выдающемся деятеле освободительного движения, сыгравшем важнейшую роль в развитии революционных идей в России. Мнение это поддерживалось и поддерживается многими авторами. За последние годы наиболее ярко оно выражено в книге В. В. Лазарева2. Он всячески подчеркивает не только биографическую, но и идейную близость Чаадаева с деятелями революционного движения, отмечает его симпатии к социализму и т. д. Противоположная тенденция восходит к М. О. Гершензону: Чаадаев - бывший декабрист, ставший мистиком и консерватором, которого революционеры ошибочно принимали за "своего"3. С некоторыми модификациями подобная точка зрения встречается у польских исследователей А. Валицкого и К. Хойнацкой4.
      Еще один взгляд: Чаадаев - чисто религиозный мыслитель, погруженный в свой внутренний мир, а в общественном плане озабоченный лишь воссоединением христианских церквей. У истоков этой тенденции - первый издатель сочинений Чаадаева (за границей) И. С. Гагарин5. Сходную точку зрения можно найти у В. Зеньковского6. Подобное представление оказало влияние и на позицию Р. Пайпса7.
      Мнение современников, продержавшееся и до наших дней: Чаадаев - крайний, воинствующий западник, проповедник западных духовных ценностей, стремившийся преобразовать Россию на западноевропейский лад. Именно таким предстает он в трудах многих отечественных и зарубежных авторов. Впрочем, американский историк Р. Макнэлли, автор специальных исследований о Чаадаеве, предлагает новый термин "вестернизатор", полагая, что термин "западник" - слишком узок8. Имеется и противоположная точка зрения: Чаадаев - славянофил, его антиславянофильские и проевропейские высказывания суть лишь полемический прием9.
      В чем же причина подобной разноголосицы? Прежде всего, конечно, в сложности и неоднозначности чаадаевского мировоззрения. Другая причина - сложность судьбы самого мыслителя и трудный путь его сочинений к читателям и исследователям.


      Петр Яковлевич Чаадаев (1794 - 1856) прожил жизнь по масштабам XIX в. довольно длинную и во многих отношениях странную. Родился он в семье богатой, знатной и просвещенной, в старину известной в среде заволжского дворянства и происходившей из христианизированных татар, чуть ли не из Чингизидов. По легендам, они связаны были также с Польшей. Отец П. Я. Чаадаева был офицер, однако не чуждался и литературы - сочинил драматическую сатиру, якобы перевод с испанского, где осмеял нравы тогдашних управителей Нижегородской губернии. По материнской линии Петр Чаадаев - внук князя М. М. Щербатова, знаменитого историка, автора книги "О повреждении нравов в России", гордившегося своим происхождением "от Рюрика"10. Родителей братья Чаадаевы (Петр и Михаил) потеряли в раннем детстве; опекуном их стал дядя, Д. М. Щербатов, а непосредственно воспитанием их занималась тетка, А. М. Щербатова. Любопытно, что вопреки тогдашнему обыкновению к ним в наставники взят был не француз, не немец, а англичанин.
      Петр с детства много читал, рано начал собирать книги. В 1807 г. он на целый день сбежал из дому, не желая присутствовать при молебне по поводу заключения Тильзитского мира - позорного, как многие тогда считали, для России. Можно сказать, это было первое его общественное выступление. С 1808 г. Чаадаев учился в Московском университете, где завязалась его дружба с А. С. Грибоедовым, Н. И. Тургеневым, И. Д. Якушкиным. В 1812 г. братья по семейной традиции вступили в Семеновской полк. Петр участвовал в Бородинском сражении, затем в битве при Кульме - в штыковой атаке. За нее молодой офицер был награжден не только русским орденом св. Анны, но и прусским Железным крестом; этот крест - единственный знак отличия, с которым Чаадаев впоследствии появлялся в свет. С 1817 г. лейб-гвардии гусарский полк, в котором служил Чаадаев, был расквартирован в Царском Селе; там, у Карамзиных, происходит его знакомство с лицеистом Александром Пушкиным.
      В жизни Чаадаева 1816 - 1820 гг. - период наибольших внешних успехов. Ум и образованность в сочетании с красотой и элегантностью создают ему, по воспоминаниям современников, репутацию самого блестящего из молодых людей. Он становится адъютантом командующего гвардейским корпусом генерала И. В. Васильчикова, говорят об ожидаемом дальнейшем его продвижении по службе.
      В жизни страны эти годы как будто тоже довольно светлые. Война окончена победоносно. Международный авторитет России огромен. В обществе предполагают, что будут произведены, наконец, те преобразования, надежды на которые связывались с именем Александра I начиная со времени его вступления на престол. Если и не очень верилось в то, что самодержец добровольно откажется хотя бы от части власти, то казалось безусловным, что просвещенный монарх отменит позорящее страну крепостное право. Передовая дворянская молодежь надеялась воздействовать на царя. Когда Александр I выразил желание ознакомиться со стихами юного Пушкина, Чаадаев переписал и передал через своего командира стихотворение "Деревня". Конечно, не из-за литературных достоинств, а из-за строчек: "Увижу ль, о друзья! народ неугнетенный // И рабство, падшее по манию царя, // И над отечеством свободы просвещенной // Взойдет ли наконец прекрасная заря?" Царь прочитал, поблагодарил "за добрые чувства" и, разумеется, ничего не предпринял.
      Знаменитые стихи Пушкина, обращенные к Чаадаеву, именно и проникнуты разочарованием в былых надеждах на "тихую славу" царских преобразований.
      Вскоре судьба Чаадаева переломилась. В октябре 1820 г, он был послан в Троппау для доклада царю о восстании Семеновского полка. Александр I принял докладчика весьма милостиво, долго говорил с ним наедине, что могло предзнаменовать производство во флигель-адъютанты, дальнейшее продвижение по службе. Однако, возвратившись, Чаадаев подает в отставку. Царь выразил неудовольствие, тем большее, что прошению об отставке предшествовал донос о существовании тайного общества, где упоминалось и имя Чаадаева (впрочем, формально он тогда в обществе не состоял). Неблагонадежный ротмистр был уволен без мундира и производства в следующий чин.
      О причинах отставки ходили различные слухи. Например, что Чаадаев якобы опоздал с донесением, поскольку отказался бить кучеров, а комфорта требовал не только для себя, и но для своего камердинера. В результате царь-де узнал о бунте в гвардии позже австрийского канцлера Меттерниха. Выяснилось, однако, что в действительности "небитый" кучер доставил Чаадаева вместе с камердинером вовремя, а к тому моменту Александр уже знал о факте восстания от фельдъегеря. Была и другая версия: Чаадаев начинал службу в Семеновском полку, там служили его ближайшие друзья, которые подверглись наказаниям; в их числе был арестован и двоюродный брат Чаадаева И. Д. Щербатов, а в таких условиях получать царскую милость было неуместно. Может быть, причина была в разговоре с Александром I с глазу на глаз, приведшем Чаадаева к окончательному разочарованию в личности царя. Так или иначе, с февраля 1821 г. Чаадаев в отставке.
      Летом того же года он вступил в тайное общество, однако активного участия в его деятельности не принимал, жил в основном в имении тетушки, много читал. В июле 1823 г. он уезжает из России. Еще ранее он вышел из масонской ложи, библиотеку свою продал Ф. П. Шаховскому - мужу двоюродной сестры и товарищу по тайному обществу. Родственники и друзья были убеждены, что Чаадаев уехал навсегда. Позже это и послужило причиной той легкости, с какой лучший его друг И. Д. Якушкин назвал его при первом же допросе.
      Чаадаев, собственно, намеревался поселиться в Швейцарии, но сперва он отправился в Англию, страну, уклад жизни которой произвел на него глубочайшее впечатление. Затем Париж, который воспринимается уже совсем по-иному, чем десять лет назад, во время прихода туда русской армии. Здесь состоялось знакомство Чаадаева с видным неокатолическим деятелем, впоследствии идеологом христианского социализма Ф. Ламеннэ. Из Франции он едет, наконец, в Швейцарию, как будто собираясь сделать ее второй родиной, но остается там недолго, а отправляется в Италию. В Риме - встреча со старым товарищем, одним из лидеров декабристского движения Н. И. Тургеневым. Затем - переезд в Германию; в Карлсбаде Чаадаев знакомится с Ф. Шеллингом, который впоследствии неоднократно повторял, что Чаадаев - один из умнейших людей и уж безусловно самый умный из всех известных Шеллингу русских. В Карлсбаде находился в то время и великий князь Константин Павлович, очень милостиво, даже любезно беседовавший и с Чаадаевым и братьями Тургеневыми.
      Шло лето 1825 года. К тому времени Чаадаев уже отказался от мысли поселиться в Швейцарии, напротив, "уверился, что сколько по белу свету ни шатайся, а домой надобно"11. Решения своего не изменил он и тогда, когда пришло известие о смерти Александра I, восстании на Сенатской площади, аресте членов тайного общества - ближайших друзей и родственников. Тургенев, которому на родине грозила смертная казнь, остался за границей.
      Чаадаев, не зная, что его ждет, отправляется в Россию. В приграничном городе Брест-Литовске его задерживают, отбирают бумаги, сорок дней держат под арестом. Доносил на Чаадаева великий князь Константин Павлович. 26 августа 1826 г. был учинен допрос: расспрашивали о масонских знаках12, о стихах Пушкина, письмах Тургенева, но главным образом, конечно, о тайном обществе. Чаадаев, отрицая свою принадлежность к обществу, объяснял связь с важнейшими его деятелями исключительно дружескими взаимоотношениями.
      К тому времени Николай I уже располагал показаниями о членстве Чаадаева в Тайном обществе, но решил к делу его не привлекать, а только держать под надзором. Его отпустили (при этом Константин Павлович уверял Чаадаева, что это он, великий князь, хлопотал перед братом о помиловании, хотя все обстояло как раз наоборот). В сентябре, примерно одновременно с Пушкиным, Чаадаев приехал в Москву. В 1826 - 1829 гг. Чаадаев живет то в Москве, то в деревне у тетки. Он мрачен, избегает людей, жалуется на болезни (действительные и мнимые), читает - преимущественно книги религиозного содержания.
      В декабре 1829 г. соседка по имени Е. Д. Панова обратилась к Чаадаеву с просьбой разрешить ее религиозные сомнения. Екатерина Панова, урожденная Улыбышева, была сестрой музыковеда А. Д. Улыбышева, автора декабристской утопии "Сон". Муж ее, помещик, разорившийся на агрономических опытах, одно время сдружился Чаадаевым, взял у него деньги в долг, потом отношения прервались. В обществе ходили слухи, что В. Панов сотрудничает с III отделением, но точно ничего не было известно. К 1829 г. Пановой было 27 лет, отношения ее с мужем были сложными. Детей у них не было.
      Была ли Екатерина Панова по-настоящему влюблена в Чаадаева, подобно другой соседке по Дмитровскому уезду, Авдотье Норовой? Ясно одно - на нервную, издерганную, очень начитанную женщину не могла не подействовать личность Чаадаева, его образ мыслей. Ясно и другое - для самого Чаадаева обращение Пановой было лишь поводом, последним, что побудило взяться за перо.
      В 1829 - 1831 гг. Чаадаев создает крупнейшее свое произведение - "Философические письма". По завершении работы он сообщает Пушкину: "Я окончил, друг мой, все, что имел сделать, сказал все, что имел сказать" (т. 2, с. 67). Вероятно, именно сознание выполненного долга преобразило Чаадаева: он вновь стал появляться в обществе, встречался с друзьями. Даже почерк его изменился - стал более четким, с отделением каждой буквы.
      В "Философических письмах" проявилось качество, характерное не только для Чаадаева, но и для русской философии в целом: сочинение, посвященное, казалось бы, отвлеченным философским категориям, все же накрепко привязано к конкретным социально-политическим проблемам страны. Разумеется, сводить все содержание "Писем" к этому нельзя - там оригинально освещены и понятие времени и шеллингианская идея тождества, и свобода трактуется с подлинно философской точки зрения. Но абстрагироваться от судеб родной страны Чаадаев не может и не хочет. Эта "политизированность" станет с тех пор особенностью, отличающей практически всех крупных русских философов (за исключением, может быть, Н. О. Лосского).
      "Философические письма" появились тогда, когда, с одной стороны, русское образованное общество под влиянием Карамзина заинтересовалось историей собственной страны, с другой - когда начал осмысливаться опыт классической немецкой философии ("любомудры"). Сочинение Чаадаева, являвшееся продолжением и развитием идей немецких философов (хотя, конечно, не только их) и началом создания философии истории именно на материале истории России, было не просто самовыражением одинокого мыслителя, но отвечало интеллектуальным потребностям страны.
      Содержание "Философических писем" - размышление о путях человека и человечества к высшей свободе, которая одновременно станет и подчинением высшей воле, о пути народов к великому единству, то есть к царству Божию на земле. С точки зрения этого царства Божьего, единого человечества, Чаадаев взирает на страны и эпохи. Западноевропейское средневековье кажется ему пронизанным духом единства и противопоставляется античности, культура которой представлялось апофеозом разобщенности. Обращаясь к Востоку, Чаадаев указывает, что замкнутость или сознание своей исключительности помешали Китаю, воспользоваться собственными достижениями, а Индию превратили в добычу завоевателей. Этим странам противопоставлен мусульманский Восток, народы которого, позже других вступив на историческую арену, но руководимые идеей единства, сумели не только усвоить достижения древней культуры, но и оказать просвещающее влияние на других, в частности на Западную Европу. Что же касается самих европейских народов, то они, по мнению Чаадаева, именно на пути к достижению общечеловеческих целей сумели обрести свободу, порядок, благополучие.
      Какова же роль России в общечеловеческом развитии? Автор "Философических писем" дает ответ довольно неутешительный. "Раскинувшись между двух главных делений мира, между Востоком и Западом, мы должны были бы сочетать в себе два великих начала... и объединить в нашей цивилизации историю всего земного шара. Не эту роль предоставило нам Провидение. Напротив, оно как будто совсем не занималось нашей судьбой... Опыт времен для нас не существует. Века и поколения протекли для нас бесплодно... Одинокие в мире, мы миру ничего не дали, ничего у мира не взяли" (т. 1, с. 329).
      Для тех, кому кажется, что Чаадаев слишком суров к родной стране, можно напомнить - это 1829 год: Л. Н. Толстой и Ф. М. Достоевский еще дети, значимости теории Н. И. Лобачевского не понимают даже математики, русская иконопись средних веков будет открыта только в конце века. Был, конечно, Пушкин, но Чаадаев, восхищаясь дарованием младшего друга, полностью оценить его общекультурную значимость сумел несколько позже. Оставалось военное и государственное могущество России, но этого, по убеждению Чаадаева, было недостаточно, чтобы войти в историю мировой цивилизации: "Чтобы заставить себя заметить, нам пришлось растянуться от Берингова пролива до Одера" (т. 1, с. 330).
      Первопричину подобного положения вещей Чаадаев видит в том, что Россия восприняла религию, а с ней и основы культуры, от Византии, стоявшей вне Запада и Востока. Изоляционизму и государственничеству российского православия Чаадаев противопоставляет католицизм с его идеей всеобщности и надгосударственности. Впрочем, сам он в отличие от многих своих современников - М. С. Лунина, В. С. Печерина, И. С. Гагарина - никогда формально в католичество не переходил. Для Чаадаева католицизм был социокультурным феноменом, а не суммой догм или, тем более, обрядов.
      Каков же выход из создавшейся исторической ситуации? В "Философических письмах" речь идет только о пути для конкретного человека. Это путь морального совершенствования, приобщения к сути общечеловеческой культуры, а не к внешним ее атрибутам. В российских условиях путь этот особенно труден. Как подчеркивается во втором "Письме", "придется создать для себя заново все, вплоть до воздуха для дыхания, вплоть до почвы под ногами" (т. 1, с. 346) - и воздух и земли страны пропитаны рабством.
      Итак, закончив "Философические письма", Чаадаев вернулся в свет. Вскоре он становится в московском обществе весьма заметной фигурой. С сочинением его, существующим пока в рукописи на французском языке, мало кто знаком, но многим известно, что он является автором значительного произведения. И практически вся образованная Москва повторяет и передает высказывания, мнения, невеселые шутки Чаадаева. Живет он в доме Левашовых на Новой Басманной (отсюда прозвище "басманный философ"). Среди многочисленных гостей левашовского дома, в Английском клубе, в московских салонах Чаадаев высказывает свои соображения о том, что творится в стране и в мире. Ближайшим другом его в это время становится генерал М. Ф. Орлов, некогда принимавший капитуляцию Парижа, впоследствии видный декабрист, пощаженный Николаем I по просьбе его брата, А. Ф. Орлова, пообещавшего стать "цепным псом" императора. Над Чаадаевым и Орловым посмеиваются за то, что они "витийствуют средь пошляков". Однако власти этим витийством встревожены и намерены разделаться с неугодными - хотя бы литературно.
      Повод для этого нечаянно представился. К 1833 г. помещик Чаадаев окончательно оскудел, последние имения пущены с торгов. (Позже он будет подчеркивать, что не владеет ни клочком земли.) От некогда огромного состояния ничего не осталось, и он решил проситься на государственную службу, изложив свои проекты преобразований в области просвещения. Но встретил отказ. Почти в то же время М. Ф. Орлов просил принять его в армию, хотя бы рядовым, и тоже - отказ. В этих прошениях была усмотрена слабость, стремление к капитуляции. Писатель М. Н. Загоскин получил свыше "заказ" на осмеяние "московских краснобаев". Быстро появилась пьеса "Недовольные", герой которой чертами личности напоминает Чаадаева, а семейной ситуацией Орлова. Суть в том, что сей "недовольный", узнав ошибочно о назначении его на некую должность, не только радостно ее принимает, но и начинает изображать из себя вельможу... Пьеса потерпела полный провал. Среди отрицательных отзывов выделялись статьи А. С. Пушкина и В. Г. Белинского.
      Среди персонажей загоскинской пьесы есть один, выпадающий из биографического ряда, - сын главного героя. У Чаадаева детей не было, сыну Орлова было 15 лет. Некоторыми чертами (образование, полученное в Германии) этот персонаж напоминает братьев Киреевских; шире - должен был олицетворять младшее поколение, подверженное влиянию "недовольных". Действительно, если в 1834 г. Чаадаев, по свидетельству Герцена, выражал сомнение в том, что в России есть еще молодые люди, то к 1836 г. его окружала молодежь, и притом незаурядная. С Киреевскими Чаадаев познакомился раньше в салоне их матери А. В. Елагиной. Иван Киреевский, в то время еще далекий от своего будущего славянофильства, пытался издавать журнал "Европеец", а когда журнал запретили, обратился к Чаадаеву за помощью в составлении ходатайства о снятии запрета.
      Е. Г. Левашова, хозяйка того дома, где жил Чаадаев, женщина во многих отношениях незаурядная, поддерживала постоянную переписку со ссыльными Герценом и Огаревым. Примечательно, что Огарев, задумав издание журнала, намерен был привлечь Чаадаева к сотрудничеству. Оставшийся в Москве член герценовского кружка Н. Х. Кетчер был лечащим врачом семьи Левашовых, а одно время женихом их дочери Лидии. В доме Левашовых некоторое время жил и М. А. Бакунин, которого позже Чаадаев назовет своим воспитанником. В 1836 г. приехавшие в Москву из Германии Ф. И. Тютчев и И. С. Гагарин сочли необходимым явиться с визитом к Чаадаеву, о котором были наслышаны от "самого" Шеллинга. Позже Чаадаев отмечал, какую роль в его жизни сыграло сочувствие молодых "горячих сердец" (т. 2, с. 196).
      Все попытки Чаадаева напечатать "Философические письма" были неудачны. Весной 1831 г. Пушкин увез в Петербург "Философическое письмо N3", собираясь пристроить его на французском языке через французского книгопродавца Белизара. Не получилось. В 1832 г. Чаадаев пытается напечатать два отрывка уже по-русски (значит был перевод!) у московского типографа Семена. Это было опровержение мнений протестантов о католицизме и отрывок о Моисее. Публикацию запретила цензура Духовной академии. В 1835 или в начале 1836 г. два "Письма" Чаадаев отдал в "Московский наблюдатель", вокруг редакции которого группировались близкие ему по духу люди, в частности М. Ф. Орлов. Однако и здесь - безуспешно.
      Именно новые молодые друзья помогли сдвинуть дело публикации с мертвой точки. Результат, правда, оказался довольно неожиданным. Кетчер и Бакунин были дружны с Белинским, - в то время ведущим сотрудником журнала "Телескоп". Кетчер, кроме того, был близок к самому редактору-издателю журнала Н. И. Надеждину. У Чаадаева уже был опыт сотрудничества в "Телескопе" - в 1832 г. там были опубликованы без подписи его заметки об архитектуре и несколько афоризмов. Позже Надеждин утверждал, что получил текст от переводчика А. Норова (брат декабриста В. Норова и Авдотьи Норовой, сосед Чаадаева по подмосковному имению) и только после публикации, встретив Чаадаева в Английском клубе узнал о его авторстве.
      Трудно сказать, насколько это соответствует истине. Известно только, что особых симпатий между Надеждиным и Чаадаевым не было. Еще в 1829 г. в очерке "Сонмище нигилистов" Надеждин, осмеивая моду на немецкую философию, указывал, что теоретиком новоиспеченных романтиков является "знаменитый Чадский, великан философического сумрака наших времен". Подчеркивалось, что этот теоретик постоянно ссылается на "великого Шеллинга". Образ, конечно, собирательный, но намеки на Чаадаева достаточно ясные. Тем не менее в 1836 г. Надеждин решил опубликовать "Философические письма". Первое (без подписи) увидело свет в N15 "Телескопа".
      Первое и второе письма во всем корпусе "Философических писем" имеют вводный характер. Они содержат объяснение тех трудностей, которые стоят на пути русских, желающих постигнуть истину. Дальше шло изложение собственных взглядов автора. Однако, будучи напечатано отдельно, первое письмо приобретало характер самостоятельного произведения, превращалось, по выражению Герцена, в "мрачный обвинительный акт", производивший особое впечатление именно благодаря моменту, когда он был опубликован. Разумеется, этот обвинительный акт не мог не вызвать возражений. Отвечать Чаадаеву хотел Е. А. Баратынский. Написал статью и А. С. Хомяков - будущий лидер славянофилов.
      В 1938 г. в архиве Пушкинского дома в Ленинграде М. Н. Ясинским был обнаружен оттиск статьи-возражения на "Философическое письмо", написанной также в виде письма к даме. Ясинский полагал, что это ответ Баратынского. Н. И. Мордовченко в 1951 г. атрибутировал статью как принадлежащую перу Хомякова. Опубликовал этот материал английский исследователь Р. Темпест в Париже в 1986 году. Конечно, 1938 и 1951 годы - не самые подходящие для углубления в историю российской культуры, но с тех пор прошли десятки лет, а отечественные исследователи не удосужились извлечь из известнейшего архива интереснейший материал. Впрочем, сравнительно недавно В. В. Сапов отыскал в московском архиве материалы, связанные с делом "Телескопа", где имеется и данная статья. У исследователя есть сведения, позволяющие утверждать, что автором ее является митрополит Филарет (Дроздов)13.
      Автор статьи излагает свои возражения против отдельных постулатов "Философического письма". При этом, разумеется, нигде не назван Чаадаев, хотя имя это ни для кого секрета не составляло. Слова о светлых лучах, пронизывающих мрак над Европой, по мнению автора, "относятся только к открытиям, касающимся до совершенствования вещественной жизни, а не духовной; ибо сущность религии есть неизменный вовеки дух света, проникающий во все формы земные. Следовательно, мы не отстали в этом отношении от других просвещенных народов; а язычество еще таится во всей Европе; сколько еще поклонников идолам, рассыпавшимся в золото и почести! Что же до условных форм общественной жизни, то пусть опыты совершаются не над нами; можно жить мудро чужими опытами". Настоящее России автор оценивает довольно сурово, но объясняет недостатки духовной жизни страны подражанием Западу. С оценкой прошлого, высказанной в "Философическом письме", он решительно не согласен, ссылаясь на памятники русской средневековой литературы и на роль Руси в защите Европы от монголов, а христианского мира от Корана.
      Некоторые чаадаевские мысли перетолкованы в статье по-своему: "Положение наше ограничено влиянием всех четырех частей света и мы - "ничто", - как говорит сочинитель Философического письма, - но мы - центр в человечестве европейского полушария, море, в которое стекаются все понятия. Когда оно переполнится истинами частными, тогда потопит свои берега истиной общей. Вот, кажется мне, то таинственное предназначение России, о котором так беспокоится сочинитель". Наиболее остроумным представляется следующее возражение автора статьи. Процитировав рассуждение Чаадаева о том, что массы сами не мыслят, а мыслят лишь отдельные мудрецы, и следующее за этим горестное восклицание "где наши мыслители, где наши мудрецы?", автор отмечает: "Он отрицает этим свою собственную мыслительную деятельность"14.
      Однако остроумные и плоские, глубокие и поверхностные возражения на "Философическое письмо" света не увидели, как, впрочем, и согласные с ним мнения.
      К середине 1830-х годов царское правительство практически отказывается от традиций просвещенного абсолютизма, идущих от Петра I и Екатерины II. Охранительность, консерватизм, противостояние передовым идеям находят выражение в теории официальной народности. Наиболее кратко она выражена знаменитой триадой "Православие, самодержавие, народность", которую министр просвещения С. С. Уваров обнародовал в 1834 году. И вот через два года со страниц журнала доказывается, что православие отторгло страну от общего развития человечества, народность прозябает в невежестве и растет не развиваясь, а самодержавие, даже в лице лучших своих представителей, как Петр I, способно лишь навязать внешние атрибуты цивилизации.
      Естественно, первым, кто потребовал расправы, был Уваров. 19 октября 1836 г. он представил в главное управление цензуры доклад, где говорилось, что "Философическое письмо" изобличает ненависть автора к отечеству и внушает опасные идеи по поводу его прошлого, настоящего и будущего. На другой день доклад был передан царю. Николай I начертал на нем повеление: "Прочитав статью, нахожу, что содержание оной смесь дерзкой бессмыслицы, достойной умалишенного: это мы узнаем непременно, но не извинительны ни редактор журнала, ни цензор. Велите сейчас журнал запретить, обоих виновных отрешить от должности и вытребовать сюда к ответу"15. Так Чаадаев был определен в сумасшедшие лично главой государства.
      20 октября Ф. Ф. Вигель, директор департамента иностранных исповеданий, смолоду знавший Чаадаева и ненавидевший его, обратился с доносом к митрополиту Серафиму, ведавшему духовной цензурой. Тот, изучив крамольный журнал, направил возмущенное письмо шефу жандармов А. Х. Бенкендорфу. А у него уже были инструкции, полученные непосредственно от царя.
      29 октября в квартире Чаадаева в доме Левашовых был произведен обыск с изъятием всех бумаг. Обыск состоялся и в квартире Белинского - сам критик в то время находился в Премухине, тверском имении Бакуниных. 1 ноября Чаадаев был вызван к московскому полицмейстеру Л. Цынскому, который объявил ему, что по распоряжению правительства он считается сумасшедшим. В сумасшедший дом сажать не стали (зато адресата "Письма", Панову, муж, воспользовавшись случаем, отправил в соответствующее заведение). К Чаадаеву был приставлен вечно пьяный полицейский лекарь, который должен был каждый день свидетельствовать состояние здоровья "больного".
      В ноябре было принято решение и о других участниках "дела". Надеждина выслали в Усть-Сысольск (ныне Сыктывкар); цензора - выдающегося арабиста А. В. Болдырева, ректора университета - уволили от всех должностей; журнал был закрыт.
      Хотя веления самодержца не могли обсуждаться, Уваров высказал в письме к царю недовольство мягкостью расправы: "Статья, направление которой совершенно неожиданно обнаружило не бред безумца, а скорее систематическую ненависть человека, хладнокровно оскорбляющего святая святых и самое драгоценное своей страны", является, по мнению министра, "настоящим преступлением против народной чести, также и преступлением против религиозной, политической и нравственной чести"16. Отменить царское решение Уваров, конечно, не мог, но он принял свои меры. "Я счел необходимым, - докладывал царю министр, - предупредить на всякий случай различные цензурные комитеты, зависящие от министерства, чтобы они не пропустили в журналах ни одной статьи, касающейся "Телескопа"... Позволю себе высказать мнение, что в настоящее время обсуждение этой диатрибы "Телескопа" только усилило бы зло"17.
      Итак, о "Философическом письме" нельзя было отзываться на страницах русской печати. Всем цензурным комитетам было предписано не допускать упоминаний о "Письме", даже критических. Конечно, убедить в том, что его не было, министр не мог даже непосредственно подчиненных ему цензоров. Один из них записал в дневнике свое впечатление от произведения Чаадаева: "Я думаю, это просто невольный пророк новых идей, которые теплятся в умах. Наблюдая вещи ближе и без предубеждения, ясно видно, куда стремится все нынешнее поколение"18.
      Реакция общества оказалась совсем не такой, как, вероятно, ожидали власти. Если при появлении "Письма" многие были не согласны с Чаадаевым, а иные даже возмущены, то теперь все стремились выразить сочувствие опальному. Одним из первых навестить его приехал, при всех орденах, И. И. Дмитриев - баснописец и бывший министр. Хомяков уничтожил свою статью с возражениями. Не отправил письма с замечаниями и Пушкин, отметив для себя: "Ворон ворону глаза не выклюнет"19.
      Сам Чаадаев вначале растерялся, пытался оправдываться, уверял, что его неправильно поняли. Однако вскоре душевные силы к нему вернулись. В 1837 г., едва сняли унизительный медицинский надзор, Чаадаев вновь берется за перо. Не для печати - это навсегда запрещено - он пишет "Апологию сумасшедшего". В этом произведении отразились те изменения во взглядах Чаадаева, которые произошли за несколько лет со времени создания "Философических писем".
      Основная идея - единства человечества - осталась прежней. Были до некоторой степени пересмотрены только представления о том, какое место занимают в этом единстве различные народы и группы народов. Результаты революции 1830 г. во Франции, приведшей к власти финансовую олигархию, высказывания ведущих европейских идеологов, например, Ф. Гизо, проникнутые идеей национальной или европейской исключительности, развитие философской жизни в Германии, где взгляды Шеллинга отступали перед натиском новых идей, и многие другие факторы вызвали у Чаадаева некоторое разочарование в перспективах развития Западной Европы. С большим вниманием он стал относиться к другим странам. В беседах с педагогом И. А. Ястребцовым, нашедших отражение в книге последнего, шла речь о роли, которую предстоит в будущем играть России и Соединенным Штатам Америки. В письме к католическому деятелю барону Ф. д'Экштейну Чаадаев говорит о значении индийской и вообще восточной философии, о том, что мудрости Запада есть чему поучиться у Востока (т. 2, с. 104).
      Разумеется, наибольшее внимание уделяет он судьбам родной страны. Уже в 1835 г. в письме А. И. Тургеневу Чаадаев подчеркивал, что Россия призвана "обучить Европу бесконечному множеству вещей, которых ей не понять без этого... Таков будет логически результат нашего долгого одиночества: все великое приходило из пустыни" (т. 2, с. 99). В "Апологии сумасшедшего" Чаадаев пишет, что его зря упрекают в отсутствии любви к Родине - он просто не привык любить Отечество с закрытыми глазами. Теперь он верит, что Россия способна выполнить свою миссию в отношении человечества, что отсутствие европейского" опыта может сослужить ей в этом службу. Залог великого будущего русского народа в самом существовании таких личностей, как Петр Великий, Ломоносов, Пушкин.
      Однако путь к достижению этого будущего - не в самоизоляции, не в национальном бахвальстве, а в приобщении, как можно более полном, к общечеловеческой культуре. Чаадаев склонен признать, что несколько излишне превознес страны Западной Европы, но в том, что касается осуждения лжепатриотизма, его позиции стали еще тверже. "Забыв о том, что сделал для нас Запад, - пишет Чаадаев об ультра- патриотах и славянофилах, - не зная благодарности к великому человеку, который нас цивилизовал, и к Европе, которая нас обучила, они отвергают и Европу и великого человека" (т. 1, с. 530).
      Собственную судьбу Чаадаев рассматривает как закономерное проявление общественного процесса: "Вы понимаете теперь, откуда пришла буря, которая только что разразилась надо мной, и вы видите, что у нас совершается настоящий переворот в национальной мысли, страстная реакция против просвещения, против идей Запада, - против того просвещения и тех идей, которые сделали нас тем, что мы есть, и плодом которых является эта самая реакция, толкающая теперь нас против них". Чаадаев желает славы своей стране, ценит высокие качества своего народа, но, отмечает он, "патриотическое чувство, одушевляющее меня, не совсем похоже на то, чьи крики нарушили мое спокойное существование" (т. 1, с. 533).
      После дела Чаадаева и "Телескопа" уваровщина - идеологическое воплощение николаевского режима, казалось, шла от триумфа к триумфу. Если Уваров и его присные и не спровоцировали гибель Пушкина, то во всяком случае она была им на руку (вдобавок для Уварова Пушкин - личный оскорбитель). Вслед за тем - высылка Лермонтова (кстати, в близком окружении царя всерьез рассматривался вопрос, не объявить ли сумасшедшим и этого лейб-гусара), а через четыре года и его гибель. Любой пустяк - не та песня, неосторожность в личном письме (пример - судьба Герцена), мог повлечь за собой репрессии. Но и те представители культуры, кого правительство не подвергало прямому преследованию, ощущали свою чуждость, ненужность: формировалось поколение "лишних людей". И вот в эти годы Чаадаев, как отметил позже Хомяков, играя в игру, известную под названием "Жив, курилка!" Несмотря на видимую шуточность формулировки, за этим стояли очень серьезные вещи.
      Опубликованное в "Телескопе" "Философическое письмо" поставило те вопросы, над которыми предстояло биться не одному поколению русской интеллигенции: место России в мире и место образованных людей в России. Впервые был поставлен, а позже развит а "Апологии сумасшедшего" вопрос о проблеме выбора дальнейшего пути, стоявшей перед страной. Хотя отвечать на чаадаевское "Письмо" правительство запретило, практически вся русская общественная мысль 30 - 40-х годов XIX в. именно и занята была поисками ответа на них. В стране шла беспрерывная умственная работа; Чаадаев не просто был ее участником, но прилагал все усилия, чтобы не дать ей остыть. Высказываниями (порой ироническими и парадоксальными), самой своей личностью он не давал отойти от высокой духовной жизни, погрузиться в рутину и душевное рабство.
      В бытовом отношении ему жилось все хуже. Денег, присылаемых из деревни братом, не хватало. Михаил Яковлевич был человек тоже незаурядный; однако, сломленный жизнью, постоянно опасавшийся обыска (он хранил бумаги декабристов, включая записки о казни пятерых), импульсивно щедрый по отношению к крестьянам и вдобавок злоупотреблявший спиртным, он никак не мог быть хозяйственным помещиком. Петр Яковлевич жил все в том же флигеле на Новой Басманной, однако дом этот Левашовым уже не принадлежал - он был продан после смерти Е. Г. Левашовой в 1839 году. Новому квартирохозяину надо было платить, что Чаадаев делал весьма нерегулярно. Флигель был запущен, обои отклеивались, печи дымили, само здание держалось, по выражению В. А. Жуковского, "одним духом" (тем не менее, как доказывают В. и Л. Саповы, простояло до наших дней)20.
      Регулярно в квартирке Чаадаева собирались писатели, мыслители, ученые, генералы, светские дамы, иностранные путешественники. Чаадаев также посещал салоны - сперва З. А. Волконской, потом К. К. Павловой, Елагиных, Свербеевых. По словам Вяземского, Чаадаев как бы преподавал "с подвижной кафедры, которую он переносил из салона в салон"21. В безгласной России именно салоны и были единственным средоточием общественной жизни. Там не только обсуждались новости культуры и политики, но и исполнялись литературные и музыкальные произведения, велись философские споры; там завязались дискуссии между западниками и славянофилами. Как отмечал Чаадаев в письме Вяземскому от 29 апреля 1847 г., "в наших толках очень много толку" (т. 2, с. 199).
      Разумеется, как во всяком суррогате нормальной общественной жизни, в этом салонном бытии многое оказывалось уязвимым, что и отражено в таких произведениях, как "Возвращение Чацкого" Е. Д. Растопчиной, "Современная песня" Д. В. Давыдова. В ней фигурирует персонаж, который, по мнению Чаадаева, был карикатурой на него: "Утопист, идеолог, // Президент собранья, // Старых барынь духовник, // Маленький аббатик, // Что в гостиных бить привык // В маленький набатик". Примечательно и описание свиты "президента" с упоминанием некоего "прапорщика в отставке", то есть Бакунина. Бакунин, Герцен, Огарев, Белинский принадлежали к ближайшему окружению "басманного философа". Близок с ним был и Т. Н. Грановский. Большим почитателем Чаадаева являлся И. С. Гаранин - товарищ Лермонтова по кружку шестнадцати.
      Виднейшие славянофилы - Киреевские, Аксаковы, Хомяков - это не только оппоненты, но и друзья Чаадаева. Представление о мессианском избранничестве того или иного народа в библейском ли, в гегельянском ли смысле для Чаадаева всегда было неприемлемо. Именно возможность таких выводов из гегельянской философии истории и заставила его настороженно отнестись к гегельянству в целом, о чем свидетельствует его письмо Шеллингу, написанное в 1842 году (т. 2, с. 144). Неприятие теории национальной исключительности резко противопоставляло Чаадаева славянофилам. Однако считать его западником тоже невозможно полностью, так как это требовало бы признания им избранности западноевропейских стран. Чаадаеву, например, казалось асбурдным даже выражение "Западное", или "европейское просвещение", так как существует, по его мнению, только единое общечеловеческое просвещение (т. 1, с. 559).
      Интеллектуальный, подъем 40-х годов XIX в., включая деятельность славянофилов, заставил Чаадаева довольно оптимистично смотреть на судьбу России, но возможность исполнения ею своего долга перед человечеством лежала, разумеется, на путях приобщения к общемировой культуре. Чаадаев не мог не ценить в славянофилах то, что его младший современник С. Кьеркегор позже назвал (высказываясь по другому поводу) "серьезным отношением к самому себе". Однако, высоко отзываясь о трудах славянофилов, даже пропагандируя их на Западе, Чаадаев делал из этих изысканий собственные выводы и призывал говорить до конца: признать, что сохранение общинного быта послужило питательной средой для упрочения крепостного права, что преступления Ивана Грозного стали возможны не столько из-за особенностей его личности, сколько из-за специфики социально-исторической действительности страны. По- новому осмысливает Чаадаев и преобразования Петра I. Не каприз самодержца (как считали славянофилы) и не воля великого человека (как полагали многие западники и к чему первоначально склонялся Чаадаев), а закономерности исторического развития заставили Россию вступить на новый путь, по которому она должна шествовать и впредь.
      Дружба с Пушкиным окружала Чаадаева особым ореолом в глазах литераторов. И. С. Тургенев дарит ему первые свои книги. Я. П. Полонский посвящает стихи, прося благословить "с музою союз". Не обнаружив своего имени в книге, посвященной молодости Пушкина, Чаадаев саркастически заметил, что потомки заглянут и в сочинения поэта, узнают, что Пушкин гордился дружбой Чаадаева. Однако когда к нему обратились с предложением написать воспоминания о Пушкине, он отказался - легко сказать о том, что говорить можно, но как умолчать о том, о чем говорить нельзя.
      В январе 1847 г. друзья провожали Герцена за границу. Первый тост Герцен предложил за Чаадаева, самого старшего из собравшихся. Много лет спустя, вспоминая об этом, автор "Былого и дум" писал: "Как жаль, что у последующих поколений не было таких предшественников". Еще через год в Европе разразилась революция. Царизм ответил на нее усилением реакции внешней и внутренней. Поездки за рубеж были запрещены, тех, кто там находился, срочно вытребовали домой или объявили врагами Отечества. Цензура свирепствовала. Сведения из Европы доходили скупо и в искаженном виде. Чаадаев, однако, старался следить за событиями. Он видел появление новых сил на исторической арене - пролетариата, социалистических идей22.
      Западноевропейский утопизм давно привлекал внимание Чаадаева. По складу своего мировосприятия он прежде всего сочувствовал тем направлениям утопической мысли, которые имели религиозную окраску, - учениям Ф. Ламеннэ, П. Лекордера, А. Сен-Симона. С религиозной христианской точки зрения воспринимал он и справедливость требований обездоленных слоев общества, хотя в целом осуждал насильственные действия. Среди афоризмов Чаадаева выделяется такой: "Социализм победит, но не потому, что он прав, а потому, что неправы его противники" (т. 2, с. 506).
      Чаадаев не был революционером. Но у него возникла надежда, что революционная буря разбудит, наконец, и его Родину, выведет народ из рабской покорности, заставит сделать шаг по направлению к "Царству Божию на земле". И Чаадаев, изысканный интеллектуал, над чьей чопорностью посмеивались даже ближайшие друзья, задумывается о том, чтобы обратиться к народу. Человек, чьи основные произведения были написаны по-французски, в 1848 - 1849 гг. составляет по-русски два удивительных сочинения. Один - проповедь Петра Басманского (прозрачный псевдоним) о греховности богатства (т. 1, с. 550, 553). Другой - листовка. Чаадаев обращается к "братьям .горемычным", сообщает им, что "братья ваши разных племен, на своих царей государей поднялись, все восстали до единого человека! Не хотим, говорят, своих царей государей, не хотим их слушаться... Не хотим царя другого окромя царя небесного" (т. 1, с. 550). Справедливости ради следует отметить, что ни проповедь, ни листовка до народа не дошли23, хотя проповедь и получила распространение среди его знакомых.
      В начале 1850-х годов за границей появились работы Герцена, в которых большое место уделялось Чаадаеву и его "Философическому письму". Чаадаев обрадовался, написал Герцену благодарственное послание, в котором выражал уверенность, что "Вы не станете жить сложа руки и зажав рот, а это главное". О себе Чаадаев там же замечает, что ему, кажется, "суждено было быть примером не угнетения, против которого восстают люди, а того, которое они сносят с каким-то трогательным умилением и которое, если не ошибаюсь, по этому самому гораздо пагубнее первого" (т. 2, с. 256).
      Существует и еще одно письмо Чаадаева, написанное почти одновременно с только что процитированным и адресованное шефу жандармов А. Ф. Орлову. В этом послании Чаадаев резко осуждает Герцена, утверждая, что тот приписал ему "собственные свои чувства" (т. 2, с. 266). Орлов, впрочем, письмо вернул не читая. Чаадаев на вопрос племянника, зачем же была эта "ненужная низость", ответил искренне: "Мой дорогой, все дорожат своей шкурой"24. Напомним только, какое это было время. За словарь иностранных слов, за чтение письма Белинского Гоголю петрашевцы были приговорены к смертной казни, лишь в последний момент замененной каторгой. Чего же мог ожидать человек, которого "лондонский агитатор" объявил вдохновителем революционных идей?
      Примерно в это же время Орлов спросил у Чаадаева о Бакунине. Последний находился тогда в Петропавловской крепости, имя его после революционного Славянского съезда, после Дрезденского восстания гремело по всей Европе, а в России произносилось со страхом. Чаадаев не колеблясь ответил: "Мой воспитанник"25. Между тем страна шла к катастрофе. Долгие годы после победы над Наполеоном казалось, что, каковы бы ни были недостатки в экономическом, культурном и политическом развитии России, военная мощь ее бесспорна. За время царствования Николая I Россия выиграла войны против Персии и Турции, подавила восстания в Польше и Венгрии. Только горцы на Кавказе не желали сложить оружие, но этому находились объяснения - рельеф, мусульманский фанатизм, помощь извне. Николай I считал военное дело главной своей заботой, однако проявлялась она не лучшим образом. Дисциплина в армии основывалась на телесных наказаниях, главное внимание уделялось выправке и амуниции. Оружие устарело. В армии, как и везде, процветало казнокрадство, среди офицеров предпочтение отдавалось не самым способным, а исполнительным. Дороги не строились и не ремонтировались - предполагалось, что бездорожье спасло страну в 1812 г. и оно же спасет впредь. Такова была николаевская Россия, когда ей пришлось выступить против Востока и Запада сразу - против Турции, Англии и Франции.
      Чаадаев, проведши молодость в сражениях, в зрелые годы стал пацифистом и, по свидетельству современников, высказывал удивление, что цивилизованные страны держат армии, надеясь с помощью оружия решить какие-то проблемы. Однако когда Крымская война началась, он сразу понял, что поражение России неизбежно. Отставной ротмистр не был великим стратегом, просто он ясно видел, что страна, противопоставившая себя всем, страна, бытие которой основано на рабстве, коррупции и безгласности, не может победить. "В противоположность всем законам человеческого общежития, - писал Чаадаев, - Россия шествует только в направлении собственного порабощения и порабощения всех соседних народов. И потому было бы полезно не только в интересах других народов, а и в ее собственных интересах- заставить ее перейти на новые пути" (т. 1, с. 569). Однако, понимая закономерность и даже необходимость катастрофы, Чаадаев не мог ей радоваться. Обращаясь воспоминаниями к победоносной войне, в которой сам участвовал, Чаадаев восклицал: "Нет, тысячу раз нет, не так мы в молодости любили нашу Родину" (т. 1, с. 571). Главное отличие он видел в том, что его поколение, люди, взявшие Париж, не противопоставляли свою отчизну человечеству, не поучать, стремились, а учиться.
      Чаадаев дожил до того момента, когда многим показалось, что поражение действительно повернет Россию на новые пути. С новым царем Александром II даже Герцен связывал великие надежды. Чаадаев же был настроен совсем иначе, ему, по свидетельству мемуаристов, было "страшно за Россию". Некоторые современники, например, А. И. Дельвиг, связывали подобную позицию с привычкой к фрондерству; такая же точка зрения представлена и в книге Б. Н. Тарасова26. Однако вряд ли это соответствует действительности. Во-первых, характер Александра II был отлично известен Чаадаеву со слова Жуковского - воспитателя императора. Во-вторых, и самое главное, не мог человек, проживший более 60 лет, почти все время в России, верить, что некие реформы, на которые туманно намекал испуганный военно-политическим крахом царь, смогут действительно преобразовать страну, вывести ее на дорогу, предназначенную Провидением.
      Чаадаева раздражало, что люди, при Николае молчавшие, открывшуюся теперь возможность говорить используют для славословий новому самодержцу; раздражали и почести, оказываемые армии, проигравшей войну. Чаадаев помнил уже одну "александровскую весну", помнил, как быстро "исчезли юные забавы". Не лучших времен он ожидал, а худших, и твердо решил, что не переживет их. В 1855 г. было составлено его завещание (бумаги и книги двоюродному племяннику М. И. Жихареву, остальное слугам). Вскоре он запасается рецептом на мышьяк. Современники свидетельствуют, что иногда среди оживленного разговора о грядущей либерализации Чаадаев вдруг демонстрировал этот рецепт.
      Мышьяк ему, однако, не понадобился. Воспаление легких в несколько дней убило старого философа. Он успел причаститься (у православного священника, разумеется) и похоронен был в день Пасхи на кладбище Донского монастыря, рядом с некогда любившей его Авдотьей Норовой, умершей еще в 1835 году. По странному совпадению, тут же находится и могила А. В. Болдырева, пострадавшего в 1836 г. по "чаадаевскому делу".
      В письме Герцена, написанном в мае 1856 г., есть строки о том, что "П. Я. Чаадаев, собираясь ехать сюда, - умер"27. Трудно сказать, какими сведениями располагал Герцен, насколько твердым было стремление Чаадаева уехать в конце жизни за границу и насколько оно было выполнимо. Факт, однако, что такое намерение признавалось правдоподобным (оно менее удивительно, чем планы самоубийства со стороны религиозного человека) и известие в этом смысле достигло берегов Темзы, что Герцен этому известию верил. Возможно, именно с заграничными планами связано то обстоятельство, что у вечно сидевшего в долгах Чаадаева к моменту кончины оказалась довольно крупная сумма денег.
      Посмертная судьба Чаадаева примечательна тем, что в какой-то степени отражает историю страны. Понадобилась отмена крепостного права, чтобы о Чаадаеве и его идеях стало возможно говорить в российской печати (а в 1859 г., в разгар новой "александровской весны", цензура запретила Чернышевскому напечатать статью об "Апологии сумасшедшего"). Понадобилась революция 1905 г., чтобы появилось первое, весьма неполное, собрание его сочинений и писем. Новый этап в освоении чаадаевского наследия начался после 1917 года28.
      В 1918 г. в последнем перед закрытием номере "Вестника Европы" были опубликованы чаадаевские материалы из архива Е. А. Свербеевой. В 30-е годы Д. И. Шаховской - внук двоюродной сестры Чаадаева, той, что была замужем за декабристом Ф. П. Шаховским, в прошлом видный либеральный деятель, обнаружил пять "Философических писем", не включенных в прежнее собрание сочинений, а также статьи, материалы допроса, прокламацию и др. Готовились новое собрание сочинений. Но в 1939 г. Шаховской был репрессирован, а собрание так и не увидело света. В той атмосфере, которая воцарилась в стране после войны, Чаадаев был явно не ко двору. В пору "хрущевской оттепели" к его наследию вновь обращаются исследователи.
      Однако книга о Чаадаеве в серии "ЖЗЛ" вышла уже в 1965 году. Она была встречена с огромным интересом, тем более что содержала обширные цитаты из его сочинений, а затем подверглась суровой критике на страницах коммунистической печати. На некоторое время о Чаадаеве снова замолчали. Только с началом так называемой перестройки в 1987 г. в Москве вышел том статей и писем Чаадаева. По полноте охвата это издание гораздо скромнее, чем планировавшееся Шаховским, но значительно богаче по сравнению с изданием 1913 года. В 1991 г. (по странному совпадению, именно в год крушения системы), появилось, наконец, и научное издание - Полное собрание сочинений и избранные письма. Вышли труды Чаадаева и в серии "Философское наследие".
      Особенности исторического пути России не могут не волновать мыслящих людей нашей страны. Отчего и когда началась изоляция России, существовала ли она вообще, а если да, то была ли благом или злом? Насколько события XX в. имеют корни в предыдущем развитии страны? Каковы пути к будущему? Таковы вопросы, обсуждаемые ныне. Их невозможно решать, не учитывая достижений историко-философской мысли прошлого; в этом корень непреходящего интереса к Чаадаеву.
      Есть и другой аспект. Все более и более человечество ощущает свое единство и многообразие. Не могут не возникать вопросы о роли каждой нации в этом единстве. Постановку этих проблем и один из путей к их разрешению также можно найти у Чаадаева. Вся жизнь его и труды - достойной пример служения великой идее единого и свободного человечества.
      Примечания
      1. Мнение В. Кантора о том, что судьба имени Чаадаева до наших дней - образец беспримерно глухого и глубокого запрета (см. Вопросы литературы, 1988, N3), конечно, содержит преувеличение, но возникло оно не на пустом месте.
      2. ЛАЗАРЕВ В. В. Чаадаев. М. 1986.
      3. ГЕРШЕНЗОН М. О. П. Я. Чаадаев. Жизнь и мышление. СПб. 1908.
      4. WALICKI A. Paradoks Czaadajewa. - Studia filozoficzne, 1962; CHOJNACKA K. Piotr Czaadajew. - Tu i teraz, 1983, sept., N2.
      5. Ouevres choisis de Pierre Tchaadaeff. P. 1862.
      6. ЗЕНЬКОВСКИЙ В. Русские мыслители и Европа. Париж. Б.г.
      7. The Major Works of Peter Chaadaev. L. - Notre Dame. 1969.
      8. McNALLY R. T. Chaadayev and His Friends. Talahasee (Fla). 1971. Весьма своеобразное преломление получила подобная тенденция в статье Т. Наполовой (Москва, 1990, N7): Чаадаев оказывается врагом России, чуть ли не иностранным агентом и т. Д. Впрочем, статья написана в таком ключе, что полемика с ее автором лишена смысла.
      9. ТАРАСОВ Б. Н. Чаадаев. М. 1986. Выход этой книги в серии "Жизнь замечтальных людей" спустя более 20 лет после книги А. А. Лебедева о Чаадаеве в той же серии, и, почти одновременно, сочинений Чаадаева под редакцией Б. Н. Тарасова - событие знаменательное. Автор собрал огромное количество фактов. Вместе с тем нельзя не отметить, что за подробностями, штрихами, высказываниями современников, не всегда понятными нынешнему читателю, как бы расплываются масштабы личности Чаадаева, значимость его как мыслителя. Одного Тарасов все же достиг (возможно, того не желая) - того, что Чаадаев с его легкой руки как бы вошел в моду. О нем вспоминают, его цитируют к месту и не к месту.
      10. Сейчас установлено, что П. Я. Чаадаев, А. С. Пушкин, Е. А. Баратынский, Ф. И. Тютчев, Л. Н. Толстой - кровные родственники через графа П. А. Толстого, сподвижника Петра I (см. Наука и религия, 1987, N11).
      11. ЧААДАЕВ П. Я. Полное собрание сочинений и избранные письма. Т. 2. М. 1991, с. 44 (дальше ссылки на это издание даются в тексте очерка).
      12. Чаадаев вступил в ложу Белых братьев в Кракове, принадлежал затем к ложе Соединенных друзей (в число ее членов входили самые различные люди, от П. И. Пестеля до великого князя Константина Павловича). В 1817 г. в русском масонстве произошел раскол на сторонников иоанновской и андреевской систем. Чаадаев примкнул первоначально к иоаннитам; (противникам высших степеней и мистических крайностей), вступил в Великую ложу Астреи. Однако отобранные у него знаки свидетельствуют о принадлежности его к андреевскому масонству, притом к высшей - восьмой степени. Согласно показаниям самого Чаадаева, он уже в 1818 г. разочаровался в масонстве, вышел из ложи, а негативное отношение к масонской деятельности изложил в специальном сочинении. К сожалению, последнее, отобранное при обыске, до сих пор не найдено. К 1822 г., когда масонство в России подверглось запрещению, Чаадаев был уже в отставке и подписки о непринадлежности к этой организации не давал. Связь с масонскими организациями за границей он отрицал и сведений о них нет.
      13. Материалы в настоящее время готовятся к публикации.
      14. Символ, Париж, 1986, N16, с. 110 - 113.
      15. ЛЕМКЕ М. Николаевские жандармы и литература. СПб. 1908, с. 412 - 413.
      16. Revue des etudes slaves. P. 57 (1983) N2.
      17. Символ, 1986, N16, с. 122 - 123.
      18. НИКИТЕНКО А. В. Дневники. Т. 1. М. -Л. 1955, с. 188.
      19. ПУШКИН А. С. Письма последних лет. Л. 1969, с. 99.
      20. См. Литературная газета, 4.XII.1991. С. 11; Московский журнал, 1993, N1, с. 33.
      21. ГЕРШЕНЗОН М. О. П. Я. Чаадаев. В кн.: ГЕРШЕНЗОН М. О. Грибоедовская Москва. М. 1989, с. 99.
      22. Представления о социализме в середине XIX в. резко отличались от современных. Социалистическими именовались многие учения, которые сейчас не признают таковыми ни марксисты-ленинцы, ни представители Социнтерна.
      23. Попытки Чаадаева выступить в роли агитатора кажутся неожиданными. Однако если верить доносу А. Грибовского, еще в 1820 г. члены тайного общества рассчитывали использовать его для работы среди солдат.
      24. ЖИХАРЕВ М. И. Докладная записка потомству о П. Я. Чаадаеве. В кн.: Русское общество 30-х годов XIX в. М. 1989, с. 116 - 117.
      25. Там же, с. 90.
      26. ТАРАСОВ Б. Н. Ук. соч., с. 438.
      27. ГЕРЦЕН А. И. Собр. соч. Т. 25. М. 1961, с. 346.
      28. Можно провести любопытную параллель между посмертной судьбой Чаадаева и его "ученика" Бакунина. Тот и другой находились под спудом до 1905 г. и после середины 1930-х годов. Однако с Бакуниным все довольно логично: он боролся с царизмом и полемизировал с Марксом. Естественно неприятие его и монархистами и марксистами. Естественно и внимание к "апостолу революции" в революционное тридцатилетие. Но рассуждения Чаадаева касались прошлого. И все же...
    • Субботин В. А. Христофор Колумб
      Автор: Saygo
      Субботин В. А. Христофор Колумб // Вопросы истории. - 1994. - № 5. - С. 57-72.
      Христофор Колумб родился в Генуе или около нее в 1451 году, не ранее 25 августа и не позже 31 октября. Умер адмирал 20 или 21 мая 1506 года в Вальядолиде. Невозможно точно сказать, где его могила. Ее переносили из Испании в Вест-Индию - на Гаити, потом на Кубу - и вновь в Испанию. Появились сведения, что перезахоронения кончились тем, что прах был утерян. К берегам Нового Света Колумб совершил четыре путешествия: в 1492 - 1493, 1493 - 1496, 1498 - 1500 и 1502 - 1504 годах.
      Сохранились нотариальные акты, удостоверяющие имущественные сделки и ремесленную деятельность отца Колумба и его матери в Генуе. Сам Христофор упоминается там как шерстяник ("ланерио"); этим термином обозначали чесальщиков шерсти - распространенную в Генуе профессию. Есть личные письма адмирала.
      Молодость адмирала известна главным образом по сочинению его незаконнорожденного сына Фернандо. Оно было опубликовано в Италии, как перевод с испанского, через 32 года после смерти автора. Перевод был неточным, в подлинник были внесены дополнения, более всего с целью украшательства. Сочинение содержит сведения, которые до сих пор вызывают споры: обстоятельства службы Колумба на кораблях в Средиземном море, его прибытия в Португалию, путешествия к Северному полярному кругу.
      В Мадриде и других городах сохранились прижизненные портреты адмирала. На них он выглядит по-разному, хотя некоторые портреты схожи между собой. Судить о внешности Колумба можно по рассказам современников, знавших его в возрасте 40 - 45 лет. Он был выше среднего роста, хорошо сложен, силен. На удлиненном лице с орлиным носом слегка выдавались скулы. В молодости волосы у него были рыжеваты, но он рано поседел. Одевался адмирал просто. После второго путешествия в Америку его видели неизменно в бурой францисканской рясе, с веревкой вместо пояса, в простых сандалиях.






      Колумб редко рассказывал о своей молодости. Но в завещании он вспоминал Геную и генуэзцев, тех, с кем был связан с малых лет.
      В генуэзском предместье Св. Стефана монахи находившегося там монастыря того же названия сдали под дом участок земли чесальщику шерсти Доменико Коломбо. Как и многие другие ремесленники, чтобы свести концы с концами и оплатить долги, Доменико занимался не только своей профессией. Он продавал сыр и вино, служил привратником у городских ворот, посредничал в торговле недвижимостью. В его доме, которого давно нет, и родился Христофор - старший из четырех детей Доменико и его жены Сусанны, дочери ткача. Св. Христофор (по-гречески "несущий Христа") почитается католиками как покровитель всех странников. Но вряд ли Доменико думал, когда крестил сына, что тот будет вечным странником, станет известен всему миру под именами Колона (Испания, Франция), Колумба (Россия), Колумбуса (Германия, Англия и т. д.). Сам путешественник, по- видимому, усматривал мистический смысл в своем имени. Он подписывался "Христо ференс".
      Согласно Фернандо Колумбу, в детстве Христофор учился в Павии, подчиненной миланским герцогам, так же как одно время Генуя. Но эти сведения не подтверждаются и, скорее всего, будущий адмирал мог учиться в одной из школ предместья Св. Стефана или просто был самоучкой. Среди записей, сделанных им, нет почти ничего, написанного по-тоскански, т. е. на языке его родины. Писал он на кастильском (позднее его стали называть испанским), говорил много лет на морском жаргоне, который возник в портах Средиземного моря из смешения каталанского, французского, тосканского и других языков. Поскольку Колумб не писал на родном языке, даже когда слал письма соотечественникам, можно предположить, что в молодости он был неграмотен. Возможно, что он научился писать (а, пожалуй, и читать) по-испански только в зрелом возрасте, когда попал на Пиренейский полуостров.
      Ссылаясь на бумаги отца, Фернандо отмечает, что будущий адмирал отправился в море с 14 лет. В те годы Христофор вряд ли был лишь моряком; отец мог посылать его, как подручного, по торговым делам в соседние города, по морю и по суше. Есть несколько других свидетельств о занятиях Колумба, когда ему было уже около 20 лет. Нотариальные акты, обнаруженные в Италии, говорят, что в это время он был компаньоном отца. Нашлось письменное свидетельство одного из друзей Доменико Коломбо; судя по нему, его дети - Христофор и Бартоломео, "жили торговлей"1. Установлено, что будущий адмирал бывал на о. Хиос (по-видимому, в середине 70-х годов XV в.), где вели дела генуэзские торговые дома Чентурионе и Негро. Колумб позднее не раз поминал хиосскую мастику.
      Судя по материалам Фернандо Колумба, его отец бывал у магрибинских берегов. В одном письме адмирала утверждалось, что он какое-то время был на службе у правителя Прованса, руководил рейдом провансальского корабля для захвата тунисской галеры. Такого рода рейды были обычным делом в Средиземном море, где многие моряки, помимо торговли, занимались корсарскими набегами.
      В Португалии Колумб появился не ранее 1473 года. В августе этого года он еще был свидетелем имущественной сделки своих родителей в Савоне, подчинявшейся генуэзцам. Жил он в Лиссабоне и на о-вах Мадейра, принадлежащих португальцам, до 1485 или 1486 гг. Из Португалии и с о-вов Мадейра он не раз уходил в плавание, в том числе в Западную Африку, в страны Северной Атлантики и к себе на родину, в Геную.
      Появление будущего адмирала в Португалии было связано с упадком западноевропейской торговли на Востоке ввиду турецких завоеваний. Генуэзские моряки искали нового поприща для своей деятельности. Италия той эпохи дала многочисленных эмигрантов. В Португалии основную их массу составили моряки, мелкие торговцы и ремесленники, наемные солдаты, покинувшие Италию, так как им перестали платить побежденные или обедневшие кланы. Для заморской колонизации лиссабонский двор охотно привлекал на службу дворян из других европейских стран. Среди них были и итальянцы Перестрелло, родственники жены Колумба.
      Епископ Б. Лас Касас, современник Колумба, писал, что будущий адмирал, хороший картограф и каллиграф, зарабатывал время от времени в Португалии на жизнь, изготовляя географические карты. Другим его занятием была торговля. Единственный документ, относящийся к деятельности Колумба в Португалии, - его показания перед нотариусом в Генуе о том, что в 1478 г. он закупил на Мадейре сахар по поручению одного из генуэзских коммерсантов2. В завещании 1506 г., желая, по-видимому, оплатить старые долги, Колумб назвал людей, которым его наследники должны были передать различные суммы. Среди этих лиц не было моряков или ученых, способных заинтересоваться географическими картами. Речь шла о семьях нескольких генуэзцев (какое-то время живших в Лиссабоне) - коммерсантов и одного чиновника, - а также о неизвестном "еврее, жившем у ворот лиссабонского гетто"3.
      По рассказу Фернандо, будущий адмирал ходил в Лиссабоне в часовню монастыря Всех святых. В то время монастырь стал убежищем для дворянских жен и вдов, а заодно - пансионатом благородных девиц. По-видимому, не только религиозный долг толкал молодого Колумба к посещению часовни при монастыре. Вскоре он предложил руку и сердце одной из воспитанниц пансионата, Филипе Мониш, которая ответила ему согласием.
      О жене Колумба мало что известно. О ней и о том, что она умерла при его жизни, упоминает раннее завещание адмирала (1505). Там он просит отслужить мессы за упокой души по нему самому, по отцу, матери и жене. Колумб, судя по всему, женился на бесприданнице. По происхождению он не был равен жене, но их брак был приемлем для окружающих, поскольку оба были бедны. На людях Колумбу было незачем вспоминать свое происхождение, а брак позволял ему установить связь с португальским дворянством, попасть при случае к лиссабонскому двору. Какое-то время, возможно, Колумбу удалось спокойно пожить на о-вах Мадейра, занимаясь торговлей, читая книги, слушая рассказы португальских колонистов об Атлантическом океане.
      Им было что рассказать молодому итальянцу. Например, о том, что ветры и течения с запада приносят время от времени к Мадейре куски дерева, обработанные человеческой рукой. На Азорских о-вах, которые тоже принадлежали португальцам, к берегам прибивало стволы сосен диковинных пород. Однажды на о. Флориш, крайний из Азорских о-вов, наиболее удаленный к западу, океан вынес тела двух людей, чьи черты напоминали азиатов4. У португальских моряков были в ходу географические карты, на которых в неведомом океане была нарисована масса больших и малых островов. Среди них фигурировала богатая Антилия, упомянутая еще Аристотелем. Жители Азорских о-вов возможно слышали о преданиях своих соседей по Атлантическому океану, ирландцев, о том, что на западе лежит остров счастья О'Бразил. С берегов Ирландии можно было наблюдать миражи, рисовавшие картины далеких земель5.
      Вряд ли Колумб подолгу оставался около молодой жены. Одно плавание следовало за другим. Из бортового журнала первого путешествия адмирала в Новый Свет следует, что Колумб "видел весь Левант и Запад, то, что называют северной дорогой, т.е. Англию..."6. Однажды, пишет Фернандо, отец руководил экспедицией из двух кораблей, плывших от Мадейры до Лиссабона. В журнале первого путешествия Колумб рассказывает, что плавал в южных широтах, видел Перцовый берег (современная Либерия). Будущий адмирал, по его словам, бывал и в Санту Жорже да Мина (современная Эльмина). Местный форт был одним из первых, сооруженных португальцами на берегах Западной Африки. Его строили приблизительно в 1481 - 1482 гг., когда из Лиссабона прибыли девять кораблей с камнем и известью. Скорее всего, Колумб был здесь как раз в эти годы.
      По-видимому, находясь в Португалии и ее владениях, будущий адмирал много читал, что помогло ему убедиться в возможности открыть западный путь в Индию. В письмах 1498 и 1503 гг., отправленных королю и королеве Испании, Колумб подробно изложил свои географические представления, сложившиеся за 15 - 20 лет до этого. Ссылаясь на Птолемея, а также на средневекового богослова и географа П. д'Альи, он считал, что земля в целом шарообразна7. Земля невелика, продолжал Колумб. Океан, омывающий берега Европы, не может быть широк, о чем писал еще Аристотель.
      Есть достаточные основания считать, что Колумб задумал путешествие на запад, находясь в Португалии и ее владениях. Прежде всего, он сам так говорил впоследствии в письмах королю и королеве Испании, сообщая, что долгие годы добивался поддержки своих планов лиссабонским двором. Фернандо Колумб и Лас Касас добавляли, что будущий адмирал, находясь в Португалии, вступил в переписку с престарелым флорентийским космографом и астрономом П. Тосканелли и тот одобрил планы Колумба и отправил ему копию карты мира, изготовленную для короля Португалии. Переписку с Тосканелли историки ставят под сомнение. Ведь сохранилась лишь копия (переписанная Колумбом) письма Тосканелли, где сказано, что от Лиссабона "до великолепного и великого города Кинсай" (китайский Ханчжоу) 6,5 тыс. миль8. Поскольку старая римская миля равнялась 1481 м, то это расстояние измеряется 9,6 тыс. км, тогда как в действительности оно по прямой составляет свыше 20 тыс. километров. Конечно, флорентиец обладал авторитетом, и его картой Колумбу, знавшему толк в картографии, желательно было воспользоваться, чтобы быть услышанным при португальском или испанском дворе. Подобных документов у него, наверное, было немало. Но Колумб располагал и другой информацией. Как сообщает Лас Касас, на Мадейре ходили слухи, что на острове один штурман перед смертью передал будущему адмиралу ценнейшие сведения о судовождении в водах Центральной и Южной Атлантики.
      О контактах с португальским двором Колумб упоминал мельком в своих письмах, утверждая, что Господь закрыл глаза португальскому королю и не дал ему оценить проект путешествия на запад. Известно, что кое-кто при лиссабонском дворе считал, что дальние экспедиции чересчур обременительны для казны и предлагал ограничить экспансию африканскими берегами.
      В 1485 или 1486 гг. Колумб перебрался в Испанию, где хотел попытать счастья со своим проектом. Есть также основания считать, что материальное положение будущего адмирала в середине 80-х годов XV в. стало тяжелым.
      В Испании в это время продолжалась война с Гранадским эмиратом. Колумб понимал, что судьба его проекта зависела от королевского двора, который из-за войны с маврами чаще всего пребывал в Андалусии. Там же поселился и Колумб, зарабатывая на жизнь торговлей книгами. Свободное время, надо думать, он уделял своему проекту, и зимой 1486/87 г. в Саламанке состоялось посвященное ему совещание высокопоставленных лиц, а с мая 1487 г. он стал получать из казны денежную помощь, правда, довольно нерегулярную. Итак, за полтора года пребывания в Испании будущий адмирал сумел попасть ко двору, приблизиться к тем, от кого зависела заморская экспедиция.
      Став книготорговцем, Колумб столкнулся с людьми просвещенными, в том числе из духовенства. Позднее он писал, что в Испании в течение семи лет его планы считались несбыточными и верил в него и помогал ему только монах А. де Марчена9. Он-то, по словам Фернандо Колумба, сообщил о генуэзце влиятельным лицам. Марчена разбирался в астрономии и, возможно, именно он помог Колумбу проложить дорогу в Саламанку.
      Совещание состоялось в этом городе не потому, что здесь находился университет, один из первых в Европе. В Саламанке провел зиму 1486 - 1487 гг. королевский двор, который дал согласие на консультации по поводу планов Колумба. В совещании участвовали представители двора и духовные лица, включая кардинала П. Г. де Мендосу. Они отвергли план Колумба и только через несколько лет склонились на его сторону, помогли (или не стали мешать) его экспедиции.
      В Саламанке, по словам Фернандо Колумба, собрались сторонники церковных канонов, считавшие землю плоскостью, а не шаром. Есть свидетельство, что через несколько лет на подобном же совещании под Гранадой одному из его участников, священнику, пришлось, как он писал, посоветовать Мендосе не искать аргументов против Колумба в богословии10. Мендоса, судя по всему, прислушался к этому совету, и тем самым молчаливо согласился с шарообразностью земли, а значит и с возможностью, отправившись на запад от европейских берегов, добраться до Индии и Китая.
      Противники экспедиции или те, кто предлагал ее отложить, знали, что для далеких путешествий нужны деньги и благоприятный политический климат. Испания, отдающая силы борьбе с маврами, не могла поддержать организацию экспедиции для завоевания неведомых земель. Колумб же доказывал выгодность заморской экспедиции. Об этом говорят, в частности, его письма казначеям Испании Л. де Сантанхелю и Г. Санчесу, отправленные после возвращения из Нового Света (дальние страны дадут золото, пряности и рабов)11.
      Колумбу предстояло ждать окончания войны с маврами, сохраняя контакты с испанским двором. Судя по сообщениям современников, королева Изабелла относилась к планам будущего адмирала с большей благосклонностью, чем ее муж, король Фердинанд. Дело в том, что он оставался на испанском троне королем Арагона, а она была королевой Кастилии. Арагон в силу своего географического положения ориентировался на связи с бассейном Средиземного моря, тогда как для Кастилии эти связи играли меньшую роль. Кастильское дворянство больше, чем арагонское, было вовлечено в войны с маврами, а после их завершения ему должно было потребоваться новое занятие. Таким занятием могли стать экспедиции за океан. К ним могли быть привлечены также моряки, судовладельцы, коммерсанты.
      Чтобы поддерживать постоянные контакты с испанским двором, Колумб следовал за ним. Двор не имел постоянной резиденции, будучи скорее штабом армии, чаще всего приближенным к театру военных действий в Андалусии. Города Андалусии, в которых жил Колумб, по своим нравам напоминали Геную, в них тоже враждовали кланы (Гусман, Понсе де Леон, Агилар и др.). Лилась кровь горожан и селян, горели церкви, разорялись целые области. Наблюдая эти картины, Колумб должен был задуматься о том, что ему предстояло идти в плавание с экипажем из кастильцев. Дворяне должны были управлять будущими заморскими владениями, не имея над собою контроля - ни церкви, ни короля. Колумб сталкивался со схожей обстановкой в португальской Эльмине, где восстания следовали одно за другим. Возможно, он думал не только о своей безопасности и карьере, когда позднее добивался широких военных и гражданских полномочий, титула вице-короля в землях, которые ему предстояло открыть.
      В конце 1487 г. в Кордове Колумб сблизился с Беатрисой Энрикес де Арана, девушкой из местной небогатой семьи. В августе следующего года Беатриса родила сына Фернандо. По-видимому, тогда же Колумб посетил Португалию и забрал оттуда своего законного сына Диего. Он заботился об обоих детях и, скорее всего, сохранял добрые отношения с родственниками Беатрисы: ее брат позднее командовал кораблем в эскадре адмирала.
      Брак с Беатрисой, надо полагать, не состоялся из-за того, что она не была дворянкой, а это могло помешать Колумбу быть на равной ноге с придворными. Внебрачные же связи среди испанских дворян в те времена имели почти легальную окраску. Никто Колумба не осуждал, кроме него самого. В завещании он просил Диего, как наследника, обеспечить Беатрисе "достойную жизнь" и, тем самым, "снять большую тяжесть" с его души.
      Отвлекаемые войной с маврами, стихийными бедствиями (наводнение и голод), свадьбой старшей дочери с португальским принцем, Фердинанд и Изабелла не вспоминали, видимо, о Колумбе. И после мая 1489 г. он, возможно, утратил даже материальную поддержку испанского двора. Найдено письмо Л. де ла Серда, герцога Медина-Сели, который сообщал кардиналу Мендосе, что задержал отъезд Колумба во Францию и дал ему на два года приют в своих владениях. Герцог готов был поставить под командование Колумба три-четыре корабля, но полагал, что будет лучше, если экспедицию организует двор. Скорее всего, герцог боялся королевской немилости: он знал, что монархи желали ограничить независимость грандов12.
      Два года, проведенные у герцога в замке Сан Маркос, около Кадиса, надо полагать были использованы для подготовки экспедиции. Из письма де ла Серды Мендосе следовало, что корабли для экспедиции фактически уже были подготовлены. Трудно допустить, что Колумб не принял участия в их снаряжении. Как сообщает Лас Касас, в замке Сан Маркос находился Х. де ла Коса, будущий картограф Нового Света. Неудивительно, что на аудиенции у Фердинанда и Изабеллы в конце 1491 г. Колумб появился, по словам хрониста А. Бернальдеса (лично знавшего адмирала), с картой мира в руках, произведшей благоприятное впечатление на монархов13. Тем не менее, когда в последние месяцы 1491 г. в лагере Санта Фе Колумб в очередной раз пытался добиться положительного решения своего вопроса, он вновь потерпел неудачу. Покинув Санта Фе, Колумб отправился в Уэльву, приморский город, захватив с собой сына Диего, чтобы оставить его там у родственников жены (мужа ее сестры).
      В десятке километров от Уэльвы при слиянии рек Тинто и Одьель стоит и сейчас францисканский монастырь св. Марии Рабида; рядом с ним - портовый городок Палос. К воротам Рабиды подошел осенью 1491 г. мужчина лет сорока и попросил у монахов хлеба и воды для сопровождавшего его ребенка. Со странником, который, судя по его речи, был иностранцем, разговорился старый монах Хуан Перес. Вскоре он послал за палосским грамотеем, врачом. Историю встречи с Колумбом через 20 с лишним лет врач пересказал судейским писцам в ходе разбирательства тяжбы между казной и Диего Колумбом. Тогда, в Рабиде, врач и монах поддержали замысел Колумба. Перес предложил ему свою помощь14.
      Монах этот в прошлом был исповедником Изабеллы. Он тут же вызвался отправить гонца в Санта Фе, чтобы ходатайствовать за будущего адмирала. Через две недели гонец вернулся с письмом, в котором королева приглашала Колумба вновь прибыть в Санта Фе. Переговоры с Колумбом, начатые в Санта Фе, были продолжены в Гранаде, взятой 2 января 1492 года. В ходе их Колумб понял, что теперь у него появилось много союзников. На совещании, проведенном в Гранаде, большинство придворных и служителей церкви высказалось в поддержку экспедиции. Колумб просил дать ему дворянство, титулы адмирала, губернатора и вице-короля в тех странах, которые он откроет. Из будущих доходов от торговли он хотел получить десятую часть, а также участвовать в торговых экспедициях на правах пайщика, несущего восьмую часть издержек и получающего соответствующую прибыль. Фернандо Колумб утверждает, что в феврале 1492 г. переговоры были прерваны, так как двор счел требования его отца чрезмерными. Будущий адмирал покинул Гранаду, но его догнали и вернули во дворец.
      В конце концов встал вопрос, кто оплатит экспедицию. Казна была пуста. По словам Фернандо Колумба и Лас Касаса, Изабелла готова была заложить свои драгоценности. Однако уже три года, как они были заложены у ростовщиков Валенсии и Барселоны. Помочь Колумбу могли только те, у кого водились капиталы. Вот почему по возвращении из Нового Света первыми адресатами писем адмирала стали испанские казначеи.
      Среди них наиболее значительной (по крайней мере, для Колумба) фигурой был Л. де Сантанхель. Выходец из крещеных евреев, этот коммерсант и финансист был казначеем св. Германдады (местной полиции) и секретарем по хозяйственным делам в Арагоне. Его состояние позволило ему ссудить Колумбу, как видно из бухгалтерских книг св. Германдады, свыше 1 млн. мараведи. Фактически же он, по-видимому, дал 4 - 4,5 млн. мараведи или 17 тыс. золотых флоринов. Документ об этом найден в архиве Арагона еще в XVII веке15.
      Если верить только документам, собранным испанским архивистом М. Ф. де Наваретте, то Колумб получил от Сантанхеля 1 млн. 140 тыс. мараведи. Эта сумма позднее была возвращена Сантанхелю короной через кассу св. Германдады. 17 апреля 1492 г. Фердинанд и Изабелла подписали капитуляцию (жалованную грамоту), по которой Колумб получал все просимые им титулы и привилегии, а через две недели - "свидетельство о пожаловании титула"16. Тогда же Палос получил приказ нанять два корабля. Городу тут же припомнили, что шесть лет назад он проявил своеволие, отказавшись дать корабли неаполитанскому королю, союзнику Изабеллы. Теперь, в наказание, Палосу поручалось нанять на два месяца два корабля и оплатить жалование их командам за четыре месяца. Моряки, пожелавшие принять участие в экспедиции, приравнивались к экипажам военных кораблей. Морским советам Андалусии предписывалось поставить за умеренную плату на корабли провиант и боеприпасы.
      Колумбу было разрешено к двум кораблям присоединить третий, снаряженный за свой счет. Лично он потратил на экспедицию полмиллиона мараведи, полученных, частично или полностью, от итальянцев. Эти деньги составили, по словам Лас Касаса, восьмую часть общих затрат и, значит, вся сумма расходов равнялась 4 млн. мараведи17.
      Моряки Палоса не торопились вербоваться в плавание на край света. Власти прибегли поэтому к средству, которое использовали не только в Испании, чтобы обеспечить флот рабочими руками. Было объявлено, что находящиеся в тюрьмах преступники получат свободу, отправившись за океан. Но, судя по всему, и этой меры оказалось недостаточно, чтобы укомплектовать корабли Колумба. Положение изменилось в июне 1492 г., когда в Палое вернулся из плавания М. А. Пинсон, опытный моряк и местный судовладелец. Он вызвался пойти с Колумбом в океан, и с его помощью были набраны 90 человек, нужных для экспедиции. В конце июля три корабля - "Св. Мария", "Пинта" и "Нинья" - были готовы к далекому плаванию. На рассвете 3 августа 1492 г. они снялись с якорей.
      Во вступительной части судового журнала, который сохранился в сокращенном виде, Колумб писал, что после падения Гранады он беседовал с Фердинандом и Изабеллой "о землях Индии", о "великом хане", т. е. о монгольском правителе Китая. В результате адмиралу было поручено "увидеть этих правителей, народы и земли, их расположение и. все в целом, а также изучить способ их обращения в нашу святую веру". Перед экспедицией, таким образом, ставились разведывательные и миссионерские цели. По жалованной грамоте 17 апреля 1492 г. Колумб назначался вице-королем на всех островах и материках, которые он "откроет или приобретет". В дальних странах предстояло обрести "жемчуг, драгоценные камни, золото, серебро, пряности"18. Это объясняет цели экспедиции. Предоставляя Колумбу грамоту, Фердинанд и Изабелла обошлись без упоминания, казалось бы уместного, христианизации далеких земель.
      Испания, разумеется, не была единственной страной, желавшей территориальных приобретений за морями. В Атлантическом океане ее соперниками были французы, англичане и португальцы. В соответствии с португало-кастильским соглашением в Алькасова (1479 г.), подтвержденным папской буллой (1481 г.), Лиссабон владел всем "по ту сторону Канарских островов", принадлежавших Кастилии19. Португалия склонна была толковать это соглашение расширительно, считая своими все территории к югу от линии, проходящей в широтном направлении через Канары. Следовательно, заокеанские земли, куда отправлялся Колумб, рассматривались Лиссабоном как его сфера влияния, если они лежали южнее широты самого южного из Канар, о. Иерро.
      Колумб должен был знать об этом, хотя, вернувшись из Нового Света, сообщил в Лиссабоне, что не ведал о соглашениях Кастилии с Португалией. В письмах, предназначенных для публикации, сразу после возвращения адмирал утверждал, что плыл все время на запад на широте Иерро и что приблизительно на этой широте сделал свои открытия20. Заявления адмирала не компрометировали Испанию, хотя в действительности открытые Колумбом Куба и Эспаньола (Гаити), а также центральная часть Багамских о-вов лежали далеко на юг от широты Иерро. Надо думать, адмирал заранее готовился сообщить в Европе удобные для споров с Португалией координаты, а потому в судовой журнал вносил вдвое увеличенные данные о широте ряда пунктов Вест-Индии. Наваретте, которому историки обязаны выявлением многочисленных документов о Колумбе, отмечал, что на квадранте, которым адмирал определял широту, величины делений также были обозначены удвоенными цифрами.
      После первого путешествия, когда Испания и Португалия договорились о сферах влияния и уже нечего было скрывать, Колумб стал приводить верные сведения о своих измерениях широты. В его бумагах есть, например, запись о том, что в феврале 1504 г., в Санта-Глория на Ямайке, он определил широту по Малой Медведице в 18°. Ошибка составила всего 1°, что объясняется несовершенством инструментов, которыми он пользовался21. Другое дело - трудности, с которыми сталкивался Колумб, определяя долготу. Ее можно было найти тогда подсчетами по таблицам затмений небесных светил (европейское время затмений было подсчитано на много лет вперед). В сентябре 1494 г. на острове у южных берегов Эспаньолы Колумб попытался с этой целью воспользоваться лунным затмением. По-видимому, ему помешала бурная погода, не позволявшая точно определить восход солнца и тем самым - точное местное время. Ошибка Колумба, находившегося на 71° западной долготы, составила 16°22.
      И все же, судя по другим подсчетам, Колумб понимал, на каком примерно удалении от Европы он находился. Для этого он использовал свое знание моря, учитывал скорости своих кораблей. В ноябре 1492 г. на Кубе он записал, что прошел от Иерро 1142 лиги. Просчитав по карте его путь, Наваретте установил, что было пройдено в действительности 1105 лиг (6 тыс. с лишним километров). Ошибка составила всего 37 лиг.
      Во время первого путешествия в распоряжении адмирала находился один относительно крупный по тем временам корабль, нао, как называли испанцы суда с повышенным тоннажем. Чтобы заслужить такое название, "Св. Мария" должна была иметь 100 т водоизмещения, а входившие во флотилию два других корабля, "Пинта" и "Нинья", каравеллы (т. е. среднетоннажные суда, по тогдашним меркам), были примерно по 60 т водоизмещения. Известно, что все они были палубными трехмачтовыми кораблями. "Св. Мария" или то, что от нее могло остаться, покоится где-то под песками у северных берегов Гаити: там она потерпела крушение в декабре 1492 года. "Пинта" вернулась в начале 1493 г. на родину, после чего следы ее затерялись. А "Нинья", прочная и ходкая любимица адмирала, еще дважды ходила за океан, уцелела в страшный шторм 1495 г., когда на дно отправился весь вестиндийский флот Испании. Она проплавала 25 тыс. миль под адмиральским флагом, что стало своего рода рекордом для таких судов.
      Корабли Колумба были невелики: 20 - 26 м в длину. Они имели большую парусность, навесной руль, компас. Кормчие держали при себе запасные компасные стрелки, камни для их намагничивания. В навигации использовался квадрант. Он представлял собой деревянную четверть круга с градуировкой, отвесом и зрительной трубой для наводки на небесные светила. Скорость кораблей измеряли щепкой, брошенной у носа корабля и плывущей к корме. Время отсчитывали, переворачивая стеклянные песочные часы (отсюда в русском флоте пошли склянки). "Св. Мария" имела осадку не более 3,3 м; у каравелл она была и того меньше - до 2 м. Это позволяло не бояться мелководья, заходить в устья рек. Паруса Колумб предпочитал прямые, обеспечивающие более высокую скорость. При хорошем попутном ветре его корабли давали 8 - 9 узлов в час, т. е. столько, сколько современные крейсерские яхты. Фактически, пересекая Атлантику, Колумб плыл с меньшей скоростью - 4 - 5 узлов, так как пассаты дули не в западном, а в юго-западном направлении, и к тому же корабли несколько сносило на северо-восток морское течение. Оно на широте Иерро в сентябре - октябре 1492 г. вовсе не было благоприятным23.
      Команда флотилии насчитывала 90 человек, хотя некоторые авторы пишут, что их было 120. Скорее всего, цифра была завышена потому, что после путешествия нашлось немало желающих приписать себе участие в открытии Нового Света. Для обслуживания флотилии хватило бы и половины тех, кого взял Колумб. Но приходилось учитывать, что в дальних морях могли быть потери, что в команде появятся ослабевшие и больные. Все моряки знали, что рискуют головой, уходя в плавание с Колумбом. А потому возможны были конфликты, порожденные страхом за исход путешествия.
      На "Св. Марии" капитаном был ее владелец Х. де ла Коза, однофамилец известного географа. Капитан остался жив, хотя многие из его экипажа после потери корабля высадились на Эспаньоле и погибли от рук индейцев. "Пинтой" командовал М. А. Пинсон. Он разошелся с Колумбом, в частности из-за желания искать золото в Новом Свете самостоятельно и бесконтрольно, а заодно - развлекаться с индианками подальше от глаз адмирала. Пинсон умер вскоре после возвращения в Испанию, по-видимому, от сифилиса. Его младший брат В. Я. Пинсон, капитан "Ниньи", поддерживал старшего, но играл, правда, не слишком активную роль. Через полтора десятка лет после открытия Нового Света В. Я. Пинсон исследовал восточный берег Южной Америки и возможно дошел до Ла-Платы24.
      Условия жизни на кораблях были нелегки. Лишь на "Св. Марии" был, по-видимому, небольшой кубрик на баке. На каравеллах матросы в хорошую погоду спали на палубе, в плохую - под ней, поверх пропахшего отходами и нечистотами песчаного балласта. Съестных припасов вначале хватало, но к концу путешествия провиант был на исходе, матросы голодали. Приходилось, преодолевая усталость, выстаивать вахты, бороться со штормами. Вторая часть пути пролегла в умеренных широтах, и моряки нередко мерзли. Защитой от непогоды была альмосела, плащ с капюшоном, прикрывавший крестьянскую рубаху и короткие штаны.
      Матросы Колумба знали не только морское дело. Среди них имелись плотники, конопатчики, бочары, нотариус и альгвазил (судья), врачи, лечившие больных солями и микстурами. С ними не было ни одного священника или монаха. Это не значило, что моряки не были богобоязненны. Да и сам Колумб соблюдал обряды и нередко искал в Библии ответы на вопросы, которые возникали в связи с его путешествиями. На кораблях каждые полчаса юнга, переворачивая песочные часы, произносил духовные стихи, а утром и вечером запевал гимны и читал молитвы, к которым надлежало присоединяться команде. Сохранился, впрочем, песенный репертуар матросов, имевший мало отношения к богоугодным темам.
      В начале путешествия, на пути к Канарам, и далее при переходе через океан погода в целом благоприятствовала Колумбу, море было довольно спокойным. Адмирал и кормчие знали, что, покинув испанские берега, они пойдут на юг с попутным пассатом, что за Канарами ветры повернут к западу и вновь помогут путешественникам. Знание навигационной обстановки в восточной части Атлантики, конечно, облегчало задачу экспедиции. Однако далее Азорских о-вов никто не ходил, и риск плавания в Западной Атлантике вызывал особые трудности в отношениях Колумба с экипажем. Чтобы ободрить людей, Колумб преуменьшал трудности путешествия, в частности занижая пройденные расстояния. Тем самым он создавал у моряков впечатление, что они не так далеки от знакомых берегов, что риск затеряться в океане не так велик. Правда, это не могло ввести в заблуждение кормчих и капитанов, которые наверняка сами отсчитывали пройденные мили. Не исключено, что адмирал выполнял инструкции Фердинанда и Изабеллы: детали путешествия за океан испанским монархам вряд ли хотелось раскрывать, поскольку это облегчало проникновение в далекие страны конкурентов, прежде всего португальцев.
      На Канарах экспедиция запаслась продовольствием, пришлось также заняться починкой руля на одной из каравелл, заменить косые паруса прямыми - на другой. 10 сентября последний из островов исчез за горизонтом, начался 33-хдневный путь через океан почти по прямой, близ тропика Рака. Колумб пересекал самую широкую часть Северной Атлантики, входил в Саргассово море через Бермудский треугольник.
      После недели пути магнитные стрелки стали отклоняться на запад от Полярной звезды, что вызвало у команды приступ страха. Адмирал ссылался на то, что такое отклонение наблюдали некоторые моряки, ранее заходившие относительно далеко на запад. Водоросли Саргассова моря были встречены с облегчением как признак близости берегов. Но адмирал более всего ждал появления птиц, летающих в прибрежных водах; направление их полета было способно помочь в поисках земли. До начала октября наблюдения не были утешительными, и напряжение на кораблях нарастало.
      Колумб дважды отклонялся к юго-западу, когда чуть ли не вся команда уверяла, что где-то там видит землю. К началу октября все три капитана потребовали повернуть корабли назад, а упорствующему адмиралу, по некоторым сведениям, пригрозили оружием. Конфликт кончился тем, что капитаны согласились ждать еще несколько дней. Но это явно не устраивало команду. До бунта дело не доходило, хотя, по словам Лас Касаса, моряки поговаривали о том, как бы отправить адмирала за борт, когда он ночью станет разглядывать звезды.
      В ночь на 10 октября над кораблями был слышен непрерывный шум перелетных птиц, устремлявшихся на юго-запад. Колумб видел в этом признак близости земли, но команда "Св. Марии" заявила, что продолжать плавание нет смысла. Колумб отвечал: зашли слишком далеко, на обратный путь не хватит припасов.
      11 октября настроение, казалось, начало меняться. В воде обнаружены были плывущие тростники, доска, палки со следами обработки. Задул сильный восточный ветер, корабли прибавили ходу. В ночь на 12 октября заштормило. В 10 часов вечера Колумб сказал кормчим, что видит по ходу движения кораблей огонь. В 2 часа пополуночи с "Пинты", шедшей впереди, раздался крик вахтенного Родриго де Триана: "Земля!".
      Жителям Сан-Сальвадора (ныне на английских картах Ватлинг), первого из открытых островов, объявили - конечно, по-испански, - что они стали подданными Фердинанда и Изабеллы. Был оформлен письменный акт, такой же, как позднее на прочих островах. В судовом журнале Колумб записал, что аборигенов можно превратить в "пленников", а также в рабов, необходимых для королевского флота.
      Багамцы - тайно - ходили обычно нагими, изредка носили набедренные повязки и мало напоминали индийцев и китайцев. Но, возможно, предполагал адмирал, они слышали о богдыхане. Кроме того, следовало подумать об обращении в истинную веру этих "очень простых и добрых людей", как писал о них Колумб. Что касается золота, то оно здесь имелось. Тайно нередко носили кусочки золота, прикрепленные к носу. Эти украшения они охотно меняли на бусы. Судя по их знакам, золото привозили откуда-то с юга, где лежали обширные земли.
      Путешествие по Багамским и Антильским о-вам длилось три месяца. В судовом журнале появились такие названия, как Куба, Эспаньола. Последнее до сих пор сохранилось на английских и американских картах, хотя на других его заменило Гаити. Так называли остров карибы или канибы (отсюда европейские названия и Карибского моря, и каннибалов). Тайно, показывая Колумбу, куда плыть за золотом, давали понять, что на Кубе он найдет крупного вождя (может быть, думал адмирал, богдыхана или его наместника). А на Гаити тайно предупреждали адмирала о воинственности карибов, об опасности попасть в руки людоедов.
      Через две недели после открытия Сан-Сальвадора корабли Колумба подошли к Кубе. Местные тайно на расспросы о золоте указывали в глубь своей территории, которую адмирал склонен был считать материком. К золотым украшениям, вымениваемым на бусы, побрякушки и т. д., прибавились маски из золотых пластин, разного рода бляхи. На одной из рек Северной Кубы были найдены, как писал Колумб, блестящие камни, по-видимому, с вкраплениями золота. Эти камни он собирался вручить католическим королям, как стали по повелению папы именовать Фердинанда и Изабеллу после взятия ими Гранады.
      Адмирал отправил в глубь Кубы Л. де Торреса, взятого в экспедицию переводчиком. О нем Колумб писал, что, "как говорят, он знал еврейский и халдейский, а также немного арабский...". Адмирал рекомендовал своему посланцу и сопровождавшему его матросу узнать, что слышно в глубине Кубы о богдыхане, и нет ли там известий об одном из колен израилевых, затерявшемся после египетского пленения. Посланцы Колумба, вернувшись через несколько дней, сообщили, что их везде хорошо принимали. Они нашли крупную деревню. Де Торрес обнаружил, что индейцы - так стали называть жителей Нового Света с начала XVI в. - любят вдыхать через трубки дым от тлеющих листьев.
      Адмирал, конечно, утверждал, что открыл Индию или страны, лежащие где-то у ее границ. А экспедиция преследовала именно такую цель. Не раз повторяя, что он вышел к берегам Азии, адмирал не исключал, что помимо открытых им стран где-то рядом лежали другие обширные территории. В 1498 г. во время третьего путешествия, достигнув устья Ориноко, Колумб полагал, что "ее истоки - в необъятной земле, лежащей на юге, о которой до сих пор никто не знал".
      В декабре 1492 г. Колумб приплыл к берегам Гаити. Обмен безделушек на золото обеспечивал экспедиции ощутимый успех. Но ее интересовали и другие природные богатства открытых земель. Судовой журнал свидетельствует, что Колумб отмечал все, что предстояло использовать при колонизации Нового Света. Адмирал сожалел, что не имеет представления о многих растениях Нового Света, а потому он мог ошибиться, забрав в Европу те их виды, которые уже были там известны. Так было с растениями, которые он посчитал равными алоэ, мастике, хлопчатнику и т. д. Трудно сказать, что некоторые растения, упомянутые им (в том числе маис, томат, табак), именно Колумб первым доставил в Европу. Ясно, что только в результате его путешествий Старый Свет обрел эти растения, также как маниоку, подсолнечник, картофель и арахис.
      Еще во время первого путешествия Колумб указал на значение открытых им пород красного дерева и красителей. Американские породы деревьев, дававшие красители, вскоре во многом подорвали монополию Индии на снабжение рынков Европы и способствовали укреплению ее текстильных центров, в частности, шелкоткацкого производства в Генуе и Венеции. По некоторым сведениям, Колумб привез в Европу какао из своего четвертого путешествия, побывав в краях, граничащих с владениями ацтеков, любителей этого напитка. В Испании производство его держали в секрете около ста лет, и только после брака испанской инфанты Марии Терезии с Людовиком XIV шоколад появился во Франции.
      Экспедиции Колумба обнаружили новые для Европы виды фауны, в том числе одомашненных индейцами млекопитающих и птиц. Де Торрес, судя по журналу первого путешествия, видел на Кубе домашних гусей, а позднее на Гаити испанцы увидели индеек, которые не были известны в Европе. Тайно приручили собак и один или несколько видов цапель, но они исчезли еще до того, как сами тайно вымерли на Кубе и Гаити. Единственными живыми существами, привезенными Колумбом из первого путешествия, были крупные попугаи невиданно пестрой окраски. Попугаи высоко ценились в Европе, украшая вольеры знати.
      В материалах, собранных экспедициями Колумба, содержатся лишь общие замечания об антропологическом облике индейцев. У них - жесткие черные волосы и коричневый цвет кожи, приблизительно такой же, по словам адмирала, как у жителей Канарских о-вов (которые вскоре вымерли). Мужчины Вест-Индии обычно лишены растительности на подбородке, писал доктор Д. А. Чанка, участник второго путешествия. Адмирал находил, что индейцы хорошо сложены и привлекательны, сообразительны, простодушны и искренни. Аборигены, писал Колумб, "ведут между собой войны, хотя люди они очень простые и добрые".
      Описание цивилизации индейцев свидетельствовало о наблюдательности Колумба. Не зная местных языков, лишь начиная улавливать смысл ряда слов, он и его спутники сумели многое разглядеть в быте и нравах открытых ими народов. Культуры их уступали Старому Свету даже тогда, когда имели зачатки письменности. Индейцы были бедны домашними животными (в частности, у них не было лошадей, крупного и мелкого рогатого скота). Индейцы не знали колеса, в строительстве не применяли своды. Колумб и его спутники стали первыми европейцами, которые увидели каменный век Нового Света. Он был воплощен в каменных изделиях (особенно орудиях труда) и в дереве, включая деревянную скульптуру, украшавшую каноэ, предметы культа и т. д. В Новом Свете использовалось также самородное золото, зарождалась металлургия: золото подчас сплавлялось с медью. На юг от Антильских о-вов, по другую сторону Карибского моря лежали страны, где индейцы в основном были охотниками, рыболовами и собирателями. На Антильских о-вах сложилось подсечно-переложное земледелие. Ремесленное производство, отмечал Колумб, включало изготовление орудий труда, копий и стрел, домашней одежды и утвари, в том числе гончарных, текстильных, плетеных изделий.
      Первобытность представлялась Колумбу равноправием. "Я не смог понять, есть ли у них собственность, - писал адмирал Сантанхелю после первого путешествия. - Мне кажется, что если что-то принадлежит одному, то все имеют право на часть". Кажущееся имущественное равноправие сочеталось с откровенным неравенством, так как жены тайно работали на мужей, а моногамия большинства не исключала полигамию меньшинства - старейшин и вождей, имевших до двух десятков жен. Оставленные Колумбом описания церемониальных выездов на каноэ и приемов у вождей по сути дела свидетельствуют о социальной иерархии при переходе от первобытности к государству. Как отмечал Колумб, тайно (нитаино в его написании) составляли подчас правящий слой25. Но надо было бы требовать от Колумба слишком много, чтобы он разобрался в том, что на Кубе и Гаити тайно сами были завоевателями, подобно карибам, прочно обосновавшимся на Малых Антильских о-вах.
      В ночь на Рождество 25 декабря 1492 г. "Св. Мария" потерпела крушение у северо- западного берега Гаити. За месяц до этого М. А. Пинсон на "Пинте" без разрешения адмирала ушел к восточной части острова искать золото. Оба факта имели одну причину - разболтанность экипажей, падение дисциплины. На "Св. Марии", как и на других кораблях, недисциплинированность поддерживали разговоры о золоте, о том, что адмирал мешает обогатиться всем и каждому. Только в этой обстановке рулевой "Св. Марии" мог в сочельник отправиться спать, передав руль юнге, который посадил корабль на мель и пропорол его днище.
      Спасти "Св. Марию" не удалось. С помощью индейцев, прибежавших из соседней деревни, с корабля были выгружены все ценности, съестные припасы, оружие. От индейцев же через несколько дней стало известно, что с востока возвращается "Пинта". На двух каравеллах можно было разместить часть экипажа "Св. Марии", но для всех места не хватало. Тем более, что Колумб хотел взять в Европу несколько индейцев. Приходилось оставить на берегу 40 человек, пообещав вернуться за ними, как только удастся снарядить новую экспедицию.
      8 января 1493 г. Колумб записал в судовом журнале, что должен ускорить возвращение в Европу из-за неповиновения части экипажа. Для тех, кто остался на Гаити, на скорую руку соорудили деревянный форт, который окрестили Навидад (Рождество). За частоколом, защищенным аркебузами и пушками, поставили склады с годовым запасом хлеба и вина, с зерном для посева. 16 января, наполнив бочки пресной водой, приняв на борт кое-какое продовольствие и топливо, "Пинта" и "Нинья" вышли в океан.
      Обратный путь оказался куда тяжелее, чем надеялись Колумб и его спутники. В середине февраля "Пинта" и "Нинья" были на полпути в Европу, приблизительно на 40° северной широты, когда разбушевался океан. Через два дня ввиду угрозы гибели адмирал бросил в волны бочонок с письмом, рассказывавшим об открытии Нового Света. С перерывами буря неистовствовала три недели, каравеллы потеряли друг друга из вида. На "Нинье", где находился Колумб, 3 марта мощный шквал порвал паруса. Но на следующее утро ветер вынес корабль в район Лиссабона. В Палое "Нинья" вернулась через 10 дней. Оказалось, что "Пинта" добралась до испанских берегов раньше и что ее экипаж уже распространил славу о чудесах Нового Света.
      Из Барселоны, где находились католические короли, Колумб получил повеление готовиться к торжественному приему. Начались празднества и благодарственные молебствия. Колумб, судя по всему, не стал жаловаться на своих капитанов и членов экипажа. Объемистый судовой журнал, упоминавший в нескольких строках непослушание команды, был подарен королеве. Торжественные приемы состоялись в Севилье, Кордове и Барселоне. В уличных процессиях несли клетки, где сидели попугаи. Впереди шествовали шестеро привезенных индейцев с обнаженными торсами и вплетенными в волосы перьями26.
      Вторая экспедиция, в которую Колумб отправился с 17 кораблями, позволила открыть Малые Антильские о-ва, Пуэрто-Рико, Ямайку. У форта Навидад адмирал был через 10 месяцев после того, как его оставил. Выяснилось, что гарнизон его частично вымер от болезней, частично был уничтожен пришлыми индейскими племенами. Колумб не стал восстанавливать форт, а предпочел основать новый на том же северном берегу Эспаньолы. Против индейцев были начаты военные действия. Захваченных в плен мужчин отправили на переноску грузов, добычу золота и строительные работы, женщин превратили в наложниц и рабынь испанских колонистов. В апреле 1494 г., послав в метрополию груз золота и партию рабов, Колумб на полгода двинулся с тремя кораблями обследовать южный берег Кубы. Возвращаясь оттуда, он прошел вдоль берега Ямайки.
      Отправка индейцев в метрополию была для Колумба прежде всего доказательством выгодности его экспедиций. Так же оценивали прибытие в Испанию рабов католические короли. На инструкции, врученной капитану, который перевозил рабов, появилась резолюция Фердинанда и Изабеллы: "Сообщите ему (Колумбу - В. С.), что сталось с каннибалами (их раздали как рабов - В. С.), что все это хорошо, что так ему и следует поступать"27. Но в апреле 1495 г. католические короли отменили разрешение на продажу следующей партии рабов. При этом было указано, что необходимы консультации с учеными и теологами относительно добровольности перехода индейцев в рабское состояние.
      Между тем рабство сохранялось в Испании и вообще в Западной Европе, не прекращался приток невольников с рынков Малой Азии и особенно Африки. Решение католических королей можно рассматривать, как шаг в сторону ограничения рабства. Не исключено, что они были также озабочены санитарным состоянием своих владений. Американский медиевист Дж. М. Коэн пишет: "Более или менее доказано, что сифилис, которого Европа не знала до конца XV в., был завезен испанцами из Америки. У индейцев заболевание протекало в смягченной форме, у испанцев - в более тяжелой. Этим объясняются частые ссылки Колумба на болезнь и истощение его людей"28. Однако утверждение Коэна, что происхождение сифилиса "более или менее доказано", не соответствует фактам. "Итальянская" болезнь во Франции и "французская" - в Италии упоминались хронистами до путешествий Колумба. В то же время есть свидетельства, что в конце XV в. эта болезнь быстро распространилась в Восточном Средиземноморье. Так или иначе, но вывоз индейцев в Европу прекратили; начали складываться представления о малопригодности Нового Света как источника рабочей силы.
      В ходе третьей экспедиции (две группы по три корабля) Колумб открыл устье Ориноко, обследовал побережье Южной Америки в районе залива Пария. Прибыв на Эспаньолу, Колумб столкнулся с неповиновением одних колонистов и мятежом других. Колонисты, среди которых было немало больных, отказывались от сельскохозяйственных работ и строительства фортов за плату, обещанную в Испании, но никогда не выдававшуюся. Были и другие причины конфликтов, в частности, из-за золота. Оно добывалось индейцами под надзором колонистов, а те должны были его сдавать властям, что они делали с большой неохотой. Колумб настаивал на регистрации добычи, тем более что ему причиталась часть доходов. В Испанию шли жалобы, которые встречались здесь с пониманием, так как католические короли считали, что адмирал уже вознагражден за свои открытия. Кончилось тем, что на Эспаньолу послали ревизора. Для него было достаточно, что адмирал повесил двух мятежников-идальго, а еще одного убили его стражники. Колумб был арестован (по-видимому, без санкции двора) и в кандалах отправлен в Европу. Там его расковали, объявив все недоразумением. Католические короли вручили Колумбу две тысячи дукатов, но отложили всякие разговоры о его возвращении в Вест-Индию.
      Пребывание в Испании затянулось на полтора года. Разрешение на четвертое путешествие за свой счет (на четырех корабля) адмирал получил при условии, что не будет без надобности заходить на Эспаньолу. С географической точки зрения результаты последнего путешествия были замечательны. Колумб впервые достиг Северной Америки и прошел вдоль побережья в непогоду от м. Гондурас до восточной части залива Москитос. От местных индейцев он узнал, что где-то недалеко находятся богатые края, что их жители носят дорогие одежды, продающиеся на ярмарках (очевидно, речь шла о майя или ацтеках). Слышал он и об использовании "лошадей" - лам. Физически путешествие утомило адмирала до крайности. Изъеденные червями корабли еле держались на плаву, и их оставили на Ямайке. В Испанию возвращались через Эспаньолу, где удалось купить еще одну каравеллу.
      На плечи Колумба легли моральные и физические нагрузки, разрушившие его здоровье. Тропический климат Карибского моря и сырые ветры Атлантики сделали свое дело: ревматизм приковал адмирала к постели. К тому же он страдал одним из видов злокачественной тропической лихорадки. Во время второй экспедиции, мучаясь бессонницей, вызванной нервным напряжением, он стал впадать в беспамятство, временно потерял зрение. После возвращения из четвертой экспедиции ему оставалось жить не более полутора лет.
      Оценки путешествий Колумба различны. Были попытки поставить под сомнение роль адмирала, приоритет его открытий и осмысление им собственных экспедиций. Ведь за 500 лет до Колумба к берегам Северной Америки как-то подплыл один из предводителей норманнов, о чем повествуют исландские саги. В 1492 г. Колумб открыл Багамские и Большие Антильские о-ва, а собственно континента достиг лишь через шесть лет, во время третьей экспедиции. Годом раньше Дж. Кабот, соотечественник Колумба на английской службе, доплыл, по-видимому, до Лабрадора или до полуострова Новая Шотландия (Канада). После смерти адмирала немецкий картограф М. Вальдземюллер первым назвал новые земли Америкой (1507 г.). Он исходил из того, что флорентиец Америго Веспуччи, известный в Европе описаниями своих путешествий за океан, первым рассматривал эти земли как ранее неведомую часть света. Слово "Америка" прижилось везде, в том числе в Испании; М. Сервантес употреблял его в первой части "Дон Кихота" (1603 г.).
      И все же реальная ценность открытий Колумба была несравненно выше того, что открыли другие. Его экспедиции имели практическое значение, так как вместе с ними началась европейская колонизация. А путешествия норманнов и Кабота остались эпизодами, за которыми не последовало освоения новых земель. К тому же путешествие Кабота было совершено, когда Европа уже знала, благодаря Колумбу, что за океаном лежат населенные территории и страх перед неизвестностью был рассеян. В результате путешествий Колумба на глазах европейцев мир раздвинул свои пределы. А. Гумбольдт, желая объяснить новизну того, что обрело тогда человечество, писал, что равным этому могло быть лишь открытие невидимой с Земли обратной стороны Луны29.
      Последствия открытия Нового Света были различны по значимости; их можно поделить на ближайшие и отдаленные, влиявшие непосредственно на страны Пиренейского полуострова и Америку, а косвенно - на весь мир. Эти последствия сказались в экономике, политике, социальных отношениях.
      Было очевидно значение экспедиций Колумба для естественных наук, прежде всего для географии. На карте, мира появился Новый Свет; пусть даже это были его восточные границы: Вест-Индия, часть берегов Южной и Центральной Америки. Появились перспективы дальнейших открытий на севере, юге и западе от новых испанских владений. Рухнули представления о том, что за океаном - конец света, что большую часть Земли составляет суша и т. д. Обогатились и другие естественные науки за счет открытий, касавшихся животного и растительного мира (новые виды, роды, семьи). На технические науки открытия Колумба повлияли косвенно, более всего через развитие мировой экономики, чему способствовали те же открытия. В частности, получило мощный толчок судостроение. В результате расширилось производство, требовавшее прикладных и теоретических знаний, новой техники, навигационных инструментов и проч.
      Для Нового Света колонизация была ударом, который смогли выдержать далеко не все местные народы. Вторжение европейцев сокрушило некогда могущественные государства, изменило демографическую карту Америки в пользу белых хозяев. Широкие контакты Европы с Америкой привели к тому, что жители ряда территорий вымерли от ранее неизвестных болезней и полурабского труда или были истреблены. Вскоре после смерти Колумба начался ввоз в Америку африканских рабов. В результате население Вест-Индии, как и отдельных районов континентальной Америки, стало преимущественно чернокожим.
      Испания создавала колонии во многом по собственному подобию. Во главе заморских владений стояли вице-короли со своей свитой. Аудиенсии - центральные судебные органы, превращавшиеся в административные, - были в руках высокопоставленных чиновников. Ниже стояли коррехидоры ("исправники"), городские муниципалитеты и т. д. Крупные поместья с прикрепленными к ним индейцами или черными рабами принадлежали полунезависимым сеньорам и монастырям.
      После смерти Колумба его сын Диего стал одним из грандов Испании, получив назначение на пост губернатора Эспаньолы. Он располагал документами, согласно которым его отцу и ему, как наследнику, должны были принадлежать немалые богатства в виде доли от торговли Нового Света и т. д. Фердинанд, единовластный правитель с 1504 г., когда скончалась Изабелла, не собирался передавать семье Колумба то, что было ему когда-то обещано. Диего подал документы в прокуратуру.
      Следствие тянулось с перерывами в 1513 - 1515 гг. Свидетели-моряки знали, что надо было говорить властям и хозяевам - судовладельцам Пинсонам. Они показали, что адмирал не был первым, кто 12 октября увидел землю, что маршрут эскадры менялся по настоянию старшего Пинсона, что адмирал был излишне строг и т. д. Задавал вопросы и Диего. Он сказал, что адмирал учил своих спутников морскому делу, и открытия, сделанные без него, совершили те, кто в свое время служил под его командой.
      Свидетели-моряки фактически подтвердили слова Диего. Они помнили адмирала, и бесконечно оговаривать его значило обкрадывать самих себя. Двадцать лет назад этот седой адмирал в бурой рясе отдал команду: курс на запад, в открытый океан. Он ушел на трех кораблях туда, где никто не бывал. Он провел их сквозь бури, открыл то, что не видывал Старый Свет. На них, спутниках Колумба, лежал отблеск его славы. А он был зачинателем, предводителем, ответчиком за все, что совершил.
      Примечания
      1. Citta di Genova. Christopher Columbus. Documents of his Genoese Origin. Genova-Bergamo. 1932, p. 63.
      2. MADARIAGA S. de. Vida del muy magnifico senor Don Cristobal Colon. Madrid. 1979, p. 43.
      3. NAVARRETE M. F. de. Coleccion de los viages y descubrimientos, T. II. Buenos Aires. 1945, p. 366.
      4. COLOMBO F. Le Historie della vita e dei fatti di Cristoforo Colombo. Vol. I. Milano. 1930, p. 67.
      5. NANSEN F. In Northern Mists. Vol. 1. Lnd. 1911, p. 379 - 380.
      6. NAVARRETE M. F. de. Op. cit., T. I. Buenos Aires. 1945, p. 238.
      7. Works Issued by the Hakluyt Society. 2-nd Ser. N 70. Vol. II. Lnd. 1933, p. 29 - 43, 83 - 85.
      8. LAS CASAS B. de. Historia de las Indias. T. 1. Mexico. 1951, p. 138.
      9. Ibid., p. 203.
      10. HARRISSE H. Christophe Colomb. T. 1. P. 1884, p. 380.
      11. COLOMBO CR. Epistola de Insulis Nuper Inventis. Ann Harbor (Mich.). 1966, p. 16.
      12. NAVARRETE M. F. de. Op. cit., T. II, p. 30 - 31, 365.
      13. HARRISSE H. Op. cit., T. 1, p. 363.
      14. NAVARRETE M. F. de. Op. cit., T. III, p. 544 - 546.
      15. HARRISSE H. Op. cit., T. 1, p. 395.
      16. Путешествия Христофора Колумба. Дневники. Письма. Документы. М. 1961, с. 57 - 65.
      17. LAS CASAS B. de. Op. cit., T. 1, p. 206.
      18. NAVARRETE M. F. de. Op. cit., T. I, p. 150; T. II, p. 16, 21 - 26.
      19. BLAKE J. W. European Beginnings in West Africa, 1451 - 1578. Lnd. 1937, p. 66.
      20. COLOMBO CR. Op. cit., p. 7 -8.
      21. NAVARRETE M. F. de. Op. cit., T. II, p. 317.
      22. COLOMBO F. Le Historie. Vol. II, p. 12.
      23. NAVARRETE M. F. de. Op. cit., T. I, p. 160, 191.
      24. KONETZKE R. Entdecker und Eroberer Amerikas. Frankfurt a. M. 1963, S. 44 - 67.
      25. NAVARRETE M. F. de. Op. cit., T. I, p. 154, 171, 190, 302, 385.
      26. LAS CASAS B. de. Op., cit., T. 1, p. 298 - 300.
      27. NAVARRETE M. F. de. Op. cit., T. I, p. 357.
      28. COHEN J. M. Introduction. - The Four Voyages of Christopher Columbus. Harmondsworth (Mddx.) a. o. 1969, p. 18.
      29. HUMBOLDT A. von. Examen critique de l'histoire de la geographie du nouveau continent. T. I. P. 1836, p. IX.