Борисов Ю. В. Осуществленная мечта маркизы Помпадур

   (0 отзывов)

Saygo

ПРЕДСКАЗАНИЕ ГАДАЛКИ

Многочисленные и разноязыкие биографы Жанны-Антуанетты Пуассон, вошедшей в историю под именем маркизы де Помпадур (1721 - 1764), единодушны в своем признании ее буржуазного происхождения, презираемого французской аристократией. "Эта особа, столь привлекательная, обладающая столькими талантами и совершенствами, имела лишь один недостаток - свое рождение", - пишут Гонкуры1.

В действительности Жанна-Антуанетта родилась не в буржуазной, а в пролетарской семье. Ее отец был ткачом. Получив подряд на поставки зерна в голодные годы, он разбогател и в 1726 г. купил отель в Париже, на углу улиц Сен-Марк и Ришелье. Поселиться в новом доме семья не успела. Кардинал Флери, придя к власти, провел проверку хлебных поставок, и тут выяснилось, что Пуассон должен казне огромную сумму - 232430 ливров. Проворовавшийся Пуассон, который был служащим у банкира Пари и снабжал армию фуражом и продовольствием, был осужден, но сумел бежать - сначала в Дюнкерк, затем в Англию, потом в Америку. Все имущество семьи конфисковали. Деньги от его продажи поступили в королевскую казну.

Через много лет, вернувшись во Францию, папаша Пуассон с помощью дочери был реабилитирован, получил дворянство и даже сумел выплатить 400 тыс. ливров долгов. Перечень даров любящей дочери - к тому времени королевской фаворитки - этим не заканчивается. Благодарный отец получил еще 200 тыс. ливров на приобретение маркизаната Мариньи. Прожив бурную жизнь, Пуассон завершил ее в 1754 г. в возрасте 70 лет.

Детство Жанны было тяжелым: родители постоянно ссорились, отец оскорблял и бил мать. Однако у девочки нашлись богатые покровители - "друзья дома" торговец Ленорман и банкир Пари. Оба относились к ней с заботой и нежностью, не жалели денег на ее воспитание. Несколько лет Жанна провела в монастыре урселинок.

Жанне было 20 лет, когда ее выдали замуж за племянника Ленормана Норманна д'Этиоля. Венчание состоялось в Париже. Супруг был неказист - маленького роста, худой, бледный флегматик с "печальным характером", - но брак с ним принес Жанне дворянство, земли, поместье, замок.

Социальный статус семьи Этиолей предполагал открытость, светскость, чему в немалой степени способствовали и артистические таланты красавицы хозяйки. У Этиолей бывали Вольтер, Монтескье, Фонтенель и другие выдающиеся люди эпохи. Со многими из них Жанна сохраняла дружеские связи на протяжении всей жизни. Вместе с тем общение с политиками, писателями, учеными, художниками сыграло большую роль в образовании и развитии личности молодой женщины, мечтавшей о судьбе королевской фаворитки.

Существует легенда, получившая широкое распространение в научной и околонаучной литературе, что, когда Жанне было девять лет, знаменитая в то время в Париже гадалка Лебон нагадала ей, что она будет любовницей короля. Мать Жанны и ее покровители - люди доверчивые и суеверные - восприняли предсказание как предначертание свыше, своего рода программу воспитания девочки. Денег на это, рассчитывая на будущие сокровища короля, семья не жалела. Лучшие специалисты своего дела учили Жанну литературе, музыке, рисованию, пению, танцам, декламации, и она добилась немалых успехов. Это была девушка образованная, воспитанная, музыкальная, утонченная.

8 декабря 1744 г. скончалась очередная любовница Людовика XV, гроза двора, надменная и властная герцогиня Шатеру. Освободилось место некоронованной королевы Франции. Как только стало известно о смерти герцогини, Жанна, ее мать и их покровители разработали план атаки на короля. Жанна, несомненно, была очень привлекательной. В Париже, в Лувре, ее триумфально пышный портрет кисти Кантена де Ля Тур дополняет другой, скромный, с женственным образом пастушки, написанный художником Ван Лоо. Портреты разные, но на обоих изображена красивая, стройная шатенка с ослепительно белой кожей, чьи большие, мечтательные глаза отражают внутренний мир женщины, привыкшей думать и действовать.

План атаки на Людовика XV был тщательно продуман на семейном совете. Прежде всего следовало познакомиться с монархом и очаровать его. Наряды Жанны отвечали теперь самому изысканному вкусу. Она заказала ярко-голубой костюм для верховой езды и шляпу а-ля Генрих IV, увенчанную голубыми и черными перьями. Жанна назвала свой костюм "смешным нарядом артистки". На фоне голубого экипажа авантюристка выглядела очень эффектно.

Обстоятельства благоприятствовали успеху операции. Король часто охотился в Сенарском лесу, в окрестностях замка, принадлежавшего Норманну д'Этиолю. И вот, во время очередной монаршей забавы перед изумленными глазами его величества несколько раз пронеслась карета, в которой восседала молодая красавица в дерзкой позе и вызывающе смелом наряде. Яркое видение запечатлелось в памяти "охотника".

771px-Madame_de_Pompadour.jpg

772px-Fran%C3%A7ois_Boucher_017.jpg

955px-Fran%C3%A7ois_Boucher_019_(Madame_de_Pompadour).jpg

Три портрета работы Франсуа Буше

Jean-Marc_Nattier%2C_Madame_de_Pompadour_en_Diane_(1746).jpg

Мадам Помпадур в образе Дианы, Жан-Марк Натье

Jean-Marc_Nattier%2C_The_Countess_de_Brac_as_Aurora_(1741).jpg?uselang=fr

Мадам Помпадур в образе Авроры, Жан-Марк Натье

Carle_Vanloo%2C_La_Marquise_de_Pompadour_en_jardini%C3%A8re_(vers_1754%E2%80%931755).jpg?uselang=fr

Работа Шарля Андре ван Лоо

C._van_Loo_Sultane.jpg?uselang=fr

Мадам Помпадур в образе султанши, работа Шарля Андре ван Лоо

738px-Pompadour6.jpg

Работа Мориса-Квентина де Ла Тур

PompadourDrouais.jpg

Работа Франсуа-Юбера Друэ

Вскоре, в феврале 1745 г., на балу в Парижской мэрии состоялось знакомство. Жанна напомнила королю о загадочной даме в карете, которую он видел на охоте, и в ответ получила долгожданное приглашение в Версальский дворец. Итак, предсказание гадалки сбылось.

Однако уже после нескольких свиданий Людовик начал терять интерес к новой фаворитке. Почувствовав опасность, она немедленно "приняла меры": без приглашения явилась в Версаль, вся в слезах бросилась к ногам "обожаемого повелителя", без конца повторяя, что она пропала: муж знает все и грозится убить неверную жену. Сцена была разыграна безукоризненно, артистически. Король попал в ловко расставленные сети. Он оставил молодую женщину в Версале, а вскоре последовали и королевские милости: Жанна получила поместье и титул маркизы де Помпадур.

"Вступление в должность" новоиспеченной маркизы состоялось 14 сентября 1745 г., когда она была представлена двору в качестве официальной фаворитки Людовика XV. А какова судьба обманутого супруга? Система обращения с несчастными рогоносцами была хорошо отработана при версальском дворе. Норманн получил высокооплачиваемую должность сначала в налоговом ведомстве, затем в почтовом. Одна длительная командировка следовала за другой, а однажды его просто долго не выпускали из города Авиньон, что на юге Франции. Потом предложили должность посла Франции в Турции. Несчастный супруг решительно отказался, и тогда ему пригрозили заключением в Бастилии, откуда узники редко выходили живыми. Угроза подействовала - супруг сдался. Вернувшись в Париж, д'Этиоль навсегда смирился с королевским произволом.

Очередная фаворитка вначале не привнесла ничего нового в жизнь пресыщенного двора Людовика XV. Но вскоре стало ясно, что маркиза де Помпадур - фаворитка "нового типа". Воспитанная не в аристократической, а в буржуазной среде, она знала цену людям и их поступкам, могла трезво оценить свои и чужие возможности, а также умело маневрировать, объединяя союзников и разделяя противников.

Возникает естественный вопрос: как случилось, что молодая провинциалка, не имеющая жизненного опыта, смогла почти 20 лет жить и властвовать при королевском дворе, принимать участие в рассмотрении и решении государственных дел? И это при том, что половину этого срока мадам д'Этиоль не имела с Людовиком XV интимных отношений, особенно тесно связывающих мужчину с женщиной. Кроме того, она была тяжело больна неизлечимой по тем временам болезнью.

На протяжении почти двух веков историки и политики разных стран, отвечая на этот вопрос, были единодушны, за немногими исключениями, в своих оценках: маркиза де Помпадур была беспринципной и вероломной авантюристкой, использовавшей любые средства для достижения своих целей. Но это не вся правда. Конечно, любой фаворит является авантюристом, так как ставит перед собой трудно достижимые цели, для него не существует моральных принципов и запретов. Без лжи, обмана, подкупа, нарушения обязательств к власти и богатству не прорваться.

Все эти универсальные особенности фаворитизма как международного явления, несомненно, были присущи и маркизе де Помпадур. Однако большинство ее биографов признают и ее артистические способности - музыкальные, танцевальные, живописные, талант модельера. Понятие "стиль Помпадур" вошло в историю европейской культуры XVIII в. Фаворитка обладала также развитым интеллектом, формировавшимся под влиянием таких выдающихся мыслителей, как Вольтер, Монтескье, и других деятелей французского Просвещения. Переписка Жанны свидетельствует о ее начитанности, разносторонней образованности.

Сфера, где маркиза де Помпадур не имела себе равных при французском дворе, - женская дипломатия. Женщины, как правило, глубже и тоньше, чем мужчины, проникают в скрытые, глубинные мотивы отношений в обществе, в семье, в коллективе, в межличностном общении. Они лучше разбираются в причинах конфликтов интересов, в механизмах борьбы за влияние, власть, богатство, умело учитывают психологические, эмоциональные, нравственные мотивы поведения людей, т.е. те субъективные факторы общественной, семейной и личной жизни, которыми нередко пренебрегают мужчины.

Для Франции классическим примером женского фаворитизма стала эпоха Людовика XIV, при котором статус любовницы монарха его личной волей был выведен за рамки закона и признан королевским двором. Луиза де Лавельер, Франсуаза де Монтеспан и особенно Франсуаза д'Обиньи (маркиза де Монтенон) обладали властью, как правило, скрытой, но разносторонней и немалой, хотя Людовик XIV со свойственным ему лицемерием категорически отрицал влияние фавориток на государственные дела. Он с пафосом трагикомического актера говорил придворным: "Я всем вам приказываю - если заметите, что женщина, кто бы она ни была, забирает власть надо мной и мною управляет, вы должны меня об этом предупредить. Мне понадобится не более 24 часов, чтобы от нее избавиться и дать вам удовлетворение"2.

Разумеется, королевская немилость в отношении некоторых особо назойливых дам имела место при дворе, но она не затрагивала самой системы женского фаворитизма. Эту систему в наследство от короля-солнца и получил Людовик XV, открывший Жанне Помпадур широкий, почти неограниченный доступ к государственным делам.

Постепенно, шаг за шагом, используя верных ей людей, фаворитка брала под свой контроль вопросы войны и мира, дипломатии и переговоров, армии и флота, торговли и производства, религии и парламентаризма. Почти все, кто изучал жизнь и деятельность Помпадур, признают ее большое и всестороннее влияние не только на внутреннюю, но и на внешнюю политику Франции на протяжении почти двух десятилетий, хотя нередко расходятся в оценках результатов и последствий ее действий.

Главная особенность личности фаворитки состояла в том, что она, как мы уже говорили, вышла не из среды феодальной аристократии, а из среды буржуазии, активно утвердившейся в XVIII в. во французском обществе. Это обстоятельство, многое объясняющее в биографии Помпадур, тонко подметили Гонкуры, писавшие, что она как "дочь буржуазии царствовала и мечтала по образу и меркам буржуазии". Тем не менее ее буржуазные "образ и мерки" уже за несколько десятилетий до революции 1789 г. заслужили высочайшей оценки великого Вольтера, писавшего вскоре после смерти Помпадур, что она умерла "в расцвете самой блестящей карьеры в мире"3.

Мнение Вольтера разделяют многие ученые, писатели, дипломаты. По словам историка Ж.-Л. Сулави, Помпадур "была королем Франции. Людовик XV являлся лишь обладателем и хранителем короны"4. Другой автор, Е. Компардон считает, "что, освободившись от всех, кто ей мешал, мадам Помпадур действительно царствовала во Франции...все склонялось перед маркизой: этикет двора и законы королевства"5.

В книге, посвященной польскому королю Станиславу Лещинскому и его дочери Марии, маркиза де Рео пишет: "Никто не сопротивлялся Помпадур. Ее власть была абсолютной. Она царствовала одна. Людовик XV не хотел ничего другого, кроме как уйти в тень. Она вмешивалась во все"6. Наконец, сошлемся на высказывание дипломата, прусского посланника в Версале Шамбрие, писавшего Фридриху II в январе 1751 г.: "Маркиза Помпадур - всемогущая в вопросах предоставления милостей и благодеяний - денег, должностей, как военных, так придворных и судейских, - в общем во всем, что касается внутренних дел государства"7.

Приведенные выше мнения принадлежат авторам, непосредственно не связанным со средой обитания Жанны-Антуанетты, но существуют и другие материалы, представляющие особый интерес, - это свидетельства участников событий: государственных деятелей, дипломатов, военных, торговцев и промышленников. Среди них выделяются записки военного министра д'Аржансона, непримиримого противника Помпадур, установившего за ней наблюдение.

В мае 1747 г. он писал, что "маркиза Помпадур все более и более управляет делами и, что особенно важно, финансами короля"8. В декабре 1747 г. министр замечал, что "король любит свою любовницу все больше и больше, он потерял голову, как никогда"9. Помпадур, по мнению д'Аржансона, играла роль премьер-министра, "роль полутора кардиналов Флери". В январе 1756 г. он, словно подводя итоги своим наблюдениям, писал: "Меня убедили, что маркиза все более и более становится премьер-министром Франции и король следует ошибочным и противоречивым советам этой женщины. Фаворитка не очень умна, но Людовик XV в силу своей застенчивости, недостатка проницательности и хитрости оказывается намного ниже нее. Вот почему, делая свои предложения, она имеет преимущество души сильной над душой слабой"10.

К преимуществам этой "сильной души", по мнению Гонкуров, относились "абсолютная сухость, полное и постоянное самообладание, совершенное владение первыми порывами и инстинктами, стремлениями...крайний эгоизм"11. Принято считать, что крайний эгоизм груб и агрессивен, но Жанна-Антуанетта умела прикрывать свои эгоистические цели завесой начитанности и доброжелательности. "Фаворитка любила блестящие умы, сама не претендуя на подобную славу. На ее туалетном столике между бриллиантами и пуховками лежали романы и однодневные, современные пьесы, и она превосходно умела о них судить. Не выходя из-за карточного стола, она переходила на беседу с академиком или ученым; и все признавали, что одна лишь утонченность чувств раскрывала ей в этих трудах красоты или недостатки, порой ускользавшие от их просвещенности", - эти слова принадлежат герцогу де Кастри, критически относившемуся к Помпадур и, тем не менее, считавшему, что "в ней жил дух величия Франции"12.

Таким образом, Жанна-Антуанетта обладала многими необходимыми качествами государственного деятеля - умом, волей, образованием, начитанностью, искусством управлять людьми, - и она стала некоронованной правительницей Франции. Оценивая масштабы своего могущества, она писала, что "достигла той же власти, что и мадам Ментенон (фактическая жена Людовика XIV. - Ю. Б.). Я назначала министров и генералов, я принимала послов, я переписывалась с иностранными державами, наконец, если говорить прямо, я царствовала под именем короля. Все знали это как в Париже, так и в Версале"13.

Эти слова соответствуют истине. Влияние Помпадур распространялось на королевский Совет, министров, генералитет, парламент, на решение вопросов войны и мира. Но фаворитка умолчала о том, что в отличие от своей предшественницы она фактически распоряжалась и королевской казной.

Потомственные аристократы - принцы, герцоги, графы - ненавидели эту "простолюдинку", снисходительно похлопывавшую их по плечу, однако молчали. Бывали и исключения, но за это приходилось дорого расплачиваться, ведь власть находилась в ее руках и она пользовалась доверием короля.

Помпадур была сказочно богата. "Я обладала прекрасными дворцами, - пишет она, - землями, лошадьми, званиями, возможно, самыми красивыми в Европе драгоценностями, но счастлива была только в то время, когда платье на мне являлось всем моим состоянием"14. Странное признание для женщины, добившейся осуществления своей мечты и фактически управлявшей одной из самых больших и богатых стран Европы! Но этому есть объяснение. Все годы пребывания в Версале Жанна страдала от неизлечимой болезни, которая приводила к депрессии, к духовным кризисам, и тогда из-под ее пера выходили полные горечи и отчаяния строки, адресованные близким людям.

Она писала герцогине Ноай: "Я совершила безумие, оказавшись при дворе. Пышность, величие, удовольствия этого волшебного места меня больше не чаруют. С очарованием покончено. В моем сердце я не нахожу больше ничего, кроме пустоты, которую ничем не могу заполнить"15. Или жаловалась в письме герцогине Дюра: "Я не могу даже сказать, какой была моя жизнь. Обладая всем, чего только могла пожелать, я не считала себя счастливой среди интриг при дворе и в армии, лести, которой меня осыпали, насмешек, публиковавшихся обо мне, почестей, удовольствий, праздников, зависти и ревности"16. И вот итог, подведенный самой Помпадур: "Моя жизнь - битва".

Ведя эту битву, маркиза заботилась о своем месте в истории. Она хотела, чтобы ее имя было связано с победами, с завоеваниями стран и городов, с величием французской монархии. А ее обвиняли в поражениях французских войск. В глазах общественного мнения Франции она была виновата во всем: в пожарах на побережье Ламанша, в неудачах французов в Индии и Америке, в истощении национальных финансов, в потерях торгового флота. При ней Франция была озлоблена даже больше, чем на закате власти Людовика XIV. Ненависть к Помпадур была всеобщей. Ее осуждали за любовную связь с королем, негодовали по поводу фантастических расходов за государственный счет, возмущались вмешательством в политику, обвиняли в военных поражениях Франции. Маркиза боялась ездить в Париж без сопровождения жандармов. Однажды она сказала, что неблагодарных парижан следовало бы повесить.

Отношение общества к фаворитке отразилось и на его отношении к королю. Людовик XV редко, только в случае необходимости появлялся в Париже, и народ не приветствовал его на улицах города, как это бывало прежде. Кортеж двигался в тишине среди явного недовольства парижан. Когда его величество из Версаля направлялся в Компьен, он старательно объезжал собственную столицу.

ПОМПАДУРИЗМ КАК ОБЩЕСТВЕННОЕ ЯВЛЕНИЕ

"Мадам Помпадур в общественном сознании скорее легендарный, чем исторический тип"17, - эти слова одного из близких фаворитке людей, аббата Берни, впоследствии ставшего кардиналом, точно определяют ее место в истории. Разумеется, Жанна-Антуанетта - личность историческая, ее имя связано со многими событиями первостепенной государственной важности. Однако грядущие поколения, и не только во Франции, получили в наследство легенду о маркизе Помпадур, фактической правительнице одной из крупнейших европейских стран, создавшей негласную и неформальную систему правления, которую можно назвать помпадуризмом.

О мадам Помпадур я впервые узнал в далекой юности, когда на письменном столе отца увидел книгу "Помпадуры и помпадурши". Много лет спустя я прочел это произведение великого русского писателя М. Е. Салтыкова-Щедрина, в котором он раскрыл международное значение, в особенности для царской России, французского помпадуризма, неофициальной системы управления страной целой армией помпадуров и помпадурш, чиновников - самодуров и казнокрадов, от министров и губернаторов до провинциальных клерков.

Такая система, по мнению Щедрина, - основа "порядка вещей", который создали российские монархи. Помпадуров режима Николая I, "недостаточно глянцевитых", сменили помпадуры эпохи Александра II, "более щегольской работы". И взгляды помпадуры имели разные. Так, персонажи Щедрина Феденька Кротиков, помпадур города Навозного, был реакционером, а Митенька Козелков - либералом. Характеристика российского помпадуризма дается писателем-сатириком в виде мнения о помпадурах "знатных иностранцев": "Каждый из здешних городов имеет своего главного помпадура, которому подчинено несколько второстепенных помпадуров, у которых, в свою очередь, состоит под начальством бесчисленное множество помпадуров третьестепенных, а сии последние уже имеют в своем непосредственном заведывании массу обывателей или чернь". С невежеством и "легкомысленной страстью к разрушению помпадуры в значительной мере соединяют и сластолюбие". Особенно хороши "невежественные помпадуры. При них обыватель с доверием смотрит в глаза завтрашнему дню". Помпадур стремится обеспечить доверие обывателя, но это своего рода частность, "подробность" его деятельности. Цель - "высший надзор за обществом, а не подробности", и "главное побуждение, руководящее помпадурскими действиями, составляет чрезмерная ревность к охранению присвоенных помпадурам прав и преимуществ (прерогатив)"18.

В этих словах с безупречной точностью раскрыта социальная сущность помпадуризма. Помпадуры и помпадурши во Франции и в России были едины в своем ненасытном стремлении к богатству, власти, бесчисленным привилегиям. Но это единство не только не отменяет, а наоборот, подчеркивает национальные особенности пути к власти, пройденного маркизой Помпадур. Она не была теоретиком и не оставила какой-либо концепции дипломатической или иной деятельности, однако ее замечания, высказывания, письма и конкретные действия дают основание считать, что фаворитка имела свою стратегию и тактику.

Первостепенная стратегическая задача Помпадур состояла в том, чтобы завоевать полное и устойчивое доверие Людовика XV, получить от него неформальные, но широкие полномочия и использовать их для доступа к власти и богатству. Решение этой задачи было делом, требующим особого дипломатического искусства. В соответствии с женской дипломатией 24-летняя фаворитка действовала неторопливо, осторожно, всегда сообразуясь с реальной обстановкой, умело используя в своих интересах влиятельных людей из королевского окружения. "Первая моя забота при дворе состояла в том, чтобы изучить характер королевской семьи", - писала Помпадур. Начинать надо было с Людовика XV, с приспособления к его взглядам, привычкам, манере поведения, политическим ориентациям.

Людовика XV воспитывал кардинал Флери, который имел абсолютную власть над умом и душой молодого человека. Эта долгая духовная опека была основана на добровольном и полном взаимном доверии. Юноша получил религиозное воспитание с традиционными понятиями: ад и рай, дьявол и вера, жизнь и смерть, но не обладал необходимыми знаниями по литературе, истории, праву, естественным наукам. Уже в детстве его больше всего интересовала охота.

По природе молчаливый и необщительный, Людовик XV с трудом допускал в свое окружение новых людей, часто не находил в беседах нужных слов и либо молчал, либо ограничивался несколькими банальными фразами. С детства Людовику внушали, что в окружающем мире все должно служить ему: это и преклонение перед его славой, и обожание толпы, и доступность женщин. Себя он считал наместником Бога, который поручил ему править страной.

В свое время его прадед Людовик XIV сформулировал принципы королевской власти: 1. Если король вынужден вести войну, он сам должен встать во главе своих войск; 2. Никогда не следует покидать дело ради удовольствия; 3. Какой бы опыт ни имел глава государства, он должен всегда выслушать все мнения и затем уже принимать решения; 4. Не давать никому управлять, быть хозяином. Никогда не иметь ни фаворита, ни премьер-министра. Консультироваться с Советом, но решать самому.

Следовал ли этим принципам короля-солнца его правнук? В известной мере. Людовик XV умел слушать, но часто не использовал власть короля при принятии окончательного решения и соглашался с оппонентами, особенно если это были влиятельные при дворе и в армии люди. Однако бывали случаи, когда бессилие короля принимало трагикомические формы. Вот, например, что он писал в одном из писем: "Воров в моем доме множество, но избавиться от них невозможно. Слишком много людей, главным образом влиятельных, в этом заинтересованы, чтобы льстить себя надеждой добиться цели. Все мои министры выдвигали проекты наведения порядка, но отказывались от них, пугаясь трудностей их осуществления. Кардинал Флери обладал могуществом, так как он был хозяином Франции. Но и он умер, не решившись осуществить ни одну из своих идей в этой области. Итак, успокойтесь и позвольте существовать неизлечимому пороку"19.

Ученые и политики по-разному оценивают государственную деятельность Людовика XV, его роль в истории. У большинства авторов преобладают негативные оценки. Прусский король Фридрих II пишет о нем со злобной иронией: "Этот принц был добрым, но слабым. Он имел только один недостаток: он был королем. Французская нация, ненасытная в отношении новшеств, безжалостно порвала с его памятью"20.

Историк А. Жобес раскрывает взаимосвязь между аморальностью короля и его социальной политикой: "Это верно, что он проводил свою жизнь, занимаясь лишь охотой и развратом; он только растрачивал в пользу своего окружения деньги, трудолюбиво заработанные народом. Но, кроме того, у него в руках был ключ от всех камер, где стонали невинные жертвы; он держал в изгнании и нищете толпу людей, ни одна ошибка которых не делала их подсудными. Это странное незнание Людовиком XV его ответственности и его обязанностей показывает опасности, которым подвергаются нации под властью одного человека". Аморальность Людовика XV отмечает и известный историк М. Бутарик, вице-директор государственных архивов, по мнению которого "Людовика XV строго осудили. Но бесчестили его скорее как человека, чем короля. Обращали внимание на его безнравственность, на пагубный пример, который он подавал. Не старались выяснить, было ли правительство столь же виновным и столь же нерадивым, каким оно казалось на первый взгляд"21. Историк А. Каре писал, что Людовик XV был, "несомненно, плохим королем, но не лишенным разума и иногда даже энергии". По его словам, король "вовсе не являлся героем, но и не всегда был подлецом"22.

Что касается современников, то один из хорошо информированных французских дипломатов эпохи Людовика XV замечал, что король в своем собственном дворе имел меньше власти, чем королевский прокурор в Шатле. Король "в силу своей невероятной слабости неизменно позволял своим неверным слугам брать верх над своими тайными верными слугами; он всегда делал больше хорошего своим открытым врагам, чем своим настоящим друзьям"23.

Жанна-Антуанетта довольно быстро разобралась в особенностях ума, характера, образования и поведения своего повелителя. "Неземная, вечная любовь" к королю - главная и бессменная тема всех ее высказываний. Но вместе с тем ее замечания, комментарии, осторожные оценки взглядов короля и его действий, разбросанные по многочисленным источникам, свидетельствуют о том, что маркиза знала характер его величества лучше, чем он сам. Считая короля "рабом привычки", человеком замкнутым, одиноким, нерешительным, безвольным, меланхолическим, с "печальным темпераментом" и "душой, всегда погруженной в темную ночь", Помпадур пришла к выводу, что Людовику нужны развлечения.

Молодая женщина изменила весь образ жизни короля. Он и она не расставались в течение всего дня. Встречи с министрами стали проходить в апартаментах Помпадур. Она присутствовала при обсуждении вопросов внутренней и внешней политики страны. Но, главное, перед Людовиком открылась совершенно новая сфера развлечений - сфера искусства, о которой он имел самое отдаленное представление. Режиссером и ведущей актрисой была сама Помпадур: она пела, танцевала, рисовала, создавала эскизы декораций и костюмов. Она говорила о короле: "Я привила ему вкус к музыке, танцу, к комедии и опере, когда я сама пела и играла"24.

Одним из постоянных развлечений монарха стали театральные представления. В Версале, в "Театре малых кабинетов" появились оркестр, состоявший из музыкантов - профессионалов и любителей, танцевальная группа и хор. Король сам приглашал зрителей, и его выбор рассматривался при дворе как особая милость монарха. В 1747 г. после трехмесячных репетиций состоялось первое представление мольеровского "Тартюфа". В том же году в театре побывала королева. Ее визит был результатом своего рода супружеской сделки - за посещение театра фаворитки королева получила для своего старого друга графа де Мот жезл маршала Франции.

Хотя в зрительном зале было всего 14 мест, содержание театра стоило дорого. Его закрыли и представления перенесли из Версаля в новый дворец Помпадур в Бельвю, построенный в 1748 - 1750 гг., где и состоялись четыре театральных сезона. Построили новый большой театр и в Версале, но от его использования из-за непомерных расходов тоже пришлось отказаться.

Дипломатия фаворитки - поклонение Людовику как божеству, лесть, слезы и истеричные сцены - увенчалась полным успехом. Жанна-Антуанетта добилась доверия короля и стала неотъемлемой частью его нового образа жизни. "Она обладала исключительной способностью, терпением и разумом, - отмечают Гонкуры, - для того, чтобы если не в полной мере развлечь короля, то ласкать его, смягчать и развлекать, облегчать его беды"25. С ней Людовик не испытывал ни застенчивости, ни тревоги. Он верил фаворитке, которая, казалось, живет только его интересами и заботами, и Помпадур получала все большую власть над монархом и над королевством. Любовница стала деловой женщиной - правительницей. В ее будуаре, можно сказать, размещался совет министров. Церемония пробуждения использовалась для аудиенций. Люди, толпившиеся у Помпадур, получали высокие назначения, в том числе министерские, генеральские, посольские должности, для занятия которыми часто не имели ни способностей, ни знаний. Ее влияние распространялось на государственный аппарат, армию и флот, на парламент.

Покровительство Людовика XV определяло привилегированное положение фаворитки при дворе в Версале, но не гарантировало ее от интриг королевской семьи. Лидером семейной оппозиции был дофин (он умер, не наследовав престола). Дофин ненавидел Помпадур. Для этого у него были не только политические, но и личные мотивы. Интересы наследника и фаворитки нередко сталкивались при дележе доходных должностей, земельных владений, дворянских и воинских званий. Например, когда в марте 1747 г. в полку дофина оказался вакантным пост командира и Помпадур хотела назначить своего человека, военный министр сообщил ей, что у дофина уже есть кандидатура. Она уступила, однако протеже наследника престола пришлось заплатить за полк необычно большую сумму - 80 тыс. ливров. А когда дофин захотел возглавить армию, Помпадур, усмотревшая в этом желание сына добиться популярности в ущерб отцу, сорвала замысел дофина, по ее словам, "старевшего и истощенного разумом в том возрасте, когда мужчины еще сохраняют силу".

Дофин и его сестры порицали отца, ругали фаворитку, оскорбляли ее. Сидя рядом с ней во время охоты в одном экипаже, они хранили ледяное молчание. Сдержанную в отношении маркизы позицию, как это ни парадоксально, занимала лишь униженная и оскорбленная королева, Мария Лещинская, единственная дочь свергнутого с трона польского короля Станислава.

После изгнания из Польши Мария испытала все беды и превратности судьбы. В начале 1719 г. Лещинские поселились в скромном доме в Эльзасе. Имущество их было конфисковано, драгоценности заложены. Из Польши помощи не поступало - родственники изгнанников о них забыли. Деньги от французского короля они получали нерегулярно, приходилось без конца напоминать о них министрам в Версале. Переговоры о бракосочетании Марии с Людовиком XV шли два с половиной года. Ради нее французы расторгли согласованный брак с испанской инфантой, которая уже три года жила во Франции, но была слишком молода для замужества. Инфанту вернули в Мадрид. Испанцы чувствовали себя оскорбленными. Скандал дошел до разрыва союза Франции и Испании.

Брак Людовика XV оказался удачным, хотя Мария была на семь лет старше мужа. Она родила ему десять детей. Сын и две дочери умерли. Королева вряд ли была счастлива. Она постоянно испытывала денежные трудности. Король, тративший миллионы на фаворитку, неохотно и редко финансировал жену. Когда у нее оставалось "последнее су", она обращалась к сыну и дочерям, но, увы, не всегда получала от них помощь. Фаворитку королева считала умной, осторожной, способной к компромиссам интриганкой, с которой можно договориться. Она часто повторяла, что если уж у короля имеется любовница, то любой другой она предпочитает мадам Помпадур.

Жанна-Антуанетта, отлично разбиравшаяся в запутанных отношениях при дворе и в королевской семье, тоже не испытывала к королеве враждебных чувств и рассчитывала на ее лояльность. "Я всегда проявляла к королеве самое глубокое уважение, - писала она, - но королева никогда не могла мне простить мои отношения с королем". И далее: "Это была добрейшая польская душа, возможно, немного буржуазная"26. Любопытное замечание. Фаворитка, вышедшая из буржуазии, критически оценивает собственную среду!

К началу 50-х годов Помпадур прочно закрепила свое положение при версальском дворе и определила отношения с королевской семьей. Придворная аристократия вынуждена была мириться с тем, что безродная Жанна Пуассон стала маркизой (1745 г.), герцогиней (1752 г.) и придворной дамой (1756 г.). Королевская семья негодовала и злословила, но фактически взяла фаворитку под свою защиту, открыла ей доступ к государственным делам и государственной казне. Жанна-Антуанетта решила утвердить свое влияние в Совете короля и в правительстве, среди министров. До сих пор ни одна из королевских фавориток подобных амбициозных задач перед собой не ставила, а если и ставила, то не сумела добиться таких огромных успехов, как маркиза де Помпадур.

Главным органом законодательной, исполнительной и судебной власти монархического режима во Франции был королевский, или государственный, Совет, руководивший всей административной системой страны. Премьер-министра не было. В Совете заседали министры: канцлер, генеральный контролер и четыре госсекретаря - иностранных дел, военных дел, флота, дома короля. Все они, как правило, были разобщены и противоречивы в своих суждениях. Военный министр д'Аржансон писал в 1749 г.: "Никогда министры не были так разделены, как в настоящее время. Каждый в равной мере хозяин у себя. Каждый, кто работает с королем, в равной мере министр, и без малейшей субординации одного в отношении другого. Если они договариваются, то это случайность, и никогда суверен их не примиряет. Самый маленький департамент так же независим в своем районе, как и самый большой"27.

Понимание с министрами, избалованными слабостью и безволием короля, Помпадур найти было нелегко. Каждый из них имел свои особенности, которые нужно было учитывать. Министр Морепа, хорошо информированный политик, все видел, все читал, все знал и всем пренебрегал. Такова оценка известного историка П. де Нолака. Военный министр граф д'Аржансон, человек холодный, решительный, реалистически мыслящий, разделял взгляды королевской семьи. Королева полностью ему доверяла, никогда не забывая о том, что именно д'Аржансон первым при французском дворе заметил в Виссембурге скромную польскую аристократку Марию Лещинскую. Военный министр являлся для королевской семьи и важным источником информации. Его курьеры доставляли сведения о важнейших событиях на театрах боевых действий. Среди доверенных лиц королевы были и высшие иерархи католической церкви во Франции, например кардинал Тансен. Она поддерживала контакты с провинциальными епископами, приезжавшими в столицу по делам своих епархий.

В итоге гибких дипломатических отношений с министрами, используя различные средства влияния, фаворитка добилась нужного ей результата. "Трое из этих министров были в моем полном распоряжении, а другие не осмеливались мне противиться. Единственная оппозиция, с которой я встречалась, исходила от королевской семьи, особенно от дофина - святоши, которого возмущала привязанность его отца ко мне". Однако, замечала Помпадур, "я не могу упрекнуть себя в том, что возбуждала недовольство короля против дофина: антипатия Людовика XV к сыну существовала задолго до моего появления"28.

Если выпады дофина Помпадур вынуждена была терпеть, то непокорных министров она усмиряла или отправляла в отставку. Но в ряде случаев это была позиционная война, например, с маршалом Ришелье, одержать победу в которой маркизе так и не удалось. Ришелье, человек влиятельный и смелый, был опасен для Помпадур. Он не скрывал своего негативного к ней отношения, а в своих "Мемуарах" писал: "Мадам Помпадур, фаворитка недостойная доброты короля, возводит в звания и должности людей без достоинств и талантов, тем самым загодя готовя дезорганизацию французского правительства и такой уровень развращенности двора, который неизвестен нашей истории. Именно со времени ее появления при дворе начинается полная деградация нравов прежнего правительства"29.

Сам маршал не имел особых заслуг - ни военных (на полях сражений), ни дипломатических (на посту посла), ни научных (как член Французской академии). У Ришелье была репутация покорителя женских сердец. Его любовницы-аристократки заботились о служебном положении маршала. Конфликт с Помпадур начался с малого. Ришелье, патронировавший театр в Версале, решил, что все расходы должны оплачиваться только после его подписи. Помпадур взбунтовалась. Она обратилась с жалобой к королю, и бестактной инициативе Ришелье не дали хода. Однако на ее требование об отставке маршала Людовик XV иронически заметил: "Вы не знаете Ришелье. Если вы выгоните его в дверь, он вернется через камин". Злопамятный маршал впоследствии свел счеты с занимавшей во дворце "чужое место" "ничтожной буржуазкой", отклонив план женитьбы своего сына герцога Фронзака на дочери Помпадур от первого брака Александрине д'Этиоль.

Вообще, с военными отношения у маркизы налаживались трудно. Однажды король посоветовал маршалу д'Эстре посетить Помпадур. Д'Эстре сделал это в своеобразной форме. Явившись к маркизе, он заявил: "По приказу короля я пришел высказать вам мое почтение. Но я прекрасно знаю, какие чувства вы испытываете ко мне. Я не страшусь этих чувств, так как глубоко верю в справедливость короля - моего патрона"30. Маршал произнес все это резким командным тоном и, не дожидаясь ответа, вышел. Фаворитка была оскорблена до глубины души.

Борьбу за власть над министрами Помпадур начала с самой сложной и взрывоопасной сферы государственного управления - финансовой. Богатство было целью ее жизни. Она хотела не только использовать опыт обогащения своих предшественниц, но и превзойти их. Поэтому, едва поселившись в Версале, Помпадур запросила мемуары летописцев двора Данжо и Сен-Симона и потребовала от короля, чтобы она пользовалась теми же преимуществами, что и ее предшественницы.

ЦЕЛИ ПОМПАДУРИЗМА - БОГАТСТВО И ВЛАСТЬ

В начале любовной связи Людовик XV установил фаворитке ренту в 60 тыс. ливров, но уже через несколько месяцев эта сумма возросла до 160 тыс. Так было положено начало фантастическому богатству маркизы де Помпадур. В 1751 г. оно уже исчислялось 130 млн. ливров. Провинциальная дворянка мадам д'Этиоль разбогатела невероятно, даже по меркам крупной буржуазии. Но и этого ей было мало. Она писала: "Я хотела иметь полную свободу заимствований в казне короля, чтобы вознаграждать новые таланты и оплачивать услуги моих друзей"31. Иными словами, фаворитка хотела получать деньги из казны свободно и неограниченно в любое время.

Исторические предпосылки для неограниченной "финансовой свободы" имелись. Со времен Франциска I (1494 - 1547) государственная казна и королевская казна составляли одно целое. Король посылал за своей подписью требование денег. Цели расходов не указывались. "Чрезвычайные расходы" с 10 млн. ливров уже при Людовике XIV достигли 100 млн. При Людовике XV эта цифра еще возросла. А что касается Помпадур, то она к концу своего правления в Версале стоила Франции 36924140 ливров, т.е. 720 млн. франков по курсу 1983 г. Ни одна из королевских любовниц в истории Франции не имела такого количества дворцов, земельных владений, как Помпадур. Согласно описи расходов с 9 сентября 1755 г. по 15 апреля 1764 г. в разделе "Строения" числились: дворец в Кресси, дворец Оне, имение в Версале "Ла Сель", "Эрмитаж" (в парке Версаля), дворец Бельвю (между Севром и Медоном), отель в Версале, отель в Компьене, "Эрмитаж" в Фонтенбло, отель Эврё в Париже. Не жалела казенных денег фаворитка не только на дворцы, но и на себя лично. По данным архивов Версаля Помпадур истратила за 20 лет на безделушки 1,3 млн. ливров, на питание - 3,5 млн., на спектакли и праздники - 4 млн., на лошадей и экипажи - 3 млн., на прислугу - 1,2 млн. ливров. Персонал Помпадур насчитывал 57 человек. Среди них особое место занимал прокурор в Париже Коллен. Он пользовался полным доверием Помпадур, по ее просьбе продал свою должность и стал верным сотрудником маркизы.

Огромные казенные деньги были главным источником богатства Помпадур, но не единственным. Она активно торговала должностями и званиями. Толпа просителей поджидала Помпадур на лестнице, как ждут министра в его приемной. Она занималась раздачей званий, назначениями на высокие посты. За время ее пребывания в Версальском дворце ни один генерал не получил этого звания без ее участия. "Все открыто обращались к ней", - отмечает д'Аржансон32. Она продавала воинские части, командные должности, ордена, звания, пенсии. В период обновления штата сборщиков налогов Помпадур назначила 12 верных ей генеральных откупщиков и 200 их заместителей. Маркиза получала доходы и от торговых операций, например, от экспорта зерна.

В финансовом и торговом мире у нее были надежные представители - банкиры братья Пари, сыновья трактирщика - Антуан, Монтань, Дюверне, Монмартель, - которых она знала с детства. Используя свое влияние и власть, фаворитка позволяла банкирам чудовищно наживаться. Сама она лишь сдержанно отмечала "прозорливое администрирование моего друга Пари, которому я доверила общее руководство снабжением армии"33. Фактически речь шла о большем. Маркиз д'Аржансон, брат военного министра и сам министр иностранных дел, писал: "Братья Пари стремятся управлять всем государством с помощью финансов, а финансами - посредством кредитов, т.е. путем разрушения государства, подавления экономики, роста расходов. Я сам это испытывал в течение тех двух лет, когда руководил министерством. Они постоянно осуждали меня за чрезмерную экономию средств короля в ходе его переговоров, советовали мне соглашаться на самые большие расходы и всегда были готовы дать огромные средства иностранным государствам, так как при этом хорошо зарабатывали"34.

Помпадур с прибылью для себя участвовала в финансовых операциях братьев Пари. С ними связано и первое крупное сражение фаворитки с одним из непокорных ее воле министров Людовика XV - генеральным контролером финансов Филибером Ори, бывшим интендантом Лилля, возглавлявшим финансовое ведомство с марта 1730 г. У Ори была безупречная деловая репутация "финансового кудесника", король ему полностью доверял. Борьбу с Ори Помпадур, только в 1745 г. поселившейся в Версале и еще не имевшей связей при дворе, считали безнадежной, тем не менее она одержала победу.

Ори повел наступление на фаворитку по двум основным направлениям. Во-первых, он попытался ограничить непомерные расходы Помпадур и, во-вторых, возражал против поставок братьями Пари продовольствия для армии. В ответ банкиры, опираясь на поддержку фаворитки, заявили, что, если Ори не будет уволен, они прекратят вести дела с казначейством.

Фаворитка не бездействовала. По ее указанию на Ори был собран обширный компромат. Его обвиняли в том, что своего молодого племянника он назначил интендантом в Париже, что его шурин стал премьер-министром короля Польши в изгнании (в Люневилле), другой родственник - послом, а еще один - командиром полка в Лотарингии, что 12-летнему сыну польского премьер-министра он дал аббатство.

Король, хорошо относившийся к своему министру финансов, все-таки предложил ему уйти в отставку по состоянию здоровья. Такая же судьба через четыре года постигла и многолетнего государственного секретаря, министра флота Морепа. Это был орешек покрепче Ори. Король знал его с детских лет. У него были доверительные отношения с королевой и дофином. Морепа ненавидел Помпадур и не скрывал этого. Известна сцена, когда маркиза просит короля отозвать ордер на арест одного из ее друзей. Король сразу соглашается. Помпадур повторяет свою просьбу Морепа. В ответ следует реплика: "Я получаю приказы только от его величества". Людовик тут же говорит: "Делайте то, что хочет мадам"35. Своей цели фаворитка добилась, но министр поставил ее на место, унизил. И она этого не забыла.

Морепа был активен. Он высмеивал буржуазные нравы Помпадур, писал злобные памфлеты. В ответ маркиза обвиняла министра во всех смертных грехах, даже в стремлении ее отравить и упорно требовала его ухода, но король колебался. Тогда Помпадур подготовила записку, в которой Морепа обвиняли в развале французского флота. В конце концов в апреле 1749 г. он ушел в отставку и уехал в свое имение в Бурже.

Между тем "рифмованные атаки" на Помпадур не прекратились. Автора искали и нашли. Им оказался дворянин по имени Рессегье. Его лишили офицерского звания и без суда приговорили к 20 годам тюремного заключения, а после отбытия наказания - к изгнанию из королевства.

"Подчинение министров" закончилось полной победой фаворитки. Новая конфликтная ситуация возникла в январе 1757 г. в связи с покушением на Людовика XV некого Дамьена, простолюдина, близкого к иезуитам.

Покушение на короля изменило обстановку при французском дворе. Раненого монарха окружила вся семья, словно стеной отгородив от внешнего мира. Д'Аржансон не пускал Помпадур в королевские покои. В Совете председательствовал дофин. После ранения король впал в глубокую меланхолию, хотя рана была неопасной. Уже 11 января он встал с постели, но не выходил из своих апартаментов, принимал только самых близких людей и ни разу не произнес даже имени Помпадур. В конце концов под давлением семьи король уступил, и был отдан приказ - подготовиться к отъезду фаворитки. Кучеры не отходили от своих экипажей.

В течение часа у Помпадур шел "военный совет" с участием ее ближайших друзей: Берни, Субиза, жены маршала Мирепуа. Обсуждали вопрос: что делать? Решили не отступать и никуда не уезжать. Как показали дальнейшие события, это было правильное решение. Мало того, очень скоро Помпадур сумела использовать ситуацию, чтобы избавиться от неугодных ей министров, прежде всего от Машо, предавшего ее.

Сообщить Помпадур об ее изгнании из Версаля было поручено д'Аржансону. Однако изощренный в придворных интригах министр, решив, что поскольку рана короля неопасна и он скоро снова вернется к фаворитке, с согласия короля передал эту миссию Машо д'Арнувилю, сменившему Ори на посту генерального контролера финансов, а затем ставшему министром флота. Выслушав Машо, Помпадур была потрясена тем, что именно Машо, который "был обязан ей всем, что имел", выступил против своей "покровительницы". Эти слова фаворитки отвечали реальности, как и ее утверждение, что она пыталась защищать министра от народа, считавшего генерального контролера главным виновником нищеты в провинции. Она хотела сделать Машо премьер-министром. Таким образом, у Помпадур были все основания рассчитывать на поддержку своего протеже, а он ответил ей черной неблагодарностью.

Машо давно проводил двуличную политику. С одной стороны, он был ставленником Помпадур, вел дела фаворитки, прежде всего денежные, пользуясь полным ее доверием. С другой стороны, он поддерживал отношения с ее врагами. Его любовница Сен-Флорентен была близка к королеве, а друзья поддерживали Морепа. Дружеские отношения с опальным министром связывали и самого Машо.

Людовик XV с трудом согласился на отставку Машо. Он писал своей любимой дочери герцогине Пармской: "Они столько сделали, чтобы вынудить меня уволить Машо, человека моего сердца. В этом случае я никогда не утешусь"36. Как это часто бывает с людьми слабохарактерными, Людовик жестоко обходился с теми министрами, генералами, дипломатами, с которыми расставался. Они отправлялись в ссылку и из нее уже не возвращались. Король не желал их видеть. Он был приучен к интригам и лицемерию, отвечавшим глубинным чертам его характера. Машо оказался исключением из общего правила. Король отправил его в отставку в достойной форме и с большой пенсией в 20 тыс. ливров.

Иначе обошелся он с военным министром д'Аржансоном. Адресованное ему в тот же день письмо короля было резким по тону и не содержало упоминаний о каких-либо денежных компенсациях. Д'Аржансон отправился в свое имение в Орм и там оказался фактически в заключении. Даже болезнь не изменила его положения изгнанника. Экс-министр терял зрение, и врачи рекомендовали ему лечение в Париже. Согласие короля было получено только после смерти Помпадур.

Отставка д'Аржансона была для фаворитки еще более трудным делом, чем изгнание из Версаля Машо. Д'Аржансон был политиком с большим опытом, с многолетним пребыванием у власти. Людовик XV доверял ему настолько, что после покушения Дамьена отдал ключи от хранилищ своих секретных бумаг. Д'Аржансон ладил и с дофином, и с окружением королевы. Помпадур долго боролась с влиятельным министром. Она лавировала и, выигрывая время, через Берни предложила своему противнику политическое перемирие. Протянутая д'Аржансону рука повисла в воздухе. Противоречия между фавориткой и военным министром становились все более острыми. Целью д'Аржансона была должность главы правительства. Но ее практически занимала Помпадур. По ее указаниям министр проводил военную реформу, но от него зависели назначения в армию, воинские звания, награды. Помпадур неоднократно обращалась к д'Аржансону с просьбами, но всегда получала отказы. Они были особенно болезненными для фаворитки, когда затрагивали ее сугубо личные интересы. Так, д'Аржансон помешал ее кузену Феррану занять пост руководителя почтового ведомства, вмешивался в организацию развлечений короля - в дела "интендантства развлечений". Тайная война перерастала в ненависть.

Решающее столкновение произошло через несколько дней после покушения на короля. Помпадур пригласила к себе интенданта почт Жанеля и посоветовала ему в письмах, передаваемых королю, исключать любые упоминания о покушении Дамьена. Жанель сообщил о своей беседе с Помпадур д'Аржансону. Министр пригрозил почтовому чиновнику Бастилией, если тот примет предложение фаворитки. Как писал Берни, "д'Аржансон считал предложения маркизы последними усилиями утопающей, хватающейся за соломинку"37. Помпадур решилась на визит к д'Аржансону. Он заявил, что приказал Жанелю сообщать королю только правду, свою позицию он не изменит и удивлен, почему маркиза занимается делами, которые касаются только министра. Тогда Помпадур заявила: "Уже давно я знаю ваше отношение ко мне и вижу, что ничто не сможет его изменить. Не знаю, чем все это кончится, но, несомненно, один из нас - вы или я - должен будет уйти"38. Уйти, как уже отмечалось, пришлось д'Аржансону.

Долгая борьба фактически за пост премьер-министра закончилась победой Помпадур. Ее часто упрекали в том, что она не владела искусством управления, не умела подбирать людей. "Самая большая трудность, возникшая с властью маркизы, заключалась в абсолютной зависимости от нее министров. Она их выбирает, воспитывает и низвергает по своему капризу. Известно, что власть, исходящая из нечистого источника, позволяет себе действия, противоречащие интересам государства", - писал историк Сулави39. Зависимость министров от короля или от его ближайших доверенных лиц характерна для абсолютистского государства, но это вовсе не означает, что зависимый министр обязательно человек бесталанный. Подтверждением тому является деятельность двух государственных деятелей, которым Помпадур открыла дорогу к власти - кардинала Берни и герцога Шуазеля.

Берни родился в 1715 г. Он был аббатом, но духовный сан не помешал ему стать поэтом, любителем развлечений и поклонником женщин. В семью Жанны он был вхож задолго до того, как она стала мадам д'Этиоль. В творческих способностях Берни Жанна-Антуанетта убедилась, когда в 1745 г., на заре ее знакомства с королем, Людовик, находившийся в армии, посылал оттуда письма своей новой возлюбленной. Их было много - около 80. Письма его величества требовали пылкого и романтического стиля. Тут и раскрылся талант Берни. Помпадур его оценила и пристроила аббата при дворе. Он имел свое постоянное место в Версальском театре, получал пенсию в 1750 ливров и жил в небольшой квартире в Тюильри. Берни при дворе знали, но известность не приносила денег. Аббата душили долги. Он решил, что самый короткий путь к богатству - дипломатическая работа. Берни помог случай: освободился пост посла Франции в Венеции. Энергичное вмешательство Помпадур быстро завершилось положительным результатом. 7 ноября 1751 г. д'Аржансон сообщил о назначении аббата послом в Венеции, сопроводив это сообщение ироническим комментарием: "Аббат Берни - светлый ум Академии, с его томным видом, пишущий стишки, которым удалось избежать его лени, высокомерный, ничтожный человек, любящий бодрствовать в обществе прекрасного пола и вставать в полдень, к тому же не имеющий состояния"40.

Мнение д'Аржансона оказалось предвзятым. Уже первые донесения Берни из Венеции свидетельствовали об аналитическом складе его ума, способности ясно изложить то, что он видел, слышал, чувствовал и понял, хотя прежде он никогда не читал и не подписывал ни одного дипломатического документа. От патриарха Венеции Берни получил звание дьякона и по возвращении в Париж стал государственным советником по церковным делам. В качестве награды он получил аббатство Сен-Арну с рентой в 50 тыс. ливров.

В Версале активность и прозорливость посла в Венеции заметили и оценили. В сентябре 1755 г. Берни был назначен послом в Испании. За несколько дней до отъезда в Мадрид Людовик XV по настоянию Помпадур поручил аббату ответственные переговоры с австрийскими дипломатами о принципиально новых отношениях между Францией и Австрией, изменивших международную ситуацию в Европе. Это было высокое назначение, выдвинувшее Берни на первый план французской политики. Он стал членом королевского Совета, министром иностранных дел.

Для Берни, несмотря на его здравый смысл, переговоры с австрийцами были психологически трудным делом. По воспитанию и образованию, по дипломатическому опыту он являлся убежденным антиавстрийцем, сторонником традиционной французской политики в Европе. Конечно, аббат был предан своей покровительнице, но не слепо, не фанатично. Он опасался реакции государственных деятелей и шока со стороны общественного мнения в ответ на столь крутые перемены во внешней политике страны. Несмотря на противоречия с Помпадур, аббат, как уже говорилось, энергично поддерживал фаворитку в трудные для нее дни января 1757 г. Он убеждал Помпадур не принимать поспешных решений. "Прежде чем покинуть двор, вы должны дождаться приказа короля. К тому же вы хранитель государственных секретов, писем его величества. Вы не имеете права располагать собой", - говорил Берни41. Своих настроений он не скрывал и от короля, заявляя, что отъезд маркизы из Версаля нанесет ущерб государственным делам в то время, как венский двор, добиваясь союза, обращается к ней. Берни даже заявил о своей отставке, если ему вдруг придется работать с "другой женщиной, не имеющей в отношении него тех прав, которые дают дружба и признательность"42. Помпадур осталась в Версале. Это была ее победа над королевской семьей. Но в отношениях маркизы с Берни вскоре появилась трещина. В 1758 г. разрыв стал неизбежным и завершился отставкой Берни.

Среди государственных чиновников и военных, входивших в клан Помпадур, - министров, губернаторов, послов, генералов, которым она в своих интересах открыла дорогу к власти и богатству, - особое место занимает граф Этьен Стенвиль (позже - герцог Шуазель). Он стал ведущей фигурой в лагере Помпадур при авантюрных обстоятельствах, которыми так богата ее биография.

Неутомимый в своем стремлении низвергнуть Помпадур с ее "трона", д'Аржансон подыскал для короля новую фаворитку - молодую графиню Шуазель-Романе. Началась очередная любовная история. Король написал графине письмо, и она ознакомила с его содержанием своего родственника Стенвиля. Он числился скорее в стане врагов Помпадур, нежели ее друзей, но, решив использовать ситуацию в своих интересах, передал ей письмо Людовика. Помпадур устроила королю бурную семейную сцену, и претендентка была изгнана из Парижа. Услуги такого рода не забываются: Шуазель на многие годы сделался соратником Помпадур, исполнителем ее воли и решений. Для этого он обладал всеми необходимыми качествами: дипломатическим и военным опытом, гибким, изворотливым умом, твердой волей, непомерными амбициями. И, наконец, он был независим в финансовом отношении, так как его жена обладала большим состоянием.

Шуазель оказался волевым и талантливым политиком, но его буквально пожирало честолюбие. Помпадур помогала ему удовлетворять жажду власти. При ее поддержке он стал послом в Риме, затем в Вене, а в октябре 1758 г. сменил Берни, отправленного в отставку, на посту министра иностранных дел. Неблагоприятный для Франции ход Семилетней войны потребовал централизации управления ее вооруженными силами. В 1761 г. Шуазель был назначен госсекретарем по военным и морским делам. Он завершил свое пребывание у власти присоединением к Франции Лотарингии в 1766 г. и приобретением Корсики в 1768 г. Общественное мнение порицало Шуазеля за его любовь к роскоши, оскорблявшей достоинство "среднего человека". Но это ни в коей мере не отменяет того факта, что "король Шуазель", как его звали при дворе, был самым блестящим государственным деятелем эпохи Людовика XV, в выдвижении которого и его долгом пребывании у власти Помпадур сыграла решающую роль.

ОТНОШЕНИЯ ПОМПАДУР С ЦЕРКОВЬЮ И ЭНЦИКЛОПЕДИСТАМИ, С ДЕЯТЕЛЯМИ КУЛЬТУРЫ И ИСКУССТВА

Жанна-Антуанетта была политиком с широким кругозором. Ее интересовали не только вопросы войны, мира, торговли, но и внутренней жизни Франции, особенно Парижа. Информацию она получала из надежного источника - от префекта парижской полиции Берье, который был послушным орудием фаворитки, ее доверенным лицом.

С именами Берье и Помпадур связаны народные выступления конца 40-х - начала 50-х годов XVIII в., спровоцированные чересчур активной деятельностью префекта. Префектура запретила для распространения книги, противоречащие религии и "добрым нравам". Такая формула открывала неограниченный простор для полицейского произвола. Берье ввел жесткие правила чистоты улиц, содержания лошадей в столице. Но особое возмущение вызвал ордонанс полиции, направленный против бродяг и нищих. Их хватали на улицах, отдавали в матросы, высылали в Канаду и Луизиану. Поводов для народного гнева было предостаточно. Взрыв негодования произошел, когда полицейские украли ребенка, рассчитывая получить выкуп от матери. За нее вступились жители Сент-Антуанского предместья. В это же время неподалеку от места происшествия полицейские задержали нищего мальчика. Тот стал кричать, толпа бросилась к дому Берье. Его вовремя предупредили, и он сбежал. Были вызваны гвардейцы, мушкетеры, швейцарцы-наемники. Мятеж длился три дня. Многих парижан повесили, бросили в тюрьмы.

Король по совету Помпадур сделал жесткие выводы. Он отказался от полудобровольной охранной службы и сформировал 12 рот (10 пехотных и 2 конных), следивших за порядком в Париже. Перевооружили гарнизон Бастилии (800 человек), ее пушки вместе с пушками Венсенского замка были наведены на мятежные предместья Сент-Антуан и Сент-Марсель. Построили три казармы в стратегически важных пунктах города. Как писал Александр Дюма, "1750 уже таил в себе 1789"43.

Ко времени парижских волнений положение Помпадур при дворе изменилось - ее отношения с королем стали чисто дружескими. Специальный коридор, соединявший апартаменты любовников, был замурован. После прекращения любовной связи с Людовиком Помпадур сделалась подчеркнуто благочестивой. Каждый день она присутствовала на молебне в церкви в свите королевы. В великий пост трижды в неделю не ела мяса, читала религиозные книги. Часто молилась на могиле дочери (та умерла от перитонита в 1754 г., в десятилетнем возрасте). Помпадур даже перестала посещать театр.

К благочестию ее склонял Машо. По его совету духовником Помпадур стал иезуит Сасси, управлявший делами иезуитского ордена во Франции. По его настоянию маркиза написала письмо д'Этиолю, своему бывшему мужу, с предложением восстановить семейные отношения. Но для супруга, познавшего и муки ревности, и прелести личной свободы, об этом не могло быть и речи. Иезуиты выяснили и мнение Людовика XV. Оказалось, что Помпадур ему "необходима для счастья в жизни и для ведения его дел, что она единственная осмеливается говорить ему правду, столь полезную для королей". Мало того, Людовик обратился к жене с просьбой дать согласие на назначение Помпадур ее придворной дамой. Мария Лещинская согласилась, правда, не безвозмездно: один из ее ближайших друзей получил маршальский жезл.

Ставшая набожной Помпадур тайно обратилась с письмом в Ватикан, к папе. Она писала о своих чувствах, о своей вере, о новых дружеских отношениях с королем. За поведением Помпадур и действиями Людовика XV внимательно наблюдали иезуиты - и при папском престоле, и в Париже. При этом деятельность фаворитки в сфере политики и управления постоянно подвергалась критике. Помпадур, реагируя на нее, писала Шуазелю: "Партия религии, к которой я примкнула после очень долгих и зрелых размышлений, обвиняет меня в тонкости, ловкости, предусмотрительности и даже в лживости. А я только бедная женщина, которая десять лет ищет счастья и считает, что нашла свою любовь"44.

Несомненно, что "бедная женщина" обладала всеми названными и многими другими деловыми способностями, благодаря которым она с 9 февраля 1756 г. находилась на службе у королевы в качестве ее придворной дамы. Должность была престижной, и положение маркизы укрепилось, чему способствовало и ее внешне доброжелательное отношение к католической церкви во Франции.

Среди врагов Помпадур заметную роль играл архиепископ Парижа Бомон. Он видел в фаворитке противницу религии и ее служителей, особенно иезуитов. Для Бомона, королевы, дофина и их окружения маркиза была злейшим врагом всех, кого они считали своими союзниками. Помпадур знала о настроениях парижского владыки и пыталась привлечь его на свою сторону. Король предложил архиепископу кардинальскую шапку. Однако Бомон хотел большего: получения кардинальского сана и одновременно сохранения поста архиепископа Парижа. Такая задача оказалась для Помпадур неразрешимой. Разумеется, враждебность к ней Бомона была объяснима, учитывая образ жизни фаворитки и активность ее многочисленных врагов среди придворной аристократии и высшего чиновничества. Но особенно нетерпимым для церковных иерархов было отношение Помпадур к таким важным для духовенства вопросам, как судьба церковных имуществ и налогов. В связи с налоговой политикой Машо, сменившего Ори на посту генерального контролера финансов, она, например, писала: "Я нашла отличное средство восстановить финансы, истощенные войной и плохим управлением генеральных контролеров: следует отобрать у духовенства все имущество, которым оно сообща владело"45.

Машо ввел 20-процентный налог со всех классов и слоев населения, не исключая привилегированных сословий - дворянства и духовенства. Церковь оказала решительное сопротивление, и король пошел на уступки. В декабре 1751 г. "налог Машо" был отменен. Церковные доходы - огромная сумма в 150 млн. ливров в год - остались неприкосновенными. Церковь, как и раньше, продолжала откупаться от казны "добровольными дарами", значительно меньшими, чем налог Машо. Людовик считал себя победителем: он оправдался перед церковью и рассчитывал получить индульгенцию для своей внебрачной жизни.

Открыто в финансовую войну Машо с епископами и иезуитами Помпадур не вмешивалась, наоборот, она неизменно подчеркивала свою лояльность по отношению к церкви. Вместе с тем она внимательно наблюдала за всеми перепетиями конфликта между королевской властью и орденом иезуитов, лично хорошо зная действующих лиц.

В центре громкого скандала, неожиданно вспыхнувшего далеко от Парижа, оказался уже упоминавшийся руководитель иезуитов во Франции Сасси. Речь шла о крупной финансовой афере с участием иезуитов. На острове Мартиника успешно вел дела иезуит Ля Валетт. Ему завидовали. Жалобы на него доходили до короля, но орден неизменно поддерживал Ля Валетта и дал ему власть над многими островами - Доминикой, Мари-Галантом, Гренадой, Сен-Люси, Сент-Винсентом. Ля Валетт повсюду открыл свои конторы. У него были деловые связи с Бордо, Марселем, Ливорно, Амстердамом. Иными словами, фирма Ля Валет была вне всяких подозрений. И братья Лионе и Гуфр, известные предприниматели из Марселя, приняли от Ля Валетта векселя на 1,5 млн. ливров, ожидая товаров на 2 млн. Но в это время Англия начала войну на море. Братья обанкротились, хотя их оборот составлял до 30 млн. ливров в год. Это был удар по всей торговле Франции. Братья обратились к генералу иезуитов Сасси. Иезуиты не признали долгов Ля Валетта. Тогда кредиторы передали дело в суд. Решение от 8 мая 1761 г. обязало генерала Сасси компенсировать все убытки марсельцев. Кроме того, суд запретил прямо или косвенно заниматься любыми видами торговли, запрещенными церкви законодательством и административными решениями. Иезуиты подчинились, они решили платить. Гатен, генеральный прокурор миссий иезуитов в Америке, за 8 - 9 месяцев нашел для оплаты 1,3 млн. ливров. Французы мстили последователям Игнатия Лойолы (основателя ордена иезуитов в Париже в 1534 г.) за религиозный фанатизм, духовное насилие, за настойчивое утверждение во Франции неограниченной власти Ватикана.

Наряду с вопросами торговли, между парламентом Парижа и духовенством существовали острые противоречия по вопросам образования, духовной жизни и т.д. Помпадур занимала осторожную позицию. Она советовала королю балансировать между двумя лагерями, не отказывая от поддержки ни одному из них, чтобы иметь возможность быстро определиться в случае необходимости. "Я верю, что иезуиты - честные люди, но нельзя, чтобы ради них король пожертвовал парламентом в тот момент, когда он ему так необходим"46, - писала Помпадур по поводу конфликта церкви, иезуитов и парламентской оппозиции, в которую была втянута и королевская власть.

Особую остроту конфликт приобрел в связи с проблемой последнего причастия. По решению епископов духовные лица при последнем причастии умирающего должны были требовать свидетельство об отпущении грехов, данное священником, верным папской булле Унигенитус. Эта булла была направлена против учения голландского богослова XVII в. Янсения, непримиримого врага иезуитов.

22 марта 1752 г. аббат в Сент-Этьендю Мон по фамилии Буетен отказал в последнем причастии 75-летнему Лемеру, не имевшему свидетельства об отпущении грехов. Лемер успел послать жалобу в Париж. Верховный суд вызвал Буетена для объяснений. Тот не явился. Суд оштрафовал непокорного аббата и обратился к архиепископу Парижа с призывом не допускать таких случаев. В дело вмешался король. Он заявил, что его Совет отменил решение суда и впредь сам будет заниматься подобными делами. 27 марта суд подтвердил свою позицию. На следующий день Лемер умер без причастия. На его похоронах собралось свыше 10 тыс. человек. Людовик XV отступил и после обсуждения на Совете встал на сторону парламента. А Верховный суд, продолжая свою линию, под угрозой преследования за нарушения "общественного спокойствия" запретил священникам в их проповедях даже упоминать слово "янсенисты".

Напряженность в обществе не спадала. Большинство кюре в Париже продолжали требовать от умирающих свидетельство об отпущении грехов. Дело доходило до того, что духовников, направлявшихся к умирающим, сопровождали приставы. В провинции суды по примеру Парижа преследовали священнослужителей, сохранявших верность папской булле.

В феврале 1757 г. король запретил парламентам рассматривать дела об отказе от причастия, поручив их ведение только своему Совету. Однако парижский парламент отказался зарегистрировать грамоты короля. А только регистрация и могла придать им силу закона. Людовик XV решил прибегнуть к силе. В ночь с 8 на 9 мая королевские мушкетеры с ордерами на арест появились в домах одного за другим судей и потребовали, чтобы те в 24 часа выехали из Парижа в указанное в документе место. Список этих мест был длинным: Пуатье, Ангулем, Клермон-Ферран, Шомон-сюр-Марн и многие другие города. Четырем наиболее активным противникам власти дали на сборы четверть часа. Они должны были отправиться в крепости со зловещей репутацией - Мон-Сан-Мишель, остров Маргариты и т.д. Но это была пиррова победа монарха. Парламенты в провинции поддержали Париж и отказывались заседать. Правосудие в стране было парализовано. Власти пошли на попятную и возвратили изгнанников из ссылки.

О позиции Помпадур в религиозном вопросе свидетельствует ее переписка с Шуазелем, которая была регулярной. 10 ноября 1755 г. Помпадур писала послу, что верит в "светлый разум Святого Отца и, еще в большей мере, в его любовь к религии, к королю и государству, которые позволят ему осознать необходимость установить мир в церкви и не дать предлога безумцам, стремящимся уничтожить религию и зажечь пожар в королевстве"47. Она вновь и вновь возвращалась к этому вопросу: "Фанатики наносят много вреда религии. Они известны, и давно нас огорчают, меня изводят. Судите теперь, как они мне не нравятся и какие услуги Вы окажете государству и мне, в частности, если сумеете восстановить мир в церкви"48.

Шуазелю многого удалось добиться от папы. Но политика Ватикана испытывала давление со стороны кардиналов, значительной части французского епископата. 16 октября 1756 г. папа Бенуа XIV подписал энциклику, в которой подтвердил буллу Унигенитус, но отменил требование свидетельства об отпущении грехов. Папа занял непримиримую позицию только по отношению к янсенистам. Помпадур постоянно подбадривала Шуазеля: "Не теряйте мужества, не дайте скуке, которая, как мне говорили, ужасная в Риме, одолеть себя. Постоянно занимайтесь большими делами, которые Вам поручены, и я очень хочу, чтобы Вы в этом преуспели. Дайте мне оружие, чтобы заставить забыть то, что мне говорили, когда Вас назначали послом, и, будьте уверены, что я его использую эффективно"49.

Посол часто встречался с папой, и фаворитка послала подарок святому отцу - великолепную фарфоровую кропильницу, но предупредила, что дар должен исходить не от нее, а от посла. При этом, явно рассчитывая на передачу своих слов, она в весьма вольном стиле, принятом при дворе Людовика XV, писала: "Я безумно люблю святого отца"50.

Духовное развитие Помпадур не ограничивалось чтением Библии и других церковных текстов. Заботясь о личном престиже и связях в мире идеологии, культуры и искусства, она прославляла все формы творчества, особенно высоко отзываясь о писателях, чью славу считала "столь же прекрасной, как и славу, завоеванную в битвах, а возможно, даже более прекрасной, так как она не стоила государству ни крови, ни денег"51. При этом она вспоминала слова Берни, советовавшего ей поддерживать писателей, благодаря которым Людовик XIV "получил имя Великого"52.

Помпадур поддерживала тесные связи с учеными, художниками, музыкантами. Нередко она брала их под свою защиту. По просьбе Ш. Монтескье она не допустила выхода в свет книги с критикой его произведения "Дух законов". Сохранилось всего пять-шесть экземпляров работы, вызвавшей гнев знаменитого философа. В своих взаимоотношениях с творческими людьми фаворитка была изобретательна и многолика: любезна и щедра с одними, груба и бесцеремонна с другими, высокомерна с третьими. На этом фоне особо выделяется первостепенная, если не решающая роль, которую Жанна-Антуанетта сыграла в выходе в свет в 1751 г. первых томов "Энциклопедии, или Толкового словаря наук, искусств и ремесел", подготовленного французскими просветителями во главе с Дидро.

"Энциклопедию" начали готовить в 1750 г. Д. Дидро и Ж. д'Аламбер искали истину не в Библии и доктрине церкви, а в истории и в науках - у Вольтера, Руссо, Тюрго, Монтескье. Статей было немного, а подписчиков - 43 тыс. - огромное по тем временам количество, хотя издание стоило дорого. Кредо авторов изложил д'Аламбер: "Нужно все рассмотреть, все разворошить, без исключения и без пощады". Однако социальные структуры общества энциклопедисты рассматривали с консервативных позиций, не подвергая их прямой критике. Они были сторонниками умеренных реформ, цель которых - открытое правительство, прекращение религиозных преследований, терпимость к меньшинствам, развитие сельскохозяйственного производства. Да и многие политические взгляды энциклопедистов были приемлемыми для Помпадур и ее окружения. Например, концепция "конституционного абсолютизма" Вольтера, считавшего, что монархия может быть полезной при соблюдении ею прав личности, уважении общественного мнения, верности "фундаментальным законам". Монтескье был сторонником аристократической монархии, контролируемой дворянством и аристократией. Помпадур настаивала на публикации "Энциклопедии" без сокращений. Она брала под защиту д'Аламбера и Дидро, прибегая к методам женской дипломатии.

Вольтер (со слов слуги короля) рассказывал о беседе, состоявшейся однажды после ужина в Трианоне в присутствии Людовика XV. Свою роль Помпадур играла умело. "Я не знаю, - сказала она, - из чего состоит помада, которой я крашу щеки; мне было бы очень трудно ответить на вопрос, как делают шелковые чулки, которые я ношу". Герцог Лавальер тут же заметил, что на все вопросы ответы можно найти в "Энциклопедическом словаре". Трое слуг принесли каждый по семь томов, и фаворитка прочла сведения о различиях между помадами в Париже и Мадриде, о технике производства чулок. "Какая прекрасная книга!", - заключила она.

Современники по-разному оценивали деятельность Помпадур в защиту культуры и ее представителей. Вольтер писал после ее смерти: "Настоящие писатели, настоящие философы должны сожалеть о мадам Помпадур. Она думала так, как следует думать. Никто не знает это лучше, чем я. Действительно, потеря велика". По мнению д'Аламбера, "она была из наших"53. Герцог де Кастри считал, что в Помпадур "жил дух величия Франции". Существует и немало негативных мнений. Приведем слова Дидро. "Что же осталось от этой женщины, которая истощила наши человеческие и денежные ресурсы, оставила нас без чести и без воли, перевернула всю политическую систему Европы? Версальский договор, который будет длиться, сколь это возможно, любовь Бушардона - ею будут восхищаться всегда, несколько драгоценных камней работы Ге, поражающие антикваров, прекрасная, но небольшая картина Ванлоо (на нее иногда будут смотреть) и горстка пепла"54.

Мы далеки от того, чтобы переоценивать значение духовных ценностей для Помпадур. Для нее на первом месте всегда были ценности материальные - от изысканного дворца Бельвю до ласкающего взор севрского фарфора. Кстати, именно Помпадур Франция обязана своим знаменитым фарфором. Маркиза неоднократно говорила Людовику XV, что французы ежегодно тратят 500 тыс. ливров на покупку в Китае или в Саксонии фарфоровых изделий, которые могли бы производить сами. Фарфоровая мануфактура возникла в 1741 г. в Венсене. Работало на ней всего 100 рабочих. Условия труда были тяжелыми, рабочие не получали ни жилья, ни питания. Маркиза решила поддержать предприятие. По ее настоянию в 1750 г. король дал мануфактуре заказ на производство фарфоровых цветов и ваз для своих дворцов в провинции. Сумма заказа была по тем временам огромной - 800 тыс. ливров. Помпадур тоже заказала в Венсенне фарфор для дворца Бельвю.

В 1756 г. по инициативе фаворитки мануфактура переехала из Венсена в Севр. На ней уже работали около 500 рабочих, среди которых 60 были мастерами-художниками. Обстановка для расширения производства оказалась благоприятной. Фридрих II овладел Дрезденом, и саксонского фарфора стали выпускать значительно меньше. Все больше заказов теперь поступало в Севр. Помпадур каждую неделю посещала Севр, иногда в сопровождении короля, которому принадлежали 20% мануфактуры. Фаворитка энергично пропагандировала севрскую продукцию. Она ежегодно устраивала в Версале выставку изделий из фарфора, вынуждая придворных покупать их за высокую цену. К примеру, ваза для цветов стоила 25 ливров.

РОЛЬ ПОМПАДУР В СОЗДАНИИ АВСТРО-ФРАНЦУЗСКОГО СОЮЗА В ГОДЫ СЕМИЛЕТНЕЙ ВОЙНЫ

Прошло совсем немного времени после покушения Дамьена на жизнь Людовика XV, что создало для фаворитки угрозу изгнания из Версаля, и ее прежнее положение было восстановлено. Министры, генералы, послы - все, как прежде, остались в ее подчинении. Король продолжал консультироваться с ней по государственным делам, а проблем для обсуждения, особенно касающихся внешней политики Франции, насчитывалось немало.

При Людовике XV продолжалось ослабление военно-политических позиций Франции в мире, начавшееся еще при короле-солнце. К середине XVIII в. вопрос о французской гегемонии в Европе и колониях потерял актуальность. Англия, воспользовавшись мирной передышкой, укрепила свои позиции, создала флот, равный объединенному франко-испанскому. В Париже отдавали себе отчет в том, что произошли серьезные изменения и в политике континентальных государств. Экспансионистские устремления начали проявлять Австрия и Пруссия. В такой обстановке обострилось хроническое противоречие между французской внешней и военной политикой, дорогостоящими замыслами французской дипломатии и ограниченными финансовыми средствами для их осуществления.

До середины XVIII в. Франция проводила в Европе политику, враждебную австрийской монархии. Противниками Австрии были и Генрих IV, и кардинал Ришелье, и Людовик XIV. Антиавстрийскую политику столетиями считали национальной и рассчитанной на века. Вестфальский договор 1648 г. - фундамент европейского равновесия - провозгласил Францию официальным гарантом независимости малых германских государств, которым угрожала Австрия. Но ситуация в Европе изменилась. Окрепшая при Петре I Россия оказывала возрастающее влияние на всю систему европейских международных отношений. Влиятельной политической и военной силой стала Пруссия. В центре Европы Польша - аристократическая республика - имела тесные отношения с Францией. Женой Людовика XV была дочь свергнутого с престола польского короля. В 1697 г. польские аристократы пытались возвести на трон Польши принца Конти, а в 1747 г. - его внука. Обе попытки по разным причинам, но в значительной мере из-за противодействия России оказались для поляков и французов неудачными. Враждебная Франции российская позиция в "польском вопросе" являлась одной из причин негативного отношения Людовика XV к России и ее внешней политике. С Россией Людовик XV вообще не вел реальной политики и ограничивался личной перепиской с императрицей Елизаветой. Эта переписка впоследствии по договоренности сторон была сожжена, не оставив никаких следов в архивах.

После завершения в 1748 г. Войны за австрийское наследство проблема союзов приобрела особую остроту во внешней политике Франции, которая была близка к дипломатической изоляции. Главным ее врагом в Европе и в колониях оставалась Англия. Пруссия по Аахенскому мирному договору получила Силезию, что обострило австро-прусское соперничество. Ситуация для Франции осложнилась, когда стало известно о подписании 27 января 1756 г. во дворце Уайтхолл в Лондоне союзного англопрусского договора, по сути своей имевшего антифранцузскую направленность. К тому же этот договор, подготовленный в обстановке секретности, был предан гласности лишь тогда, когда встал вопрос о продлении союзных франко-прусских отношений.

В этих условиях пересмотр "австрийской политики" приобрел особую актуальность. Почва для франко-австрийских переговоров была фактически подготовлена. В дипломатических кругах Версаля австро-французский союз настойчиво и аргументировано пропагандировал Венцель Кауниц, выдающийся австрийский дипломат и государственный деятель (с 1753 г. государственный канцлер), назначенный в 1750 г. послом в Париже. Первая и наиболее сложная задача, которую должен был решить Кауниц во французской столице, это найти союзника для ведения переговоров, человека, пользующегося доверием короля и влиянием в большой политике. Тактика поведения у австрийского дипломата была своя, оригинальная. Он держался в стороне от версальского двора, от министров. Казалось, его интересовали исключительно парижские финансисты, да и те не столько для дипломатических, сколько для личных целей. Кауниц писал: "Я здесь для двух занятий: по делам моей государыни, и я их веду успешно, и для моих удовольствий, и по этому вопросу я консультируюсь только с самим собой. Представительство, наоборот, меня раздражает и стесняет. С двумя персонами я должен бережно обращаться: с королем и с его фавориткой. И с ним, и с ней у меня хорошие отношения"55.

Два года переговоров Кауница в Париже результатов не дали, и тогда в Вене решили установить сотрудничество с Помпадур. Императрица Мария-Терезия одобрила этот выбор. Она, как пишет Бутарик, "нанесла решающий удар, написав мадам Помпадур собственной рукой льстивую записку, которая определила горячую поддержку фавориткой австрийской политики"56. Трудно переоценить значение для Помпадур личного обращения к ней царствующей особы. Это было официальное признание ее выдающейся роли во французской политике, влияния на короля и его министров. В 1759 г. Мария-Терезия прислала ей в подарок лакированный письменный прибор со своим портретом работы одного из известных парижских ювелиров с площади Дофин. Подарок был дорогим - 87 тыс. ливров. Получив согласие короля, Помпадур направила в Вену благодарственное письмо. Ответа она не получила. Переписка не состоялась. Австрийская императрица все-таки не позволила себе быть на короткой ноге с любовницей короля Франции.

Возможности Помпадур оценили не только в Вене, но и в Берлине. Фридрих II предложил своим дипломатам в Версале "купить" ее. Авантюра потерпела полный крах. Известный своей грубоватой развязностью Фридрих II не понял психологии самовлюбленной, честолюбивой и богатой фаворитки. Он оказался намного менее наблюдательным и прозорливым, чем Кауниц, который уже в начале своей миссии писал из Парижа в Вену 22 августа 1751 г.: "Если мадам Помпадур будет вмешиваться в иностранные дела, то, я считаю, она не окажет нам плохих услуг. Ко мне она относится с большой добротой и известным доверием"57.

На политику оказывали влияние и личные предпочтения короля и фаворитки. Людовик ненавидел прусского короля, считал его еретиком и готов был возглавить германских князей-католиков, способных противостоять протестантам во главе с Фридрихом П. Имела свои счеты с прусским королем и Помпадур. Злоиронические высказывания прусского монарха в ее адрес были известны всей Европе, и она отвечала неприязнью и к Фридриху II, и к верным ему германским лютеранам. Помпадур писала близкой ей графине Лютцембург: "Я смертельно ненавижу ваших лютеран за то, что они любят короля Пруссии. Если бы я была в Страсбурге, то сражалась бы целыми днями"58.

На вопрос, каким должен быть механизм австро-французского сближения, остроумно ответил маршал Ришелье: "Для объединения Франции и Австрии нужны были слабый король во Франции и достаточно искусная, как Мария-Терезия, государыня в Австрии, ловкая фаворитка в Версале и мудрый, как Кауниц, министр в Вене"59. Перечень главных действующих лиц правильный, но значимость их роли требует уточнения. С австрийской стороны, особенно на начальном этапе "потепления" отношений Франции и Австрии, ведущую роль сыграл Кауниц, с французской стороны - Помпадур, которая фактически создала франко-австрийский союз и механизм его действия, добилась одобрения своих идей Людовиком XV и его Советом. Помпадур впервые в истории примирила династии Бурбонов и Габсбургов.

Король поддерживал идеи фаворитки. Он писал в одном из писем: "Имейте всегда в виду тесный союз с Веной. Это мое творение, я считаю его хорошим и хочу его поддерживать". К этой идее король обращался неоднократно, например, в письме чиновнику дипломатического ведомства Терсье от 26 октября 1758 г.: "До самой смерти я не покину императрицу-королеву, и мой сын испытывает те же чувства"60.

Поддерживая идею франко-австрийского примирения, сам Людовик XV претворением ее в жизнь не занимался, как не занимался и многими другими проблемами внешней политики. "Австрийский вопрос" стал достоянием фаворитки. "Король полностью предоставил мне осуществление проекта, идею которого я высказала ему первой"61, - отмечала Помпадур. Прежде всего маркизе надо было по просьбе австрийцев подобрать "своих людей" для ведения переговоров. По ее рекомендации король утвердил в качестве своего представителя на переговорах малоизвестного в европейской дипломатии аббата Берни, стародавнего друга Помпадур. Проводивший политику фаворитки, линию на примирение и сотрудничество с Австрией, в душе Берни оставался антиавстрийцем, противником династии Габсбургов. Он считал, "что речь шла не о договоре, затрагивающем незначительные объекты, а о полном крушении системы, существовавшей со времени Филиппа II и являющейся базой всей внешней политики Франции. Опасно шокировать общественное мнение, хотя оно не более чем предрассудок". По мнению Берни, союз двух самых могущественных государств Европы означал бы порабощение других государств. С этого времени германские князья, которые считали французского короля защитником своей свободы, стали бы относиться к нему с подозрением. "На какой документ мог бы он (Людовик XV. - Ю. Б.) отныне опереться в качестве гаранта Вестфальского договора? У императрицы отсутствует какая-либо иная цель, кроме как атаковать в благоприятных для себя условиях короля Пруссии и дать нам самим втянуться в эту ссору, оплатить расходы на войну, которые оплачивались Францией и Англией. Итак, король окажется вынужденным участвовать в наземной войне, которой он хотел бы избежать"62, - такова была позиция Берни. Он приводил и другие аргументы, доказывая опасность для Франции военно-политического союза с Австрией.

Берни опасался новой войны в Европе. Он считал, что Франция к ней не готова. Ее флот уступал английскому. Не хватало опытного командного состава, талантливых генералов, но главное - финансовых и материальных возможностей. Поэтому Берни хотел избежать войны. Он предложил королевскому Совету еще раз потребовать от Англии вернуть захваченные французские корабли (за один месяц 1755 г. англичане захватили 300 французских судов и 8 тыс. человек экипажа), отказаться от статей договора, запрещающего укрепления Дюнкерка, а взамен отдать англичанам остров Минорку. Совет единогласно отклонил предложения Берни.

Помпадур, разумеется, знала о взглядах своего "старого друга", но рассматривала их не как непримиримые, принципиальные разногласия, а только как повод для полезного обмена мнениями по жизненно важным проблемам внешней политики. Поэтому аббат стал главным французским участником переговоров с австрийцами, членом королевского Совета и министром иностранных дел Людовика XV. Берни показал себя опытным дипломатом, способным противостоять как австрийским участникам переговоров, так и внутренней антиавстрийской оппозиции в королевском Совете.

Оппозиция в Совете пересмотру традиционной, существовавшей века внешней политики Франции была сильной и многочисленной. В возможность примирения с Австрией не верили многие министры, но в результате поддержки короля, напряженной "разъяснительной" работы Помпадур и ее сторонников курс на примирение и союзные отношения Франции с Австрией Совет принял. Министры с твердыми антиавстрийскими взглядами были вынуждены уйти в отставку.

Учитывая сложность ситуации и напряженность дискуссий, принципиальные изменения в международных отношениях в Европе, Помпадур решила получить личные гарантии безопасности для себя и своих сторонников, принять меры предосторожности. "Эта новая система имела столь большое значение, что мы потребовали содействия Совета и выразили пожелание, чтобы каждое решение по этому делу было подписано королем"63, - писала она.

В 1758 г. послом в Вену был назначен герцог Шуазель. Он твердо и последовательно проводил в жизнь внешнеполитическую программу фаворитки, основой которой являлся франко-австрийский союз.

Франко-австрийские переговоры о союзном договоре были долгими - около двух с половиной лет. Такой фактор, как вероломное поведение Пруссии, искавшей сближения с Англией, вначале не действовал. А это значит, что причины примирения Франции и Австрии лежали в сфере их национальных интересов. Весь начальный этап переговоров проходил под контролем и при участии Помпадур. Через нее в августе 1755 г. Кауниц предложил начать обмен мнениями. В первой встрече 22 сентября 1757 г. участвовали Помпадур, Берни (сверхосторожный аббат попросил дать ему письменные полномочия короля, и за четверть часа требуемый документ был готов) и секретарь австрийского посольства в Париже Штаремберг. Каждый день в обстановке полной секретности Берни и Штаремберг встречались в Люксембургском дворце. Помпадур постоянно держала в поле зрения дискуссию дипломатов, суть которой состояла в том, что австрийцы ставили вопрос о перекройке карты Европы. Их планы были далеко идущими. Казалось, Мария-Терезия готова отдать Франции Голландию или уступить ее нейтральному принцу из семьи Бурбонов - герцогу Пармскому. Польшу предлагали объявить свободной, а ее корону - наследственной. Швеции обещали Померанию. Данию хотели пригласить к участию в австро-французском союзе. Австрийцы считали, что Россия, как и Франция, будет находиться в состоянии фактической, хотя и необъявленной войны с Англией.

Берни счел австрийские предложения чрезмерными и предложил взаимно гарантировать территорию Австрии, Франции и Пруссии. План был одобрен, но после заключения англо-прусского союза в начале 1756 г. Пруссию из гарантийного соглашения исключили. Переговоры затягивались. Помпадур пыталась оказать давление на королевский Совет. Как писал французский дипломат маркиз Валори, "могущественная маркиза Помпадур на заседаниях Совета торопила с заключением договора с Марией-Терезией"64. Этот призыв был услышан, как только появились сведения об Уайтхольском договоре. Уже 1 мая 1756 г. Версальский союзный договор между Францией и Австрией был подписан министром иностранных дел Руйе, его будущим преемником аббатом Берни и австрийским послом в Париже Штарембергом.

Версальский договор означал создание антипрусской коалиции в Семилетней войне. Стороны взаимно гарантировали свои владения и обязались оказывать друг другу военную помощь в размере 18 тыс. человек пехоты и 8 тыс. кавалерии или в форме выплаты денежного эквивалента (288 тыс. гульденов ежемесячно). Однако военная помощь была ограничена одной крайне неблагоприятной для французов оговоркой: она не распространялась на уже начавшуюся войну Франции с Англией. Таким образом Версальский договор был для французской стороны неравноправным, что объясняется раболепием Помпадур и, под ее влиянием, Людовика XV перед императрицей Марией-Терезией, добившейся того, что и по второму Версальскому договору (1758 г.) значительную часть военных расходов оплачивала французская сторона. Это -288 тыс. гульденов ежемесячно в течение всей войны и австрийские субсидии Швеции, присоединившейся к антипрусской коалиции. Для военных действий в Германии Франция обязалась выставить уже не 18 тыс., а 100 тыс. человек.

Результаты союзных Версальских договоров были для Франции тяжелыми. Но Помпадур чувствовала себя победительницей, считая эти документы делом своих рук. По заказу фаворитки на драгоценном камне - агате была выгравирована аллегорическая картина: Франция и Австрия протягивают друг другу руки на алтаре верности и попирают ногами маску Лицемерия и факел Раздора. Искусно сделанная медаль стояла в кабинете фаворитки, и она показывала ее посетителям.

Научная литература по вопросам франко-австрийского примирения и союза многочисленна, и в целом в ней преобладают эмоциональные оценки. Вот что, например, говорится в книге братьев Гонкур о роли Помпадур: "Она несла ответственность перед своими современниками за несчастья этой войны, за жалкие результаты нашего союза с Австрией. В XVIII в. общественное мнение всеми своими голосами, всеми своими перьями обвиняло ее в пролитой крови, в ошибках, заблуждениях, поражениях, в измене, в неспособности людей, так же как и в фатальном развитии событий... Униженная Франция прокляла Помпадур"65. Это - набор обвинений в заблуждениях, ошибках, даже преступлениях при отсутствии анализа причин возникновения франко-австрийского союза, стратегии и тактики сторон. Поэтому обратимся к мнению профессиональных дипломатов.

Уже упоминавшийся выше французский дипломат Валори писал: "Версальский договор меня не удивил. Какой бы ни была человеческая осторожность, невозможно предвидеть все последствия. Договор затрагивает только вопросы всеобщего мира, никакого объекта для честолюбия. Вестфальский договор и высшие интересы Франции должны снять у германских князей, как католиков, так и протестантов, опасения быть угнетенными венским двором. Король является и должен оставаться лучшим другом германцев. Интересы короля состоят в том, чтобы не позволить никакому государству господствовать в каком-либо месте, и никогда не следует бояться, что союз с венским двором может привести к угнетению. Но осмелюсь сказать, что если содержание договора можно рассматривать как благоприятное, то это не относится к его форме. Она ошибочная. Помощь 24 тыс. человек солдатами и деньгами должна предоставляться не по выбору истца, а ответчика, так как невозможно представить себе ситуацию, когда королю необходимы 24 тыс. австрийцев, а венский двор в состоянии их оплачивать деньгами по требованию короля. Более того, венский двор исключил оказание помощи в настоящей войне с Англией. Не следует ли и нам исключить в будущем случай войны с турками?"66.

Выводы Валори заслуживают внимания. Он констатирует, что курс на союз с Австрией, проводимый королем и Помпадур, не являлся следствием самодурства Людовика и его фаворитки, а был порожден объективными причинами, глубинными переменами в расстановке сил в Европе, реальной возможностью для Франции избежать международной изоляции. По меньшей мере наивно полагать, что один человек - будь то крупный государственный деятель или могущественная фаворитка - может определять политику, от осуществления которой зависят судьбы народов и государств. Проавстрийская партия была влиятельной в Совете короля, среди министров, при дворе. Ее поддерживал Людовик XV. Но и традиционная оппозиция была сильной. Однако Помпадур одержала стратегическую победу - самую выдающуюся и самую трагическую в своей жизни.

Дипломатическая тактика фаворитки и французских дипломатов на переговорах с австрийцами была для Франции пагубной. Кауниц и Штаремберг постоянно переигрывали Помпадур и Берни. В итоге Франция сгибалась под тяжестью войны, ее армия несла огромные потери. Финансы страны были истощены, и - самое главное - в морской войне с Англией, исход которой решал судьбы колониальных империй, Франция оказалась в одиночестве. Кауниц добился у французов признания австрийского нейтралитета в войне на море.

Тактику Помпадур в переговорах с австрийцами критикует историк и писатель Ш. П. Дюкло в книге "Тайная история царствования Людовика XV". С точки зрения Дюкло, ответственность за разрыв с Пруссией несли французская сторона и лично Помпадур. При первых известиях о столкновениях в Новом Свете английского и французского флотов Фридрих II предложил французам свое содействие. Прусский король был готов ввести в Богемию 100 тыс. солдат. Французская дипломатия отклонила это предложение, сославшись на то, что Франция намерена воевать на море, сохраняя мир на европейском континенте. На самом деле, замечает Дюкло, французскую позицию определяло "тщеславие маркизы Помпадур". Она не могла простить Фридриху II циничных шуток, которые из Потсдама расползались по всей Европе. И тем не менее, личный фактор в политике Помпадур Дюкло считает второстепенным. По его мнению, для заключения договора с Австрией большее значение, чем влияние фаворитки или озлобление короля, имели "очевидные интересы и вопль необходимости. Для Франции, вовлеченной в очень опасную морскую войну с Англией, было абсолютно невозможно остаться на континенте без союзников". Вопреки мнению многих историков, Дюкло считает, что "союз с Австрией для Франции стал условием безопасности, почти существования. Фридрих II не оставил ей другого выбора"67.

Таким образом, критикуя Помпадур за ее тактику в ходе переговоров с австрийцами и особенно за ее политику в отношении Пруссии, Дюкло вместе с тем считал, что союз с Австрией в условиях Семилетней войны отвечал национальным интересам Франции, хотя действенность его была ограничена многочисленными, как правило, некомпенсированными со стороны Австрии уступками французской стороны.

М. Бутарик называет австро-французские переговоры 1756 г. о союзном договоре "дипломатической революцией"68. Это справедливая оценка. Французская дипломатия порвала со своей исторически сложившейся, традиционной политикой в Европе и встала на путь союза с вековым врагом - Австрией. Поворот во внешней политике Франции был крутым (хотя и долго готовившимся), а переговоры - сверхсекретными. В государственном архиве от них не осталось никаких следов.

На протяжении Семилетней войны проблемы войны и мира, франко-австрийского сотрудничества, участия французской армии в боевых действиях были неотъемлемой частью жизни Помпадур. Она понимала, что поражение Франции может положить конец ее собственной деятельности и грозит изгнанием из Версаля к радости общественного мнения. Против Помпадур, за мир, за то, чтобы король возглавил армию, выступал Берни, которого она "вытащила из грязи". От аббата, поддерживаемого дофином, фаворитка "решила освободиться"69.

В начале 1758 г. аббат-министр окончательно пришел к выводу, что Франции необходимо как можно скорее закончить войну. Берни говорил об этом Помпадур уже после поражения французов при Росбахе, ссылаясь на огромные финансовые трудности, отсутствие дисциплины в войсках. У Франции, считал он, нет настоящих полководцев. Однако на море французский флот не проиграл войну, и этим следовало воспользоваться, иначе англичане окончательно лишат Францию всех ее колоний. Король, ознакомившись с позицией своего министра иностранных дел, поручил ему изучить возможности заключения мира.

Берни излагал свои взгляды и в письмах послу в Вене Шуазелю. Излагал прямо, откровенно и даже грубовато. Его аргументы: французские генералы бездарны и умеют только ссориться друг с другом; "наша система трещит по всем швам", флот в упадке; управление потеряно, торговля подорвана; денег нет; правительство беспомощно; на кораблях не хватает матросов; Франции угрожает потеря всех ее колоний; Франция в тяжелом состоянии, она вступила в последнюю стадию упадка. Удивительно, но Верни не скрывал от Шуазеля и своего мнения о Помпадур: "Судьба ее ужасна. Париж ее ненавидит и обвиняет во всем"70. А ведь маркиза была в курсе переписки аббата с послом в Вене. Она получала информацию как от самого Шуазеля, так и от верных ей почтовых чиновников.

Конфликт Помпадур с Берни разгорался, и не только по вопросам военных операций, войны и мира, но и по другим проблемам, затрагивавшим интересы фаворитки. Так, Берни упорно атаковал братьев Пари, в руках которых находилось снабжение армии продовольствием. Они хищнически наживались на казенных поставках, а Помпадур покрывала мошенников. Слишком тесные финансовые узы связывали ее с Дюверне и Монмартелем. Пользуясь ее покровительством, братья банкиры и австрийцам деньги выплачивали не полностью.

А Берни все больше накалял обстановку. Он предложил назначить министром флота Морепа - личного врага Помпадур. Кандидатура была, разумеется, отвергнута. Даже родственника Морепа - герцога Ниверне - злопамятная фаворитка не пустила в правительство. Командующим флотом король назначил лейтенанта полиции Берье, в делах морских ничего не понимавшего, но Помпадур абсолютно преданного. Это был прямой вызов Берни, по словам которого, лейтенант полиции нанес ему "больше вреда, чем весь двор, вместе взятый". Полиция в свою очередь обиды тоже не простила: она установила слежку за Берни, членами его семьи и друзьями.

Берни явно переоценивал свои силы в борьбе с маркизой. Правда, у него был свой план действий. Он считал, что если станет кардиналом - "кузеном короля", то займет первое место в королевском Совете и тогда у него, а не у Помпадур будут заседать министры. Берни рассчитывал на поддержку Шуазеля, которого рекомендовал на пост министра иностранных дел, но опытный и ловкий интриган Шуазель считал святыми только свои собственные интересы, а они находились в прямой зависимости от Помпадур.

Поражение Берни в противостоянии с фавориткой было неизбежным. Он это понял и подал королю прошение об отставке по болезни. Но король не торопился. Он ценил Берни за его посредничество в конфликте с парламентом и духовенством, за смелость в оценках хода войны и ее перспектив. Однако Помпадур настаивала на отставке своего же ставленника, и Людовик, как всегда, сдался. 9 октября 1758 г. отставка Берни была принята, а министром иностранных дел стал Шуазель. Словно по заранее согласованному плану, на следующий день курьер из Ватикана привез Берни кардинальскую шапку. Его мечта осуществилась, но будущее не улыбалось новому кардиналу. Он переехал в район Суассона, где вел скромный образ жизни. Богатства Берни так и не нажил. Расставшись с постами министра иностранных дел и государственного советника, он потерял большую зарплату - 113 тыс. ливров. Доходы от трех его аббатств были невелики, и дефицит бюджета кардинала составлял не менее 50 тыс. ливров. На помощь фаворитки экс-министр рассчитывать уже не мог: отношения с ней были испорчены. Пришлось влезть в долги. И у кого же он взял взаймы крупную сумму в 300 тыс. ливров? У человека, которого сам обвинял в мошенничестве, - у банкира Пари-Монмартеля.

Новоиспеченный кардинал, рассчитывая на поддержку Шуазеля, льстиво писал ему: "Только Вы можете, управляя де Помпадур, направлять короля"71. Берни ошибался, считая, что новому министру иностранных дел понадобятся его советы. Шуазель всегда вел только собственную игру и никогда чужую. Кардинал просчитался, надеясь с помощью Шуазеля сохранить свое тайное влияние при дворе.

Церковь не отвергла Берни. После смерти Помпадур он стал архиепископом в Альби, а затем вернулся к дипломатической деятельности и в 1768 г. был назначен послом в Ватикане. Но состояния Берни так и не нажил. В 1794 г., во время Французской революции, он умер в Риме в полной нищете.

Помпадур не только активно вмешивалась в дела дипломатии, но и оказывала влияние на военную политику. Ни одно более или менее значительное назначение в действующей армии не проходило без ее участия даже в тех случаях, когда затрагивались интересы коронованных особ. Императрица Мария-Терезия хотела, чтобы во главе войск встал принц Конти. У него была репутация талантливого военноначальника, и Людовик XV обещал принцу этот высокий пост. Но личная враждебность Помпадур помешала назначению Конти, за спиной которого стояла партия двора во главе с дофином. Фаворитка вела вероломную и жестокую борьбу за назначение нужных ей генералов на высокие командные должности в действующей армии. Так она добилась, например, чтобы принц Субиз получил жезл маршала Франции.

Судьба принца Субиза, представителя одной из известнейших аристократических семей Франции, имевших родственные связи с царствующими домами Европы, постоянно вызывала у маркизы совершенно необычный и трудно объяснимый интерес. С такой постоянной и трогательной заботой мать относится к своему ребенку, любовница - к любимому мужчине. Первое предположение, естественно, отпадает, второе не подтверждается никакими источниками. Но факт остается фактом: вопреки всему, ломая сопротивление с разных сторон - от королевского двора до генералитета, - Помпадур сделала Субиза маршалом Франции.

Ситуация благоприятствовала планам фаворитки. В начале 1751 г. внезапно скончался маршал Бель-Иль. Военное ведомство возглавил Шуазель. Идя навстречу пожеланиям Помпадур, он принял авантюрное решение. Армия маршала де Броя была разделена на два корпуса, и один из них перешел под командование Субиза. Его войска сражались на Рейне и в Вестфалии. Каждый командующий действовал самостоятельно, на свой страх и риск. С точки зрения военной, это решение Шуазеля было ошибочным. Между военачальниками разгорелся конфликт. Субиз обвинил де Броя в том, что он атаковал неприятеля слишком рано, а де Брой считал, что Субиз вообще не нападал. Решила спор Помпадур, с согласия короля оправдавшая Субиза. Маршал де Брой был отправлен в отставку, а Субиз получил звание маршала Франции. За маршальским жезлом в Версаль идол Помпадур не ездил, жезл привезли ему в Германию.

Считалось, что Субиз - человек честный, но бесталанный, неспособный командовать армией. Действительно, в битве при Росбахе 5 ноября 1757 г. французские войска под его командованием потерпели жесточайшее поражение. В бою погибло 10 тыс. французов, а потери пруссаков составили 500 человек. Это был подлинный разгром войск Субиза. Сигнал к критике подала супруга дофина, заявив, что Помпадур следовало бы вмешиваться в назначения генеральных откупщиков, а не генералов. Общественное мнение негодовало, фаворитку обвиняли во всех смертных грехах.

Помимо назначений на военные посты, Помпадур занималась также вопросами планирования и осуществления крупных военных операций в Германии. Она была в курсе военных действий, располагала картами, информацией, которую получала от приезжавших с театра военных действий офицеров. Король нередко сам направлял их к ней. Пренебрегать этими визитами к Помпадур было опасно. Так, маршал д'Эстра, открыто игнорировавший Помпадур, вынужден был уйти в отставку. В ее письмах имелись ссылки на решения королевского Совета и замечания короля, что придавало этим документам официальный характер.

Вот несколько выдержек из писем Помпадур маршалу Клермону, принципу крови, потомку великого Конде, командующему французскими войсками в Германии. Когда на Рейне сложилась тяжелая для Франции ситуация, грозящая серьезными политическими последствиями, Помпадур писала Клермону 23 мая 1758 г.: "Очень важно, чтобы Вы быстро подготовили план кампании, который предложите, так как придется осуществить огромное количество предосторожностей, для чего необходимо время, а его остается немного". Помпадур даже решила направить в армию своего человека - Пари-Дюверне. Но необходимость этой поездки отпала: Клермон не успел осуществить свой план, войска Ганновера перешли Рейн. Помпадур гневно отреагировала на это сообщение в письме Клермону 5 июня 1758 г.: "Какое унижение позволить высадиться шести тысячам человек и дать им возможность построить мост через Рейн!"72. Маркиза с тревогой следила за продвижением ганноверцев. В ее письме Клермону от 10 июня 1758 г. говорилось: "Как и Вы, я думаю, что враги хотят, переправившись через Мозель, заставить выступить Голландию. Я горячо желаю, чтобы они Вас дождались. Есть ли что-либо, на что неспособны французы с таким шефом, как Вы!"73.

Клермон потерял Ганновер, что, по словам Помпадур, привело венский двор в состояние полного отчаяния. Она посылала Клермону письмо за письмом, где писала, что поражения его войск могут привести к вступлению в войну Голландии, что Мария-Терезия лишится трона, Франция останется одна перед лицом Англии и Пруссии, а "возможно, и многих других". Клермон осмелился выразить маркизе свое недовольство ее указаниями. Вот один из его ответов: "Сударыня, предоставьте мне действовать самому, а не упреждайте задолго идеями или, по меньшей мере, сообщайте мне о них, прежде чем отдавать приказы, иначе все дело пойдет крахом. Манера двора руководить военными действиями стара и дурна. Это стесняет полководца, находящегося на месте, сведущего в своем ремесле и знакомого с политическими целями"74.

Такой ответ был непростительной ошибкой Клермона, он явно потерял чувство реальности. Помпадур не оставляла безнаказанными подобные вольности. К тому же Клермон допустил и другую бестактность: он запросил письменный приказ короля на наступление французов в Германии. Ответ Помпадур был беспощадно вежлив: "Признаюсь, граф, письмо, которое я от Вас получила, меня смутило. Маршал Бель-Иль никогда не желал ничего иного, кроме как видеть Вас сражающимся и изгоняющим врагов. Все его письма были зачитаны на Совете, так как он считал приказ о сражении слишком важным, чтобы посылать его без ведома короля. Согласно известным мне фактам, я не знаю более ничего о том, что Вы мне сообщаете. Король желает, чтобы Вы изгнали врагов, но в тоже время Его Величество не может сделать ничего лучшего, чем положиться на Вашу осмотрительность. Таково, граф, истинное положение дел"75.

Итак, положение французской армии в Германии было настолько плачевным, что король Франции и его фаворитка не хотели брать на себя ответственность за новое возможное поражение. Правда, чрезмерная осторожность уже была излишней: письмо Помпадур было написано тогда, когда французы потерпели очередную неудачу. Отставка Клермона была предрешена.

Помпадур занималась и финансированием войны. Необходимость в деньгах на содержание армии и флота была острейшей, а королевская казна часто оказывалась пустой. Фаворитка искала средства и находила их. У придворного банкира Божона она, например, получила заем в 1 млн. ливров. Даже старый и преданный друг маркизы Пари-Монмартель вызывал ее недовольство тем, что не служил королю так, как "может и должен служить по тысяче причин". Тем не менее именно банкирам Пари фаворитка доверила снабжение армии продовольствием и фуражом, хотя их деятельность вызывала недовольство военачальников и министров, обвинявших друзей Помпадур в воровстве и мошенничестве.

Постоянное внимание уделяла Помпадур и флоту. Она участвовала в снаряжении ряда французских военных кораблей: "Людовик любимый", "Маршал Ришелье", "д'Эгильон", "Майю", "Граф д'Аржансон". Но покровительство фаворитки не принесло удачи французскому флоту. За один только год Франция потеряла 29 кораблей и 34 фрегата.

В начале Семилетней войны начала работать Военная школа, в создании которой Помпадур принимала самое деятельное участие. Проект этой школы еще в 1718 г. представил герцогу Орлеанскому старший из братьев Пари. Возникли финансовые трудности, и строительство отложили. Прошло несколько лет, и в 1725 г. Пари-Дюверне представил записку о расходах на Военную школу: 5 млн. ливров на строительство и 2,2 млн. на содержание персонала. Проект опять заморозили. В 1749 г. за дело взялась Помпадур. Она руководила разработкой концепции военного образования в новом учебном заведении. Предусматривался прием 500 детей из дворянских семей в возрасте от 8 до 10 лет, при этом требовалось дворянство не менее чем в четырех поколениях по отцовской линии. Предпочтение отдавалось сыновьям убитых или умерших от ран офицеров. Обязательное условие для поступающих - умение читать и писать. Предполагалось, что в школе будет 500 отдельных комнат для кадетов и 40 квартир для воспитателей, интендантов, учителей.

Эдикт о создании Военной школы Людовик XV подписал 13 января 1751 г. Несмотря на усилия архитектора Габриэля, строительство шло медленно. Казна не давала денег. Неоднократно вставал вопрос о прекращении строительных работ, но у фаворитки с этим проектом были связаны далеко идущие планы. 15 августа 1755 г. она писала Пари-Дюверне: "Я не позволю погибнуть учреждению, которое должно обессмертить короля, сделать счастливым его дворянство, показать грядущим поколениям мою преданность государству и Его Величеству"76. Деньги король все-таки дал. 18 июля 1756 г. в Военную школу поступили первые ученики.

* * *

Неизбежность поражения Франции в Семилетней войне с каждым годом становилась все более очевидной. Начались мирные переговоры, их вел в Лондоне герцог Ниверне. Помпадур словно родилась заново: она торопила герцога, писала ему в сентябре 1762 г.: "Не говорите мне о Вашей усталости, позже Вы отдохнете. Господи, кончайте же наконец"77. От идеи войны до победного конца не осталось и следа, тяжелая болезнь Помпадур и нервное напряжение военных лет сделали свое разрушительное дело.

Парижский мирный договор между Великобританией, с одной стороны, Францией и Испанией - с другой, был подписан в Версале 10 ноября 1763 г., завершив наряду с Губертусбургским договором Семилетнюю войну 1756 - 1763 гг. Договор закрепил победу Англии над Францией на море и в колониях. Французская колониальная империя оказалась на краю полного распада. Англия получила в Северной Америке Канаду, остров Кейп-Бретон и земли к востоку от реки Миссисипи (Восточная Луизиана), кроме Нового Орлеана; в Вест-Индии - острова Доминика, Сент-Винсент, Гренада и Тобаго; в Африке - почти всю территорию Сенегала; в Индии - все французские владения, кроме 5 городов. К Англии вернулся остров Менорка, от Испании она получила Флориду. В компенсацию за огромные потери французам отдали острова Сен-Пьер и Микелон. Большое значение для европейских международных отношений имело подтверждение в Парижском договоре всех договоров, заключенных в Европе после Вестфальского мира.

Реакция Помпадур на Парижский договор была болезненной и агрессивной. Она писала Шуазелю, что договор с Англией "унизил короля" и французскую монархию, что следовало отвоевать у Англии звание короля Франции со шпагой в руке, узурпированное английским королем, и, "если будет нужно, отправиться на этот остров, населенный цареубийцами, чтобы отомстить за честь и независимость короны и вынудить Англию и ее короля уважать короля Франции"78. Фаворитка напоминала Шуазелю, что "кровь дома Бурбонов - августейшая кровь", а у английских королей - она "низкая и варварская. Из всех народов английский самый жестокий". Вместе с тем Помпадур отмечала, что Парижский договор "ни счастливый, ни добрый... его нужно было заключить. Мы еще сохранили нашу прекрасную империю. Впрочем, король убежден, что английский король не сохранит своих позиций в Америке. Это будет наш реванш, и уже приняты меры, чтобы к этому времени иметь мощный флот, которого нам недоставало"79.

Подчеркнутый оптимизм этих слов явно не соответствовал обстановке. Объяснение простое - это письмо Помпадур было адресовано Берни, противнику курса на войну до победного конца. Помпадур поступила с ним жестоко, несправедливо, она это знала и своим письмом словно признавала правоту Берни в его оценках исхода войны.

После окончания Семилетней войны у Помпадур осталось всего несколько месяцев жизни. Она тяжело болела и умерла в муках 15 апреля 1764 г.

Из окон дворца Людовик XV смотрел на карету, увозившую бренное тело его любовницы и советчицы. Душой король уже отошел от маркизы. Она так долго была рядом, что он устал от ее присутствия. У Людовика не хватало мужества и воли, чтобы расстаться с Помпадур, так как он знал, что нанесет ей смертельный удар. Но он не мог простить фаворитке то, что в значительной мере из-за нее стал презираемым королем.

При дворе старались забыть о Помпадур как можно быстрее. "Здесь даже не возникает вопроса о той, которой больше нет, как будто она никогда не существовала. Таков мир: он не стоит любви", - эти слова принадлежат королеве Франции. Она не унизила себя презрением к бывшей сопернице.

Жанну де Помпадур похоронили рядом с матерью и дочерью в церкви капуцинов на Вандомской площади, где она когда-то купила семейный склеп. Священник в своей речи над ее гробом, казалось, совсем забыл о покойнице и минут пятнадцать говорил о достоинствах царствующей королевы. Устами аббата королевская семья и церковь в последний раз свели счеты с ушедшей в небытие великой грешницей.

ПРИМЕЧАНИЯ

1. Goncours E. et J. Madame de Pompadour. Paris, 1888, p. 11.

2. Борисов Ю. В. Дипломатия Людовика XIV. М., 2002, с. 198.

3. Цит. по: Бельмонт Л. Маркиза Помпадур - фаворитка короля. М., 1994, с. 255.

4. Memoires sur Madame de Pompadour (par Soulavie). Paris, 1906, p. 148.

5. Compardon E. Madame de Pompadour et la cour Louis de XV au milieu XVIII siecle. Paris, 1867, p. 194.

6. Le roi Stanislas et Marie Leszinska par la marquise des Reaulx. Paris, 1895, p. 351.

7. Ludovic M. Prestigieuse marquise de Pompadour. Paris, 1972, p. 119.

8. La France au milieu du XVIII siecle (1747 - 1757) d'apres le journal du marquis d'Argenson (далее - Le journal). Paris, 1898, p. 95, 149.

9. Ibid., p. 14.

10. Ibid., p. 359.

11. Goncours E. et J. Op. cit., p. 318.

12. Герцог де Кастри. Маркиза де Помпадур. М., 1998, с. 119.

13. Memoires de madame la marquise de Pompadour (далее - Memoires), t. 1 - 2. Paris, 1830; t. 1, p. 262.

14. Ibid., t. 2, p. 369.

15. Ibid., p. 375.

16. Ibid., p. 382, 383.

17. Memoires, lettres de carlinal de Bernis (1715 - 1758), t. 1. Paris, 1878, p. XXXI.

18. См. Щедрин Н. (Салтыков-Щедрин М. Е.). Собр. соч., т. 1. М., 1951, с. 168, 174, 233, 236, 238, 433, 440.

19. Richard P. La vie privee de Louis XV. Paris, 1954, p. 206, 207.

20. Memoires de Frederic II, roi de Prusse, t. 2. Paris, 1866, p. 382.

21. Boutaric M. E. Correspondense secrete inedite de Louis XV sur la politique etrangere, t. 1 - 2. Paris, 1886; t. 2, p. 1, 2.

22. Carre H. La France sous Louis XV. Paris, 1891, p. 2.

23. Boutaric M. E. Op. cit., t. 2, p. 435.

24. Memoires, t. 2, p. 198.

25. Goncourt E. et J. Op. cit., p. 40.

26. Memoires, t. 1, p. 428.

27. Carre H. Op. cit, p. 68, 69.

28. Memoires, t. 1, p. 405.

29. Memoires du marechal due de Richelieu, v. XVIII. Paris, 1869, p. 161, 162.

30. Memoires sur Madame de Pompadour (par Soulavie), p. 128.

31. Memoires, t. 1, p. 400.

32. Le journal, p. 40.

33. Memoires, t. 2, p. 20.

34. Le journal, p. 36.

35. Levron J. Louis Le Bien-Aime. Paris, 1965, p. 221.

36. Boutaric M. E. Op. cit., t. 1, p. 5.

37. Goncourt E. et J. Op. cit, p. 195.

38. Ibid., p. 195, 196.

39. Memoires sur Madame de Pompadour (par Soulavie), p. 138.

40. Memoires et lettres de cardinal de Bernis, t. 1, p. XLII.

41. Lervon J. Op. cit., p. 285.

42. Ibid., p. 293 - 295.

43. Dumas A. Louis XV et sacour, v. 1. Paris, 1882, p. 274.

44. Levron J. Op. cit., p. 260.

45. Memoires, t. 2, p. 39.

46. Ludovic M. Op. cit., p. 334.

47. Levron J. Op. cit., p. 257.

48. Ibid., p. 269.

49. Ludovic M. Op. cit., p. 172.

50. Ibidem.

51. Memoires, t. 1. p. 230.

52. Levron J. Op. cit., p. 198.

53. Due de Broglie. Maurice de Saxe et le marquis d'Arganson, t. 2. Paris, 1893, p. 318.

54. Goncourt E. et J. Op. cit., p. 297.

55. Boutark M. E. Op. cit., t. 1, p. 72.

56. Ibid., p. 73.

57. Ludovic M. Op. cit., p. 121.

58. Goncourt E. et J. Op. cit., p. 266.

59. Memoires du marechal due de Richelieu, v. XVII, p. 205.

60. Boutaric M. E. Op. cit., t. 1, p. 94.

61. Memoires, t. 2, p. 149.

62. Memoires sur le regne de Louis XIV, la Regense et le regne de Louis XV. Par Duclos, t. 2. Paris, 1854, p. 113.

63. Memoires, t. 2, p. 150.

64. Memoires des negociations du marquis de Valori, t. 1. Paris, 1820, p. 38.

65. Goncourt E. et J. Op. cit., p. 145, 146.

66. Memoires des negotiations du marquis de Valori, t. 1, p. 316, 317.

67 Цит. по: Correspondence secrete de Louis XV avec ses agents diplomatiques. Par le due de Broglie. 1752 - 1774, t. 1. Paris, 1879, p. 112 - 114, 143, 144.

68. Ibid., p. 112.

69. Memoires, t. 2, p. 275.

70. Герцог де Кастри. Указ. соч., с. 272 - 275.

71. Там же, с. 283.

72. Ludovic M. Op. cit., p. 272.

73. Ibid., p. 273.

74. Герцог де Кастри. Указ. соч., с. 265.

75. Ludovic M. Op. cit., p. 273.

76. Ibid., p. 110.

77. Le journal, p. 324.

78. Memoires, t. 2, p. 315.

79. Levren J. Op. cit., p. 327.




Отзыв пользователя

Нет отзывов для отображения.


  • Категории

  • Темы на форуме

  • Сообщения на форуме

    • Военные системы Западной Европы и Китая на 17-18 век
      Peter C. Perdue. Military Mobilization in Seventeenth and Eighteenth-Century China, Russia, and Mongolia // Modern Asian Studies, 30, pp 757-793. 1996             Этот же автор написал монографию China marches west: the Qing conquest of Central Eurasia. 2005
    • Трудности перевода
      А как ударил Илья Муромец ... и вбил дурачка в землю по самые небалуйся! Еще рекомендую сказку про колобка - тоже сильный источник. Вы вообще, головой только кушаете или иногда думаете?  
    • Трудности перевода
      А тут правильно перевели? Эйрик сказал, чтобы его подняли на острие копья и держали, пока он не умрет. И сказал Эйрик: Не желаю добра за брата, ни окольцованной девицы, не хочу я слышать Эйстейна, говорит он об Агнара смерти. Мать обо мне не плачет, над бранью умереть мне суждено спокойно пригвожденным древком. Но перед тем как быть поднятым на копье, он увидел, что один из людей трепещет от страха. Тогда он сказал: Þau blerið orð it efra, eru austrfarar liðnar, at mær hafi mína mjó, Áslaugu, bauga; þá mun mest af móði, ef mik spyrja dauðan, min stjúpmóðir mildum mögum sínum til segja. Так и было сделано, Эйрик был поднят на острие копья и умер над полем битвы. Прядь о сыновьях Рагнара
    • Тактика и вооружение самураев
      Jeremy A. Sather.A Critique by Any Other Name:Part 2 of Imagawa Ryōshun's Nan Taiheiki // Japan Review 31 (2017): 25–40.   Как Уэсуги Норитада может быть одновременно убит в 1454-м и помереть в 1461-м????
    • Трудности перевода
      Вот как осмысливает данный перевод французский историк: Думаю, это, как и английский перевод, гораздо лучше, чем придирки к несчастному Григорию Турскому, из своей кельи выезжавшему преимущественно по хозяйственным делами и по случаю церковных праздников.
  • Файлы

  • Похожие публикации

    • Майоров А. В. Тайна гибели Михаила Черниговского
      Автор: Saygo
      Майоров А. В. Тайна гибели Михаила Черниговского // Вопросы истории. - 2015. - № 9. - 95-118.
      20 сентября 1246 г. по приказу Батыя в Орде были убиты черниговский князь Михаил Всеволодович и его боярин Фёдор. Это событие, произведшее, безусловно, сильное впечатление на современников, отразилось как в русских, так и в иностранных источниках. Папский посол Джованни дель Плано Карпини, побывавший в ставке Батыя весной 1247 г., летописец Даниила Галицкого, летописи Северо-Восточной Руси и житийное Сказание об убиении Михаила единогласно свидетельствуют, что Михаил был казнен за демонстративный отказ выполнить языческие обряды, обязательные перед личным посещением хана: в частности, отказался поклониться идолу Чингисхана1. Историками уже давно замечено, что отказ от исполнения религиозных обрядов мог быть лишь поводом для убийства Михаила, а подлинные его причины носили иной характер2. Дело в том, что неисполнение требований посольского церемониала, хотя бы и связанных с религиозными обрядами монголов, не могло повлечь за собой смертной казни. Монгольские правители отличались веротерпимостью и не требовали от своих подданных перемены религии.
      Убийство Михаила, как совершенно нетипичный, с точки зрения монгольских обычаев, случай, отметил уже Плано Карпини: «И так как они (монголы. — А.М.) не соблюдают никакого закона о богопочитании, то никого еще, насколько мы знаем, не заставили отказаться от своей веры или закона, за исключением Михаила, о котором сказано выше»3.
      Весьма вероятно, что требование поклониться идолу Чингисхана предъявлялось и другим русским князьям, посещавшим ставку Батыя, в частности, Ярославу Всеволодовичу и Даниилу Романовичу. Об этом может свидетельствовать сообщение летописца Даниила Галицкого о встрече его князя в Орде с неким «человеком Ярослава» по имени Сонгур: «пришедшоу же Ярославлю человеку Сънъгоуроуви, рекшоу емоу: “ Брат твои Ярославъ кланялъся коустоу и тобе кланятися”»4. Можно согласиться с доводами А.А. Горского, что под «поклонением кусту» летописец подразумевает поклонение монгольским идолам, среди которых главным был идол Чингисхана, располагавшийся рядом с каким-то священным деревом5.
      Вероятно, через этот ритуал прошел и Даниил Романович; во всяком случае, описание выпавших ему испытаний летописец заключает словами: «и поклонися по обычаю ихъ, и вниде во вежю его (Батыя. - A.M.)». Впрочем, не исключено, что Даниилу каким-то образом удалось избежать исполнения наиболее унизительных обрядов («избавленъ бысть Богомъ и злого их бешения и кудешьства»)6. Последнее может означать, что требования монголов не всегда носили обязательный характер.

      При таких обстоятельствах неисполнение Михаилом Всеволодовичем условий придворного церемониала могло быть лишь внешним поводом к расправе с ним. Этот факт не ускользнул от внимательного взгляда Плано Карпини, отметившего, что монголы для «некоторых» подчиненных им правителей «находят случай, чтобы их убить, как было сделано с Михаилом и с другими», «выискивают случаи против знатных лиц, чтобы убить их»7. Современные исследователи также говорят об изначально предвзятом отношении Батыя к Михаилу, обусловленном, прежде всего, политическими причинами8.
      «Пролитие крови в Орде, — пишет А.Г. Юрченко, - событие из ряда вон выходящее (обычно монголы прибегали к отравлению). Не подлежащий сомнению факт — обезглавливание князя — указывает на то, что Михаил игнорировал какое-то весьма существенное монгольское предписание, но оно лежит вне сферы придворных церемоний»9. На этом основании историк отказывается доверять «агиографической легенде», представленной в русских источниках и в рассказе Карпини, записанном, по всей видимости, со слов русского информатора. «Скорее всего, - пишет Юрченко, - русская версия трагической истории князя Михаила является от начала до конца вымышленной; в противном случае она имела бы повторы»10.
      В качестве подлинной причины расправы Батыя с черниговским князем историками выдвигалось убийство по приказу последнего монгольских послов в Киеве осенью 1239 г.11 или опасные для татар контакты Михаила с Западом - венгерским королем и римским папой12 — или же, наконец, интриги против черниговского князя его главных соперников в борьбе за Киев - Даниила Романовича и Ярослава Всеволодовича. К числу возможных противников Михаила, повлиявших на его трагическую судьбу, иногда относят даже других черниговских князей, недовольных его слишком большими властными амбициями13.
      Однако любое из этих предположений на поверку оказывается либо недостаточно подкрепленным источниками, либо не может считаться достаточным основанием для вынесения смертного приговора в Орде.
      Как устанавливает Горский, известие об убийстве Михаилом татарских послов в Киеве появилось только в московском великокняжеском летописании 70-х гг. XV в., куда оно попало из сравнительно поздней редакции Жития Михаила Черниговского14. Следовательно, это известие нельзя считать аутентичным, а сообщаемые в нем сведения — достоверными.
      Родственные связи черниговского князя с венгерским королем Белой IV, на чьей дочери женился сын Михаила Ростислав, а также возможные контакты с Апостольским престолом через побывавшего в Лионе в 1245 г. архиепископа Петра, возможно, и не вызывали одобрения у монголов, но сами по себе эти связи не могли стать основанием для вынесения смертного приговора. Во всяком случае, связи с Западом, в частности, с венгерским королем и римским папой, поддерживали и другие русские правители, благополучно посещавшие ставку Батыя, прежде всего, Даниил Галицкий.
      Интриги, которые нередко пускали в ход друг против друга русские князья, добиваясь расположения хана и стремясь устранить политических конкурентов, разумеется, могли спровоцировать враждебный настрой ханского двора в отношении Михаила, посетившего Батыя после своих главных соперников в, борьбе за Киев. Однако ко времени визита в Орду Михаил уже не мог претендовать ни на Киев, ни на Галич, а лишь искал подтверждения своих прав на Чернигов. Но самое главное — для вынесения смертного приговора требовались более веские основания, чем личная неприязнь к Михаилу его соперников среди русских князей. И эти основания должны были лежать в совершенно иной сфере: прежде всего, Михаил должен был иметь вину перед монгольским ханом, а не перед другими русскими князьями.
      В канун монгольского нашествия на Южную Русь наиболее сильные ее князья Даниил Романович Галицкий и Михаил Всеволодович Черниговский, долгие годы боровшиеся друг с другом за власть над Киевом и Галичем, бежали из родной земли и через некоторое время оказались в Мазовии. Первым приют у мазовецкого князя Конрада, своего дяди по матери, получил Михаил. Перед самым нападением татар на Польшу к сыну Конрада Мазовецкого Болеславу прибыли Даниил и Василько Романовичи и также получили убежище. Более того, по словам Летописца Даниила Галицкого, «вдастъ емоу (Даниилу. — А.М.) князь Болеславъ град Вышгородъ»15 (ныне город Вышогруд (Wyszogryd) в Плоцком повяте Мазовецкого воеводства).
      Теплый прием, оказанный мазовецкими князьями Романовичам, очевидно, вызвал недовольство со стороны Михаила Всеволодовича, который покинул Мазовию и вместе со своей семьей и казной отправился в «землю Воротьславьскоу»16.
      Наше внимание привлекает одна подробность летописного рассказа. Достигнув Вроцлавской земли, Михаил «приде ко местоу Немецкомоу именемъ Середа». Здесь неожиданно на него напали местные жители из числа немцев, отняли имущество и перебили людей, в том числе убили неназванную по имени внучку князя: «оузревши же Немци, яко товара много есть, избиша емоу люди, и товара много отяша, и оуноукоу его оубиша»17.
      Упомянутый летописцем город Середа нередко отождествляют с польским городом Серадзем на реке Варте, притоке Одера (ныне повятовый центр в Лодзинском воеводстве). К такому мнению пришел еще Н.М. Карамзин18, его придерживаются и некоторые современные авторы19.
      Отождествление названий Середа и Серадз основано лишь на фонетическом сходстве и не учитывает указания летописи о том, что Михаил направлялся «в землю Вроцлавскую». Следовательно, город «именем Середа» должен был находиться где-то под Вроцлавом. Кроме того, Середа названа в летописи как «место немецкое», что, по-видимому, указывает на жившее здесь немецкое население.
      Таким немецким городом неподалеку от Вроцлава может быть только существующий доныне польский город Сьрода-Сленска в Нижнесилезском воеводстве (польск. Środa Śląska), имеющий также немецкое название Ноймаркт-в-Силезии (нем. Neumarkt in Schlesien). Этот город был одним из центров немецкой колонизации, усилившейся после женитьбы в 1187 г. силезского князя Генриха I Бородатого на Гедвиге Андехс-Меранской20. Приглашенные Генрихом немецкие колонисты поселились в Сьроде в первой четверти XIII в., получив значительные привилегии; уже в 1230-х гг. в городе было распространено магдебургское право, точнее одна из его разновидностей - ноймарктское право21.

      Генрих I Бородатый

      Ядвига Силезская

      Свадьба Генриха Бородатого и Ядвиги Силезской

      Генрих II Благочестивый

      Болеслав Рогатка
      Долгое время исследователи связывали рассмотренное нами известие Галицко-Волынской летописи с содержащимся в так называемой Краледворской рукописи (чеш. Rukopis krälovödvorsky; нем. Königinhofer Handschrift) поэтическим сказанием об убиении немцами татарской царевны Кублаевны, которое стало причиной нападения татар на Чехию. Юная красавица, дочь хана Кублая, отправилась в путешествие на Запад в сопровождении десяти юношей и двух девушек. На ее сокровища и драгоценный наряд польстились немцы, устроившие засаду на дороге, по которой ехала Кублаевна, напали на нее, убили и ограбили. Узнав об этом, хан Кублай собрал несметные рати и пошел войной на Запад22.
      В.Т. Пашуто, ссылаясь на исследование А.В. Флоровского, отметил, что нападение немцев на Михаила Всеволодовича, «между прочим, послужило поводом к созданию в Чехии повести об убиении татарской царевны»23. Это же замечание находим в работах Мартина Димника, автора единственной на сегодня научной биографии князя Михаила Всеволодовича24.
      Действительно, реальный исторический факт — описанное в летописи убийство немцами русской княжны — мог послужить толчком к созданию легенды, которая с течением времени утратила историческую основу: русская княжна в ней превратилась в татарскую царевну. Такой вывод, еще в 1842 г. сделанный Франтишеком Палацким25 прочно закрепился в последующей литературе26.
      В результате бурных дискуссий второй половины XIX — начала XX в. большинство исследователей пришло к выводу, что Краледворская рукопись, как и близкая к ней Зеленогорекая, является подделкой, изготовленной Вацлавом Ганкой и Йозефом Линдой ок. 1817 г. и выданной за отрывки более обширных манускриптов XIII века27. Но даже самые решительные скептики признавали, что сказание о Кублаевне и ряд других эпизодов созданы на основе древних исторических преданий, отразившихся в силезском фольклоре и памятниках средневековой письменности28.
      Одним из них была песня об убийстве в Сьроде татарской княжны, впервые опубликованная в 1801 г. в еженедельнике «Вроцлавский рассказчик» (Der Breslaulische Erzähler) филологом и фольклористом Георгом Густавом Фюллеборном (Fülleborn) (1769-1803). Собственно говоря, песня повествует о победе над татарами жителей Сьроды, сумевших завлечь захватчиков в западню. Сюжет об убийстве княжны завершает песню. Широкую известность это произведение приобрело после его публикации в 3-м выпуске знаменитого сборника старинных немецких песен «Волшебный рог мальчика» (Des Knaben Wunderhom. Alte deutsche Lieder), изданном в 1808 г. в Гейдельберге Ахимом фон Арнимом й Клеменсом Брентано29.
      В 1818 г. в издаваемом Йозефом фон Хормайром «Архиве географии, истории, государствоведения и военной науки» (Archiv für Geographie, Hystorie, Staats- und Kriegskunde) была опубликована еще одна легенда с подобным сюжетом. Хозяин замка Дивин близ Микулова (ныне — город Подивин в районе Бржецлав, Южноморавского края Чехии) принял у себя двух дочерей хана Кублая, путешествовавших по западным странам, и не смог удержаться от соблазна присвоить их небывалые сокровища. Убив обеих девушек, он сбросил их тела в пропасть. Однако девы воскресли и грозно поднялись из бездны, взывая о мести, застыв в виде двух огромных скал, упирающихся прямо в замок. По этим приметам хан Кублай легко нашел убийцу и жестоко отомстил всей Моравии30.
      И все же, разоблачение Краледворской рукописи как фальсификата ослабило интерес к европейским параллелям известия Галицко-Волынской летописи. Большинство новейших исследователей вообще не касаются этого популярного некогда сюжета, и многие результаты прежних изысканий ныне прочно забыты. Так, по мнению Н.Ф. Котляра, «приключение в Силезии» беглого черниговского князя, «когда жители какого-то города разграбили обоз Михаила и убили его внучку, не отражено ни в других русских, ни в известных нам иноземных источниках»31. В новейшем чешском издании Галицко-Волынской летописи известие об убийстве немцами внучки Михаила вообще оставлено без комментария32.
      Между тем, как мы уже отметили, вопрос о европейских параллелях интересующего нас летописного сообщения не исчерпывается сведениями из Краледворской рукописи и, следовательно, не может быть поставлен в зависимость от отношения к этому памятнику.
      Во второй половине XIII в. вскоре после канонизации Ядвиги Силезской (Гедвига Авдехс-Меранская, жена и мать силезских князей Генриха I Бородатого и Генриха II Благочестивого) было составлено ее жизнеописание, известное как Житие или Легенда о Святой Ядвиге (лат. Vita Sanctae Hedwigis или Legenda de vita beate Hedwigis quondam ducisse Slesie, нем. Das Leben der Hedwig von Schlesien) Существуют две латиноязычные редакции памятника — краткая minora) и пространная (Legenda majora), дошедшие до нас во множестве списков XIV—XVIII веков. В большинстве списков обе редакции следуют друг за другом, к ним добавлены общее введение; генеалогический трактат и таблица, а также канонизационная булла папы Климента IV от 26 марта 1267 года33.
      Существует также представленная несколькими списками иллюстрированная версия легенды. Ее древнейший список датирован 1353 годом. Рукопись изготовлена на пергамене по заказу легницкого и бжеского князя Людвига I Справедливого (ок. 1321—1398) мастером Николаем Прузиа из предместья Дубина (Nicolai pruzie foris civitatem Lubyn) для церкви Св. Ядвиги в Бжеско. В XVII—XIX вв. рукопись хранилась в городе Остров-над-Огржи (чеш. Ostrov, нем. Schlackenwerth), отсюда — принятое в литературе ее название — Островский или Шлакенвертский кодекс. После второй мировой войны манускрипт был вывезен в Северную Америку, в настоящее время он хранится в Исследовательском институте Гетти (Лос-Анджелес, США) (Getty Research Institute. Ms. Ludwig XI 7)34.
      Для наших дальнейших наблюдений важно отметить, что только девять миниатюр Островского кодекса 1353 г. находят прямое соответствие с текстом легенды, читающимся в этой рукописи. Остальные пятьдесят две миниатюры выполнены на отдельных листах и тексту легенды не соответствуют.
      Из несоответствующих тексту легенды миниатюр Островского кодекса три относятся к теме монгольского нашествия на Силезию. Две миниатюры представляют битву при Легнице и смерть Генриха Благочестивого в бою, третья изображает вражеское войско под стенами Легницкого замка с отсеченной головой князя Генриха, насаженной на монгольское копье35.
      Во второй четверти XV в. для Костела Святого Духа во Вроцлаве неизвестным мастером был изготовлен триптих со сценами из Жития Святой Ядвиги. Среди изображенных на нем сюжетов были три упомянутые сцены сражения под Легницей и осады города татарами, повторяющие (с незначительными изменениями) миниатюры Островского кодекса. Во время второй мировой войны центральная часть триптиха была утрачена, а уцелевшие его части ныне хранятся в Национальном музее в Варшаве36.
      В 1424 и 1451 гг. были сделаны два перевода Жития Святой Ядвиги на немецкий язык, сохранившиеся в списках того же времени. Особого внимания заслуживает перевод 1451 г., выполненный по латинской рукописи, переписанной в 1380 г. по повелению легницкого князя Руперта I (1347—1409) для одного из знатных жителей Вроцлава. Перевод 1451 г. сохранился в виде иллюстрированной рукописи (Хорниговский кодекс, по имени заказчика Аштона Хорнига - Biblioteka Uniwersytecka we Wrociawiu, rkp. sygn.: IV F 192), очень близкой по содержанию текста и миниатюрам к Островскому списку, однако миниатюры Хорниговского кодекса выполнены более искусно и тщательно37.
      Еще один немецкий перевод Жития Святой Ядвиги (близкий к переводу 1451 г., но не тождественный ему) был положен в основу первого печатного издания памятника, увидевшего свет во Вроцлаве в 1504 г. в типографии Конрада Баумгартена, незадолго перед тем переехавшего из Оломоуца. В этом издании читаются семь дополнительных сюжетов, отсутствующих во всех ныне известных списках легенды. Все дополнительные сюжеты тематически связаны с нашествием татар38.
      В оригинальных дополнениях печатного издания легенды раскрываются причины татарского вторжения в Польшу и описывается маршрут движения захватчиков через Силезию. Наряду с описаниями, основанными на народных преданиях, здесь содержится немало реальных деталей, находящих прямые или косвенные подтверждения в других источниках. Прежде всего, это касается описаний битвы под Легницей, смерти Генриха Благочестивого и последующей осады татарами Легницы, изложенных в издании 1504 г. на основе источников, более древних, чем основной текст немецкой версии легенды39.
      В первом печатном издании текст легенды сопровождают шестьдесят семь снабженных подписями гравюр, выполненных в технике ксилографии, иллюстрирующих, в том числе, оригинальные известия о татарах. Эти миниатюры в деталях отличаются от рисунков известных ныне лицевых списков легенды, хотя, несомненно, происходят из одного с ними источника, по-видимому, оригинальные известия немецкого издания читались в каком-то более раннем латиноязычном памятнике, генетически связанном с Легендой о Святой Ядвиге, поскольку некоторые из этих известий находят параллели в миниатюрах на вставных листах Островского кодекса 1353 г., в котором отсутствуют соответствующие изображениям тексты. Исследователями давно сделан вывод, что миниатюры, выполненные на отдельных листах Островского кодекса, древнее его текста или, во всяком случае, списаны с более древних оригиналов40.
      О существовании первоначальной латинской версии оригинальных известий о татарах, воспроизведенных в немецком издании 1504 г., может свидетельствовать недавнее открытие нового средневекового источника — Истории князя Генриха (лат. Historia ducis Hernici). Латинский текст этого произведения, писанный почерком конца XV в. (так называемый позднеготический курсив), обнаружен Станиславом Солицким на трех чистых страницах латинского издания Нюрнбергской хроники Хартмана Шеделя (fol. 259v-260v), хранящегося ныне в Библиотеке Вроцлавского университета (Biblioteka Uniwersytecka we Wrociawiu, inkunabui sygn.: XV F 142)41.
      Изданная Антоном Кобергером в Нюрнберге в 1493 г. Всемирная хроника Шеделя (лат. Liber Chronicarum, нем. Die Schedelsche Weltchronik) пользовалась исключительной популярностью, поскольку содержала ок. 1800 гравюр и карт, выполненных в технике ксилографии и раскрашенных (в некоторых сохранившихся экземплярах) от руки. В один год были изданы латинский текст книги, написанный Хартманом Шеделем и ее немецкий перевод, выполненный Георгом Альтом42.
      Сравнительно-текстологический анализ, проведенный Ст. Солицким, показывает, что История князя Генриха могла быть одним из источников оригинальных дополнений о татарах в немецком издании Жития Святой Ядвиги43.
      Для нас важно отметить, что, в новонайденной Истории князя Генриха читается тот же рассказ об убийстве жителями Ноймаркта татарской императрицы, ставшем причиной разорения Силезии татарами. По-видимому, этот рассказ можно считать первой известной ныне письменной фиксацией латиноязычного оригинала Повести об убиении татарской царевны. Немецкоязычная версия повести в составе печатного издания Жития Святой Ядвиги Силезской, представляет собой несколько более расширенную редакцию этого же памятника.
      Один из рассказов, дополняющих восьмую главу Жития Святой Ядвиги, в немецком издании 1504 г. озаглавлен «Как бюргеры и община города Ноймаркта убили татарскую императрицу вместе с ее господами, рыцарями и кнехтами, и не более как две девушки из ее служанок оттуда ушли живыми» (Alhy dy burger und dy gemeyne der stat zu dem Newmargk erschlagen dy Tatteriscbe keyszerinn mytsampt yren herren ritter unnd knechten und nicht mer dan czwo meyde vonn yren dynerinn dar vonn lebende quamenn).
      В отличие от варианта Краледворской рукописи в немецкой версии Жития Святой Ядвиги жители Ноймаркта убивают не дочь, а супругу татарского правителя, называемого «императором» (keyszer): «Они поддались этому злому и необдуманному совету и убили господ, рыцарей и кнехтов вместе с императрицей и ее девушками и служанками, и никого не оставили в живых, кроме двух из ее девушек, которые прятались в темном подвале и в ямах и таким образом с большой осторожностью и трудностями вернулись домой в свою страну. И когда они таким образом вернулись домой, они рассказали своему господину императору с большим плачем и жалобами о печальной смерти его супруги, как и где это произошло, и сказали: “О всемогущий император, мы с твоей супругой императрицей и ее князьями и господами следовали через некоторые города и страны христиан, которые оказывали нам большие почести и тому подобное, за исключением одного города по имени Ноймаркт, который расположен в Силезии. Там наша императрица вместе с ее князьями и господами была злейшим образом избита и убита бюргерами этого города, а мы двое оттуда бежали в великом страхе и нужде”. Как только этот император услышал о такой печальной участи своей супруги, и о своих господах и рыцарях, он чрезвычайно ужаснулся и, движимый гневом, сказал, что его голове не будет покоя до тех пор, пока это убийство, совершенное в отношении его супруги, не отплачено христианам большим кровопролитием и опустошением их страны. После и обратился к богатым людям, которые должны были ему помочь посчитаться с христианами за смерть своих господ и супруги императора. В некоторое время собралось до пятисот тысяч человек»44.
      Из дальнейшего повествования выясняется, что татарского императора, чью супругу убили жители Ноймаркта, звали Батус (Bathus), и это убийство спровоцировало нападение татар на Венгрию, Русь и Польшу: «Тогда этот татарский император, называемый Батус, собрал злых людей и разделил свое войско на две части, и с одним войском прибыл он лично в Венгрию. И это было во времена короля Беле, по Рождеству Христову в 1241 году, во время папы римского Гоннория Третьего и императора Римской империи Фридриха. И пролилась большая кровь в Венгрии, что невозможно описать, и были убиты великие господа, епископы и прелаты, и герцог Колманус, брат короля. После этого он послал другое войско через Русь и Польшу. Предводителем был один король по имени Пета, который со своим войском также причинил горе, разбои и пожары в этих странах, такие немыслимые, что невозможно описать. Жалобы об этом часто доходили до благородного герцога Польши и Силезии Генриха Второго Бородатого, сына святой женщины Блаженной Гедвиги. Он хотел об этом расспросить и услышал о великих зверствах татар, которые они совершили в отношении девушек, женщин и церквей...»45.
      Начало истории путешествия татарской императрицы в христианские страны и посещения ею Силезии изложено в предыдущем рассказе немецкой редакции Жития Святой Ядвиги по изданию 1504 г., озаглавленном «Что последовало за тем, как татарская императрица приготовилась с ее господами, графами и рыцарством [к путешествию], после того, как ей и ее господам император разрешил осмотреть земли и города христиан и познакомиться с их правителями и рыцарством» (Alhy volget hernach, wie dy Tatteriśche keyszerin sich zubereytthe mith vili yrer herren, grafFenn und ritterschafften, nach dem und yr der keyszer yr herre erlaw’bet het czu beschawenn dy lande unnd stette der cristenheyt unnd auch yre herlichkeyt und ritterschafft).
      Здесь мы читаем: «И когда император увидел, что его жена намеревается осмотреть землю христиан, то он позаботился о том, чтобы ее сопровождало сильное и достойное общество его князей, графов и рыцарства, снабженное золотом, серебром и драгоценными камнями в большом количестве и несказанной красоты, а также сопроводительными письмами, чтобы можно было безопасно въезжать и выезжать, избегать каких-либо препятствий, как и подобает императрице великого государства. Итак, она с теми господами, которым император вручил такие дары, с большой радостью обозревала земли христиан, где ее и ее рыцарство принимали с честью и чтили большими дарами от князей, господ, земель и городов, как и подобает при приеме такой могущественной императрицы. И наконец, она прибыла на границу Силезии, к месту, называемому Зобтенберг или Фюрстенберг, об этих горах старые хроники говорят, что это родина древних благородных князей Силезии и Польши, и два мощных замка были здесь заложены в то время, а именно Фюрстенберг и Леубес, которые сейчас преобразованы в упорядоченный монастырь Святого Бенедикта Ордена цистерцианцев, а в то время самым известным городом в Силезии был Ноймаркт, построенный князьями вышеназванных замков; к этому то городу Ноймаркту и прибыла вышеупомянутая императрица с ее господами и рыцарством, его»46.
      Немецкие оронимы Зобтенберг (Czottenberg) и Фюрстенберг (Furstenbergk) соответствуют польскому Слеза Ślęźa - гора, высшая точка польской части Судетского Предгорья, расположенная в 30 км к юго-западу от Вроцлава, на северном склоне которой находится город Собутка (польск, Sobótka, нем. Zobten am Beige). Слеза играла важную роль в истории Силезии, здесь находилось древнее языческое святилище, а впоследствии несколько замков, монастырей и храмов, с которыми связано множество древних легенд и преданий. Сведения о происхождении польского княжеского рода Пястов не из Гнезно, а из какого-то древнего замка на горе Слезе, по-видимому, были принесены монахами-аррозианцами, переселившимися отсюда во Вроцлав ок. 1170 г. и основавшими в силезской столице монастырь Блаженной Девы Марии на Арене47.
      Ойконим Леубес (Lewbes) соответствует польскому Любяж (Lubiąż). Монастырь у деревни Любяж (ныне в Волувском повяте Нижнесилезского воеводства) был основан ок. 1150 г. бенедиктинцами, но спустя несколько лет перешел к цистерцианцам, став со временем крупнейшим духовным и интеллектуальным центром, известным далеко за пределами Польши (польск. Opactwo Cysterskie w Lubiążu; нем. Das Kloster Leubus; лат. Cuba или Abbatia Lubensis). Выходцы из него основали несколько других цистерцианских монастырей, играли видную роль в церковной и культурной жизни Центральной Европы48.
      Далее находим объяснение причин, подтолкнувших жителей Ноймаркта к убийству татарской императрицы: «И как только граждане увидели и заметили такие большие и несказанные сокровища, которые императрица имела при себе, то они собрались вместе, держа совет, и сказали друг другу, что было бы нелепо отпустить эту женщину чужой веры с таким большим богатством, с серебром, золотом и драгоценными камнями; поэтому мы должны напасть на нее с ее господами и слугами, убить их, а ее сокровища разделить между нами и нашими гражданами»49.
      Во всех основных деталях рассказ об убийстве татарской императрицы немецкого издания Жития Ядвиги Силезской совпадает с рассказом, читающимся в новонайденной латиноязычной Истории князя Генриха. В этом произведении описывается, главным образом, история завоевания татарами Силезии и гибели Генриха Благочестивого в битве на Легницком Поле, для обозначения которого использовано позднейшее немецкое название Вольштад/Вальштат (нем. Wahlstat; польск. Legnickie Pole). Очевидно, автор имел дело с каким-то более ранним источником, сведения которого он сопровождает своими краткими комментариями и предположениями. Начинается рассказ с описания события, ставшего причиной вражеского нашествия, — убийства татарской императрицы жителями Ноймаркта.
      «Начинается история [сражения] князя Генриха, сына святой Ядвиги, с императором турок или татар в местечке Вольштад. В землях язычников жил некий татарский император, который содержал при себе законную супругу, согласно с обычаями тех земель и языческими обрядами. Эта императрица [однажды] услышала рассказ неких знатных людей о нравах, местоположении и состоянии здешних (христианских. — А.М.) земель и о достойных похвалы установлениях христианских королей, князей, баронов, рыцарей и граждан; эти люди в ту пору неоднократно посещали отдаленные края ради обретения воинских навыков и упражнения в военной науке для защиты христианской веры. От их частых рассказов эта императрица распалилась усердием и любовью — не знаю, под воздействием какого духа. Она без устали донимала слух своего императора благочестивыми и настойчивыми просьбами и, хотя неоднократно оставалась в смущении, не будучи выслушанной, не отказывалась от своей просьбы и совершенно не желала успокоиться до тех пор, пока ее не выслушали»50.
      Наконец, уговоры достигли цели: «Император, тронутый и побежденный ее вкрадчивыми и непрерывными мольбами, даровал ей свое согласие и снабдил императрицу немалой, как и подобало ее высокому достоинству, свитой из баронов и рыцарей, богатым запасом золота, серебра и прочих ценностей, а также, как мне кажется, письмом с требованием обеспечить ей безопасный и надежный путь для следования через земли христиан и беспрепятственного возвращения в собственную языческую обитель. Получив от императора эти и другие царские отличия, она с радостью и ликованием начала путешествие в земли христиан и, куда бы ни приходила, всюду встречала величайший почет и дары»51.
      Далее следует рассказ о событиях в Ноймаркте: «Наконец она прибыла в Ноймаркт. Его жители, обратив внимание на столь великое богатство, окружавшее ее, стали совещаться и сказали друг другу: “Нельзя выпускать из наших земель такую язычницу, а потому давайте убьем ее вместе со свитой и разделим между собой добычу”, и, бросившись на нее и повергнув ее вместе со свитой, не пощадили никого, кроме двух девушек, которые спрятались в кладовых и тайниках, а затем при помощи переводчиков смогли добраться до своей земли»52.
      Убийство императрицы жителями Ноймаркта стало непосредственной причиной нашествия Татар на Польшу и Венгрию: «Император, оставив мытье головы, стал беспокойно и настойчиво допрашивать их (спасшихся девушек. — А.М.) о судьбе госпожи. Они ответили: “О непобедимейший император! Мы говорим и возвещаем Вам дурную весть. Ибо мы исходили всю землю христиан, и наша госпожа вместе со всей свитой была принята весьма любезно, да так, что и описать нельзя, и одарена драгоценностями, золотом и серебром — за исключением одного города, который называется Ноймаркт; там наша госпожа вместе со своими воинами была жестоко убита”. Император, услышав столь дурные вести, был возмущен и, распалившись гневом, объявил великий трехлетний поход, говоря: “Не упокоится голова моя, я с радостью взыщу с христиан плату за их жестокость и коварство”»53.
      Далее автор Истории князя Генриха переходит к описанию трагических событий татарского нашествия: «В год 1241 от Воплощения Господа, во времена папы Гонория и императора Фридриха II. Тот же татарский император, захватив и жестоко подчинив себе восточные земли, разделил войско на две части, вторгся в соседнюю Венгрию и Польшу и вступил с ними (христианами. — А.М.) в полевое сражение, в котором были убиты князь Коломан, брат короля Венгрии и [князя] Польши, вместе с прусским магистром и многими другими принцами и знатными людьми, а затем сами язычники, захватив часть Лужицы, были истреблены христианами близ города Лобенау. Тем временем прибыл сам император со своими соратниками и захватил часть Силезии»54.
      Ойконим Лобенау (Lobenaw), очевидно, соответствует нижнелужицкому Любнев — ныне город Люббенау или Шпреевальд (нем. Lubbenau/Spreewald; н.-луж. Lubnjow/Biota, в.-луж. Lubnjow) в земле Бранденбург в Германии. Упоминание о победе христиан над язычниками-татарами под Люббенау отсутствует в немецком издании Жития Святой Ядвиги и не подтверждается никакими другими источниками. Возможно, как полагает Ст. Солицкий, Lobenaw является искажением силезского Lubiąż; не исключено также, что на рассказ о татарском нашествии 1241 г. здесь могли наложиться события более позднего времени55.
      Как видим, в рассказах Ипатьевской летописи, немецкой версии Жития Святой Ядвиги и латиноязычной Истории князя Генриха совпадают время (канун вторжения монголо-татар в Силезию) и место (город Середа/Ноймаркт) описываемых событий, названы одни и те же виновники случившегося (немцы), указан один и тот же мотив совершенного ими убийства (грабеж), а в качестве жертвы во всех случаях выступает знатная и богатая женщина, родственница сильного правителя, сопровождаемая сравнительно небольшой свитой.
      Можно согласиться с Бенедиктом Зентарой и Станиславом Солицким, что русский и европейские источники, несомненно, отражают одно и то же событие. И этим реальным историческим событием могло быть только ограбление немецкими жителями Ноймаркта обоза русского князя Михаила Всеволодовича и убийство его внучки56.
      Судя по всему, убийство русской княжны было не единственным случаем такого рода. Немецкие жители Сьроды-Сленской вели себя весьма независимо даже в отношении польских князей. Под 1227 г. цистерцианский хронист Альбрик из аббатства Трех Источников в Шампани сообщает о гибели гнезненского князя Владислава, зарезанного ночью некой немецкой девушкой, которую тот будто бы пытался изнасиловать: «А сей Владислав, который был князем гнезненским после своего дяди, великого Владислава, умертвив упомянутого Лешека и пленив князя Генриха Вроцлавского, человека правоверного, в конце концов гибнет по Божьему указанию от собственной разнузданности следующим образом: ночью он возлег вместе с одной немецкой девушкой, а она, не терпя насилия над собой, храбро уколола его в живот кинжалом, который тайно держала при себе, и он умер»57.
      Запутанный характер этого сообщения долгое время не позволял правильно идентифицировать личность зарезанного немецкой девушкой князя. Освальд Бальцер считал, что здесь речь идет о великопольском князе Владиславе Одониче59. Казимир Ясиньский и новейшие авторы приходят к выводу, что французский хронист сообщает подробности гибели другого великопольского князя — Владислава Тонконогого, о смерти которого в Сьроде 3 ноября 1231 г. сообщают польские источники; Владислав был убит во время остановки на ночлег по пути во Вроцлав к своему союзнику, силезскому князю Генриху I Бородатому59.
      Столь агрессивное поведение немецких жителей Сьроды было обусловлено особенностями колонизационной политики, проводимой силезскими князьями в первой половине XIII века. «Переселенцы набирались из людей особого типа, — пишет Б. Зентара, — смелых, способных к решительным действиям, находчивых, легко приспосабливающихся к новым условиям. Среди них не было недостатка в разного рода искателях удачи, любыми средствами стремившихся к наживе, и, вероятно, также отъявленных преступников, бежавших из прежних мест от возмездия или приговора суда»60.
      И хотя убийство немцами русской княжны было не единственным происшествием такого рода в Сьроде/Ноймаркте, оно, несомненно, воспринималось как исторически значимое событие, и память о нем жители города хранили на протяжении многих столетий. Член городского совета Легницы и автор истории города Георг Тебесиус (Thebesius) (1636—1688), критически относившийся к легенде об убийстве жителями Ноймаркта татарской императрицы, изложенной в немецком издании Жития Святой Ядвиги 1504 г., тем не менее, видел приписываемую этой императрице рубашку, хранившуюся в приходской церкви в Сьроде Сленской, и вспоминал, что «много лет назад»(вероятно, еще до тридцатилетней войны) в подвале городской ратуши Сьроды показывали также ее платье и плащ61.
      Рубашка татарской княжны/императрицы существовала еще в середине XVIII века. В своей Хронике (1748 г.) ее как местную достопримечательность упоминает член, городского совета Сьроды некий Ассманн,(Assmann). Даже в XIX в. местные жители точно знали, в каком доме была убита злосчастная императрица: старый и новый адрес этого дома в Ноймаркте приводится в одном из немецких описаний Силезии, изданном в 1834 году62.
      Оба рассматриваемых нами источника - немецкая версия Жития Святой Ядвиги (в издании 1504 г.) и латиноязычная История князя Генриха - содержат еще один весьма примечательный эпизод, связанный с сопротивлением монголам жителей Ноймаркта.
      После рассказа о победе монголов над польскими войсками в битве на Легницком Поле и гибели князя Генриха Благочестивого в немецкой версии Жития Святой Ядвиги помещен раздел, озаглавленный «Как татары взяли голову благородного герцога Генриха, насадили ее на копье и представили перед замком Лигениц» (Alhu dy Tatternn namen das howpth des edelen hernn herczoge Heynrichs und steckten das an eyn spyesz und furtten das vor das haus Lygenitz).
      He испугавшись угроз, жители города заявили о своей решимости до конца сопротивляться захватчикам. Далее читаем: «И когда татары услышали такой твердый ответ и заметили их упорное мужество, они отошли от замка и бросили голову благородного князя в озеро у деревни Кошвитц и направились к Ноймаркту. Тогда его граждане, предвидя нашествие безбожных, быстро собрались на совет, решая, что предпринять, и, договорившись всей общиной, обратились к своим женам и дочерям, чтобы те пришли к ним, и сказали им “Дорогие жены и дочери, вы уже слышали, как дикие татары наносят несравнимый ни с чем ущерб, все рушат, жгут и убивают, также и женщин, и девушек бесчестят, и другие несказанные зверства вытворяют. Теперь же их сила так велика, что мы не решаемся им противостоять. Поэтому мы придумали одну хитрость, и, да поможет Бог в нашей борьбе, вы должны последовать нашему совету. Для того мы пригласили вас, чтобы вы восприняли сердцем это большое горе и ужасные надругательства, которые они ежедневно чинят, и, если вы последуете нашему совету и нашей просьбе, то вместе со всеми нами и нашими малыми детьми избежите этого страшного горя и бедствия. Вот наша просьба и совет, что вы должны исполнить. Мы хотим спрятаться в подвале с нашим оружием, и как только враги придут, вы выйдете им навстречу в своих лучших украшениях и лучших платьях, и примите их с доброй волей и с большой радостью, и скажете им, что мы все в ужасе бежали прочь. Ухаживайте за ними самым лучшим образом, угощайте блюдами с пряностями, предлагайте напитки и все, что вы сочтете нужным; и когда настанет вечер, и вы увидите, что они достаточно опьянели, постарайтесь завладеть их оружием. И когда они улягутся спать, дайте нам знак, ударив в колокол на ратуше, чтобы мы поднялись, напали на них и перебили”»63.
      Женщины Ноймаркта согласились с доводами своих мужчин и все исполнили по задуманному плану: «Этому совету и просьбе их жены и дочери обещали последовать и сделать все как можно лучше. И по этому совету все и произошло, как они своим женщинам приказали. Основательно угостив их (татар; — А.М.) кушаньями и напитками, они спрятали их оружие и луки, и, когда пришло время, ударили в колокол на ратуше. Тогда вышли их мужья и братья и перебили несчетное количество татар, так что небольшой ручей крови тек от церкви до ворот. И бюргеры радовались победе над безбожными»64.
      Примерно такую же картину находим в Истории князя Генриха. Встретив решительное сопротивление жителей Легницы, захватчики повернули к Ноймаркту: «Татары, услышав столь твердый ответ, отступили от замка, выбросили голову князя Генриха в озеро близ деревни Койшвитц и, двинувшись в сторону Ноймаркта, привели войско в боевой порядок. Услышав об этом, жители Ноймаркта созвали собрание и, устроив всеобщий совет, повелели женам и дочерям: “Мы укроемся в тайниках кладовых и в удаленных частях домов, а вы выйдите язычникам навстречу; поздравляя их с победой, оказывая им благонравное обхождение и готовя им чаши и блюда, хорошо приправленные дорогими пряностями. После этого, увидев, что они опьянели и крепко заснули, отнимите у них оружие и защитные латы и в знак того, что поручение выполнено, позвоните в колокол городской ратуши. Мы, услышав это, радостно выйдем из своих нор и убьем всех язычников поодиночке”»65.
      Дальнейшее повествование несколько отличается от версии Жития Святой Ядвиги, в нем появляется новый эпизод татар, пытавшихся укрыться в городской церкви: «Женщины, выполнив все это, дали знак в соответствии с поручением, и мужчины, выйдя из укрытий, прошли по всем домам, в которых обрели пристанище турки и татары; некоторые из них смогли пробраться к церкви и укрыться [в ней], но все они были сожжены вместе с церковью, так как христиане ее подожгли»66.
      Далее составитель Истории князя Генриха дает свой комментарий к описываемым событиям, как бы проверяя достоверность сообщаемых сведений: «Говорят, что там было столько человечьей крови, что она текла из города через его ворота, — это вполне возможно в силу того, что люди во время войны обычно несли свои припасы в церковь, чтобы их не лишиться; думаю, что подобное случилось и в Ноймаркте, так что жиры из мяса, масла и крови от огненного жара слились друг с другом и так вместе потекли из города, — а ворота его расположены ниже по склону, чем церковь. Другая толпа язычников, которые из-за многочисленности своего войска не могли разместиться в городе, расположилась поблизости, в деревне Костенблут и в других окрестных деревнях»67.
      Как видно, автор этого сообщения передал сведения более раннего источника, найдя их вполне правдоподобными и соответствующими реальной топографии Ноймаркта. Упоминание в рассказе наряду с татарами турок позволяет думать, что память о героической борьбе с монгольскими завоевателями стала вновь актуальной в связи с турецкой экспансией в Европе, усилившейся во второй половине XV века.
      Сообщение Истории князя Генриха о сожжении татар в городской церкви Ноймаркта находит, как будто, некоторое археологическое подтверждение. Проведенные в свое время специальные исследования сохранившихся древних фундаментов и стен приходской церкви Св. Андрея в Сьроде Сленской (первая половина XIII в., с позднейшими перестройками) выявили следы пожара середины XIII в., который мог быть причиной частичного разрушения храма, главным образом, межнефовых колонн68.
      Читающиеся в оригинальных дополнениях немецкой версии Жития Святой Ядвиги и в латиноязычной Истории князя Генриха известия о завоевании Силезии татарами, по-видимому, происходят из одного общего источника. Если учитывать, что ключевые эпизоды этой истории — битва на Легницком Поле, гибель князя Генриха, осада Легницкого замка — запечатлены на миниатюрах кодекса 1353 г., можно думать, что уже в первой половине XIV в. существовало какое-то произведение, ставшее для них литературной основой.
      Как полагает Б. Зентара, таким произведением могла быть История завоевания татарами Силезии, начало формирования которой, первоначально в виде устной легенды, было положено во второй половине XIII века69. Некоторые исследователи полагают, что основа легенды могла быть создана в бенедиктинском пробстве на Легницком Поле, учрежденном еще в XIII в. (точная дата не известна) в память о битве с татарами (главный алтарь бенедиктинского костела находился на месте, где было найдено тело князя Генриха)70. Однако само это пробство просуществовало недолго (до первой половины XV в.) и, будучи подчинено бенедиктинскому аббатству в Опатовице-над-Лабой (чеш. Opatovice nad Labem, ныне - в Пардубицком крае Чехии), ничем не проявило себя в культурной жизни Силезии. По мнению Ст. Солицкого, к созданию легенды могли быть причастны опатовицкие бенедиктинцы, жившие в самой Сьроде Сленской со времен Генриха Бородатого71. Не исключено также, что местом, где создавались и хранились предания о борьбе с татарами князя Генриха Благочестивого, был учрежденный его вдовой Анной 8 мая 1242 г. приход и монастырь в Кжешуве (польск. Krzeszów, нем. Grüssau, ныне — в Каменногурском повяте Нижнесилезского воеводства)72.
      Эпизод убийства татарской императрицы жителями Ноймаркта, объясняющий причины вражеского нашествия, едва ли мог существовать отдельно от остальных эпизодов или быть соединенным с ними механически. Скорее всего, он принадлежит к числу основных повествовательных частей Истории завоевания татарами Силезии, давших начало всему произведению.
      По поводу другого рассмотренного нами эпизода - расправы жителей Ноймаркта с татарами — современные исследователи высказывают серьезные сомнения. «Значительно позже и искусственно к легенде присоединен рассказ о хитрости сьродлян и уничтожении ими татарского отряда, — пишет Б. Зентара. — Это дополнение изменяет моральную сущность легенды: преступление остается безнаказанным, месть оскорбленного татарского “императора” постигает многие христианские страны и их невинных жителей, в то время как преступные жители Сьроды торжествуют над монголами»73. Можно, однако, возразить, что рассказ о расправе с татарами как непосредственное продолжение истории убийства татарской императрицы, весьма вероятно, был создан в самом Ноймаркте. В таком случае целью автора было не осуждение вероломных и алчных ноймарктских немцев, а прославление подвигов храбрых жителей этого города, побеждавших татар, в то время как польские князья и жители Силезии были полностью разбиты захватчиками.
      Ст. Солицкий видит в рассказе о расправе жителей Ноймаркта с татарами отражение весьма загадочного события, произошедшего в Ноймаркте через несколько лет после монгольского нашествия: во время междоусобной войны вроцлавского князя Генриха III Белого (1247— 1266) с его братом, легницким князем Болеславом II Рогаткой (Лысым 1247-1278) в огне погибло несколько сотен жителей города, собравшихся в церкви и на кладбище, расположенном возле нее74.
      В Польско-Силезской хронике (конец XIII в.) сообщается: «Когда эта буря (нашествие татар. — A.M.) улеглась, и Силезская земля должна была передохнуть, старший сын (Генриха Благочестивого - A.M.) Болеслав Лысый, поднявшись против своих младших братьев, в трех походах осаждал Вроцлав, который, хотя немецкое право распространялось на него с совсем недавнего времени, и [поэтому] силы его были ничтожны, мужественно защищался, сжавшись в своей тесноте. Видя это, Болеслав, собрав множество пришлых немецких разбойников, несколько раз жестоко опустошил землю не только грабежами, но и поджогами, и во время этого бедствия в церкви и на кладбище Ноймаркта погибли от пожара почти пятьсот человек, а во зло этой земле было сооружено множество разбойничьих и воинских замков»75.
      В приведенном известии речь идет о событиях 1248 или 1249 гг., когда жители Ноймаркта/Сьроды сами стали жертвой напавших на них немецких разбойников, нанятых князем Болеславом Рогаткой76.
      Кроме того, о гибели жителей Ноймаркта по вине князя Болеслава рассказывается в Житии Святой Ядвиги — как в латинской, так и в немецкой версиях. В восьмой главе пространной редакции, повествующей о пророчествах святой, есть раздел, озаглавленный «Каким образом она предсказала злодеяния князя Болеслава» (Quomodo predixit maleficia ducis Bolezlai). Здесь мы читаем: «Впрочем, она (Ядвига Силезская - А.М.) предвозвещала не только телесную смерть, но и опасности, угрожавшие душам и имуществу. Ибо как-то раз она в присутствии госпожи Анны (вдовы Генриха Благочестивого. — A.M.), своей невестки, горестно заговорила о своем внуке князе Болеславе, сыне упомянутой госпожи, тогда отсутствовавшем: “Увы, увы тебе, Болеслав! Как много бед ты еще принесешь своей земле!”. Во всяком случае, это исполнилось, как утверждают некоторые, когда тот же князь Болеслав уступил ключ страны, то есть замок Лебус (Любяж. — AM.) и относящуюся к нему землю, и когда через множество устроенных им в свое время сражений он стал для огромного количества людей причиной не только потери имущества, но и смерти. Посему, словно в виде зачина к его правлению, когда он получил власть над Силезской землей, народ застонал из-за немедленно начавшихся несчастий, ибо из-за его войска в церкви и на кладбище Ноймаркта погибли от пожара около восьмисот человек обоих полов, и многие другие бедствия были учинены в Польше в разное время через его тираническое правление»77.
      Безусловно, упоминание о пожаре в городской церкви, унесшем жизни нескольких сотен жителей, сближает приведенные известия с рассказом о расправе с татарами жителей Ноймаркта. Вместе с тем, трудно допустить, чтобы в источниках, происходящих из одной земли и созданных примерно в одно время, одно и то же событие получило столь различное отражение: в одних источниках - как расправа немецких жителей Ноймаркта с татарами, а в других — как расправа пришлых немецких наемников с самими жителями Ноймаркта. Более вероятно, на наш взгляд, предположение, что рассказ о расправе с татарами генетически связан с рассказом об убийстве в Ноймаркте татарской императрицы. Оба они, вероятно, были созданы жившими в Ноймаркте бенедиктинцами, став повествовательными частями Истории завоевания татарами Силезии, созданной силезскими бенедиктинцами не позднее первой половины XIV века.
      Как нам представляется, главной причиной, по которой немецкие жители Ноймаркта приняли русскую княжну за жену самого татарского императора, явилось последовавшее сразу за убийством опустошительное вторжение в Силезию монголо-татарских войск, жестокое поражение и гибель князя Генриха Благочестивого. Эти события могли быть поставлены в причинно-следственную связь относительно друг друга самими жителями Ноймаркта или, возможно, теми, кто знал о совершенном в этом городе злодеянии и поставил постигшие Силезию и всю Польшу неисчислимые бедствия в вину коварным и алчным ноймарктским немцам.
      Эти наблюдения, в свою очередь, позволяют сделать следующий вывод: прибытие Михаила Черниговского в Силезию произошло в самый канун татарского нашествия. Войска татар шли почти по пятам Михаила. Предупрежденные о скором появлении захватчиков жители Ноймаркта приняли отряд русского князя за татарский авангард и напали на него.
      Как и европейские источники (латиноязычная История князя Генриха и немецкая версия Жития Святой Ядвиги), Галицко-Волынская летопись свидетельствует, что нападение немцев на Михаила произошло перед самой битвой татар с Генрихом Благочестивым под Легницей. Свой рассказ о злоключениях черниговского князя в Силезии летописец заканчивает словами о «великой печали» Михаила, когда он, не достигнув цели, должен был возвращаться назад, узнав о разгроме татарами войска Генриха 9 апреля 1241 г.: «Михаилоу, иже не дошедшю, и собравшюся, и бысть в печали величе, оуже бо бяхоуть Татари пришли на бои ко Иньдриховичю (Генриховичу. — A.M.)»78.
      Это сообщение, как нам кажется, не оставляет сомнений насчет конечной цели Михаила в Силезии: он спешил на соединение с войсками Генриха II Благочестивого (Генриховича, то есть сына Генриха I Бородатого, как его именует русская летопись), уже собравшимися на Добром Поле под Легницей для битвы с татарами. Сюда под знамена силезского и великопольского князя сходились отряды из разных польских земель, а также многие иностранцы — прежде всего, немецкие и моравские рыцари (тамплиеры, иоанниты и тевтонцы). Их общая численность могла достигать 8 тыс. воинов. По некоторым данным, на соединение с Генрихом шел чешский король Вацлав I, опоздавший к битве всего на один день79.
      О намерении Михаила соединиться с войском Генриха со всей определенностью свидетельствует появление русского князя именно в Сьроде-Сленской. Этот город расположен в 30 км к западу от Вроцлава, примерно на полпути между Вроцлавом и Легницей. Соединявшая эти города дорога шла как раз через Сьроду. Путь по ней обычно занимал два дня, и в Сьроде путники останавливались на ночлег80.
      Едва ли возможно найти другое объяснение появлению Михаила со своим отрядом в 30 км от Легницы (то есть на расстоянии одного дня пути) в самый канун судьбоносного сражения поляков с татарами. И только нелепая случайность — неожиданное нападение немцев в Ноймаркте — помешала русскому князю осуществить свой замысел. Его вынужденное возвращение назад в Мазовию после поражения и гибели силезского князя («Михаилъ же воротися назадъ опять Кондратови») со всей определенностью показывает, что никаких других целей, кроме соединения с войсками Генриха, у Михаила тогда не было.
      Попытка, хотя и неудавшаяся, соединиться с войсками Генриха Благочестивого, не осталась для Михаила Черниговского без последствий, трагически отразившись на его дальнейшей судьбе. Мы имеем в виду жестокую расправу над русским князем в Орде в сентябре 1246 года. Связь между указанными событиями тем более вероятна, если верны сведения о том, что в Сьроде/Ноймаркте попал в ловушку и был истреблен какой-то татарский отряд, и это произошло как раз в то время, когда здесь побывал со своими людьми Михаил.
      По-видимому, не случайно Михаил Всеволодович сколько мог откладывал свою поездку в Орду, отправившись туда последним из старших русских князей. Может быть, черниговский князь надеялся, что его попытка выступить против монголов на стороне польского князя останется неизвестной Батыю, ведь Михаил направлялся в Силезию инкогнито и, как мы видели, не был опознан жителями Ноймаркта. Зато о Намерениях Михаила был осведомлен его главный соперник в борьбе за Киев и Галич — Даниил Романович, поскольку о злоключениях Михаила в Силезии сообщает именно летописец Даниила. Галицкий князь побывал в Орде раньше черниговского, получил личную аудиенцию у Батыя и, разумеется, имел возможность уведомить его о провинностях своего конкурента.
      Мы далеки от мысли о том, что, отправляясь в Орду, Михаил Всеволодович имел намерение совершить религиозное самопожертвование. Как и в случае с другими русскими князьями его целью, несомненно, было засвидетельствовать вассальную покорность хану и тем самым добиться подтверждения своих прав на Чернигов. Думать так позволяет следующий факт, отмеченный в ранних редакциях житийного Сказания о Михаиле Черниговском. Князь прибыл в Орду вместе со своим юным внуком Борисом81, который, по всей видимости, должен был остаться здесь в качестве заложника, гарантировав, таким образом, лояльность своего деда. Точно так же великий князь Ярослав Всеволодович оставил в Орде одного из своих сыновей, который, по сообщению Карпини, пытался убедить Михаила подчиниться требованиям татар и исполнить предписанный ему ритуал82.
      Вместе с тем, не вызывает сомнения, что Михаил действительно демонстративно отказался совершить какой-то из важных обрядов монгольского придворного церемониала. Судя по описанию Плано Карпини, князь прошел очищение огнем, но не пожелал поклониться идолу Чингисхана, ссылаясь на свои христианские убеждения83. Трудно допустить, что эта история была полностью выдумана с целью прославления религиозного подвига святого мученика за веру. Иначе придется признать, что благочестивый миф о Михаиле сложился тотчас после его гибели, и уже весной 1247 г. в готовом виде был представлен Карпини, который не усомнился в его правдоподобности.
      По всей видимости, перемена в настроении Михаила произошла уже в Орде, после того, как состоялись его встречи с монгольскими придворными, а также жившими при ставке Батыя русскими людьми, не только разъяснившими князю суть предстоящих церемоний и ритуалов, но и, вероятно, сообщившими о имеющихся против него обвинениях.
      Когда тайна черниговского князя была раскрыта, он, по-видимому, не смог или не пожелал представить доказательства своей невиновности. Более того, князь не хотел доказывать и свою лояльность хану, отказавшись совершить предписываемый ему обряд, тем самым, провоцируя новый конфликт. Покупок Михаила не только демонстрировал фактическое неприятие монгольского владычества, но и сообщал ему характер религиозного противостояния, чего стремились избежать в отношениях со своими новыми подданными монгольские правители.
      Согласно русским источникам, измученному побоями Михаилу по повелению Батыя «отреза главу» некий Доман, родом путивлец84. Эту же сцену передает и Плано Карпини, особо оговаривая, что Михаилу «отрезали голову ножом», а затем и у сопровождавшего князя боярина Фёдора «голова была также отнята ножом»85.
      Нельзя не заметить, что такую же смерть принял и несостоявшийся союзник Михаила по борьбе с монголами — силезский князь Генрих Благочестивый. В Пятом продолжении Анналов монастыря Св. Пантелеймона в Кельне (Кельнская королевскоя хроника) (середина XIII в.) сообщается, «Герцог Генрих Фратисловский (Вроцлавский. — А.М.) мужественно оказал им (татарам. — А.М.) сопротивление вместе с другим герцогом (его двоюродным братом Болеславом, сыном маркграфа Дипольда III Моравского. — А.М.), но был побежден. При этом сами герцоги и многие храбрые рыцари лишились жизни, а голову герцога враги отрезали и увезли с собой»86. Подробности казни силезского князя сообщил один из спутников Карпини — Бенедикт Поляк: «Тогда, схватив князя Генриха, тартары раздели его полностью и заставили преклонить колена перед мертвым [татарским] князем, который был убит в Сандомире. Затем голову Генриха, словно овечью, послали через Моравию в Венгрию к Батыю и затем бросили ее среди других голов убитых»87. По другой версии, насадив голову Генриха на копье, монголы подступили к стенам Легницкого замка (сам город был сожжен его жителями, укрывшимися в замке) и потребовали открыть ворота. Эта сцена, как мы уже видели, описана в немецкой версии Жития Святой Ядвиги Силезской и изображена на одной из миниатюр Островского кодекса 1353 года.
      Очевидно, обезглавливание было обязательным элементом казни иностранных правителей, открыто и с оружием в руках выступивших против монголов. Такую смерть, носившую, вероятно, ритуальный характер, принял владимирский великий князь Юрий Всеволодович, разбитый монголами на реке Сити. Из сообщения Лаврентьевской летописи известно, что на месте битвы было найдено и затем погребено обезглавленное тело Юрия, а голову его нашли и положили в гроб позднее88. По свидетельству ан-Насави (первая половина XIII в.) сыновья хорезмшаха Джелал ад-Дина, оказавшие, как и их отец, упорное сопротивление захватчикам, взяты в плен и обезглавлены: «Татары вернулись с головами их обоих, насаженными на копья. Назло благородным и на досаду тем, кто это видел, они носили их по стране, и жители, увидев эти две головы, были в смятении»89.
      Итак, собранные нами сведения дают основания для переоценки деятельности Михаила Черниговского по отношению к татарам.
      Со времен Карамзина в литературе утвердилось мнение, что Михаил Всеволодович «долго от татар из земли в землю», пока не был ограблен немцами в далекой Силезии90. Этой же точки зрения придерживается и большинство новейших авторов: беглый черниговский князь, почувствовав уязвимость своего положения в Мазовии в виду приближения татар, бросился бежать далее на Запад91.
      Дальше всех в разоблачении малодушия Михаила Всеволодовича пошел, как кажется, П.П. Толочко: «Панический страх Михаила перед монголо-татарами не поддается разумному объяснению, - пишет историк, — ... остается фактом, что в столь трагическое для Руси время он меньше всего думал о ее судьбе. Единственное, что ему было дорого, это собственная жизнь»92.
      По-видимому, в формировании такого мнения свою роль сыграли нелицеприятные характеристики летописца в адрес черниговского князя, который «бежа по сыноу своемоу передъ Татары во Оугры», затем «за страхь Татарскы не сме ити Кыеву»93. Но ведь это были слова летописца Даниила Галицкого, давнего соперника Михаила.
      Между тем, еще Пашуто высказал более правильное, на наш взгляд, предположение: «Михаил Всеволодович поехал “в землю Воротьславскую”, вероятно, в надежде найти союзников по борьбе с татаро-монголами»94. Такое объяснение более соответствует историческим реалиям весны 1241 г., а также свидетельствам русских и иностранных источников о поведении князя в Орде осенью 1246 года.
      Даже если Михаил действительно испытывал панический страх перед татарами, то спасения от них он искал в рядах воинства Генриха Благочестивого. Иначе нам не объяснить, почему, спасаясь от врагов, Михаил оказался в эпицентре боевых действий. Отправляясь в Силезию, он подвергал себя неминуемому риску, оставляя относительно безопасную Мазовию, князья которой не поддержали Генриха и, видимо, поэтому их владения остались нетронутыми татарами.
      Тем более, не соответствует образу малодушного и безвольного князя, панически боявшегося татар, героическое поведение Михаила Черниговского в Орде, которое уже современниками было однозначно оценено как выдающийся подвиг.
      Как бы то ни было, в минуту решающих испытаний Михаил Всеволодович со своими людьми оказался на стороне главных противников татар в Польше и вместе с ними готов был дать отпор захватчикам, а затем, находясь в ставке Батыя, вновь открыто бросил вызов врагам.
      ПРИМЕЧАНИЯ
      Работа выполнена при финансовой поддержке СПбГУ, проект 5.38.265.2015

      1. ЮРЧЕНКО А.Г. Князь Михаил Черниговский и Бату-хан (К вопросу о времени создания агиографической легенды). В кн.: Опыты по источниковедению; Древнерусская книжность. СПб. 1997, с. 123—125; ЕГО ЖЕ. Золотая статуя Чингисхана (русские и латинские известия). В кн.: Тюркологический сборник. 2001: Золотая Орда и ее наследие. М. 2002, с. 253; ГОРСКИЙ А.А. Гибель Михаила Черниговского в контексте первых контактов русских князей с Ордой. - Средневековая Русь. М. 2006, вып. 6, с. 138—154.
      2. НАСОНОВ А.Н. Монголы и Русь. М.-Л. 1940, с. 26—27.
      3. ДЖИОВАННИ ДЕЛЬ ПЛАНО КАРПИНИ. История Монгалов. В кн.: Путешествия в восточные страны Плано Карпини и Рубрука. М. 1957, с. 29.
      4. Полное собрание русских летописей (ПСРЛ). Т. 2. М. 1998, стб. 807.
      5. ГОРСКИЙ А. А.& Ук. соч., с. 141.
      6. ПСРЛ, т. 2, стб. 807.
      7. ДЖИОВАННИ ДЕЛЬ ПЛАНО КАРПИНИ. Ук. соч., с. 55-56.
      8. DIMNIK М. The Dynasty of Chernigov, 1146-1246. Cambridge. 2003, p. 372; ГОРСКИЙ A.A. Ук. соч., с. 144.
      9. ЮРЧЕНКО А.Г. Золотая Орда: между Ясой и Кораном (начало конфликта). СПб: 2012, с. 268-269.
      10. Там же, с. 266.
      11. Там же, с. 269.
      12. ГУМИЛЁВ Л.Н. Древняя Русь и Великая Степь. М. 1989, с. 527-528.
      13. ГОРСКИЙ А. А. Ук. соч., с. 148-153.
      14. Там же, с. 144—148.; см. также: ГОРСКИЙ А. А. Пахомий Серб и великокняжеское летописание второй половины 70-х гг. XV в. — Древняя Русь: Вопросы медиевистики. 2003, № 4, с. 87—93.
      15. ПСРЛ, т. 2, стб. 788.
      16. Там же, стб. 784.
      17. Там же.
      18. КАРАМЗИН Н.М. История Государства Российского. T. IV, СПб. 1818, с. 21.
      19. КАРПОВ А.Ю. Батый. М. 2011, с. 188; ПЕРХАВКО В.Б., ПЧЕЛОВ Е.В., СУХАРЕВ Ю.В. Князья и княгини Русской земли IX—XVI вв. М. 2002, с. 228.
      20. SMOLKA S. Henryk Brodaty: Ustęp z dziejów epoki piastowskiej. Lwów. 1872, s. 12, 22, 85, 90; ZIENTARA B. Henryk Brodaty i jego czasy. Warszawa. 2007, s. 223—238.
      21. Regesten zur schlesischen Geschichte. Breslau. 1866. Abt I (Codex diplomaticus Silediae, t. VII. vol. I),s. 80-81, Nr. 128; s. 119-120, Nr. 265; s. 127, Nr. 285; s. 144—145, Nr..329; s. 151-152, Nr. 343; s. 172, Nr. 425.
      22. VOJTECH V., FLAJbHANS V. Rukopisy královédvorský a Zelenohorský. Dokumentami fotografie. Praha. 1930, s. 13 (24—35); MARES F. Pravda o Rukopisech zelenohorském a královédvorském. Praha. 1931, s. XLVIII—XLIX. Русский перевод см.: Рукописи, которых не было: Подделки в области славянского фольклора. М. 2002, с. 159, 217.
      23. ПАШУТО В.Т. Очерки по истории Галицко-Волынской Руси. М. 1950, с. 221; ФЛОРОВСКИЙ A.B. Чехи и восточные славяне. Т. 1. Прага. 1935, с. 208.
      24. DIMNIK М. Mikhail, Рrinсе of Chernigov and, Grand Prince of Kiev, 1224—1246. Toronto. 1981, p. 113.
      25. PALACKY FR. Der Mungolen-Einfail iro Jahre 1241. In: Abhandlungender Königlichen Böhmischen Gesselschaft der Wissenschaften. 1842. Bd. V/2, S. 402—405.
      26. JIREĆEK J., JIREĆEK H. Die Echtheftdes Königinhofer Handschrift. Prag. 1862, S. 158— 160; ERBEN K.J. Příspěvky k dějepisu českému, sebrané ze starých letopisů ruských, od nejstarší doby až do vymření. Přemyslovců // Časppis Českého Musea. 1870. Roč. 44. S. 84–85; НЕКРАСОВ Н.П. Краледворская рукопись в двух транскрипциях. СПб. 1872, с. 343; GRÜN HAGEN С. Geschichte Schlesiens; Gotha. 1884, Bd. I, S. 67; CTEПОВИЧ А.И. Очерк истории чешской литературы. Киев. 1886, с. 12; STRAKOSCH-GRASSMANN G. Der Einfal der Mongolen in Mitteleuropa in den Jahren 1241 und 1242. Innsbruck. 1893, S. 65, Anm. 5; Jireček H. Báseň “Jaroslav” Rukopisu králodvorského. Studie historicko-literární. Praha; Brno. 1905, s. 14-15: NOVOTNY V. České dějiny. Praha. 1930, dil. 1, s. 721, Nr. 1.
      27. KOCI J. Spory o rukopisy v ceske spolecnosti // Rukopisy královédvorsky a zelenohorsky: Dnešní stav pozn ní / Ed. M. Otruba. Praha, 1969. T. I (Sborník Národního muzea v Praze. Řada C: Literární historie. Sv. 13). S. 25–48; ЛАПТЕВА Л.П. Краледворская и Зеленогорская рукописи и их оценка в России XIX и начала XX вв. Т. 21. Budapest. 1975, с. 67-94; IVANOV М. Tajemství rukopisu Královédvorského a Zelenohorskeho. Brno, 2000.
      28. GOLL J. Historický rozbor básní Rukopisu Královédvorského Oldřicha, Beneše Heřmanova a Jaroslava . Praha. 1886, s. 75; BOGUSŁAWSKI E. “Jaroslav”, poemat staroczeski, z Królodvorskiego rękopisu z punktu widzenia historycznego // Przegląd Historyczny. T. 3. 1906, s. 319; LETOSNIK J. Dějepisný rozbor rukopisu Královédvorského. Brno. 1910, s. 25.
      29. KÜHNAU R. Mittelschlesische Sagen geschichtlicher Art. Breslau. 1929 (Schlesisches Volkstum, Bd. 3), S. 473—474.
      30. ZIENTARA В. Cesarzowa tatarska na Śląsku — geneza i funkcjonowanie legendy. In: Kultura elitarna a kultura masowa w Polsce późnego średniowiecza. Wrocław. 1978, S. 178-179.
      31. КОТЛЯР Н.Ф. Комментарий. В кн.: Галицко-Волынская летопись: Текст. Комментарий. Исследование. СПб. 2005, с. 253.
      32. KOMENDOVA J. Haličsko-volyňský letopis. Praha. 2010, s. 72, 152—153.
      33. Vita Sanctae Hedwigis. In: Monumenta Poloniae Historica. T. IV. Lwow. 1884 (переизд. — Warszawa. 1961), p. 509—510; из новейших изданий и исследований памятника см.: Legenda świętej Jadwigi:; z oryginału łacińskiego przeł. A Jochelson przy współudziale M. Gogolewskiej. Wrocław. 1993; Księga Jadwiżańska: Międzynarodowe Sympozjum Naukowe Święta Jadwiga w Dziejach r Kulturze Śląska, Wrocław — Trzebnica, 21-23 września 1993 roku. Wrocław. 1995; LESCHHORN J. Das Leben der Hedwig von Schlesien. München. 2009.
      34. WOLFSKRON A. von. Die Bilder der Hedwigslegende: Nach einer Handschrift vom Jahre 1353 in der Bibliothek der P.P. Piaristen zu Schlackenwerth. Wien. 1846; STRONCZYŃSKI K. Legenda obrazowa o świętej Jadwidze księżnie szlęskiej według rękopisu z rokn 1353 przedstawione i z późniejszymi tejże treści obrazami porównana. Kraków. 1880; Der Hedwigs-Codex von 1353: Sammlung Ludwig. Berlin. 1972, Bd. 1— 2; EUW A von, PLOTZEK J.M. Die Handschriften der Sammlung Ludwig. Köln. 1982, Bd. 2, S. 74-81.
      35. GOTTSCHALK J. Die älteste Bilderhandschrift mit den Quellen zum Leben der hl. Hedwig im Aufträge des Herzogs Ludwig I. von Liegnitz und Brieg, im Jahre 1353 vollendet. Aachener Kunstblätter. 1967, Bd. 34, S. 61-161; KARŁOWSKA-KAMZOWA A. Fundacje artystyczne Ludwika I brzeskiego. Opole-Wrocław. 1970, S. 14-18.
      36. KARŁOWSKA-KAMZOWA A. Zagadnienie aktualizacji w ślęskich wyobrażeniach bitwy legnickiej 1353—1504. T. 17. Studia Źródłoznawcze. 1972, s. 101—105.
      37. LUCHS Н. Über die Bilder der Hedwigslegende im Schlackenwerther Codex von 1353, dem Breslauer Codex von 1451, auf der Hedwigstafel in der Breslauer Bemhardikirche und in dem Breslauer Drucke von 1504. Breslau. 1861.
      38. Die grosse Legende der heiligen Frau Sankt-Hedwig geborene Fürstin von Meranien und Herzogin in Polen und Schlesien. Faksimile nach Originalängabe von Konrad Baumgarten, Breslau 1504. Wiesbaden. 1963, Bd. I—II.
      39. KLAPPER J. Die Tatarensage der Schlesier. — Mitteilungen der schlesischen Gesellschaft für Volkskunde. 1931, Bd. 31/32, S. 178—181.
      40. LUCHS H. Op. cit.; STRONCZYŃSKI K. Op. cit,
      41. Sobótka. Śląski Kwartalnik Historyczny. T. 47. 1992, Nr. 3-4, S. 449—455.
      42. WILSON A. The Making of the Nuremberg Chronicle. Amsterdam, 1976.
      43. SOLIĆKI ST. Geneza legendy tatarskiej na Śląsku. Irt: Bitwa Legnicka: historia i tradycja. Wroclaw-Warszawa. 1994 (Słaskie sympozja historyczne. T. 2), S. 125—150.
      44. Vita Sanctae Hedwigis, p. 562; KLAPPER J. Op. cit, S. 185.
      45. Ibid., p. 562-563; KLAPPER J. Op. cit., S. 185.
      46. Ibid., p. 561; KLAPPER J. Op. cit, S. 184.
      47. CETWIŃSKI M. Chronica abbatum Beatae Marie Virginis in Arena o początkach klasztoru. In: CETWINSKI M. Metamorfozy śląskie. Częstochowa: 2002, s. 93-94.
      48. JAŻDŻEWSKI K.K. Lubiąż — losy i kultura umysłowa śląskiego opactwa cystersów (1163-1642). Wrocław. 1993; KÖNIGHAUS W. P. Die Zistetóeńserabtei Leubus in Schlesien von ihrer Gründung bis zum Ende des 15. Jahrhunderts. Wiesbaden. 2004 (Quellen und Studien des Deutschen Historischen Instituts Warschau. Bd 15).
      49. Vita Sanctae Hedwigis, p. 561; KLAPPER J. Op. cit., S. 184.
      50. SOLICKI ST. «Historia ducis Hernici»..., p. 452.
      51. Ibidem.
      52. Ibidem.
      53. Ibidem.
      54. Ibidem.
      55. SOLICKI ST. Geneza legendy tatarskiej na Śląsku, S. 132-133,143-144.
      56. ZIENTARA B. Op. cit., S. 177; SOLICKI ST. Geneza legendy tatarskiej na Śląsku, S. 132-135.
      57. Monumenta Germaniae Historica. Scriptorum. T. 23. Leipzig. 1925, p. 921.
      58. BALZER O. Genealogia Piastów. Kraków. 2005, S. 386, 961.
      59. JASIŃSKI K. Uzupełnienia do genealogii Piastów. In: Studia Źródłoznawcze, 1960, t. 5, s. 97—100. См. также: ZIENTARA B. Henryk Brodaty i jego czasy, s. 324; PELCZAR SŁ. Władysław Odonic. Książę Wielkopolski. Wygnaniec i protector Kościoła (ok. 1193-1239). Kraków. 2013, s. 257-258.
      60. ZIENTARA B. Cesarzowa tatarska na Śląsku..., s. 177.
      61. KÜHNAU R. Mittelschlesische Sagen geschichtlicher Art, S. 472.
      62. Ibid., S. 472; ZIENTARA В. Cesarzowa tatarska na Śląsku..., s. 176.
      63. Vita Sanctae Hedwigis, p. 566—567.
      64. Ibid., p. 567.
      65. SOLICKI ST. «Historia ducis Henrici»..., S. 454.
      66. Ibidem.
      67. Ibidem.
      68. KOZACZEWSKI T. Z badań nad zabytkami architektury w Środzie Śląskiej. — Zeszyty Naukowe Politechniki Wrocławskiej. Architektura. Wrocław. 1963, t. 5, Nr. 67, s. 55.
      69. ZIENTARA B. Cesarzowa tatarska na Śląsku..., s. 177.
      70. KLAPPER J. Op. cit., S. 174; ZIENTARA B. Cesarzowa tatarska na Śląsku..., S. 177.
      71. SOLICKI ST. Geneza legendy tatarskiej na Śląsku, s. 138—140.
      72. ROSE A. Kloster Grüssau: OSB 1242-1289, S ORD CIST 1292-1810, OSB seit 1919. Stuttgart. 1974; Krzeszów uświęcony laską. Wrocław. 1997.
      73. ZIENTARA В. Cesarzowa tatarska na Śląsku..., s. 177—178.
      74. SOLICKI ST. Geneza legendy tatarskiej na Śląsku, s. 134.
      75. Chronica Polonorum. In: Monumenta Poloniae Historica. T. III. Lwów. 1878, s. 652.
      76. JURECZKO A. Henryk III Biały. Książę Wrocławski (1247-1266). Kraków 2007, s. 48-49.
      77. Vita Sanctae Hedwigis, p. 570—571.
      78. ПСРЛ, т. 2, стб. 784.
      79. KORTA W. Najazd Mongołów na Polskę i jego legnicki epilog. Katowice, 1983. s. 112-138.
      80. KOZACZEWSKI T. Środa Śląska. Wrocław, 1965. s. 6.
      81. СЕРЕБРЯНСКИЙ Н.И. Древнерусские княжеские жития (Обзор редакций и тексты). М. 1915, тексты, с. 57, 61.
      82. ДЖИОВАННИ ДЕЛЬ ПЛАНО КАРПИНИ. Ук. соч., с. 29.
      83. Там же.
      84. ПСРЛ, т. 2, стб. 795; СЕРЕБРЯНСКИЙ Н.И. Ук. соч., тексты, с. 58, 62.
      85. ДЖИОВАННИ ДЕЛЬ ПЛАНО КАРПИНИ. Ук. соч., с. 29.
      86. Annales sancti Pantaleonis Coloniensis. In: Monumenta Germaniae Historica. Scriptorum. T. 22. Hannoverae. 1872, p. 535.
      87. Цит. по: Христианский мир и «Великая Монгольская империя». Материалы францисканской миссии 1245 года. СПб. 2002, с. 112.
      88. ПСРЛ, т. 1, М. 1997, стб. 467.
      89. ШИХАБ АД-ДИН МУХАММАД АН-НАСАВИ. Жизнеописание султана Джалал ад-Дина Манкбурны. Баку. 1973, с. 107.
      90. КАРАМЗИН Н.М. Ук. соч., т. IV, с. 21.
      91. DIMNIK М. Mikhail, prince of Chernigov..., p. 113; EJUSD. The Dynasty of Chernigov..., p. 358; ADAMEK FR. Tatar˘i na Moravĕ. Praha, 1999, s. 12; ХРУСТАЛЁВ Д.Г. Русь: от нашествия до «ига» (30—40-е годы XIII в.). СПб. 2008, с. 175.
      92. ТОЛОЧКО П.П. Дворцовые интриги на Руси. СПб. 2003, с. 219.
      93. ПСРЛ, т.: 2, стб. 782.
      94. ПАШУТО В.Т. Ук. соч., с. 221.
    • Бессонов В. А. Генерал-майор Владимир Михайлович Яшвиль
      Автор: Saygo
      Бессонов В. А. Генерал-майор Владимир Михайлович Яшвиль // Российская история. - 2014. - № 3. - С. 44-61.
      В некрополе козельской Введенской Оптиной пустыни среди многочисленных захоронений людей, известных своей духовной жизнью или оставивших заметный след на служебном поприще, выделяется могила грузинского князя Владимира Михайловича Яшвиля, чьё имя в историческом сознании оказалось тесно связано с убийством российского императора Павла I. О роли, которую сыграл в этой зловещей истории В.М. Яшвиль, современный человек может составить исчерпывающее представление по многочисленным научным и популярным изданиям, посвящённым царствованию Павла I или обстоятельствам его гибели. Имя В.М. Яшвиля как одного из главных участников цареубийства 11 марта 1801 г. можно встретить в книге Н.Я. Эйдельмана, в сборнике «Со шпагой и факелом...», составленном Н.А. Бойцовым, в книге историка-эмигранта гр. В.П. Зубова1. Этот перечень можно продолжить. Однако, несмотря на существующее в историографии единодушие, вопрос о причастности В.М. Яшвиля к заговору остаётся открытым. Связано это, прежде всего, с встречающимися в мемуарах противоречивыми данными: возможно, участником цареубийства был не Владимир Михайлович, а его родной брат Лев.
      Следует подчеркнуть, что воспоминания являются главным источником, позволяющим восстановить ход событий 11 марта 1801 г. Никаких делопроизводственных документов, касавшихся заговора против Павла I, составлено не было, так как официального расследования причин смерти императора не проводилось, да и сам факт убийства тщательно скрывался. До революционных событий 1905 г. писать об обстоятельствах гибели Павла I было запрещено, всякие попытки историков обнародовать какие-либо сведения об этом пресекались цензурой. В воспоминаниях же как в источнике субъективном, отражающем окружающую действительность через призму авторского восприятия, существенно снижается достоверность передаваемой информации, что заставляет исследователя критически оценивать содержащиеся в них факты. Учитывая то обстоятельство, что именно воспоминания являются главным носителем информации о заговоре против Павла I, следует особенно тщательно сверять свидетельства разных мемуаристов, пытаясь объяснить встречающиеся расхождения и выявить данные, отражающие реальную картину событий. При этом, как справедливо отмечал Н.Я. Эйдельман, из десятков мемуарных свидетельств на эту тему большая часть оказалась «записана людьми, находившимися далеко от дворца, порою даже в других городах, но запомнивших рассказы очевидцев; немало и “свидетелей третьей степени”, то есть тех, кто зафиксировал рассказ лица, в свою очередь пересказывавшего версию участника»2. Из непосредственных участников событий записки оставили только барон Л.Л. Беннигсен и К.М. Полторацкий.
      Согласно большинству воспоминаний, одним из деятельных участников убийства Павла I был князь Яшвиль. В ряде мемуаров указываются только его фамилия и титул. Например, современник событий барон К.Г. Гейкинг, перечисляя заговорщиков, пишет, что среди них был «князь Яшвиль», который после отказа императора подписать отречение «крикнул “Ты обращался со мною, как тиран, ты должен умереть!” При этих словах другие заговорщики начали рубить государя саблями и ранили его сперва в руку, а затем в голову»3. Служивший в 1801 г. в лейб-гвардии Конном полку А.Ф. Воейков в записке «Генерал граф Беннигсен» отмечал, что на императора «кинулись Татаринов, Скарятин, князь Яшвиль»4. Другой современник Д.П. Рунич писал, что когда Павел I спрятался за ширму, вошедшие в комнату заговорщики растерялись, «но Яшвиль, грузинский князь, или Бог знает, кем он был, приблизился к ширмам, за которыми увидел скрывавшуюся жертву5. Как видно, эти свидетельства не дают возможности определить, кто из братьев Яшвилей принимал участие в убийстве императора.
      Вместе с тем, имеются воспоминания, содержащие более обширную информацию о Яшвиле, которая могла бы помочь в идентификации личности участника заговора. Но прежде чем анализировать мемуарные свидетельства, необходимо обратиться к биографиям братьев и выяснить, в каких чинах и на каких должностях они состояли к 11 марта 1801 г.6 Здесь возникают определённые сложности. Если данные о службе Льва Михайловича хорошо известны, то найти формулярный список его старшего брата до сегодняшнего дня не удалось. Восстановить основные вехи биографии Владимира Михайловича оказалось возможным благодаря обращению к Высочайшим приказам, отражавшим главные изменения в служебном положении офицеров российской армии7.
      Согласно надписи на надгробном памятнике с могилы В.М. Яшвиля в Оптиной Пустыни, он родился 15 июля 1764 г.8, ещё в детстве был вывезен из Грузии вместе с младшим братом Л.М. Яшвилем и находился при Екатерине II. Обучался в Артиллерийском и инженерном шляхетском кадетском корпусе, откуда в 1782 г. был выпущен штык-юнкером в полевую артиллерию9. В.М. Яшвиль принял участие в русско-турецкой войне 1787-1791 гг. и Польских походах 1792 и 1794 гг., при формировании в 1795 г. конных рот артиллерии назначен командиром 4-й роты10. 7 октября 1796 г. он был награждён орденом Святого Владимира 4-й степени, в 1797 г. имел уже чин майора11. 19 августа 1797 г. Павел I пожаловал его орденом Святой Анны 3-й степени12. Высочайшим приказом от 30 ноября 1798 г. подполковник артиллерийского Амбразанцова батальона князь Яшвиль был произведён в полковники13. С назначением новых шефов батальон, в котором служил Владимир Михайлович, менял свои названия. С 1 октября 1799 г. он стал артиллерийским Карабьина батальоном, а с 13 ноября 1799 г. - Булыгина14. Согласно Высочайшему приказу от 12 января 1800 г., полковник Яшвиль был назначен его командиром в батальоне Булыгина15, а после переименования батальонов в полки с 20 апреля 1800 г. - командиром артиллерийского Булыгина полка16. 13 сентября 1800 г. этот полк был переименован в 6-й артиллерийский. 13 ноября 1800 г. последовал приказ о произведении Яшвиля в генерал-майоры с назначением флота цейхмейстером17, со старшинством с 8 октября того же года18. 13 января 1801 г. Владимир Михайлович был уволен в отпуск на 28 дней19.

      Лев Михайлович Яшвиль родился в 1768 г. (по другим данным, в 1772 г.)20. Воспитывался в Артиллерийском и инженерном шляхетском кадетском корпусе, откуда 12 мая 1786 г. выпущен штык-юнкером в Бомбардирский полк. Участвовал в русско-турецкой войне 1787-1791 гг. За отличие при взятие Очакова был награждён чином подпоручика. Принял участие в Польских походах 1792 и 1794 гг. За отличия в бою при Мацеевицком замке и штурме Праги (предместья Варшавы) награждён орденами Святого Владимира 4-й степени и Святого Георгия 4-го класса. 20 июня 1794 г. получил чин поручика. С 17 декабря 1794 г. служил в 4-й конно-артиллерийской роте. При уравнении артиллерийских и армейских чинов 11 января 1797 г. Лев Михайлович был переименован в штабс-капитаны, 17 декабря 1797 г. получил чин капитана, а 12 апреля 1799 г. переведён в лейб-гвардии Артиллерийский батальон. Из гвардейской артиллерии 5 мая 1800 г. капитан Яшвиль был определён полковником в конный Богданова батальон21, который 13 сентября 1800 г. получил название 8-го артиллерийского полка. За отличие по службе 2 февраля 1801 г. Л.М. Яшвиль был награждён орденом Святого Иоанна Иерусалимского.
      Следовательно, к 11 марта 1801 г. Владимир Михайлович в чине генерал-майора состоял цейхмейстером флота, а Лев Михайлович был полковником 8-го артиллерийского полка. Зная чины и должности братьев, следует внимательно проанализировать мемуарные свидетельства, содержащие дополнительные сведения о Яшвиле - участнике убийства Павла I.
      Пожалуй, самым важным источником информации о смерти императора являются записки Беннигсена, который был одним из активных участников заговора. Он писал, что 11 марта 1801 г. в спальню императора вошли офицеры, среди которых был «подполковник Яшвиль, брат артиллерийского генерала Яшвиля22. Из этой фразы следует, что рядом с Беннигсеном находился Лев Михайлович Яшвиль, который действительно был братом генерал-майора Владимира Михайловича. При этом Л.М. Яшвиль ошибочно назван подполковником, хотя в то время он уже имел чин полковника. Но, несмотря на эту неточность, приведённая Беннигсеном формула «Яшвиль - брат генерала» однозначно указывает на Льва Михайловича как участника убийства.
      Рассказы Беннигсена о событиях 11 марта 1801 г. были положены в основу многих мемуарных свидетельств, в том числе и Э. фон Веделя. В его записках, опубликованных в Санкт-Петербурге в 1908 г., рассказывается, что Беннигсен, покидая спальню императора, приказал Яшвилю охранять Павла I. Описывая убийство, Ведель отметил, что падение ширм привело императора в чувство и он «без умолку громким криком звал на помощь. Он с силою оттолкнул державшего его Яшвиля и попытался вырваться. При этом они оба упали на землю. В это страшное мгновенье гвардейский офицер Скаллерет (?) сорвал с себя шарф и обвил им шею императора, а Яшвиль крепко держал голого, с отчаяньем боровшегося императора». В своих записках Ведель пишет, что заговорщиком был «князь Яшвиль (брат того, который впоследствии был генералом)»23. В данном случае можно предположить, что речь идёт о Владимире Михайловиче, так как его брат Лев стал генералом в 1808 г.
      Вместе с тем в изданном в 1908 г. московском сборнике «Время Павла и его смерть. Записки современников и участников события 11 марта 1801 г.» была опубликована анонимная работа «Правда об убийстве императора Павла I. По рассказу графа Беннигсена». По своей структуре, содержанию, описываемым деталям и сделанным акцентам это мемуарное свидетельство практически полностью идентично записке фон Веделя. Сходно и упоминание Яшвиля: «князь Ашвилли (брат артиллерийского генерала)»24. Но в этом случае мы вновь встречаем формулу Беннигсена - «брат генерала», которая указывает на Льва Михайловича как на участника заговора. Можно предположить, что в руках санкт-петербургских и московских издателей были либо разные переводы записки, либо отличные списки, сделанные с одного и того же источника25. Нельзя исключать и возможной редакторской правки, изменившей в угоду историографической традиции при публикации записок Веделя, формулу Беннигсена «Яшвиль - брат генерала» на противоположную.
      Не обошёл молчанием фигуру Яшвиля и М.А. Фонвизин, составивший описание заговора по рассказам очевидцев. Он пишет, что удар, нанесённый Н. Зубовым в висок Павла I золотой табакеркой, стал сигналом, «по которому князь Яшвиль, Татаринов, Горданов и Скарятин яростно бросились на него, вырвали из его рук шпагу: началась с ним отчаянная борьба». Свои записки Фонвизин снабдил списком заговорщиков, который начинается словами: «Вот кто были лица, мне и всем в то время известные». Среди перечисленных людей можно увидеть и артиллериста - «полковника князя Яшвиля»26. Это прямое и точное указание на участие в заговоре Льва Михайловича.
      Косвенно на Льва Михайловича показывают ещё два мемуариста. Так, например, граф А.Ф. Ланжерон, записавший в 1826 г. рассказ Беннигсена, среди офицеров гвардии - участников заговора упоминает «князя Яшвиля из артиллерии»27. Известный драматург, директор петербургского Императорского немецкого театра А.Ф.Ф. фон Коцебу, составивший записку об императоре Павле I и его смерти «по горячим следам» (основные сведения об убийстве он мог собрать в течение месяца, так как в апреле 1801 г. уже выехал за границу), пишет, что среди главнейших заговорщиков были «различные гвардейские офицеры, между прочим грузинский князь Яшвиль и Мансуров, оба незадолго перед тем выключенные из службы». Коцебу отмечает, что Яшвиль был очень пьян. Когда заговорщики вошли в комнату перед спальней, их встретили два вооружённых камер-гусара. «Один из них был поражён сабельным ударом, нанесённым ему Яшвилем, и упал наземь». В спальне императора, после того, как Павел I был повален на пол, «все ринулись на него. Яшвиль и Мансуров накинули ему на шею шарф и начали душить»28. Как видно, оба мемуариста пишут о том, что Яшвиль был гвардейским офицером. На самом деле к 11 марта 1801 г. ни один из братьев Яшвилей не служил в гвардии и не находился в отставке. Но, если Владимир Михайлович никогда не был офицером гвардии, то Лев Михайлович до своего назначения полковником в конный Богданова батальон служил капитаном в лейб-гвардии Артиллерийском батальоне более года (с 12 апреля 1799 г. до 5 мая 1800 г.).
      О причастности Льва Михайловича к убийству Павла I можно судить и по «Автобиографическим запискам» А.О. Смирновой-Россет, составленным в 1870-1881 гг. Это видно из описания событий, относящихся к 1818 г. (Владимир Михайлович к тому времени уже умер): «Вскоре получилось известие, что князь Яшвиль приедет делать смотр 17-й конной артиллерии. Лицо Яшвиля было очень неприятное, что-то суровое и холодное, и он участвовал в страшном убийстве в Михайловском дворце»29.
      Иначе, чем вышеприведённые мемуаристы, определяет князя Яшвиля современник событий А.Н. Вельяминов-Зернов. Касаясь подготовки заговора, он пишет, что к нему привлекались военные и «преимущественно начальники частей», среди которых был «начальник конногвардейской артиллерии, полковник князь Владимир Яшвиль»30. Вельяминов-Зернов называет Яшвиля по имени, но при этом указывает совершенно отличные от действительности должность и чин. Как указывалось выше, к началу 1801 г. в лейб-гвардии Артиллерийском батальоне, состоявшем из пяти пеших и одной конной рот, Яшвилей не было. Раньше в гвардии служил лишь Лев Михайлович. Он же в период заговора в чине полковника состоял в конной артиллерии (8-й артиллерийский полк), но не являлся полковым командиром. Как видно, в записке оказались совмещены в одно целое имя Владимира Михайловича и служебное положение Льва Михайловича. При этом важно отметить, что по контексту записок для Вельяминова-Зернова была важна должность Яшвиля, которую он тщательно, хотя и с ошибками, прописал, а не его имя.
      Д.В. Давыдов в записках «Анекдоты о разных лицах, преимущественно об Алексее Петровиче Ермолове» кратко пересказывает ход событий 11 марта 1801 г. со слов А.М. Каховского, которому, «в свою очередь, рассказывали Беннигсен и Фок». При этом Давыдов пишет: «Во время умерщвления Павла князь Владимир Михайлович Яшвиль, человек весьма благородный, и Татаринов задушили его, для чего шарф был с себя снят и подан Яковом Фёдоровичем Скарятиным». Степень достоверности записок Давыдова о заговоре, как «свидетеля третьей степени», не может быть высока. Это подтверждается и серьёзными разночтениями приводимых им данных в сравнении с другими источниками31.
      Оригинальную версию событий 11 марта 1801 г. передаёт в своих воспоминаниях, написанных со слов «товарищей и знакомых», М.П. Леонтьев. В его интерпретации Павел I принял предложение заговорщиков и согласился подписать отречение, «но в сие время свирепый генерал князь Юшвиль вскричал Зубову: “Князь, полно разговаривать! теперь он подпишет всё, что вы хотите, а завтра головы наши полетят на эшафоте!” - и с сими словами ударил государя табакеркой в висок»32. Как видно, автор прямо указывает, что участником заговора был генерал-майор Владимир Михайлович Яшвиль.
      Таким образом, анализ рассмотренных выше воспоминаний показывает, что из десяти мемуаристов только два (Давыдов и Леонтьев) однозначно пишут об участии в убийстве Владимира Михайловича. При этом оба автора черпали свою информацию о заговоре из «вторых рук». Двояко представлен Яшвиль в воспоминаниях Вельяминова-Зернова. Особняком стоят воспоминания фон Веделя, который, основываясь на свидетельстве Беннигсена, изменяет использованную им формулу «Яшвиль - брат генерала». Из оставшихся шести мемуаристов четверо (непосредственный участник событий Беннигсен, Фонвизин, близкий к фон Веделю аноним, Смирнова-Россет) прямо и два (Коцебу, Ланжерон) косвенно называют участником заговора Льва Михайловича Яшвиля. Внимательное прочтение воспоминаний, содержащих информацию о заговоре против Павла I, показало, что большинство мемуаристов указывают на то, что в убийстве императора непосредственное участие принимал не Владимир, как это традиционно считается, а Лев Яшвиль.
      Сложившееся в отечественной историографии мнение об участии в заговоре против Павла I Владимира Михайловича в своих истоках, по всей видимости, связанно с именем А.Б. Лобанова-Ростовского. В 1877 г. известный историк подготовил к изданию мемуары Коцебу, которые впервые были опубликованы в количестве шести экземпляров только в 1900 г.33 В дополнительных примечаниях к записке Коцебу Лобанов-Ростовский приводит краткие биографические сведения о причастных к заговору лицах. При этом он, называя участником событий 11 марта 1801 г. Владимира Михайловича, приписывает ему чины и место службы Льва Михайловича. После чего пишет, что у Владимира Михайловича был старший брат - Лев, и в свою очередь даёт ему почти в полном объёме служебные характеристики Владимира34. При этом все данные о службе совершенно точны. Эта ошибка, заложившая основу традиционного отождествления участника заговора с Владимиром Михайловичем, появилась, видимо, вследствие знакомства Лобанова-Ростовского с воспоминаниями Давыдова, опубликованными за границей в 1863 г. и Вельяминова-Зернова, которые он сам и обнаружил в одном из иностранных архивов35. Не имея возможности тщательно проанализировать источник, историк пошёл за мемуарной версией, поменяв для этого местами биографии братьев Яшвилей.
      Подобная тенденция, связанная с добавлением в сведения о жизни Владимира Михайловича данных о службе Льва Михайловича в 1800-1801 гг., сохранилась на протяжении всего последующего времени. В статье профессора Берлинского университета Шимана речь идёт о «полковнике князе Владимире Яшвиле из конно-гвардейской артиллерии»36. «Русский биографический словарь» утверждает, что Владимир Михайлович «в 1800 г., будучи капитаном гвардейской артиллерии... был переведён, с чином полковника, в конный батальон Богданова 2-го»37. Эйдельман пишет о Владимире Михайловиче как о полковнике38.
      Такое устойчивое желание произвести Владимира Михайловича в полковники 8-го артиллерийского полка (сформированного из конного Богданова батальона) связано, вероятно, с тем, что эта часть в 1800-1801 гг. квартировала в Санкт-Петербурге39, и тем самым не могло возникнуть сомнения в способности Яшвиля участвовать в заговоре. В этом случае предположительно может быть объяснён и мотив выступления против императора, которым стала личная месть. В своих записках Гейкинг свидетельствует, что его уверяли, будто Павел I в запальчивости побил Яшвиля40. Это происшествие косвенным образом находит подтверждение и в воспоминаниях Н.А. Саблукова, когда он даёт характеристику императора. «Однажды, впрочем, - пишет Саблуков, - на одном параде он так разгорячился, что ударил трёх офицеров тростью и, увы, жестоко заплатил за это в последние минуты своей жизни»41.
      На самом деле полковником 8-го артиллерийского полка был Лев Михайлович, к которому можно отнести все эти обоснования участия в заговоре против императора. Правда, справедливости ради следует сказать, что конная рота полковника князя Яшвиля 8-го артиллерийского полка в январе 1801 г. находилась в городе Вендене в Лифляндии42. Однако неизвестно, когда она вернулась в Санкт-Петербург, и был ли при ней сам полковник Яшвиль. В то же время доказать присутствие Владимира Михайловича в Санкт-Петербурге в период подготовки и осуществления заговора непросто. До 13 ноября 1800 г., когда последовал приказ о производстве Владимира Михайловича в генерал-майоры, он служил в 6-м артиллерийском полку (сформированном из артиллерийских батальонов Булыгина и Батурина), который не квартировал в Санкт-Петербурге. Его фамилия не встречается среди военных чиновников в «Санкт-Петербургском адрес-календаре» за 1800 и 1801 гг. По всей видимости, исполняя должность цейхмейстера, Владимир Михайлович находился в одном из портовых городов на побережье Балтийского моря. Будучи с 13 января 1801 г. в отпуске, он, по сведениям, публиковавшимся в «Санкт-Петербургских ведомостях», не выезжал из столицы. Это ещё раз подтверждает то, что В.М. Яшвиль не служил в Санкт-Петербурге. Вместе с тем известно, что по окончании отпуска он выехал из Москвы в период с 8 по 12 февраля 1801 г. в Санкт-Петербург43, откуда должен был в назначенный срок вернуться к месту своей службы. Своевременное прибытие из отпуска, который давался Высочайшим приказом, являлось обязательным условием беспорочного прохождения службы. Поэтому у Владимира Михайловича, состоявшего в должности цейхмейстера, не было оснований находиться в марте 1801 г. в столице. Следовательно, исходя из имеющихся в нашем распоряжении сведений, нельзя по месту службы объяснить причастность Владимира Михайловича к заговору против Павла I, в то же время вероятность участия Льва Яшвиля в убийстве императора получает дополнительное обоснование.
      Вместе с тем приходится констатировать, что в мемуарной литературе имеется определённая тенденция, послужившая основанием для историографической традиции отождествления Владимира Михайловича с участником заговора. Появление её, по всей видимости, было связано с тем, как сложились после смерти Павла I судьбы братьев Яшвилей.
      Вступив на престол, Александр I подписал 16 марта 1801 г. приказ, которым флота цейхмейстер Владимир Михайлович Яшвиль был переведён в лейб-гвардии Артиллерийский батальон генерал-майором44. 27 августа 1801 г. артиллерийские полки были разделены на батальоны, и Владимир Михайлович получил назначение шефом 10-го батальона, расположенного в Херсоне45.
      В период подготовки коронационных торжеств в Москве инспектор артиллерии А.И. Корсаков сообщил 12 июля 1801 г. московскому военному губернатору графу П.П. Салтыкову фамилии артиллерийских генералов и офицеров, которые должны были прибыть на коронацию. Среди них назван и генерал- майор князь Яшвиль46. Однако ему не суждено было присутствовать на этих торжествах 15 сентября 1801 г. Согласно собственноручной приписке Салтыкова к отношению, адресованному министру внутренних дел графу В.П. Кочубею от 23 марта 1803 г., ему было дано «повеление Яшвиля и полковника Татаринова выслать из Москвы в Высочайшем присутствии во время коронации»47. Упоминание фамилий двух известных по мемуарным свидетельствам участников заговора против Павла I позволяет говорить о том, что к сентябрю 1801 г. Александр I получил информацию об их активном участии в убийстве его отца. При этом под подозрением оказался именно Владимир Михайлович Яшвиль, а не его брат. Следует ещё раз подчеркнуть, что официально никаких расследований по этому делу не проводилось, и более того, обстоятельства гибели Павла I держались в тайне. Поэтому Александр I черпал информацию от близких к нему людей и, конечно, не от непосредственных участников заговора. Князь А. Чарторыйский, входивший в дружеский круг императора, утверждал: «Что касается ближайших участников убийства, то имена их долгое время были ему неизвестны, и он узнал их только через несколько лет»48. Следовательно, факт признания императором Александром I В.М. Яшвиля участником заговора не может являться доказательством его причастности к убийству. Однако недопущение генерал-майора Яшвиля к коронации и последующая ссылка под надзор полиции стали для некоторых современников основанием для отнесения Владимира Михайловича к числу заговорщиков. Впоследствии эта мемуарная тенденция, получившая наиболее полное отражение в воспоминаниях «свидетелей третей степени», переросла в историографическую традицию.
      Недоверие, выраженное Александром I В.М. Яшвилю, заставило последнего подать прошение об отставке, которое было удовлетворено Высочайшим приказом от 13 октября 1801 г. Но на этом постигшая Владимира Михайловича опала не закончилась. Из сохранившегося в фонде Особенной канцелярии Министерства внутренних дел ГА РФ «Алфавита секретным делам, переданным из Канцелярии Санкт-Петербургского военного губернатора и от Особенной канцелярии министра полиции, производившимся с 1797 г.», видно, что 17 декабря 1802 г. было начато дело «О генерал-майоре князе Яшвиле»49. Эти следственные материалы, попавшие вместе с другими документами в III Отделение собственной его императорского величества канцелярии, были утрачены ещё до 1846 г.50, и познакомиться с содержанием секретного дела на сегодняшний день не представляется возможным. Однако его отголоски дошли до нас в переписке о князе Яшвиле, которая велась между министром внутренних дел Кочубеем, московским военным губернатором Салтыковым и калужским гражданским губернатором А.Л. Львовым.
      10 марта 1803 г. Кочубей сообщил Салтыкову, что император выразил неудовольствие частыми посещениями Москвы генерал-майором Яшвилем. В связи с этим министр внутренних дел уведомил военного губернатора о получении Высочайшего повеления «сообщить Вашему сиятельству, чтоб запретить ему таковые приезды, подтвердили ему, чтоб он в столицах не являлся, а чтоб жил в деревне»51. Получив это распоряжение, Салтыков предписал 15 октября московскому обер-полицмейстеру выяснить, когда и где жил Яшвиль в Москве. В ответ 18 октября обер-полицмейстер сообщил, что «означенный князь Яшвиль 1802 г. в феврале месяце находился в Москве и жительство имел в Сретенской части в доме г[осподина] Крокова и в том же феврале месяце переехал в Басманную часть в наёмную квартиру, а оттуда того ж 1802 г. в апреле месяце уехал в деревню, состоящую в Калужской губернии и уезде в село Муромцево расстоянием от Калуги в 20 вёрст, из которой и по сие время в Москву не въезжал»52. Получив эти сведения, Салтыков направил 23 марта 1803 г. отношение калужскому губернатору с указанием Высочайшей воли о запрещении Яшвилю приезжать в столицы, а жить в деревне под наблюдением губернатора53. В тот же день Салтыков сообщил Кочубею о своих действиях, подчеркнув особо, что «о не въезде ему (В.М. Яшвилю. - В.Б.) в Москву я доселе ниоткуда повеления не имел», кроме того, что Яшвилю запрещалось быть в Москве во время коронации54.
      Как видно, Владимир Михайлович не был сразу сослан под надзор полиции. Первоначально, к сентябрю 1801 г., император запретил ему находиться в первопрестольной во время своей коронации. После этого, надо полагать, никаких специальных распоряжений о Яшвиле сделано не было и он, выйдя в отставку, продолжал ездить в Москву без каких-либо ограничений. Но император, узнав об этом, решил довести дело до конца и через министра внутренних дел в 1803 г. официально запретил Яшвилю въезжать в столицы, сослав его на жительство в деревню под надзор полиции. Из этого следует, что только в 1803 г. отставной генерал-майор Яшвиль подвергся наказанию, и то произошло это во многом случайно. Если бы его визиты в Москву не попали в поле зрения императора, то жизнь его, возможно, сложилась бы иначе. При этом отношение Александра I к В.М. Яшвилю показывало, что и в 1803 г. он продолжал считать его заговорщиком.
      В конечном счёте, Высочайшая воля была доведена до сведения В.М. Яшвиля, который по этому поводу собственноручно написал записку, до сегодняшнего дня хранящуюся в Государственном архиве Калужской области, в фонде гражданского губернатора: «1803 году апреля 9 числа дал сию подписку перемышльскому земскому исправнику господину] майору Даниле Фёдорову Филатову по объявленному от него мне ордеру не въезжать столичные города в чём и подписуюсь, генерал-майор князь Владимир Ешвиль»55.
      С этого момента Владимир Михайлович оказался под надзором полиции в сельце Еремеевском, Муромцево тож, Перемышльского уезда Калужской губернии, которое в документах конца XVIII - начала XIX в. называли также селом Еремеевским и Муромцевым56. Такое разночтение связано было, видимо, с тем, что между сельцом Еремеевским и селом Варнавино, где располагалась церковь Николая Чудотворца, было всего пол версты. Следует отметить, что в исповедных ведомостях этой церкви фамилия Яшвиля, как проживавшего в сельце Еремеевском, появляется только с 1806 г.57 Само сельцо Еремеевское к 1803 г. находилось во владении жены Яшвиля - Варвары Александровны, урождённой Сухово-Кобылиной58. На отсутствие у Владимира Михайловича в Калужской губернии имений указывает «Список наряженных с помещичьих и владельческих душ конных и пеших воинов во внутреннее ополчение 1812 г.», в котором среди владельцев показана только его жена59.
      Появление Яшвиля в Калужской губернии связывают ещё с одним документом, который нередко используется в качестве доказательства традиционного мнения о причастности Владимира Михайловича к событиям 11 марта 1801 г. Речь идёт о хорошо известном в историографии письме князя Яшвиля Александру I. Содержание этого письма дошло до нас в двух списках, составленных примерно во второй половине XIX - начале XX в. Эти документы хранятся в фонде Н.К. Шильдера Российской Национальной библиотеки и собрании рукописей Зимнего дворца ГА РФ60. Впервые копия письма из архива Шильдера была опубликована с сокращениями в журнале «Русская старина»61. Этот же опубликованный текст документа использовал в своих работах о В.М. Яшвиле его биограф И.Г. Антелава62. Полностью список письма, хранящегося в фонде Шильдера, был опубликован Эйдельманом в монографии «Герцен против самодержавия»63. Все эти публикации имеют незначительные разночтения с архивным документом. Другой вариант письма, близкий к сохранившейся в ГА РФ копии, опубликовал в своей книге великий князь Николай Михайлович64. Ещё в 1909 г. этот список пытался использовать в своей работе, посвящённой истории гвардейской конной артиллерии, капитан Борисевич, которому было «безусловно воспрещено» воспользоваться обнаруженным документом65. Наиболее полной из известных является копия, сохранившаяся в архиве Шильдера. Именно её содержание и использовалось историками для обоснования причастности Владимира Михайловича Яшвиля к заговору 11 марта 1801 г.
      Недатированное обращение Яшвиля к императору Антелава относит к началу 1803 г., когда Владимир Михайлович был отправлен под надзор в Калужскую губернию. Исследователь строит своё предположение на фразе из письма «удаляюсь в свою деревню»66. Однако такое объяснение трудно принять. В Калужской губернии, куда был отправлен на жительство Яшвиль, у него не было владений, а годы опалы он провёл в имении жены - сельце Еремеевском. Кроме того, в письме есть другие слова, неизвестные Антелаве по сокращённым публикациям: «И как в настоящую минуту осталось одно средство - убийство, мы за него взялись». По этому выражению, письмо может быть датировано временем, очень близким к событиям 11 марта 1801 г. Но если принять во внимание слова об отъезде в деревню, то можно предположить, что Владимир Михайлович писал императору уже после своей отставки, последовавшей 13 октября 1801 г. Раньше этой даты он не мог по своему произволу, без Высочайшего дозволения, демонстративно оставить службу и уехать в деревню. Следует также заметить, что обе приведённые выше «датирующие» фразы отсутствуют в другом списке письма.
      Основываясь на полученной по «списку Шильдера» дате, можно утверждать, что письмо Яшвиля не могло стать причиной его опалы, так как Владимир Михайлович впал в немилость раньше, ещё к сентябрю 1801 г. Факты говорят о том, что после отставки и отъезда в деревню, как обещал Яшвиль императору, он не удалился, а продолжал время от времени жить в Москве, пока сам Александр I не определил его под надзор полиции. Как видно, текст письма во многом вступает в противоречие с биографией В.М. Яшвиля и дата его написания никак не укладывается в последовательность событий его жизни.
      Однако именно упоминание об отъезде в деревню послужило основанием связать авторство письма с Владимиром Михайловичем, хотя все списки озаглавлены как письмо князя Яшвиля к Александру I, без дополнительных указаний на то, о каком из братьев идёт речь. Но в любом случае получается, что это обличающее монархию письмо никому из них не принесло дополнительных неприятностей (Владимир Михайлович уже попал в опалу до своей отставки, а Лев продолжал службу)67. Кроме того, совершенно не понятна цель этого письма, в котором в жёсткой форме критикуются монархический строй и российские императоры, а действия заговорщиков возвеличиваются и оправдываются благой целью - борьбой с самодержавием. Такая политическая декларация кажется совершенно бессмысленной, и, кроме царской немилости, она ничего принести автору не могла. Попытка связать письмо с конституционными идеями Яшвиля, сделанная Антелавой, малоубедительна, потому что в письме, кроме антимонархического пафоса, нет никаких конституционных предложений.
      Все эти противоречия позволяют высказать предположение о подложности письма, адресованного князем Яшвилем Александру I68. В пользу фальсификации говорит и сохранившееся в РГАДА подлинное письмо Владимира Михайловича к императору Павлу I, написанное 18 марта 1797 г.69 В нём Яшвиль просил монаршей милости для себя и своего брата. Письмо отличает наличие характерных для XVIII в. витиеватых оборотов, а главное, демонстрирует неумение Владимира Михайловича ясно выразить свою мысль. Даже поверхностное сравнение стиля, формы изложения и способа передачи информации позволяет усомниться в том, что автором рассматриваемых писем было одно и то же лицо.
      Несоответствия видны с первых строк: «Августейший монарх! Государь всемилостивейший! - пишет В.М. Яшвиль Павлу I, - неупустительная Вашего величества попечительность о благе сынов отечества казалась бы довольною обеспечить каждого и остановить притекающих, чтоб щадить важнейшие минуты толь обременительного государя»70. В письме к Александру I по смыслу и содержанию мы видим совершенно иные слова: «Государь, с той минуты, когда несчастный безумец, Ваш отец, вступил на престол, я решился пожертвовать собой, если нужно будет, для блага России, несчастной России»71. Показательны и обращения к императору в этих письмах. Павлу I, у которого Владимир Михайлович просит монаршей милости, он пишет «Ваше величество» и «ты», а в бестактном письме к Александру I, где эти формы отсутствуют, мы видим лишь вежливое «Вы».
      Судя по содержанию, письмо Яшвиля могло быть фальсифицировано во второй половине XIX в. Целью подлога, вероятно, было желание вложить в уста цареубийцы обличительную речь, направленную против самодержавия и оправдывающую борьбу с ним. О событиях 11 марта 1801 г. и его участниках уже тогда можно было узнать из литературы, публиковавшейся за границей. При этом среди исполнителей заговора фигурировала и фамилия Яшвиля. Так, например, Розенцвейг в своей книге «Тайные истории и загадочные личности», изданной в Лейпциге в 1850 г., пишет: «Для будущих поколений останутся памятны имена графа Николая Зубова, генерала Чичерина, Мансурова, Татаринова и Яшвиля, как главных виновников катастрофы»72.
      Можно предположить, что первоначально в списках ходило письмо, близкое по содержанию к рукописи, сохранившейся в ГА РФ. После опубликования в 1881 г. переписки М.И. Кутузова и Александра I по поводу принятия Владимира Михайловича в Калужское ополчение73, подложное письмо Яшвиля могло быть дополнено новыми деталями. При этом фальсификатору не было известно, когда именно Яшвиль был выслан под надзор. Вероятно, поэтому в письме между собой оказались связаны события 11 марта 1801 г. и отправление Яшвиля в деревню. Следовательно, письмо Яшвиля к Александру I нельзя рассматривать как исторический источник, и все попытки использовать его для доказательства причастности Владимира Михайловича к заговору не могут быть признаны обоснованными.
      После официального запрещения выезжать в столицы Владимир Михайлович большую часть времени проводил в сельце Еремеевском, но иногда, с разрешения губернатора, он приезжал и в губернский город. Так, уже 10 августа 1803 г. В.М. Яшвиль просил калужского губернатора о личной встрече и, получив на это согласие, 21 августа покинул имение. А 29 августа губернатор направил ордер перемышльскому земскому исправнику о том, что Яшвиль выехал из Калуги к месту своего жительства и требовал возобновить за ним наблюдение. Ездил Яшвиль в Калугу и в сентябре 1803 г.74 Но специальное разрешение посещать по необходимости губернский город Владимир Михайлович получил только 3 января 1812 г., когда министр полиции сообщил о последовавшем по этому вопросу Высочайшем решении калужскому губернатору. При этом особо указывалось, чтобы губернатор «обращал особенное внимание и надзор на поступки его (В.М. Яшвиля. - В.Б.)»75.
      В ходе Отечественной войны 1812 г., когда театр военных действий приблизился к Калужской губернии, семья Яшвиля покинула имение и переехала в Пензу. Примерно в августе 1812 г. Варвара Александровна написала письмо министру полиции А.Д. Балашову с просьбой исходатайствовать у императора разрешение об отправлении в Пензу и её мужа. 6 сентября последовало Высочайшее дозволение о переезде Яшвиля в Пензу и учреждении за ним полицейского надзора76. Соответствующие распоряжения были направлены 11 сентября Пензенскому и Калужскому губернаторам77, но Владимиру Михайловичу воспользоваться этим дозволением не удалось.
      30 августа 1812 г. командующий войсками в Калужской губернии В.Ф. Шепелев направил Кутузову рапорт с просьбой принять находившегося под надзором отставного генерал-майора Яшвиля в ополчение78. 17 сентября главнокомандующий разрешил Владимиру Михайловичу вступить в службу, и 20 сентября Шепелев сообщил это распоряжение калужскому губернатору П.Н. Каверину79. Последний 23 сентября уведомил министра полиции о снятии надзора с Яшвиля на основании решения Кутузова, чьи распоряжения он был обязан выполнять беспрекословно, и сообщил главнокомандующему о своих действиях80. Через три дня, 26 сентября, Кутузов направил рапорт Александру I с объяснением своего решения о назначении Яшвиля в ополчение. В своё оправдание главнокомандующий писал, что ему не было известно о полицейском надзоре, установленном над отставным генерал-майором81.
      В этом случае Кутузов говорил неправду. О положении Яшвиля главнокомандующий знал. Несмотря на указание Шепелева о том, что Владимир Михайлович находится под полицейским надзором, Кутузов разрешил последнему вступить в ополчение. После предупреждения Каверина главнокомандующий не только не изменил своего решения, но даже не воспротивился назначению отставного генерал-майора начальником отряда и в рапорте императору пытался доказать необходимость использования его в ополчении. Поведение Кутузова вызвало негодование Александра I. 3 октября 1812 г. он отправил главнокомандующему рескрипт, в котором сделал резкий выговор за принятие Яшвиля в Калужское ополчение и предписал выслать его в Симбирск. На обложке отпуска он написал «какое канальство»82, видимо, обвинял Кутузова в мошенничестве за попытку ввести императора в заблуждение, искажая действительность. В таком контексте фраза «Вы употребили на службу находящегося в ссылке известного Яшвиля, невзирая даже на донесение, которым губернатор известил Вас, что он под присмотром»83, указывает на то, что Кутузов был знаком с положением Владимира Михайловича в губернии и, вероятно, знал причину его опалы. Но больше всего возмутило императора то, что главнокомандующий по своему усмотрению распорядился судьбой Яшвиля, высланного по Высочайшему повелению под надзор полиции, превысив тем самым свои полномочия.
      Пока решалась судьба Владимира Михайловича, он принял живейшее участие в боевых действиях в Смоленской губернии и покрыл себя славой спасителя города Ельни. Ему, как боевому генералу, был поручен в командование отряд для занятия Ельни и наведения там порядка из прикрывавшего Брянск «корпуса» Шепелева. Направленный к Ельне отряд Яшвиля насчитывал 2 122 человека и состоял из двух казачьих полков Андриянова 1-го и 3-го (1 тыс. человек), 2-го батальона 3-го егерского полка (442 человека), одного батальона ополчения (вероятно, 1-го пешего полка) с четырьмя орудиями легкой роты № 61. Для восстановления порядка в Ельнинский уезд была направлена почти половина «корпуса». Примерно 47% отряда составляли иррегулярные части и четверть - регулярные войска с артиллерией. Можно предположить, что, командируя такие значительные силы к Ельне, генерал Шепелев надеялся на успех. Однако в отличие от обычных противников - партий мародёров и фуражиров - войскам Яшвиля пришлось столкнуться с регулярными частями неприятельской армии - дивизией графа Л. Барагэ д’Илльера численностью около 5 тыс. человек. Она была составлена по приказу Наполеона в октябре 1812 г. для обеспечения дороги от Смоленска к Ельне. Дивизия должна была состоять из трёх маршевых полубригад, полка кавалерии и не менее шести орудий артиллерии. Выполняя приказ Наполеона, в десятых числах октября дивизия Барагэ д’Илльера под командованием бригадного генерала барона Ж.П. Ожеро заняла Ельню.
      14 октября на подходе к Ельне части из отряда Яшвиля столкнулись с войсками противника. В результате встречного боя, проходившего с применением артиллерии и кавалерии, неприятель отступил в Ельню, а отряд Яшвиля отошёл на семь-восемь вёрст от города. Не имея сил выбить численно превосходящего противника, Яшвиль блокировал его в Ельне, устроив пикеты и казачьи разъезды. Эффективность выбранной тактики обеспечивалась наличием в отряде значительного числа казаков. В последующие дни к отряду Яшвиля прибыли подкрепления, и его численность возросла примерно до 3 500 человек. Однако и с этими силами Яшвиль уступал Барагэ д’Илльеру. Он был вынужден ограничиваться пассивной блокадой, пресекая попытки выхода противника на фуражировки в окрестности города. 20 октября под Ельней произошёл крупный бой. Войска Барагэ д’Илльера с кавалерией и артиллерией вышли из города, оттеснили пикеты и вынудили Яшвиля занять оборонительную позицию при деревне Пронино (примерно в десяти верстах восточнее Ельни). Приведя войска в боевой порядок, Яшвиль начал наступление на закрепившегося в сельце Михелевке противника и через 2 часа вынудил его вернуться в Ельню. После этого боя Яшвиль принял решение ещё больше усилить свой отряд и предписал командиру 4-го пешего полка Калужского ополчения прибыть к нему. Эти части прибыли к Ельне 23 октября, а 24 числа в 3 часа ночи дивизия Барагэ д’Илльера оставила город. Узнав об этом, Яшвиль организовал преследование противника: казаки следовали за ним 20 вёрст84.
      29 октября 1812 г. В.М. Яшвилю был преподнесён адрес от имени «ельнинского дворянства предводителя, городничего, членов земской полиции и всего находящегося в наличности дворянства». В нём выражалась «чувствительная» благодарность Владимиру Михайловичу за спасение Ельни. В адресе особо подчёркивалось, что «трудами и попечением Вашего сиятельства город Ельня и оного уезд, освободясь от неприятельских войск, получил прежнее существование»85. Но эти заслуги Яшвиля никак не отразились на его дальнейшей судьбе.
      Не смог оказать Владимиру Михайловичу помощь и явно покровительствовавший ему Кутузов. Предполагая, что император не одобрит его решения, главнокомандующий распорядился зачислить Яшвиля в ополчение и не отменил его назначения начальником отряда, направленного на прикрытие Брянска, считая, видимо, что отличия в боевых действиях позволят добиться монаршей милости. Поэтому он не торопился возвращать отставного генерал-майора в прежнее состояние. Лишь получив рескрипт Александра, в котором предписывалось отправить Яшвиля в Симбирск, он отстранил его от службы, доложив об этом 31 октября императору86. Но и в этом случае Кутузов пошёл наперекор Высочайшему повелению. В отношении дежурного генерала П.П. Коновницына к Каверину от 2 ноября 1812 г. указывалось, что Яшвиль по болезни возвращается на прежнее место жительства, и по воле императора за ним должен быть восстановлен надзор87. Однако, несмотря на покровительство Кутузова, Владимир Михайлович 21 января 1813 г.88 по предписанию министра полиции калужскому губернатору89 оказался в Симбирске, откуда по просьбе его жены90 9 июля 1813 г. вернулся в Калужскую губернию91.
      Здесь 27 июня 1815 г. Яшвиль скончался. В метрической книге церкви Николая Чудотворца в селе Варнавино сказано, что он умер от неизвестной болезни и был похоронен «при сей церкви»92. Однако через какое-то время тело Владимира Михайловича перенесли в Оптину пустынь Козельского уезда и захоронили на территории монастыря. На новой могиле был установлен гранитный памятник, средняя, выполненная в форме куба, часть которого сохранилась до наших дней. На трёх гранях памятника были выбиты надписи, рассказывавшие грядущим поколениям о жизни этого человека: «Здесь покоится прах в Бозе почивающего артиллерии генерал-майора и кавалера Владимира Михайловича Яшвиля, родившегося в 1764 году июля 15 дня, скончался 1815 года июня в 27 день, жил 50 лет и И месяцев и 12 дней»93 и «Господи, прими дух мой с миром». Последней была выбита трогательная эпитафия: «Он счастьем в мире сем душевным наслаждался, // Семейству верным другом был, // Спокойный совестью с сей жизнию расстался, //И в мир бессмертия с надеждой воспарил».
      В отличие от старшего брата, Лев Михайлович Яшвиль после смерти Павла I успешно продолжал свою службу. 21 марта 1801 г. он был переведён в лейб-гвардии Артиллерийский батальон, а 17 июня 1803 г. - в 1-й конно-артиллерийский батальон. При переформировании артиллерийских частей 23 августа 1806 г. Лев Михайлович был зачислен в 4-ю артиллерийскую бригаду, участвовал в войнах с Францией 1805 г. и 1806-1807 гг. За проявленные отличия в сражениях при Вишау, Аустерлице, Прейсиш-Эйлау, Гутштате и Фридланде получил ордена Святого Владимира 3-й степени, Святой Анны 2-й степени с алмазами, шпагу с надписью «за храбрость», шпагу, украшенную алмазами, и орден Святого Георгия 3-го класса. 16 марта 1808 г. Яшвиль был произведён в генерал-майоры и 5 апреля 1809 г. назначен начальником артиллерийской бригады 4-й дивизии.
      В период Отечественной войны 1812 г. Лев Михайлович служил начальником артиллерии 1-го пехотного корпуса графа П.Х. Витгенштейна, участвовал в обороне крепости Динабург. За отличия в сражениях при Якубове, Клястицах, Головчице 18 июля 1812 г. получил чин генерал-лейтенанта. Яшвиль участвовал в сражении под Полоцком (5, 6 августа и 6, 7, 8 октября), в боях при Смолянах, Борисове и Студянке, за что был награждён орденами Святого Владимира 2-й степени и Святой Анны 1-й степени с алмазами. В ходе Заграничных походов 5 мая 1813 г. Лев Михайлович был назначен начальником артиллерии Главной действующей армии. За сражение при Люцене и Бауцене получил орден Святого Александра Невского и алмазные знаки к нему за взятие Парижа. В 1815 г. был с войсками во втором походе во Францию. Участвовал в Высочайшем смотре на полях Шампани. За порядок в артиллерии Лев Михайлович пожалован орденом Святого Владимира 1-й степени.
      При разделении войск на две армии 11 января 1816 г. Яшвиль получил назначение начальника артиллерии 1-й армии, 1 января 1819 г. был произведён в генералы от артиллерии, участвовал в Польской кампании 1831 г. 11 июля 1832 г. Лев Михайлович был назначен членом Военного совета, а 5 мая 1833 г. уволен от должности «впредь до выздоровления». Многолетняя служба Яш- виля 6 декабря 1833 г. была Высочайше оценена орденами Святого Андрея Первозванного и Белого Орла. Как видно, за свою долгую жизнь Л.М. Яшвиль принял участие практически во всех войнах, которые вела Россия, достиг высших чинов и наград.
      Умер он 19 апреля 1836 г. и был похоронен в Киево-Выдубицком монастыре. На его могиле была установлена массивная чугунная плита с эпитафией, подчёркивающей его военные заслуги: «Во след орлов парил он с грозными громами, // Лев именем и Львом в кровавых был битвах, // Душевной Доблестью сроднился он с сердцами, // Здесь прах его, а жизнь - осталася в делах».
      Сравнивая эпитафии на могилах братьев Яшвилей, невольно замечаешь, что они во многом стали отражением их непростых судеб. Вывезенные из Грузии детьми, они практически одновременно начали службу в российской армии и уверенно шли друг за другом по лестнице чинов Табели о рангах. Впереди старший брат - Владимир, а за ним младший - Лев. Но после 11 марта 1801 г. судьбы братьев пошли разными путями. Лев Михайлович продолжил службу, покрыл себя славой военных подвигов и сделал блестящую карьеру, а Владимир Михайлович, испытав на себе немилость вступившего на престол Александра I, был вынужден выйти в отставку. Подозрение в убийстве Павла I стало приговором, омрачившим его земную жизнь и преследующим его до сегодняшнего дня. Насколько это справедливо, можно судить по дошедшим до нас воспоминаниям о заговоре против Павла I. Большая часть мемуаристов прямо или косвенно называют участником убийства Льва Михайловича. Для того чтобы говорить о причастности к заговору Владимира Михайловича, веских оснований нет. Более того, вполне вероятно, что он не был 11 марта 1801 г. среди убийц, и страдать ему впоследствии пришлось не за свои деяния, а за поступок своего младшего брата.
      ПРИМЕЧАНИЯ
      1. Эйдельман Н.Я. Грань веков. Политическая борьба в России. Конец XVIII - начало XIX столетия. М., 1982. С. 301,304, 316, 320, 323, 326, 344; Со шпагой и факелом: Дворцовые перевороты в России 1725-1825. М., 1991. С. 589; Зубов В.П. Павел I. СПб., 2007. С. 81, 130-132, 261, 263.
      2. Эйдельман Н.Я. Указ. соч. С. 177-178.
      3. Записки барона Гейкинга// Цареубийство 11 марта 1801 г. СПб., 1907. С. 247, 250, 251.
      4. Из записок А.Ф. Воейкова // Исторический сборник Вольной русской типографии в Лондоне. Кн. 2. М., 1971. С. 131. Титул графа Беннигсен получил в 1813 г., следовательно, записка Воейкова не могла быть составлена ранее этого времени.
      5. Рунич Д.П. Убийство императора Павла // Былое. 1906. № 6. С. 180.
      6. Краткие биографии В.М. и Л.М. Яшвилей см.: Отечественная война 1812 г.: Энциклопедия. М., 2004. С. 824.
      7. Автор выражает признательность С.Н. Селёдкиной (РГИА) и Н.В. Зиновкиной (Государственный архив Калужской области, далее - ГА КО) за помощь в выявлении документов, а также особую благодарность И.С. Тихонову (ГА РФ) за ценные советы и поддержку.
      8. ОР РГБ, ф. 213, оп. 11, д. 6, л. 12 об.-13. Средняя часть памятника, на которой были выбиты надписи, сохранилась до сегодняшнего дня.
      9. Ломан Н.Л. Историческое обозрение 2-го кадетского корпуса. СПб., 1862. С. X.
      10. Крылов В.М. Кадетские корпуса и российские кадеты. СПб., 1998. С. 154, 155.
      11. РГАДА, ф. 1239, оп. 3, д. 64681, д. 2.
      12. Награды В.М. Яшвиля даются по изданию: Придворный месяцеслов на лето от Рождества Христова 1806. СПб., [1806]. С. 266, 369.
      13. Московские ведомости. 1798. № 99. С. 1918.
      14. [Висковатов А.В.] Историческое описание одежды и вооружения Российских войск. Ч. 7. СПб., 1900. С. 33.
      15. Санкт-Петербургские ведомости. 1800. № 5. С. 161.
      16. Там же. №34. С. 1343.
      17. Цейхмейстер - должность генерала морской артиллерии, командовавшего береговой артиллерией (Смирнов А.А. Краткий артиллерийский военно-исторический лексикон, или терминологический словарь всего, преимущественно до русской полевой артиллерии начала XIX столетия касаемого. М., 2006. С. 187).
      18. Санкт-Петербургские ведомости. 1800. № 95. С. 3968.
      19. Там же. 1801. №6. С. 189.
      20. Здесь и далее биографические сведения о Л.М. Яшвиле даются на основе следующих источников и публикаций: РГАДА, ф. 1239, оп. 3, д. 64681, л. 1; Военная галерея 1812 г. СПб., 1912. С. 288-289 (Формулярный список о службе Л.М. Яшвиля 1834 г.); Столетие Военного министерства 1802-1902. Т. 3. Отд. 4. СПб., 1907. С. 133-136; Меньшов Д. Могилы участников Отечественной войны // Русский инвалид. 1912. № 178. С. 5; Русский биографический словарь. Т. Яблоновский-Фомин. СПб., 1913. С. 210; Антелава И.Г. Генералы Яшвили в Отечественной войне 1812 г.// Труды Сухумского государственного педагогического института. Кн. 5. Сухуми, 1949. С. 11-49; он же. Грузины в Отечественной войне 1812 г. Тбилиси, 1983. С. 51-72.
      21. Санкт-Петербургские ведомости. 1800. № 38. С. 1489.
      22. Из записок графа Беннигсена // Цареубийство 11 марта 1801 г. С. 119.
      23. Из записок майора Фон-Веделя об убиении Павла I // Там же. С. 166, 168-169.
      24. Время Павла и его смерть. Записки современников и участников события 11 марта 1801 г. Ч. 2. М., 1908. С. 202.
      25. Текст, идентичный запискам фон Веделя, встречается и в исследовании Т. Бернарди. Ср.: Шиман Т., Брикнер А. Смерть Павла Первого. М., 1909. С. 130.
      26. Из записок Фонвизина // Цареубийство 11 марта 1801 г. С. 157, 158, 166.
      27. Из записок графа Ланжерона // Там же. С. 142.
      28. Записки Августа Коцебу // Там же. С. 325, 333, 334, 337.
      29. Смирнова-Россет А.О. Дневник. Воспоминания. М., 1989. С. 116.
      30. Цареубийство И марта 1801 г. С. 121; Исторический сборник Вольной русской типографии в Лондоне. Кн. 2. М., 1971. С. 37.
      31. Давыдов Д.В. Сочинения. М., 1962. С. 475, 476, 576.
      32. Леонтьев М.П. Мои воспоминания или события в моей жизни // Русский архив. 1913. № 9. С. 321,324.
      33. Сапожников А.И. С.И. Панчулидзев и его сочинение «И марта 1801 г.» // Источниковедческое изучение памятников письменной культуры. СПб., 1994. С. 48.
      34. Цареубийство 11 марта 1801. С. 370-371.
      35. Записки Дениса Васильевича Давыдова, в России цензурою не пропущенные. Лондон; Брюссель, 1863; Исторический сборник Вольной русской типографии в Лондоне. Кн. 3. М., 1971. С. 104.
      36. Шиман I, Брикнер А. Указ. соч. С. 29.
      37. Русский биографический словарь. Т. Яблоновский - Фомин. СПб., 1913. С. 210.
      38. Эйдельман Н.Я. Указ. соч. С. 323.
      39. Санкт-Петербургский адрес-календарь. СПб., 1800. С. 34; СПб., 1801. С. 43.
      40. Записки барона Гейкинга. С. 247.
      41. Записки Н.А. Саблукова // Цареубийство 11 марта 1801 г. С. 58.
      42. РГВИА, ф. 26, оп. 1, д. 102, л. 730.
      43. Московские ведомости. 1801. № 13. С. 310.
      44. Санкт-Петербургские ведомости. 1801. № 26. С. 990; Московские ведомости. 1801. № 26. С. 623.
      45. Московские ведомости. 1801. № 68. С. 1624.
      46. ЦИАМ, ф. 16, он. 226, д. 386, л. 122, 124.
      47. Там же, оп. 3, д. 270, л. 8 об.
      48. Записки князя Адама Чарторыйского // Цареубийство 11 марта 1801 г. С. 239.
      49. ГА РФ, ф. 1165, оп. 1, д. 636, л. 165.
      50. Там же, д. 642; Сидорова М.В. Архивы центральных органов политического розыска России XIX - начала XX вв. (III Отделение с.е.и.в. канцелярии и Департамента полиции МВД). Автореф. дис. ... канд. ист. наук. М., 1993. С. 9.
      51. ЦИАМ, ф. 16, оп. 3, д. 270, л. 1.
      52. Там же, л. 7.
      53. Там же, л. 9; ГА КО, ф. 32, оп. 19, д. 133, л. 1.
      54. ЦИАМ, ф. 16, оп. 3, д. 270, л. 8.
      55. ГА КО, ф. 32, оп. 19, д. 133, л. 4.
      56. Там же, ф. 66, оп. 1, д. 282, л. 232 об.-233; ф. 261, оп. 1, д. 799, л. 1; д. 885, л. 1.
      57. Там же, ф. 33, оп. 1, д. 1332, л. 1 (1806 г.); д. 1448, л. 1 (1807 г.); ф. 261, оп. 1, д. 1171, л. 78 (1808 г.); д. 1192, л. 45 (1809 г.); д. 1215, л. 43(1811 г.); д. 1339, л. 41 (1813 г.); д. 1365, л. 13 (1814 г.).
      58. Там же, ф. 33, оп. 1, д. 1332, 1448; ф. 261, оп. 1, д. 1115, 1171, 1192, 1215, 1339, 1365. Данные о владельцах сельца Еремеевское получены на основе метрических и исповедных ведомостей, так как других источников о владельческой принадлежности сельца выявить не удалось. В исповедной ведомости за 1803 г. владельцем сельца Еремеевского показан В.М. Яшвиль, но, вероятно, это ошибка, так как в метрической книге за тот же год говорится о людях вотчины В.А. Яшвиль. Ср.: ГА КО, ф. 261, оп. 2, д. 215; оп. 3, д. 59.
      59. Булычов Н.И. Архивные сведения, касающиеся Отечественной войны 1812 г. по Калужской губернии. Калуга, 1910. Приложение. С. 59.
      60. ОР РНБ, ф. 859.22.14, л. 26, 27; ГА РФ, ф. 728, он. 1, д. 693, л. 1-2.
      61. Письмо князя Яшвиля к императору Александру I // Русская старина. 1909. № 1. С. 212.
      62. Антелава И.Г Генералы Яшвили в Отечественной войне 1812 г. С. 4; он же. Грузины в Отечественной войне 1812 г. С. 45-46.
      63. Эйдельман Н.Я. Герцен против самодержавия. Секретная политическая история России ХVIII-ХIХ вв. и Вольная печать. М., 1984. С. 122.
      64. Николай Михайлович, вел. кн. Император Александр I: Опыт исторического исследования. Пг., 1914. С. 17.
      65. РГИА, ф. 472, оп. 43, д. 20, л. 46-49. В этом деле находится копия со списка, хранящегося в ГА РФ.
      66. Антелава И.Г. Генералы Яшвили в Отечественной войне 1812 г. С. 5; он же. Грузины в Отечественной войне 1812 г. С. 46.
      67. Сомнения в том, что Александр I получал письмо Яшвиля, высказывает и великий князь Николай Михайлович {Николай Михайлович, вел. кн. Указ. соч. С. 17, 18).
      68. По сведениям вел. кн. Николая Михайловича, копия письма хранилась у потомков Яшвиля {Николай Михайлович, вел. кн. Указ. соч. С. 17). Возможно, в этом кругу и следует искать автора мистификации.
      69. РГАДА, ф. 1239, оп. 3, д. 64683, л. 3.
      70. Там же, д. 64681, л. 1.
      71. ГА РФ, ф. 728, оп. 1, д. 693, л. 1.
      72. Цит. по: Шиман Т, Брикнер А. Указ. соч. С. 132.
      73. Князь Яшвиль // Русская старина. 1881. № 11. С. 665-666.
      74. ГА КО, ф. 32, оп. 19, д. 133, л. 21, 23, 28.
      75. ГА РФ, ф. 1165, оп. 1, д. 173, л. 11.
      76. Там же, л. 4.
      77. Там же, л. 1-2.
      78. Шильдер Н.К. Император Александр I. Его жизнь и царствование. Т. 3. СПб., 1905. С. 122; Антелава И.Г. Генералы Яшвили в Отечественной войне 1812 г. С. 7; он же. Грузины в Отечественной войне 1812 г. С. 47.
      79. ГА КО, ф. 32, он. 19, д. 133, л. 47-48.
      80. ГА РФ, ф. 1165, он. 1, д. 173, л. 9, 11.
      81. Кутузов М.И. Сборник документов. Т. 4. Ч. 1. М., 1954. С. 386-387.
      82. Князь Яшвиль // Русская старина. 1881. № 11. С. 666.
      83. Там же.
      84. Бессонов В.А. «Корпус» генерал-лейтенанта В.Ф. Шепелева в Отечественной войне 1812 г. // Отечественная война 1812 г. и российская провинция в событиях, человеческих судьбах и музейных коллекциях: Сборник материалов XIII Всероссийской научной конференции 22-23 октября 2004 г. Малоярославец, 2005. С. 110-127; Попов А.И. Дело при Ляхово. М., 2000. С. 5-13.
      85. Смоленская старина. 1812-1912. Вып. 2. Смоленск, 1912. С. 61-62.
      86. Там же.
      87. ГА РФ, ф. 1165, он. 1, д. 173, л. 8.
      88. Там же, л. 5.
      89. Там же, л. 14.
      90. РГВИА, ф. 9194, он. 1/184, св. 1, д. 3.
      91. ГА РФ, ф. 1165, он. 1, д. 173, л. 15.
      92. ГА КО, ф. 261, он. 1, д. 1389, л. 63.
      93. В 1909 г. по указу императора повсеместно собирались сведения о некрополях, которые должны были доставляться известному историку великому князю Николаю Михайловичу. 22 января 1909 г. предписание об описании памятников было направлено из Калужской духовной консистории настоятелю Оптиной пустыни. На основании этого был составлен «Список лиц, погребённых в козельской Введенской Оптиной пустыни Калужской епархии с точным обозначением надгробных надписей» (ОР РГБ, ф. 213, оп. И, д. 6, л. 1, 5-110. Материалы из этого дела были любезно предоставлены мне монахом Оптиной пустыни Платоном). Среди этих лиц оказался и В.М. Яшвиль, могилой которого великий князь интересовался особо. Ещё 25 октября 1909 г. от него поступила просьба скопировать имевшиеся на могиле Яшвиля надписи (Там же, л. 3). При этом в сделанные записи вкралась ошибка с обозначением месяца смерти Владимира Михайловича. Вместо июня был указан июль. Эта неточность была зафиксирована в «Списке лиц, погребённых в козельской Введенской Оптиной пустыни...» (Там же, л. 12 об.-13) и в краткой биографии В.М. Яшвиля, изданной великим князем (см.: Русские портреты XVIII и XIX столетий / Издание великого князя Николая Михайловича. Т. 5. СПб., 1909. № 200. В этой публикации неправильно была названа и дата смерти: вместо 27 июня - 20 июня).
    • Нестеренко А. Н. Князь Мстислав Мстиславич Торопецкий (Удалой)
      Автор: Saygo
      Нестеренко А. Н. Князь Мстислав Мстиславич Торопецкий (Удалой) // Вопросы истории. - 2017. - № 11. - С. 21-45.
      Мстислав Мстиславич Торопецкий (Удатный) занимает особое место среди русских князей периода феодальной раздробленности1. Прозвище Удалой, возможно, обусловлено стремлением Мстислава к подвигам, воинской славе, хотя Н.М. Карамзин полагал, что его следует понимать как «счастливый»2.
      По мнению отечественной историографии, отличительными чертами личности Мстислава, выделяющими его среди других русских князей того времени, было великодушие, прямота, бескорыстность и миролюбие, сочетавшееся с отвагой: «ни в русской, ни в соседних странах не было князя храбрее его; куда ни явится, всюду принесет с собою победу»3. В.П. Бузескул называет Мстислава «князем-витязем», главной целью которого была «зашита правды, оказание помощи слабым, посредничество и примирение враждующих сторон»4. Эти черты характера Мстислава имели и другою сторону: «такие рыцари как Удалой, обыкновенно плохие политики, они хорошо владеют мечом, но совершенно теряют почву под собой среди коварных и ловких интриганов»5.
      С именем Мстислава связаны все значимые события на Руси в первой четверти XIII в., в которых он выступал одним из главных действующих лиц. Поприщем деятельности «князя-витязя», была вся Древняя Русь и ее соседи: Новгород, Киев. Владимир. Галич, половецкие степи и Ливония6.
      Годы активной деятельности Мстислава пришлись на период, когда Русь переживала упадок удельно-вечевого порядка, характерной чертой которого была беспрестанная смена князей. Предпосылки для будущего объединения под властью одного правителя разрозненных княжеских уделов закладывались перемещением князей с одного престола на другой, и Мстислав был одним из самых активных участников этого процесса.
      Дата рождения Мстислава неизвестна, как и неизвестно, был ли он единственным сыном Мстислава или у него были братья. Скорее всего, он родился не ранее 1170 и не позднее первой половины 1181 года. По поводу того, кем же был его отец, существуют четыре версии.
      По сложившейся в отечественной историографии традиции, отцом Мстислава считают новгородского князя Мстислава Ростиславича Храброго. По мнению классиков российской истории, он был его старшим сыном7. Правда в завещании Мстислава Храброго указан только один его сын, Владимир, о котором он просил позаботиться8. Можно предположить, что Мстислав был уже взрослым и в опеке не нуждался. По мнению С.М. Соловьёва, к этому времени он уже княжил в отцовском уделе Торопце9. Именно этот город и считается его наследственным уделом. В пользу этой версии говорит то, что владимирский летописец, описывая события 1223 г., называет его князем Торопецким. хотя в это время он уже получил в княжение Галич10.
      Но, Мстислав мог быть и младшим сыном Мстислава Ростиславича. Дело в том, что у Рюриковичей существовал строгий запрет на использование нехристианских имен ближайших живых предков (отца, деда)11. Следовательно, имя в честь отца Мстислав мог получить только после смерти Мстислава Ростиславича (1180 год). В этом случае он не только не был князем Торопецким, но и, скорее всего, вообще не имел своего удела, являясь князем-изгоем. Кроме того, гипотеза о том, что Мстислав был одним из сыновей Мстислава Ростиславича, не объясняет его связь с князем Лешеком Белым, претензии на галицкий престол и стремление влиятельных современников установить с ним династические связи.
      Согласно Густынской летописи, Мстислав Мстиславич — внук Изяслава Мстиславича и сын великого князя киевского Мстислава Изяславича12. Если он получил имя в честь отца, значит он родился после его смерти (то есть в 1170 или 1171 году). В этом случае его мать — княжна Агнешка, дочь польского князя Болеслава III, а галицко-вольшский князь Роман Мстиславич — его родной старший брат. Эта гипотеза происхождения Мстислава объясняет, почему внук Болеслава III — краковский князь Лешек Белый — называл Мстислава братом, права Мстислава на Галич и отеческое отношение к Даниилу Романовичу Галицкому, который, в таком случае, был его племянником13. Подтверждает эту версию и то, что Матей Стрыйковский называет Галич отчизной Мстислава, а самого князя галицким дедичем (то есть наследником по деду)14.
      Но эта гипотеза не объясняет, как церковь разрешила брак дочери Мстислава Анны с сыном его брата Даниилом Романовичем, которая, в этом случае, была его двоюродной сестрой. Впрочем, учитывая реальную опасность занятия престолов в Галицко-Волынской Руси польскими и венгерскими князьями, в политических интересах православная церковь могла допустить этот брак.
      Никоновская летопись называет Мстислава внуком Романа, правнуком Ростислава, праправнуком Мстислава, прапраправнуком Владимира Мономаха15. В этом случае Мстислав — сын Мстислава Романовича Старого, князя псковского, смоленского и киевского, а его дед — князь смоленский, новгородский и киевский Роман Ростиславич. Тогда Мстислав Ростиславич Храбрый был не его отцом, а двоюродным дедом (великий дядя). Эта версия объясняла бы прослеживаемую на протяжении всей жизни Мстислава его тесную связь с Ростиславичами. Слабое место этой гипотезы происхождения Мстислава в том, что она не объясняет, почему в нарушение традиции он стал тезкой своего отца. Впрочем, у традиции не называть сына в честь здравствующего отца были исключения. Так, Ярослав Всеволодович назвал одного из своих сыновей Ярославом. К тому же Мстислав мог быть назван и в честь своего прадедушки, старшего сына Владимира Мономаха — князя Мстислава Владимировича Великого.
      И, наконец, четвертая версия происхождения Мстислава вытекает из его слов, которые приводит новгородский летописец о том, что он хотел бы быть похороненным в Софийском соборе у могилы своего отца16. В некрополе Софийского собора кроме Мстислава Храброго похоронен Мстислав Ростиславич Безокий (1178 г.), старший сын Ростислава Юрьевича и старший внук Юрия Долгорукого17. В таком случае матерью Мстислава была представительница влиятельной боярской новгородской семьи, дочь посадника. Это версия не противоречит тому, что Мстислав был назван в честь покойного отца и объясняет его связи с Новгородом и характер отношений с Всеволодом Большое Гнездо и его сыновьями.

      О жизни Мстислава до его появления в Новгороде в 1210 г. известно мало. Впервые он упомянут в Ипатьевской летописи под 1193 г. как один из участников похода Ростислава Рюриковича на половцев. Летописец пишет о том, что Ростислав посылает за своим «строитичем» (двоюродным братом) Мстиславом в Треполь (современное Триполье в Киевской области). Соединившись с черными клобуками, князья на рассвете неожиданно напали на стоянку половцев и разгромили ее, захватив большую добычу скотом, лошадьми и пленными, «возвратились восвояси с честью и славой»18.
      Хотя предпринятый молодыми князьями на свой страх и риск поход увенчался тактическим успехом — князья получили богатую добычу и завоевали славу, о том, что половцы в отместку нападут на русские земли, они не думали. За безрассудство Ростислава Рюриковича пришлось отвечать его отцу. Узнав об этих событиях, великий князь киевский Святослав Всеволодович потребовал от отца Ростислава, князя Рюрика Ростиславича, чтобы тот отложил намеченный им поход на «литву»: «Сын твой задел половцев, зачал рать, а ты хочешь идти в другую сторону, а свою землю оставить. Сейчас пойди в Русь стеречь свою землю». Рюрик послушался и отсрочил поход в Литву. «Долго стоял Святослав с Рюриком у Василева, сторожа свою землю, половцы не показывались, но только что Святослав уехал за Днепр в Корачев, а Рюрик — в свою волость, то поганые стали опять воевать Украину»19.
      Ипатьевская летопись содержит и следующие два упоминания о Мстиславе. Первое — о том, что он по приказу киевского князя Рюрика отправляется в Галич к князю Владимиру Ярославину со словами «зять мой [волынский князь Роман Мстиславович] нарушил договор и воевал волость мою, а ты брат с сыновцем [племянником] моим воюйте волость его» (1196 г.). Однако в этом отрывке речь может идти не о Мстиславе Мстиславиче, а о Мстиславе Романовиче, сыне другого брата Рюрика — Романа. Второе сообщение — о том, что он приезжает в Киев праздновать рождение у своего товарища по набегу на половцев Ростислава Рюриковича дочери Евфросинии (1198 г.)20.
      В 1202 г. галицкий князь Роман Мстиславич взял верх над тестем и занял Киев. Но уже на следующий год Рюрик с союзниками возвратил город себе. Новгородская первая летопись (НПЛ) сообщает что «Рюрик с Ольговичами и с погаными половцами Кончака и Данила Бяковича, взяли град Киев на шит»21. Победители учинили в городе страшную резню. Половцы взяли в плен всех, кого удалось схватить живыми, даже священников, монахов и монахинь, разграбили все соборы и монастыри и подожгли город. Владимирский лето&писец сообщает о том, что Рюрик и его союзники «сотворили великое зло», подобного которому не было в Русской земле со времени крещения Киева22.
      Источники не упоминают имени Мстислава Мстиславича в связи с этими событиями, но как вассал Рюрика Ростиславича, зять хана Кончака и князь пограничной заставы киевской земли Треполя, он должен был быть одним из непосредственных участников этой трагедии23.
      На этом борьба за Киев между князьями не остановилась. В 1207 г. город захватил черниговский князь Всеволод Чермной. Взяв другие города киевской земли, он осадил Торческ, в котором затворился Мстислав. Союзные Всеволоду половцы разграбили окрестности. Мстислав не в силах им воспрепятствовать и понимая бессмысленность дальнейшего сопротивления, решил сдать город24. Почему Мстислав оказался в Торческе, неизвестно. Возможно, когда началась междоусобица между Ростиславичами и Ольговичами, он был направлен туда Рюриком Ростиславичем, чтобы оборонять этот киевский форпост.
      У В.Н. Татищева, который относит эти события к 1208 г., подробно описывается оборона Торческа. «Мстислав же хотя млад, но храбростью и мужеством всех оных превосходил, несмотря на множество войска Всеволодова, говорил всем, что бесчестно есть, как женщинам, запершись сидеть или, не сделав попытки, договором отдать», «но лучше нам прежде показать противникам, что мы руки и сердце имеем, а потом посмотрим, что далее делать». Совершив вылазку из города, Мстислав нанес врагу урон, но, опасаясь быть разбитым превосходящими силами, отступил. Всеволод, видя, что силой город не взять, послал войска грабить окрестности. «Мстислав хотя ничего не опасался, поскольку град довольно укрепил и припасов нескудно имел, но, жалея область, послал ко Всеволоду говорить о свободном ему пропуске. Чему Всеволод обрадовался, что не принужден будет со стыдом отступить, отпустил Мстислава с честию, а сам возвратился в Киев»25.
      Видимо, в том же году Мстислав стал Торопецким князем26. Торопец, по мнению Карамзина, Мстислав получил в удел от смоленского князя Мстислава Романовича Старого, «прославив себя мужественною, упорною зашитою Торческа и принужденный выехать оттуда»27. Возможно это был первый престол, который он получил в удел28.
      Решение посадить на княжение в Торопце Мстислава Мстиславича скорее всего было связанно с желанием смоленских Ростиславичей использовать его амбиции в своих целях. Так как собственного княжеского стола у Мстислава не было, получить его князь-изгой мог только заняв один из тех столов, которые не передавались по наследству — Новгородский или Галицкий. И в этом случае личные интересы Мстислава совпадали с интересами княжеской коалиции, заинтересованной в ослаблении могущества Всеволода III, а находящийся на границе с Новгородскими и Владимирскими землями Торопец оказался удобным форпостом для реализации этих планов.
      В это время Новгород находился под властью великого князя владимирского, который бесцеремонно попирал исконные новгородские права и свободы. Так, в 1208 г., прибывший из Владимира боярин Всеволода Юрьевича повелел убить на вечевой площади невиновного, по словам летописца, новгородца Олексу Сбыславича29.
      В Новгороде интересы великого князя представлял его сын Святослав. Татищев сообщает, что новгородцы, «озлобясь» на князя Святослава «за ограбление народа и неправые суды», замыслили изгнать сына Всеволода и послали в Торопец к Мстиславу, который как раз в это время появился в этом городке по воле смоленского князя30. По сообщению Новгородской летописи, зимой 1210 г. Мстислав, решив воспользоваться благоприятной ситуацией, объявился в новгородском приграничном Торжке. Там он схватил бояр Святослава и посадника, послав к Новгороду со словами: «пришел к Вам, узнав о насилии от князя, и жаль мне своей отчины»31. Таким образом, по версии новгородского летописца, инициатива изгнания Святослава Всеволодовича исходила от Мстислава, который предложил Новгороду собственные услуги, подкрепив серьезность своих намерений решительными действиями в Торжке.
      Получив послание Мстислава, новгородцы призвали его на престол, предусмотрительно взяв в заложники Святослава и его дворян «до того времени пока не будет достигнута договоренность с его отцом»32. О том, как развивались события далее, источники дают противоречивые сведения. По словам новгородского летописца, Мстислав прибыл в Новгород и выступил «со всем полком» на Всеволода, который прислал к нему послов, предлагая мир на условиях обмена заложниками. Мстислав согласился, но ему, видимо, пришлось признать формальный вассалитет от великого князя владимирского33.
      Владимирский летописей, представляя события в выгодном для себя свете, сообщает, что Мстислав не собирался сражаться с сыновьями Всеволода, а, наоборот, бежал из Торжка в Торопец, как только узнал, что на него двинулась владимирская рать34.
      Татищев приводит несколько иную версию этих событий. По его мнению, первая попытка Мстислава занять новгородский престол была пресечена решительными действиями великого князя владимирского. Узнав о событиях в Новгороде, Всеволод приказал схватить всех новгородских купцов в своих владениях и отправил к Торжку своих сыновей Константина, Юрия и Ярослава. Новгородцы послали к Константину просить мира. Константин провел совет с младшими братьями и боярами, которые считали, что за нарушение клятвы новгородцев надо наказать, но все же решил обойтись без кровопролития. Мир новгородцам дали с условием, что они примут того князя, которого им пришлет великий князь владимирский. Отпустив взятых заложников, новгородцы собрали вече, на котором «посадника Ждана, Иванкова сына, да трех бояр, кои Мстислава призвали, поймав, хотели с моста бросить». С трудом архиепископу удалось усмирить толпу. Сторонников Мстислава, побив, отпустили, разграбив их дома. Мстислав вынужден был вернуться в Торопец, а новгородский престол занял сын Всеволода Владимир. Но уже на следующий год его сместили сторонники Мстислава: новгородцы «учинили великое смятение, невзлюбив князя Владимира, и послали снова за Мстиславом. Владимир, опасаясь более быть, уехал со всеми своими к отцу»35.
      Занятие Мстиславом новгородского престола привело к обострению борьбы в городе между сторонниками и противниками великого князя владимирского. Хотя НПЛ не сообщает о том, что первая попытка Мстислава не увенчалась успехом, но и из нее следует, что после заключения мира с «низовой землей» Мстислав поспешил покинуть Новгород. Сначала, под предлогом обороны новгородских владений от возможного нападения со стороны Владимирского княжества («блюсти волость»), Мстислав отправился в Торжок. Из Торжка он возвратился в Торопец, а из Торолца, с согласия псковского князя Владимира, перебрался в Луки, предпочитая выполнять свои княжеские функции на почтительном расстоянии от Новгорода36.
      В это время в Новгороде произошли волнения, в ходе которых был смещен архиепископ Митрофан37. Н.И. Костомаров считает, что владыка был низложен сторонниками Мстислава как «креатура Всеволода» и один из лидеров партии, «расположенной ко Всеволоду и к союзу с Суздальскою Землею»38. Летопись не указывает на то, что причиной низложения архиепископа было то, что он являлся сторонником великого князя владимирского. Наоборот, летописец пишет о «злодеях», которые, «не хотя добра», возбуждали «зависть» как против владыки, так и против князя Мстислава, которому не давали править и отвели в Торопец, что князь принял с радостью, как принимали обрушившиеся на них испытания прославленные христианские святые Иоанн Златоуст и Григорий Акрагантийский39.
      Таким образом, положение Мстислава в Новгороде не было прочным, и он благоразумно старался держаться подальше от неожиданно обретенного престола. Чтобы укрепить свою власть, ему требовалось завоевывать авторитет и симпатии вечевого собрания. Понимая, что Новгороду князь люб, только если полезен, а польза от князя как от военного лидера заключается в успешных войнах, приносящих богатую добычу, Мстислав начал свое княжение с того, что совершил набеги на земли эстов. Так как в это время эстонские племена были втянуты в войну с ливонцами, они стали легкой добычей для грабителей. Захваченные трофеи Мстислав разделил так, что большая часть оставалась принимавшим участие в нападении новгородцам, а не князю и его дружине.
      Первый поход «на чудь» Мстислава с новгородцами состоялся в 1212 году. НПЛ сообщает о том, что было взято много пленных и скота без числа. Зимой того же года состоялся еще один поход на город Медвежья голова (современный Отепя). Новгородцы разорили его окрестности, после чего «поклонилась чудь князю» и выплатила дань40.
      Третий поход «сквозь землю чудскую к морю» НПЛ относит к 1214 году41. Разорив все на своем пути новгородцы осадили Воробьин (современная Вербола) и принудили эстов выплатить дань. Победители вернулись с большим полоном.
      Для устранения угрозы своей власти со стороны Владимирского княжества и привлечения на свою сторону провладимирски настроенных новгородцев, Мстислав выдал свою дочь Ростиславу за одного из сыновей Всеволода Юрьевича — переяславского князя Ярослава Всеволодовича (1213 г.)42. Этот брак оказался недолгим. Он был расторгнут в 1216 г., став неактуальным после Липицкой битвы: Ярослав и его союзники были разбиты, а великокняжеский престол во Владимире занял Константин Всеволодович, который был обязан этим Мстиславу.
      Политика Мстислава оказалась настолько успешной, что ему удалось удерживать за собой Новгород почти десять лет, прибегая не к насилию, как, например, Всеволод Юрьевич и его сыновья, а методам дипломатическим и экономическим.
      В 1213 г., как сообщает Татищев, к смоленскому князю Мстиславу Романовичу прибыли посланники из Галича с просьбой прийти на княжение. Мстислав «будучи болен, послал тех присланных к племяннику своему Мстиславу Мстиславичу в Новгород, велел его просить, обещав ему в том помогать со всею возможностью»43. Таким образом, дальнейшие усилия Мстислава по овладению Галичем осуществлялись по указанию его сюзерена. Но первую попытку занять Галич Мстислав предпринял только через год.
      Под 1214 г. НПЛ сообщает о посольстве к Мстиславу от «внуков Ростиславля» (великого киевского князя Ростислава Мстиславича), которые обвиняли Всеволода Чермного в том, что он замыслил отнять их уделы, и просили помощи в «поисках своей отчины». Мстислав. который, если его отцом был Мстислав Храбрый, тоже был одним из внуков Ростислава, созвал вече и звал новгородцев в поход на Киев против Всеволода44. Новгородцы ответили согласием, пообещав сложить за князя головы. Татищев приписывает им такие слова: «Стыдно бы нам, и нашим детям, и внучатам было, если б мы тебя, нашего князя и отца, в печали и все племя Владимирово в стыде и изгнании от Ольговичей оставили»45.
      Мстислав привел свою дружину к Смоленску для соединения с силами Мстислава Романовича. Там у новгородцев случалась распря со смолянами: «новгородцы, не желая у [Мстислава] Романовича, как старейшего князя, быть под властью, думая, что то против чести их. не пошли далее»46. Мстислав, видя, что ему не удастся переубедить новгородцев, дружески с ними попрощался и ушел со своей дружиной вместе со смолянами47.
      Деликатное поведение Мстислава, который без гнева и с пониманием принял решение новгородцев вернуться по домам, заставило их устыдиться своего поступка. Новгородцы устроили вече, на котором посадник Твердислав убедил их последовать вслед за Мстиславом: «Как можем возвратиться и что скажем братии нашей? Я же рад лучше здесь умереть, нежели со стыдом возвратиться»48.
      Разорив черниговские земли, союзники подошли к Вышгороду, у которого произошло сражение. Всеволод потерпел сокрушительное поражение и бежал из Киева в свою вотчину Чернигов49. Последовала осада Чернигова, которая продолжалась в течение двенадцати дней. Все это время смоляне и новгородцы предавали огню и мечу черниговские земли. Всеволод, понимая бессмысленность дальнейшего сопротивления, предпочел просить мира, отказавшись от своих притязаний на Киев, где князем стал Мстислав Романович, установив формальное первенство на Руси смоленской ветви Мономаховичей.
      Мстислав Мстиславич с новгородцами возвратился восвояси. Несмотря на удачное завершение похода, в Новгороде у него оставалось много врагов. Татищев сообщает: «Новгородцы по древнему своему безумному обычаю, возненавидев князя Мстислава Мстиславича, стали, тайно сходясь, советоваться, как бы его изгнать». Узнав, что новгородцы и шут повод избавиться от него, Мстислав предпочел сам под благовидным предлогом покинуть город (1214 г.). Он объявил новгородской знати, что идет в Галич «просить короля, чтобы оное княжение ему отдал», чему они «весьма рады были и с честию проводили его»50.
      По сообщению НПЛ, Мстислав, собрав вече, отправился в Киев. Он объявил, что покидает Новгород, потому что у него есть дела на Руси, и произнес свои знаменитые слова, выражающие понимание Мстиславом природы княжеской власти: «суть мы орудия в Руси, а вы вольны в князьях»51. Однако владимирский летописец, вопреки этому сообщению НПЛ, утверждает, что новгородцы Мстислава «выгнали»52.
      Видимо, жену и сына Мстислав оставил в Новгороде, предполагая туда вернуться53. А новгородцы, посовещавшись, решили призвать к себе на княжение зятя Мстислава — Ярослава Всеволодовича.
      В 1215 г. Мстислав, возможно, занял Галич в первый раз. Единого мнения на этот счет в историографии нет54. Косвенным свидетельством того, что Галич был занят Мстиславом и затем передан им его сюзеренам — смоленским Ростиславичам — является то, что Галич упомянут среди городов, которые младшие Всеволодовичи планировали разделить между собой в случае победы в Липицкой битве55.
      Не прошло и года, как Мстислав вернулся на новгородский престол. Его призвало вече в связи с тем, что против Новгорода начал войну изгнанный из города зять Мстислава князь Ярослав Всеволодович: «И была новгородцам горесть великая. Тогда, учинив вече, с великим смятением каялись о том, что изгнали Мстислава Мстиславича и, согласясь, послали к нему в Торопец послов, прося, чтоб вину их простил и принял снова княжение. Мстислав долго отговаривался, выговаривая им их беспутства, неверность и коварства, но после многих со слезами прошений и тяжкой клятвы, склонясь, пошел в Новгород»56.
      Въехав в Новгород, Мстислав первым делом схватил наместника Ярослава и его двор, затем собрал вече, на котором поклялся своей жизнью, что добьется победы: «Либо верну мужей новгородских и волости, либо головою сложу за Новгород». Ярослав, по сообщению НПЛ, узнав о том. что происходит в Новгороде, послал туда сто новгородцев, которых считал своими сторонниками, «Мстислава проваживать из Новгорода». Но, прибыв в город, посланники Ярослава единодушно присоединились к его противникам57.
      Затем Мстислав послал к Ярославу требование, чтоб он. если не хочет войны, оставил Торжок и освободил схваченных новгородцев. Кроме того, он просил, чтоб с дочерью его Ростислав «жил по закону честно, как надлежит, а если ему нелюбо, то б, не обижая ее ради наложниц, отпустил к нему»58. Ярослав ответил, что все князья есть братья, а Новгород — общая для них вотчина. Он пришел к новгородцам с честью, а они его обидели, и он должен им за это отомстить. А против других князей он ничего не имеет59.
      НПЛ сообщает, что Ярослав отпустил посла Мстислава без мира, а 2000 схваченных в Торжке новгородских купцов, ограбив, разослал в заточение по разным городам. Тогда Мстислав, собрав вече заявил: «Пойдем, поищем мужей своих, ваших братьев, и волости свои. Да не будет Торжок Новгородом ни Новгород Торжком, а где Святая София, там и Новгород. И во многом Бог и в малом Бог и правда60.
      Согласно Татищеву, Мстислав, не желая войны, на которую его подбивали новгородцы, предпринял попытку повлиять на Ярослава через его старших братьев Юрия и Константина, пожатовавшись им на его бесчинства. Константин послал к Ярославу, чтоб тот отпустил заложников и вернул захваченный Торжок. Ярослав «с гневом отказал». Великий князь владимирский Юрий Всеволодович, в отличие от Константина, поддержал своего младшего брата. Тогда Мстислав, предложил на вече выступить на Ярослава, «что новгородцы с охотою и великою ревностью исполнили»61.
      Дальнейшие события наиболее подробно, но в беллетризованной форме, изложены в Никоновской летописи62. Новгородская летопись содержит меньше подробностей, а о самой решающей битве сторон говорит кратко63. Владимирский летописец вообще ограничивается только констатацией факта, что имело место сражение «между князьями сыновьями Всеволода», даже не упоминая имени Мстислава Мстиславича и его союзников64.
      Первого марта, в первый день 1216 г., по тогдашнему летоисчислению, Мстислав повел новгородцев войной на Ярослава и его союзников. Но не все в Новгороде готовы были выступить против могущественных князей Владимирской Руси, силы которых значительно превосходили новгородцев и присоединившихся к ним псковичей и смолян. Так, через день после того, как Мстислав Мстиславович выступил в поход из Новгорода, к Ярославу Всеволодовичу бежало четверо бояр с семьями, которые ранее клялись в верности Мстиславу и всем новгородцам, что они со всеми заодно65.
      Первым делом Мстислав со своим союзником — псковским князем Владимиром Мстиславичем — взяв пятьсот воинов, поспешил на помощь городку Ржевка, гарнизон которого, численностью сто человек, отражал десятитысячное войско Святослава Всеволодовича. Святослав не рискнул сразиться с Мстиславичами и бежал66.
      В районе Зубцова Мстиславичи соединились со смоленской ратью под предводительством Владимира Рюриковича (младшего брата товарища Мстислава по походу на половцев в 1193 г. Ростислава Рюриковича). Мстислав предпринял еще одну попытку примирения, отправив послов в Торжок к князю Ярославу, который насмешливо спросил, о каком мире Мстислав может говорить, когда на одного его человека у Ярослава сто?67
      Новгородцы предлагали пойти на Торжок, но Мстислав решил перенести войну на территорию противника: «Если прямо пойдем, то Ярослав разорит Торжок и пожжет все села области Новгородской, и будет вред более приобретения, ибо он не оставит после себя, не разорив. Но лучше идти около в область Ярослава, которую он оборонять не оставит, и тогда увидим, что Бог даст»68. Войска Мстислава двинулись вглубь владений Ярослава, в сторону Твери, разоряя и сжигая села на своем пути. Ярослав, узнав о нападении на его земли, был вынужден оставить Торжок и уйти в Тверь.
      Союзники разоряли городки по Волге, когда ростовский князь Константин Всеволодович, старший сын Всеволода Большое Гнездо, лишенный отцом великокняжеского престола в пользу младшего брата Юрия и к тому же женатый на дочери Мстислава Романовича (который в 1212 г. с помощью Мстислава Мстиславича занял киевский престол), прислал к ним своего воеводу. Константин обещал выставить 500 дружинников против своих младших братьев Ярослава и Юрия69. Карамзин предполагал, что в результате последовавших переговоров «Мстислав заключил тайный союз с Константином и дал ему слово возвести его на престол Владимирский»70.
      А Ярослав тем временем отступил в свой удел Переславль, куда ему на помощь из Владимира выступил брат Юрий. Туда же, в свою очередь, направились Мстиславичи, Ростиславичи и Константин со своими дружинами. Ярослав из Переяславля спешил на встречу к Юрию, за ним следовали его противники. Силы противоборствующих сторон встретились под Юрьевом-Польским, где и состоялось сражение, которое вошло в историю под названием Липицкая битва.
      Мстислав в канун решающей схватки предпринял попытку поссорить Ярослава с его союзником Юрием, отправив к последнему посла со словами: «Клянемся, от тебя нам нет обиды, обида нам от Ярослава». На это Юрий ответил, что он заодно с братом Ярославом71. Тогда Мстислав, понимая что теперь все зависит от воли Ярослава, в очередной раз попробовал уладить дело миром и послал к нему переговорщика, предлагая на прежних условиях (возвращение захваченных новгородских владений и освобождение заложников) не допустить кровопролития. Ярослав заносчиво отказался, обещая не только не возвращать захваченное, но и казнить всех новгородцев, насмехаясь над «великой, глупостью» Мстислава и его союзников, попавших в безвыходное положение «как рыба, оказавшаяся на суше»72.
      Тогда союзники предприняли последнюю попытку уладить конфликт и отправили посольство к обоим князьям. Очевидно, что столь настойчивые попытки переговоров младшие Всеволодовичи восприняли как проявление слабости и бросили вызов Константину, которому их противники требовали отдать Владимир: «победи нас, и вся земля твоя будет»73. Теперь все возможности договориться миром были исчерпаны, и все должна была решить битва. Юрий и Ярослав были полностью уверены в своей победе, полагаясь на собранное со всей владимирской земли многочисленное воинство74.
      Впрочем, и среди владимирских бояр были люди здравомыслящие и осторожные. Один из них посоветовал князьям не смотреть на малочисленность войска противника и не забыть, что Ростиславичи — князья мудрые и храбрые, что новгородцы, псковичи и смоляне усердны в бою, что князю Мстиславу «от Бога дано храбрости больше всех и есть у него мужи зело храбрые и великие богатыри как львы и как медведи, не чувствующие на себе ран...»75. Эти слова не были услышаны. Боярина обвинили в том, что он от старости выжил из ума. Владимирские бояре убеждали своих князей, что никто не сможет им противостоять: даже если вся Русь вместе с половцами объединится против земли суздальской, то они врагов закидают седлами и побьют одними кулаками76.
      Дружины противоборствующих сторон расположились на противоположных высоких холмах (названных летописцем «горами»), между которыми лежал труднопроходимый заболоченный буерак («дебрь»). Опять послали к Юрию Всеволодовичу с предложением или взять мир, или выбрать место, удобное для сражения. Это предложение также было отвергнуто. Всеволодовичи чувствовали себя уверенными на вершине неприступного холма, который они укрепили как крепость кольями и плетнями. Они в ответ передали: «Пойдите через болото и дебри эти, обычно свиньи так делают и в грязи валяются»77.
      На совете князей перед битвой Мстислав Мстиславич предложил, несмотря на неблагоприятный для нападения рельеф местности, атаковать позиции противника: «гора нам не поможет, и не победит нас, ибо нам есть вся помощь от Бога. Бог дает помощь каждому по правде. Так пойдем на них. ничего не боясь»78.
      Новгородцы и псковичи со своими князьями заняли центр позиции. Напротив них выстроил свои полки Юрий. Перед сражением Мстислав вдохновлял полки на бой. призывая не думать о бегстве, забыть о семьях и умереть друг за друга79.
      Летописец красочно описывает последние минуты перед боем. Полки сходились, испытывая ужас перед тем, что люди одного рода и племени будут проливать кровь не за что. День был солнечный и очень знойный. Внезапно подул сильный ветер, раздались беспрестанные раскаты грома, засверкали страшные молнии. И всем стало страшно. Дружины стояли друг против друга, не нападая, но и не желая мира, рассвирепев, словно звери80.
      Новгородский летописец, восхищенный мужеством своих земляков, о сражении сообщает только одну подробность: новгородцы заявили Мстиславу, что не хотят погибать верхом и, сойдя с коней, сняв штаны («порты») и сапоги, босые бросились в атаку на полки Ярослава Всеволодовича81. Никоновская летопись, несмотря на то, что в ней содержится более подробное описание этой битвы, про такую примечательную подробность не упоминает.
      Причина столь странного поведения новгородцев объясняется тем. что преодолеть верхом заболоченный и заросший кустарником буерак и подняться по скользкому от размытой ливнем грязи склону крутого холма пешим было проще, чем конным. И босиком это было сделать удобнее, чем в сапогах. Об этом свидетельствует летописец, описывая, как конь под ведущим в атаку новгородцев воеводой застрял в буераке, и они, не дожидаясь пока тот выберется, сами бросились в атаку82.
      Видя, что нападавшим способствует успех, и они уже громят врагов на вершине горы, Мстислав бросит в атаку, решившую исход битвы, конную дружину. Никоновская летопись, описывая это сражение, в котором «лилась кровь как вода», сообщает, что Мстислав Мстиславич со своими полками трижды проходил сквозь полки Юрия и Ярослава и «сам был крепок и мужественен и великую силу имел и усердство, нещадно секя топором». В какой-то момент боя на Мстислава напал не узнавший его знаменитый ростовский богатырь Александр Попович, находившийся на службе у Константина Всеволодовича. Чуть было не рассек он его мечом, но Мстислав «возвопил», что он князь новгородский, и «так спас его Бог от смерти». Богатырь посоветовал Мстиславу не рисковать самому жизнью в бою, а руководить полками, так как, если князя убьют, то и его войско погибнет83.
      Видя, что противник побеждает, Ярослав, а за ним Юрий и другие князья бежали, а их полки были разбиты наголову. Говоря о результатах сражения, новгородский летописец пишет о таком бесчисленном числе убитых и пленных, что не увидеть, не помыслить, невозможно84.
      Одной из главных причин разгрома Всеволодовичей стал низкий моральный дух их войск — мобилизованные князьями крестьяне не желали умирать за то, чтобы Ярослав отомстил новгородцам за якобы нанесенные ему обиды. А для новгородцев поражение в этом сражении означало не только гибель иx самих, но и последующее возмездие для их близких. Поэтому они сражались, не зная страха, чем вселили во врага ужас, который привел к паническому бегству с поля боя.
      Победители не преследовали разбегавшихся в разные стороны врагов, а занялись грабежом обоза и сбором трофеев на поле боя. Мстислав призвал «братьев новгородцев» не искать «корысть», а продолжить сражение, указывая на то, что недобитый противник может вернуться и нанести им поражение85. Но его не слушали.
      Только на следующий день союзники покинули поле битвы и выступили на Владимир. Они окружили город, в котором той же ночью начался пожар. Возможно, его устроили сторонники Константина Всеволодовича86. Костомаров перечислил все три возможных варианта: «случай», «зажигательство в пользу осаждающих или метание огня через стену»87.
      Новгородцы хотели воспользоваться тем, что во Владимире вспыхнули пожары, и пойти на штурм, но Мстислав не позволил это сделать88. «Он [Мстислав] не желал побеждать пользуясь несчастием ближних, не желал извлекать из этого несчастия выгоды для себя; только победа в открытом и честном бою имела для него силы и привлекательность»89.
      На следующий день Юрий Всеволодович, который накануне призывал владимирцев оборонять город, вышел просить мира. Приняв капитуляцию, союзники отправились к Переяславлю, в котором находился Ярослав. Он последовал примеру брата и сдался на милость победителей. Несмотря на богатые дары и мольбы о прошении Мстислав послал забрать свою дочь и оставшихся в живых заложников новгородцев90.
      Ярослав отправил Мстиславу челобитную, уговаривая вернуть ему жену, прося прощения, утверждая, что его раскаяние искреннее. Но Мстислав не вернул ему дочь, ответив: «услышим и подумаем насколько истинно раскаяние твое»91.
      Победа в этой войне имела для Новгорода «высокое нравственное значение», показав, «что нельзя безнаказанно нарушать его права и самостоятельность»92. «С оружием в руках новгородцы отстояли свою вольность, которая отныне делается вполне законным его [Новгорода] достоянием»93.
      Липицкая битва принесла Мстиславу славу — никто не наносил такого поражения Владимиро-Суздальской Руси. Это была вершина его жизненного пути: «никогда уже не пользовался он таким влиянием и уважением как в то время»94.
      Одержав блестящую победу над младшими Всеволодовичами, Мстислав вернулся в Новгород, где пробыл недолго. Оставив в городе жену и сына Василия и взяв с собой нескольких бояр (как полагает Соловьёв, в качестве заложников безопасности своей семьи), он отбыл в Киев (1217 г.)95.
      Видимо, причиной отъезда стали галицкие дела: «Мстислав Мстиславич, возвратясь в Новгород, жалея о Галицком княжении и не могши без плача слышать частых от галичан жалоб, не долго медля, поехал из Новгорода в Киев, чтоб со Мстиславом Романовичем о том советоваться и стараться Галич от такого утеснения избавить»96. Галичане жаловались на притеснение со стороны захвативших город венгров.
      В Киеве князья долго совещались о том «как бы галичанам помощь учинить и от насилия венгров избавить». Но, из-за вражды с черниговскими князьями пойти войной на Галич не рискнули и ограничились посольством к венгерскому королевичу Коломану с требованием не притеснять галичан в вере, а самому обратиться в православие, «ибо того его неисполнения и русских в вере утеснения князи русские терпеть ему не будут». Коломан в ответ от принятия веры отказался, а жалобы галичан назвал клеветой97. Мстислав Мстиславич вынужден был возвратиться в Новгород.
      В Новгороде он арестовал одного из бояр и захватил его имение. На следующий год подобную расправу Мстислав учинил в Торжке. Впрочем, схваченные по его приказу бояре впоследствии были выпущены на свободу. Как князь распорядился присвоенным имуществом бояр — неизвестно98.
      В том же году Мстислав созвал вече и сказал новгородцам: «Кланяюсь святой Софии, гробу отца моего и Вам; хочу поискать Галича, а вас не забуду; дай мне бог лечь подле отца у святой Софии». Новгородцы настойчиво упрашивал и князя остаться, но так и не смогли удержать его (1218 г.)99. Так закончилось княжение Мстислава в Новгороде, которое, по словам Бузескула, «было блестящей и лучшей порой во всей истории этого города»100.
      Мстислав покинул Новгород навсегда. Начался заключительный этап его жизни, который был связан с Галичем. Галицко-волынская летопись говорит о двух походах Мстислава на Галич. Первый она относит к 1217 г., указав, что Мстислав пришел с половцами, а из Галича «вышел Филя (венгерский полководец Фильней. — А.Н.) со многими уграми и ляхами, взяв с собою галицких бояр», не сообщая ни о сражении, ни о его результатах101.
      Второй поход — в записи под 1219 г., в которой речь идет о захвате Галича Мстиславом в 1221 году. В ней говорится о том, что была «жестокая битва», в которой победил Мстислав. Венгры и поляки бежали, было убито множество из них и захвачен венгерский военачальник «величавый Филя». После этого была битва у городских ворот, осада церкви, превращенной, по приказу Коломана, в цитадель, защитники которой сдались, страдая от голода и жажды. Подводя итоги битвы, летописец пишет: «... все ляхи и угры были перебиты, а некоторые взяты в плен, а другие, убегая, утонули или же были убиты смердами, но никто из них не спасся»102.
      Крайняя скупость описания придворного летописца Даниила Романовича объясняется тем, что сам Даниил в этих событиях не участвовал. То, что он не пришел на помощь своему тестю в решающей битве за Галич, летописец объясняет тем, что князю помешали поляки, которые его задержали103. Но, как только Мстислав одержал победу и занял галицкий престол, Даниил тут же приехал к нему104.
      НПЛ сообщает о захвате Мстиславом Галича в 1219 г., не добавляя никаких подробностей сражения за город105. Лаврентьевская летопись упоминает о том, что Мстислав овладел Галичем в 1221 году»106. Согласно Никоновской летописи, походов Мстислава на Галич было три: первый — в 1218 г., второй — в 1219 г., третий — в 1221 году.
      В ходе первого похода в 1218 г. состоялась битва под стенами Галича, в которой Мстислав и смоленский князь Владимир Рюрикович разбили венгеро-польско-чешское войско, взяли Галич, пленили венгерского королевича, которого затем отпустили, заключив мир с королем. В том же году венгры «выгнали» Мстислава, вновь посадив королевича107.
      В 1219 г. Мстислав, которого летописец называет торческим князем (видимо, Мстислав, изгнанный из Галича, не вернулся в Новгород, а сел в Торческе), с киевским князем Мстиславом Романовичем и половцами предпринял попытку отбить Галич. Союзники полдня бились под стенами Галича и «разошлись по земле воевать, много зла сотворили, города и села пожгли и взяв большой полон ушли восвояси»108.
      И, наконец, о третьем походе в 1221 г. летописец пишет буквально следующее: Мстислав разбил множество венгров, пленил королевича и сел в Галиче109. Никаких подробностей об имевшей место под Галичем грандиозной битве, в которой участвовала, с одной стороны, коалиция русских князей и половцы, с другой, поляки, венгры и галичане, и эта летопись не сообщает.
      Татищев также описывает три похода с участием Мстислава на Галич. В отличие от Никоновской летописи, говоря о походе 1218 г., Татищев сообщает, что королевич Коломана не был пленен, а бежал в Венгрию после жестокого боя близ Галича с дружинами Мстислава и его братича Владимира Рюриковича смоленского. В ходе сражения Коломану показалось, что галичане, сражавшиеся на его стороне, «не бились как надлежит», и венгерский королевич бежал, опасаясь того, что они переметнутся на сторону Мстислава. Но уже через три месяца Коломан вернулся из Венгрии с «великим войском». «Мстислав, видя, что удержаться трудно, вышел из Галича» и с Владимиром Рюриковичем возвратился в Смоленск, а в Галиче вновь сел Коломан. «И было от венгров галичанам тяжелее, нежели прежде»110.
      В 1219 г. киевский князь Мстислава Романович, «с братаничем своим Мстиславом Мстиславичем и другими князьями, собрав войска, пошли к Галичу. А королевич, не смея против их выйти в поле, укрепился в Галиче». Русские князья полдня штурмовали город, но решив, что Галич им не взять, «пошли по области, многие села и города пожгли и сколько венгров где нашли, побрав в плен, возвратились». Больше всего от этого набега пострадали галичане, которым и от венгров и от русских было «тяжелое утеснение и разорение»111. Видимо после этих событий Мстислав заключил с Коломаном мирный договор112.
      Причиной следующего похода, который Татищев относит к 1220 г., было обращение галичан к великому князю Мстиславу Романовичу с жалобою на королевича Коломана, который, «преступив свое клятвенное обещание, веру их порицает, церковь соборную в латинскую обратил и священников оной изгнал, многих бояр и купцов богатых замучил, имение их ограбил, а иных и умертвил, понуждая к вере папежской»113.
      Великий князь «созвал всех князей на совет в Киев и, объявив им все о галичанах, требовал их совета и помощи. Они же после довольного рассуждения согласились все идти на Галич и прилежать оный от папистов освободить, посадить русского князя или принудить Коломана принять веру русскую, а папистов всех выгнать»114. Таким образом, casus belli для объявления войны с целью захвата Галича был найден.
      Мстислав Мстиславич послал Коломану ультимативное требование принять православие и изгнать католических священников, в противном случае грозя объявлением войны. Коломан послал за помощью к отцу и польскому князю, которые немедленно пришли к Галичу «с великими войсками». Под началом великого князя киевского Владимира Рюриковича было 50 тыс. воинов, 17 русских князей и 25 тыс. половецких наемников115. О численности войск противной стороны Татищев не сообщает.
      Первая стычка передовых сил состоялась на реке Сыреть, где Мстислав Мстиславич с Ростиславом Мстиславичем разбили венгерскую стражу. Затем состоялась битва основных сил. Сначала поляки напали на Мстиславичей и почти их разбили, но пришедшие на помощь половцы принудили их остановиться. В центре шла «прежестокая битва» между венграми и дружинами под командованием Владимира Рюриковича. Мстислав Мстиславич. «видя своих многих уже побитых», поручил Ростиславу удерживать поляков, взял лучших 2000 половцев и свою дружину, обошел врагов и на пап на них с тыла. Поляки, были разбиты. Победители прибегли к военной хитрости: захваченное польское знамя оставили поднятым. Поляки, думая что под ним собирает полки князь Лешек, устремились к нему, «а русские ловили их, как птиц на притраве»116.
      В это время на другом фланге черниговский князь Мстислав Святославич разбил галичан и зашел в тыл венграм. Королевич Коломан вынужден был отступить в Галич. В бою венгров погибло более 20 тыс., в плен взято 3 тысячи. Поляков погибло 3 тыс., еще больше попало в плен. Погибли два русских князя, более 3 тыс. русских и половцев до тысячи. «Многие же князи русские ранены были. Князь великий пробит был копьем в бедро, Владимир Рюрикович двумя стрелами уязвлен и в ногу копьем, Мстислав Мстиславич двух коней погубил, но от раны Бог избавил»117.
      Союзники подступили к стенам Галича и на протяжении 17 дней штурмовали их, одновременно запрудив реку и оставив город без воды. «И когда воду от города отняли, в тот же день учинился жестокий в городе пожар, а полки шли на приступ». Коломан вынужден был прислать послов просить мира. Великий князь согласился на мир на условиях отречения Коломана и его отца от Галича и выплаты 14 тыс. гривен (более 3 т серебра).
      Победители разделили между собой захваченную добычу и трофеи: «Галич же отдали за показанную храбрость Мстиславу Мстиславичу, польских пленников Владимиру Рюриковичу за многие его беды. Он же взял за них 2000 гривен серебра. И так все разошлись, каждый в свое владение, а половцев князь великий, одарив и дав им по договору обещанное из пожитков венгерских и польских, отпустил чрез поля, а Коломана [до получения выкупа] послал с достаточною стражею в Торческ»118.
      Дополняет подробностями, неизвестными Татищеву, описание этой битвы польский хронист Ян Длугош. Согласно Длугошу, военные действия начались по инициативе венгерского короля, который, «стыдясь изгнания своего сына Коломана из Галицкого королевства... с большим тщанием и не жалея денег, подготовил большой поход на Русь»119.
      На помощь венграм князь Лешек Белый прислал «значительное войско из польских воинов». Союзники соединились под стенами Галича. Венгерское вел Аттила Фильня (Филя по Ипатьевской летописи), польское — «выдающийся военачальник» из Кракова Николай. Им навстречу выступили четыре русских князя: Мстислав Мстиславич, Владимир Рюрикович, Ростислав Давидович и Ростислав Мстиславич, а также «огромное» половецкое войско, «вдвойне превосходившее по числу и венгров, и поляков». Коломан приготовил к обороне городские стены, а внутри города была возведена цитадель вокруг церкви Святой Марии. Оставив в городе гарнизон из «наиболее храбрых воинов», союзники выступили из Галича и напали на противника120.
      Поляки разбили и обратили в бегство войско Владимира Рюриковича. Преследуя отступающих, «многих поражая и беря в плен», они думали, что уже одержали полную победу. В это время им в тыл ударил Мстислав с половцами и «без труда их разбил и уничтожил». В плен попал командующий венгерским войском воевода Фильней. Потерявшие военачальника венгры «пали духом и были совершенно уничтожены половцами». Тем временем поляки, завершив преследование, возвратились с добычей, «ведя с собой великое число пленников, не зная о поражении, постигшем венгров и галичан, и распевая родные песни в уверенности, что одержали полную победу», и неожиданно для себя попали в окружение.
      Длугош красочно описал последствия побоища, закончившегося резней побежденных: «Число погибших нельзя было даже сосчитать, так что реки стати красными от крови, а стенания умиравших и раненых были слышны в гатицкой крепости. Непогребенные трупы убитых лежали, как песок, и не было вокруг Галича никого, кто мог бы похоронить павших. Половцы же завладели множеством ценной добычи: конями, оружием, одеждами, уведя также в свою землю множество венгров и поляков, которым предстояло вечное рабство. А Мстислав Мстиславич, одержав победу и гордо злоупотребив победой, приказал своим русским не оставлять в живых ни одного венгра или поляка»121.
      Затем наступил черед Галича, в котором затворился гарнизон во главе с королевичем Коломаном. Трижды Мстислав пытался уговорить осажденных открыть ворота и сам, и с помощью пленного воеводы Фильнея и некого Дмитрия. Началась осада. Осаждавшие сделали подкоп, ночью проникли за стены и открыли одни из городских ворот. Узнав о том, что противник вошел в город, королевич Коломан с женой и лучшими воинами укрылся в укреплении вокруг церкви Святой Марии. Через некоторое время он, мучимый жаждой и голодом, был вынужден сдаться на милость победителя, получив обещание, что ему сохранят жизнь. Пленных Мстислав раздал половцам и своим дружинникам, а самого королевича под охраной направил в Торческ.
      «Когда вестника о таком поражении привели к венгерскому королю, тот, пораженный глубоким горем, ударяя себя кулаком в лоб, дал волю слезам, оплакивая свое столь позорное поражение». Король Андраш II послал посольство к Мстиславу, требуя отпустить сына и пленных, угрожая войной. Мстислав, не испугавшись его угроз, в ответ пообещал разбить венгров, если они явятся. Тогда король, прислушавшись к совету придворных, умерил свой гнев и послал второе посольство, в этот раз предлагая мир на устраивавших Мстислава условиях. Oтдельное посольство прибыло и от королевы, которая умоляла отпустить ее сына. «Мстислав же, опасаясь, что, если он отпустит Коломана, то против него возобновится война, отказался освободить Коломана»122.
      Отметив победу в Киеве у князя Мстислава Романовича, где, по утверждению Длугоша, он провел много дней в празднествах и удовольствиях, Мстислав вернулся в Галич и стал в нем княжить123. Галицкое княжение Мстислава продолжалось шесть лет — до 1227 года.
      В 1223 г. к Мстиславу в Галич прибыло посольство от его тестя хана Котяна с дарами для русских князей: «кони и верблюды и буйволы и девки». Котян молил Мстислава помочь против врагов, которые «сегодня нашу землю отняли, а завтра вашу отнимут». Мстислав обратился к русским князьям со словами: «братья если мы им [половцам] не поможем, то они соединятся с ними [Ордой] и их сила будет больше124.
      На совете князей в Киеве было принято решение помочь половцам. Соединенные рати, во главе которых стояли «старшие Русской земли» три князя Мстислава (Мстислав Романович киевский, Мстислав Святославич черниговский и Мстислав Мстиславич галицкий) двинулись в степь125. Русско-половецкие полки, вступая в стычки с передовыми отрядами противника, дошли до реки Калка, где и состоялась битва с основными силами Орды.
      Некоторые историки полагают, что одной из причин поражения в этой битве было то, что Мстислав возжелал «один воспользоваться честию победы» и напал на врага, не поставив в известность других князей126. Галицко-волынский летописец обвинил в том, что часть русских дружин не приняла участия в битве, Мстислава. Но причиной этого, по его мнению, были не амбиции, а ссора между князьями127. Новгородский летописец не обвиняет Мстислава «в зависти» и не говорит о вражде между старшими князьями. Действительно, всех трех Мстиславов связывали длительные отношения: Мстислав киевский был обязан Мстиславу галицкому своим престолом. Мстислав черниговский участвовал вместе с ним в битве под Галичем в 1221 году. Делить между собой им было нечего. По версии НПЛ, в поражении в битве на Калке виноват Мстислав киевский, который, видя отступающие под натиском ордынцев русские дружины, не пришел им на помощь, оставшись в своем укрепленном лагере128.
      Татищев также пишет о конфликте между двумя Мстиславами. Согласно его описанию битвы на Калке, Мстислав шел с передовыми полками, когда показались главные силы Орды. Ему посоветовали отступить к полкам великого князя, но он, надеясь на свою храбрость, а больше из несогласия с Мстиславом киевским, не дав ему знать о приближении противника, решил дать бой самостоятельно129.
      Но, когда Мстислав увидел великое множество врагов, он направил гонца к великому князю, призывая его идти со своей дружиной на помощь. «Великий князь вельми тем оскорбился, что Мстислав без воли его и согласия так далеко ушел», и прислал сказать, что на помощь прийти не успеет130.
      Не дождавшись поддержки от киевского князя, половцы и их русские союзники вынуждены были отступить к Днепру. Мстислав Мстиславович с остатками своей дружины переправился на другой берег. Классики отечественной истории приписывают ему приказ порубить все ладьи, чтобы оторваться от преследователей. Татищев объясняет поступок Мстислава «беспамятством», Карамзин ссылается на то, что на него повлияло «ужасное непостоянство судьбы»131.
      Очевидно, что история про порубленные ладьи — вымысел. Ни Лаврентьевская летопись, ни Галицко-Волынская об этом эпизоде не сообщает. Новгородский летописец пишет, что ладьи только оттолкнули от берега, не указывая на то, что это было сделано по приказу Мстислава132.
      Если предположить что Мстислав действительно распорядился уничтожить ладьи, то скорее его действия были вызваны не страхом преследования, а стремлением спасти жизни отступающих ратников, что было единственно верным решением в данной ситуации. Кроме того, отрезав путь к отступлению своим союзникам, которые не принимали участия в битве, наблюдая за ней со стороны, Мстислав тем самым вынуждал их принять бой. Ведь, если бы князь Мстислав Романович, который был обязан своим киевским престолом Мстиславу Мстиславичу, ударил во фланг и тыл ордынцам, преследовавшим его отступавших воинов, исход сражения мог быть совсем другим. Впрочем, Мстислав Романович боя не принял и предпочел сдаться, поверив ложным обещаниям, чем обрек на бесславную гибель себя и всех, кто был под его началом.
      Последний этап жизни князя, по словам Бузескула, явил не того Мстислава, который был героем Липицы. «Не подвигами и проявлением блестящих качеств, а напротив, колебаниями, ошибками и признаками какой-то слабости богата эта эпоха жизни славного князя». И причиной этого, якобы, стало следующее: «На берегах Калки Мстислав потерял не только свою дружину, но и славу победителя, веру в себя и в свое счастье»133.
      После этой битвы разгорелся конфликт между Мстиславом и его зятем Даниилом. Уже сам факт того, что Мстислав завладел Галичем, делал его соперником Даниила Романовича, который считал, что город принадлежит ему по праву наследования. Но только после событий на Калке, в которых Даниил проявил себя не с лучшей стороны, бежав с поля боя, до этого скрытый конфликт перешел в активную стадию. В 1225 г. давний противник Даниила, его двоюродный брат Александр Бельзский убедил Мстислава присоединиться к походу против Даниила. Отряд, посланный Мстиславом, был разбит, и Даниил со своими союзниками-поляками начал опустошать галицкую область. В ответ Мстислав обратился за помощью к своему тестю хану Котяну. Большое половецкое войско во главе с ханом пришло на Русь. Тогда Даниил предложил уладить дело миром. Мстислав простил зятя и одарил его богатыми подарками. Он простил и Александра Бельзского, которого обвинили в том, что война между Мстиславом и Даниилом началась из-за его интриг134.
      Тем временем в Галиче один из бояр убедил остальных, что Мстислав задумал привести против них половцев. Бояре бежали из города. Мстислав послал за ними своего духовника, который убедил беглецов вернуться. Виновник инцидента, боярин Жирослав, был в наказание изгнан (1226 г.)135.
      Мстислав, укрепляя свои позиции в Галиче, в котором многие бояре были настроены провенгерски, выдал свою младшую дочь Марию за венгерского королевича Андрея [Андраш Галицкий], дав за ней в приданное город Перемышль136. Придворный летописец Даниила Романовича утверждал, что это было сделано «по совету лукавых бояр галицких»137.
      Это событие отражает политическую ситуацию в Галиче после его захвата Ростиславичами, посадившими на княжеский престол своего ставленника Мстислава. Галицкий нобилитет, контролировавший вече, добивался реализации своего права свободного выбора князя, и его симпатии к этому времени были на стороне венгерского короля Андраша II, а не узурпатора Мстислава. Поэтому, несмотря на попытку Мстислава загладить конфликт заключением династического брака своей дочери с сыном венгерского короля, галицким боярам удалось спровоцировать очередную войну с венграми (1226—1227 гг.). Королевич Андрей из Перемышля бежал в Венгрию и начал собирать войско. Его отец, король Андраш II, двинулся на галицкие земли. Мстислав выступил навстречу. Венгры взяли два города. В битве под Звенигородом Мстислав разбил их. «Король пришел в смятение и ушел без промедления из этой земли»138.
      Несмотря на эту победу Мстислав, убедившись в том, что ему не дадут править в Галиче, передал княжение венгерскому королевичу Коломану, а сам удалился в Торческ (1227 г.). Карамзин называет это беспримерным случаем и обвиняет Мстислава в легкомысленности139. Галицко-волынская летопись утверждает, что принять такое решение Мстислава убедили галицкие бояре, которые внушили ему мысль о том, что он не сможет княжить в городе, где его не хотят. А сам Мстислав больше всего желал отдать Галич своему любимому зятю Даниилу. Но бояре не позволяли этого сделать, говоря ему: «Если отдашь королевичу, то, когда захочешь, сможешь взять у него. Если отдашь Даниилу, не будет вовек твоим Галич»140.
      Чем же руководствовался Мстислав, добровольно передавая Галич венгерскому королевичу? Было ли это проявлением слабости и неискушенности в политических делах или корыстным расчетом, основанным на надежде снова приобрести утраченное? А, может быть, в данной ситуации Мстислав просто действовал как последовательный сторонник приоритета вечевого права над княжеской властью?
      Власть венгерской короны более отвечала интересам галичан, гарантируя им беспрецедентные для своего времени экономические и политические свободы. Коломан, заняв галицкий престол, должен был распространить на галицкое боярство положения подписанной его отцом в 1222 г. «Золотой буллы» (аналога английской Великой хартии вольностей), на основании которой венгерская и хорватская знать получила освобождение от уплаты налогов, и «Закон Андраша» от 1224 г., по которому трансильванские саксонцы получали самоуправление. Ничего подобного этим правовым актам, ограничивающим власть князя и гарантирующим права местной знати, на Руси не существовало. И, в этом смысле, передавая княжескую власть венгерскому королевичу, Мстислав действовал как мудрый и дальновидный политик, для которого общественные интересы были выше личной выгоды.
      Впрочем, нельзя исключить, что, передавая галицкий престол своему венгерскому зятю, Мстислав продолжал «рубить ладьи». Своему волынскому зятю он отказал в Галиче, потому что Даниил Романович, несмотря на то, что накануне был осыпан богатыми дарами в знак примирения, не пришел Мстиславу на помощь, когда началась очередная война с венграми. От обязательств перед смоленскими Ростиславичами Мстислав Мстиславич, очевидно, счел себя свободным. Мстислав Романовича погиб в битве на Катке. Его приемника на великокняжеском столе в Киеве Владимира Рюриковича, участника Липицкой битвы. Мстислав считал товарищем, но не своим сюзереном. Оставить Галич своим сыновьям Мстислав не решился, потому что понимал, что они его не смогут удержать.
      Галицкий летописец утверждает, что Даниилу все же удалось убедить тестя в том, что «иноплеменники» не должны владеть Галичем, и Мстислав даже пообещал ему призвать на помощь половцев и совместными усилиями вернуть город Даниилу141. Но даже если это действительно было так, сдержать свое обещание Мстислав не смог. Он умер в 1228 г. по пути в Киев, перед смертью постригшись в монахи и приняв схиму142. По Длугошу, Мстислав скончался на пути из Понизья (Подолья) в Торческ и был погребен в киевской церкви Святого Креста, «которую сам построил»143.
      Придворный летописец Романовичей сообщает, что перед смертью Мстислав «очень желал видеть сына своего Даниила... Мстислав хотел поручить свой дом и своих детей князю Даниилу, ибо имел он к нему великую любовь в своем сердце». Но этим намерениям помешали коварные галицкие бояре144.
      НПЛ о смерти князя, которого всего лишь десятилетие тому назад новгородцы не хотели отпускать, клянясь ему в верности, не упоминает.
      Соловьёв подводит итоги жизни Мстислава словами: «князь знаменитый подвигами славными, но бесполезными»145. На первый взгляд, такая оценка соответствует действительности. Свое восхождение к славе Мстислав начал как победитель «поганых» половцев, а закончил как их союзник. Боролся за вечевые свободы, но оказывался жертвой интриг противоборствующих боярских группировок. Был бесстрашным воином, а умер с репутацией труса, бежавшего с поля боя. Нарушил завещание Всеволода и освободил Новгород от его сыновей, но вскоре там все вернулось на круги своя. Изгнал венгра из Галича, но потом добровольно вернул его.
      Следует отметить еще одно обстоятельство, возможно, имеющее отношение к оценке деятельности Мстислава. Имя Мстислав было одним из родовых имен Рюриковичей, широко распространенным у Мономаховичей. После смерти Мстислава Мстиславича оно вышло из употребления. Было ли это просто вопросом изменения вкусов или связано с тем, что имя Мстислав приобрело негативный смыл?
      Не следует забывать, что Мстислав, занимая низкое место в княжеской иерархии, всегда был лишь исполнителем чужой воли — своего сюзерена или вечевого собрания. Поскольку у него не было наследственного удела, его поведение разительно отличалось от поведения главных героев летописных сводов — князей-собственников определенных областей, которыми они распоряжались по своему усмотрению. Появление Мстислава в летописях было случайностью (о первой половине его жизни мало что известно) и поэтому диссонировало с образами воспетых придворными летописцами удельных властителей.
      Так или иначе, но Мстислав вошел в историю как один из былинных богатырей, главными чертами которого были смелость, благородство и миролюбие — качества столь редкие для властителей и поэтому столь ценные и важные для потомков.
      Примечания
      1. Владимир Даль слово «удатный» толкует как «удалой, удалец, храбрый, смелый, доблестный, отважный, притом расторопный, толковый, которому в отваге всегда удача», приводя в пример сообщение Ипатьевской летописи «Мстислав великий. удатный князь, умре, летописи». ДАЛЬ В.И. Толковый словарь живого великорусского языка. Т. 4. СПб. 1882, с. 483.
      2. КАРАМЗИН Н.М. История Государства Российского. Т. 3. СПб. 1818, с. 252.
      3. СОЛОВЬЁВ С.М. Сочинения. Т. 2. Кн. I. М. 1988. с. 586.
      4. БУЗЕСКУЛ В.П. Князь торопецкий Мстислав Мстиславич. — Журнал Министерства народного просвещения, ч. CCXXVIII. СПб. 1883, с. 217.
      5. Там же, с. 216.
      6. Там же, ч. CCXXVI. с. 221.
      7. Карамзин предполагал, что Мстислав был сыном первой жены Мстислава Храброго, у которого было еще двое детей от второй жены. КАРАМЗИН Н.М. Ук. соч., с. 111. пр. 158.
      8. Ипатьевская летопись. Полное собрание русских летописей (ПСРЛ). Т. 11. СПб. 1908, с. 609.
      9. СОЛОВЬЁВ С.М. Ук. соч., г. 2, кн. 1. с. 708, прим. 388.
      10. Лаврентьевская летопись. ПСРЛ. Т. I. М. 1997, л. 153об.
      11. ЛИТВИНА А.Ф.. УСПЕНСКИЙ Ф.Б. Выбор имени у русских князей в X—XVI вв. Династическая история сквозь призму антропонимики. М. 2006, с. 265.
      12. Густынская летопись. ПСРЛ. Т. XL. СПб. 2003, л. 124об.
      13. ПСРЛ. т. II, с. 731.
      14. STRYJKOWSKIJ М. Kronika Polska, Litewska, Zmudzka i wszvstkiej Rusi. Warszawa. T. I. 1846. c. 225.
      15. Летописный сборник, именуемый Патриаршею или Никоновскою летописью. ПСРЛ. Т. X. СПб.
      16. «Дай мне бог лечь подле отца у святой Софии». НПЛ, л. 88об.
      17. URL: saintsofianovg.ru/drevnosti/nekropol-sofiyskogo-sobora.
      18. ПСРЛ. т II. с. 677. 678.
      19. СОЛОВЬЁВ С.М. Ук. соч., с. 639.
      20. ПСРЛ, т. И. с. 697, 708.
      21. НПЛ, л. 63об.
      22. ПСРЛ. т. 1.л. 141об.—142.
      23. О том. что Мстислав был женат на дочери половецкого хана Котяна, пишет Ипатьевская летопись. ПСРЛ. т. II. стб. 747.
      24. Там же, т. I, л. 145об.
      25. Непонятно, почему Татищев называет Мстислава «младым», ведь даже если предположить, что он родился в 1180 г., то в 1208 г. ему уже было почти тридцать лет. А если предположить, что он был не младшим, а старшим сыном Мстислава Ростиславича или сыном Мстислава Изяславича — то около сорока. ТАТИЩЕВ В.Н. Собр. соч. в 8 томах. История Российская. Т. III. М. 1994, ч. 2, с. 177.
      26. Лаврентьевская летопись под 1209 г. называет Торопец волостью Мстислава. ПСРЛ. т. 1, л. 148.
      27. КАРАМЗИН Н.М. Ук. соч., с. 126.
      28. БУЗЕСКУЛ В.П. Ук. соч., с. 235.
      29. НПЛ. л. 73.
      30. ТАТИЩЕВ В.Н. Ук. соч.. с. J83.
      31. НПЛ, л. 76.
      32. Там же.
      33. Новгородский летописец приводит слова из обращения Всеволода Юрьевича к Мстиславу: «... ты мне есть сын, а я тебе отец». Это указывает на то, что великий князь признает его своим вассалом. НПЛ, л. 76.
      34. «Той же зимой великий князь Всеволод послан своего сына. Константина, с братьями его на Мстислава Метиславича на Торжок. Мстислав же, узнав, что идет на него рать, ушел из Торжка в Новгород, а оттуда в Торопец в свою волость». ПСРЛ, т. I, л. 148.
      35. Татищев приводит следующие слова Константина: «... новгородцы ныне от страха мира просят, а когда увидят, что мы более от них, нежели им терпеть можно, требуем, то конечно все совокупно, вооружась, будут себя оборонять. Тогда нам нужно их оружием принудить. Но кто может на великие войска и лучшие в бою порядки надеяться? И если им счастие выпадет, то мы примем стыд и вред, а они более возгордятся». ТАТИЩЕВ В.Н. Ук. соч.. с. 184 —185.
      36. НПЛ, л. 76.
      37. Там же, л. 77.
      38. КОСТОМАРОВ Н И. Русская республика. М. 2014, с. 59—60.
      39. НПЛ, л. 77—77об.
      40. Там же. л. 77об.—78.
      41. Там же, л. 78—78об.
      42. Летописец Переяславля Суздальского. ПСРЛ. Т. XLI. М. 1995, л. 539.
      43. ТАТИЩЕВ В.Н. Ук. соч.. с. 189.
      44. НПЛ, л. 79.
      45. ТАТИЩЕВ В.Н. Ук. соч., с. 189.
      46. Там же.
      47. «Мстислав Мстиславич стал звать новгородцев на вече, но они не пошли, тогда он, перецеловавши всех, поклонился и пошел один с дружиною при смоленских полках». СОЛОВЬЁВ С.М. Ук. соч., с. 588.
      48. ТАТИЩЕВ В.Н. Ук. соч.. с. 189.
      49. «Мстислав Романович с братиею и племянниками победил полки Всеволодовы, много черниговских побили и в Днепре потопили; в плен взяли князей Ростислава и Ярополка Ярославичей со многими боярами. Всеволод ушел в Киев и, взяв княгиню с детьми, едва успел уехать за Днепр от гонящих за ним. А Мстислав Романович остановился у Вышгорода. И вышгородцы, отворив врата, просили его к себе во град, и приняли его с честию. В тот же день киевляне прислали к нему, как старейшему в братии, просили его, чтоб принял престол киевский, объявив, что Всеволод, часа не быв в Киеве, ушел». ТАТИЩЕВ В.Н. Ук. соч., с. 190.
      50. Там же, с. 191.
      51. НПЛ. л. 80.
      52. «Того же лета новгородцы выгнали от себя Мстислава Метиславича, а Ярослава Всеволодовича привели к себе на стол». ПСРЛ, т. I. л. 150.
      53. ТАТИЩЕВ В.Н. Ук. соч.. с. 191.
      54. Подробно об этом см.: БУЗЕСКУЛ В.П. О занятии Галича Мстиславом Удалым. — Журнал Министерства народного просвещения. Ч. CCXIV. СПб. 1881. с. 86—92.
      55. Летописный сборник, именуемый Патриаршей или Никоновской летописью. ПСРЛ. Т. X. СПб. 1885, с. 72.
      56. ТАТИЩЕВ В.Н. Ук. соч., с. 192.
      57. НПЛ, л. 82—82об.
      58. ТАТИЩЕВ В.Н. Ук. соч., с. 192.
      59. «Новгород сколько вам. столько мне принадлежит, и есть нам вотчина. Я же зван был новгородцами и пришел к ним с честию, но они меня обидели, и не могу им не мстить, а с вами, как с братиею. дела никакого не имею». ТАТИЩЕВ В.Н. Ук. соч.. с. 192.
      60. НПЛ, л. 82об.—83.
      61. ТАТИЩЕВ В.Н. Ук. соч., с. 193.
      62. ПСРЛ, т. X. с. 69-76.
      63. НПЛ, л. 83-87.
      64. ПСРЛ. т. I, л. 150—150об.
      65. НПЛ. л. 82об.—83.
      66. Там же. л. 83об.—84.
      67. ПСРЛ, т. X, с. 69.
      68. ТАТИЩЕВ В.Н. Ук. соч., с. 193.
      69. ПСРЛ. т. X, с. 70.
      70. КАРАМЗИН Н.М. Ук. соч., с 154.
      71. Летопись по Воскресенскому списку. ПСРЛ. Т. VII. СПб. 1856, с. 121.
      72. Там же. т. X, с. 71.
      73. Там же. т. VII, с. 121.
      74. Там же, т. X, с. 71.
      75. Там же.
      76. Там же, с. 72.
      77. Там же, с. 73.
      78. Там же.
      79. Там же, с. 74. Согласно Татищеву, князь, обращаясь к дружине, сказал: «Братия и сыновья, вот пришли мы в землю чужую искать мира и покоя, но противные никакого нашего умеренного и справедливого требования принять не восхотели. И вот пред нами полки их. Нет нам иного способа к окончанию нашего дела, как положиться на правосудие и милость Божию, на которую и на правду нашу надеясь, станем крепко и дерзнем смело, не озираяся назад. Ибо не можем избежать смерти, разве храбростию и мужеством, ибо нужно нам жизни и честь оружием спасти и друг за друга пострадать. Забудем про жен, чад и все имение, но бодрствуем единодушно». ТАТИЩЕВ В.Н. Ук. соч., с. 197.
      80. ПСРЛ, т. X. с. 73-74.
      81. НПЛ.л. 85об.
      82. ПСРЛ. т. X. с. 74.
      83. Там же.
      84. НПЛ. л. 86.
      85. ПСРЛ. т. VII, с. 123; т. X, с. 74.
      86. СОЛОВЬЁВ С.М. Ук. соч., с. 710, прим. 413.
      87. КОСТОМАРОВ Н.И. Русская история в жизнеописаниях ее главнейших деятелей в 2-х книгах. Кн. 1. М. 1995, с. 93.
      88. НПЛ, л. 86.
      89. БУЗЕСКУЛ В.П. Князь торопецкий..., с. 279.
      90. Там же, с. 280.
      91. ПСРЛ. т. X. с. 77.
      92. КОСТОМАРОВ Н.И. Ук. соч., с. 94.
      93. БУЗЕСКУЛ В.П. Князь торопецкий. с. 282.
      94. Там же. с. 285.
      95. НПЛ. л. 87; СОЛОВЬЁВ С.М. Ук. соч., с. 598.
      96. ТАТИЩЕВ В.Н. Ук. соч., с. 200.
      97. Там же.
      98. НПЛ, л. 87об—88.
      99. Там же, л. 88об.
      100. БУЗЕСКУЛ В.П. Князь торопецкий. .. с. 287.
      101. ПСРЛ. т. II, с. 736.
      102. Там же, с. 737-738.
      103. Брак дочери Мстислава Анны с князем волынским Даниилом Романовичем, по Ипатьевской летописи, был заключен на следующий год после первого занятия Галича Мстиславом в 1216 году. ПСРЛ. т. II. с. 732.
      104. Там же. с. 738.
      10. «Поиде князь Мстислав и Владимир из Киева к Галичу на королевича, и вышли галичане против, и Чехи и Ляхи и Морава и Угры, и сошлись полками. И пособил Бог Мстиславу, и в город Галич въехал, а королевича пленил с женой, и взял мир с королем, а сына его отпустил, а сам сел в Галиче». НПЛ, л. 92.
      106. «Мстислав Мстиславич бился с уграми и победил их, избив множество и королевича пленил». ПСРЛ. т. I, л. 152об.
      107. Там же, т. X, с. 82.
      108. Там же, с. 86.
      109. Там же, с. 87.
      110. ТАТИЩЕВ В.Н. Ук. соч., с. 207.
      111. Там же, с. 209.
      112. Татищев, говоря о событиях 1221 г., пишет о том, что Мстислав требовал от Коломана, в случае невыполнения им предъявленного русскими князьями ультиматума, объявить войну, отдав мирные грамоты. Там же, с. 210.
      113. Там же. с. 210.
      114. Там же.
      115. Там же, с. 215.
      116. Там же.
      117. Там же.
      118. Там же, с. 212.
      119. ЩАВЕЛЕВА Н.И. Древняя Русь в «Польской истории» Яна Длугоша. (Кн. 1— VI). М. 2004, с. 354-357.
      120. Там же.
      121. Там же, с. 355.
      122. Там же. с. 356—357.
      123. Там же, с. 357.
      124. НПЛ. л. 144.
      125. «Лучше нам встретить их на чужой земле, чем на своей». ПСРЛ, т. II, с. 741.
      126. «Мстислав Галицкий, желая один воспользоваться честию победы, не дал им [Мстиславу Романовичу и Мстиславу Святославичу] никакой вести о сражении. Сие излишнее славолюбие Героя столь знаменитого погубило наше войско». КАРАМЗИН Н.М. Ук. соч., с. 239.
      127. «Мстислав им не сказал о происходящем из-за зависти, потому что между ними была большая вражда». ПСРЛ, т. II, с. 743.
      128. «Князь же Мстислав Киевский видя таковое зло, не двинулся с места, где стоял на горе над рекою Калкой». НПЛ, л. 145.
      129. ТАТИЩЕВ В.Н. Ук. соч., с. 217.
      130. Там же.
      131. «А князь Мстислав Мстиславич и с ним Данил Романович, прибежав к Днепру, где ладьи стояли, переправился и в беспамятстве велел все ладьи порубить и сам, не ожидая многих за ним бегущих, ушел, боясь за ним погони». ТАТИЩЕВ В.Н. Ук. соч., с. 218. «Мстислав Галицкий, испытав в первый раз ужасное непостоянство судьбы, изумленный, горестный, бросился в ладью, переехал за Днепр и велел истребить все суда, чтобы Татары не могли за ним гнаться». КАРАМЗИН Н.М. Ук. соч.. с. 239.
      132. НПЛ, л. 145об.
      133. БУЗЕСКУЛ В.П. Князь торопецкий..., с. 208-209.
      134. ПСРЛ, т. II, с. 745-746.
      135. Там же, с. 747.
      136. По Густынской летописи, Мстислав выдал свою дочь Марию за королевича Белу. ПСРЛ. г. XL, л. 130.
      137. Там же. т. II, с. 748.
      138. Там же. с. 749.
      139. «Случай беспримерный в нашей истории, чтобы Князь Российский, имея наследников единокровных, имея даже сыновей, добровольно уступал владение иноплеменнику, согласно с желанием некоторых Бояр, но в противность желанию народа, не любившего Венгров. Легкомысленный Мстислав скоро раскаялся, и внутреннее беспокойство сократило дни его». КАРАМЗИН Н.М. Ук. соч., с. 254.
      140. ПСРЛ. т. II, с. 750.
      141. «Сын, согрешил я, что не дал тебе Галич, а отдал иноплеменнику по совету лживого Судислава [галицкий боярин); обманул он меня. Но если Бог захочет, пойдем на него. Я приведу половцев, а ты — со своими. Если Бог даст его нам, ты возьми Галич, а я — Понизье. а Бог тебе поможет». ПСРЛ, т II, с. 752.
      142. Там же, т. VII, с. 134: т. X, с. 94; т. XL, л. 130об.
      143. ЩАВЕЛЕВА Н.И. Ук. соч., с. 360.
      144. ПСРЛ, т. 11, с. 752.
      145. СОЛОВЬЁВ С.М. Ук. соч., с. 606
    • Джон Хорн. Защитить победу: военизированная политика во Франции. 1918-1926 годы. Контрпример // Война во время мира: Военизированные конфликты после Первой мировой войны. 1917—1923. М., 2014. С. 109-126.
      Автор: Военкомуезд
      Джон Хорн
      ЗАЩИТИТЬ ПОБЕДУ: ВОЕНИЗИРОВАННАЯ ПОЛИТИКА ВО ФРАНЦИИ, 1918—1926 ГОДЫ. КОНТРПРИМЕР

      Стабильные демократии Западной Европы представляют собой контрпример по отношению к основному тезису настоящей книги, выделяясь практически полным отсутствием военизированного насилия во внутренней политике в послевоенный период. Великобритания и Франция в ноябре 1918 года стали «победителями». Их политическая система успешно справилась с тяготами военного времени, и даже достаточно серьезный послевоенный социальный конфликт не стал принципиальной угрозой для существующего порядка. За таким важным исключением, как война за независимость в Ирландии, их географическая целостность не подвергалась опасности.

      Однако смысл контрпримера состоит в задании концептуальной точки отсчета, позволяющей оценить основной феномен — в данном случае военизированное насилие в других регионах Европы. Вероятно, в этом отношении полезнее рассматривать не Великобританию, а Францию, поскольку в этой стране все же создавались отечественные военизированные формирования, и военизированная политика выдвигалась здесь и в качестве опоры парламентской республики, и в качестве ее альтернативы. Понимание того, почему дело обстояло таким образом и какие факторы ограничивали распространение военизированного насилия во Франции, может пролить свет на его более обширные и кровавые проявления в других странах. Однако по причинам, которые будут объяснены ниже, изучение французских военизированных формирований требует использования временных рамок, выходящих за пределы 1923 года.

      Распространению военизированного насилия в первые шесть лет после завершения Первой мировой войны способствовала «культура поражения», выявленная в качестве объекта исследования лишь в не-/349/-



      Рис. 17. «Культура победы» под угрозой поражения. Голос павших на войне призывает живых встать на защиту победы: «Живые, вставайте! Не позволяйте говорить о нас как об умерших напрасно!» Рисунок Максима Реаль дель Сарте, ведущего французского художника и скульптора, члена ультраправой группировки Action Francaise, раненного под Верденом в январе 1916 г. Этот рисунок был помещен на обложке журнала «Лиги за союз французов, не предавших победу» 9 марта 1924 г., накануне выборов, выигранных «Картелем левых»

      давние годы [1]. Попытки предотвратить наихудшие последствия военного поражения в Германии и Австро-Венгрии, а также стремление националистических кругов в Италии аннулировать реальное или мнимое дипломатическое поражение приводили к самоорганизации возвращавшихся с фронта офицеров и солдат, а также молодых авантюристов, не участвовавших в войне, в группировки, подменявшие собой армию. Считалось, что регулярная армия утратила способность защищать нацию и устоявшийся строй как внутри страны, в ходе классовой борьбы с радикальными и революционными движениями, вспыхивавшими после окончания войны (и скопом причислявшимися к большевизму), так и на спорных этнических рубежах новых государств, формировавшихся во время и после Парижской мирной конференции. В Финляндии и Прибалтийских республиках, в Центральной Европе, в Северной и Центральной Италии — повсюду возникали всевозможные легионы, милиции, фрайкоры и прочие вооруженные группировки, использовавшие идеологию и опыт Первой мировой войны, а также оставшиеся от нее оружие и подготовку с целью противодействовать тому, что воспринималось как социальное или национальное поражение, и обратить его вспять [2]. Они защищали свое дело с точки зрения идеологии и этнической принадлежности, но источником их влияния служило насилие — использование квазивоенных формирований как лекарства от хаоса. Более того, в Италии, где зарождалось фашистское движение, военизированное насилие превратилось в организационный принцип при разработке проекта авторитарного государства и его воплощении в жизнь [3].

      Во Франции наблюдалось противоположное явление — возникновение «культуры победы» (явления, которое как таковое до сих пор не привлекло к себе внимания историков). Никогда прежде со времен Наполеоновских войн французская армия не достигала таких размеров и не пользовалась таким престижем. Она не только «освободила» Эльзас и Лотарингию, но также (совместно с британскими и американ-/351/-

      1. Schivelbusch W. The Culture of Defeat. On National Trauma, Mourning and Recovery. London, 2003; см. также: Home J. Defeat and Memory in Modern History // Macleod J. (Ed.). Defeat and Memory. Cultural Histories of Military Defeat in the Modern Era. London, 2008. P. 11—29.
      2. О транснациональном аспекте см.: Gerwarth R. The Central European Counterrevolution: Paramilitary Violence in Germany, Austria and Hungary after the Great War // Past and Present. 2008. Vol. 200. P. 175—209. Превосходный обзор послевоенных конфликтов (с библиографией) см.: Gatrell P. War after the War: Conflicts, 1919—23 // Home J. (Ed.). A Companion to World War I. Chichester, 2010. P. 558—575.
      3. Gentile E. The Origins of Fascist Ideology, 1918—1925. N.Y., 2005.

      скими силами) оккупировала Рейн ланд и оставалась там до 1930 года с целью обеспечить соблюдение мирного договора. Она решительно выполняла эту роль, оккупировав в 1923 году Рур с тем, чтобы принудить Германию к выплате репараций. Кроме того, французские войска дошли из Македонии до Дуная и в 1919 году способствовали свержению недолговечного революционного правительства Белы Куна в Будапеште. Они вмешались в Гражданскую войну в России (при поддержке французского флота, вошедшего в Черное море) и помогли польской армии разгромить большевиков во время советско-польской войны 1920 года. Некоторые солдаты, которым не терпелось попасть домой, возмущались тем, что более половины армии оставалось под ружьем вплоть до подписания 28 июня 1919 года Версальского мирного договора [4]. Однако во второй половине этого года была быстро проведена демобилизация. Полки, ненужные для решения военных задач за границей, возвращались в гарнизонные города, где им устраивали торжественные встречи, подчеркивавшие масштаб победы и то, в каком долгу перед ними находится страна [5].

      Признание этого долга выразилось в создании национального ритуала, увековечивавшего память о погибших и подвиг простых солдат. Устраивая различные церемонии — начиная от проведения 14 июля 1919 года парада победы, который открывала тысяча ветеранов-инвалидов, и заканчивая торжественным открытием Могилы Неизвестного Солдата под Триумфальной аркой 11 ноября 1920 года, — государство признавало победу и уплаченную за нее цену таким образом, который устраивал большинство слоев нации, вне зависимости от их политических, религиозных или культурных взглядов [6]. Благодаря многочисленным военным мемориалам, сооруженным в течение последующих пяти лет, победа и те страдания, которые пришлось вынести по пути к ней, стали неотъемлемой частью французской гражданской и религиозной жизни [7].

      Однако наступивший мир не принес с собой полного спокойствия. Двусмысленность заключенного перемирия отражалась в трениях на мирной конференции, связанных со стремлением французской делегации дипломатически закрепить победу, одержанную Францией /352/

      4. Cabanes В. La Victoire endeuillee. La sortie de guerre des soldats francos (1918— 1920). Paris, 2004. P. 314—333.
      5. Ibid. P 425—494.
      6. Ben-Amos A. Funerals, Politics, and Memory in Modern France, 1789—1996. Oxford, 2000. P. 215—224.
      7. Becker A. Les Monuments aux morts. Memoire de la Grande Guerre. Paris, 1998; Sherman D. The Construction of Memory in Interwar France. Chicago, 1999.

      на поле боя. Согласно донесениям о состоянии общественного мнения, большинство французов «требовало жестких условий, которые бы исключали новые агрессивные замыслы со стороны немцев» [8]. Как хорошо известно, Клемансо приходилось лавировать между воинственными националистами (чью позицию разделял маршал Фош, Верховный главнокомандующий армиями Антанты), настаивавшими на полной аннексии Рейнланда, и Вудро Вильсоном и Ллойд Джорджем, проявлявшими больше снисходительности к Германии в стремлении избежать зеркального отражения 1871 года. С точки зрения Ллойд Джорджа, угроза большевизма, ощущавшаяся по всей Европе и особенно в Германии, требовала заключения мира на более умеренных условиях [9]. В конце концов все, за исключением социалистов (заявивших: «Этот мир — не наш мир!»), ратифицировали Версальский договор в палате депутатов [10]. Но боязнь утратить в мирные годы все завоеванное такой ценой на войне продолжала терзать французское политическое сознание.

      Тревожным было и внутреннее положение страны в 1919—1920 годах, несмотря на то что ее не сотрясали жестокие социальные конфликты и революционные события, как это было в других странах. Забастовочное движение достигло в 1919—1920 годах рекордных масштабов, сойдя на нет лишь вместе со спадом 1920—1921 годов, охватившим экономику, пытавшуюся вернуться на мирные рельсы и справиться с наплывом демобилизованной рабочей силы [11]. Бастующие нередко требовали повышения заработной платы, которое предусматривалось в рамках трехсторонних соглашений, заключенных в годы войны между государством, предпринимательскими кругами и рабочим классом. Но в то же время забастовщики выступали и с более обширными призывами к реформам, опиравшимися на убеждение главной французской конфедерации профсоюзов, Confederation Generate du Travail (CGT), в том, что вклад, внесенный рабочими оборонных предприятий в победу, должен быть вознагражден установлением экономической /353/

      8. SHD. 6N 147: Bulletin confidential resumant la situation morale a lTnterieur (15 апреля 1919 г.); Miquel P La Paix de Versailles et lbpinion publique franchise. Paris, 1972. P. 236—237.
      9. King J.C. Foch versus Clemenceau: France and German Dismemberment, 1918— 1919. Cambridge (Mass.), 1960; Macmillan M. Peacemakers: Six Months that Changed the World. London, 2001. P.J205—214.
      10. Bonnefous E. Histoire politique de la Troisieme Republique. Paris, 1968. Vol. 3: CApres-guerre (1919—1924). P. 57; о позиции социалистов см.: LHumanite. 1919. 9—12 mai.
      11. Haimson L.y Sapelli G. (Ed.). Strikes, Social Conflict and the First World War. Milan, 1992.

      демократии в той или иной форме. Под угрозой забастовок в конце апреля 1919 года и вопреки оппозиции со стороны предпринимателей, полагавших, что Франция не может себе такого позволить, Клемансо удовлетворил ключевое требование пролетариата — введение восьмичасового рабочего дня [12].

      Более воинственные профсоюзные круги, вдохновляясь довоенным революционным синдикализмом, отважились пойти на более радикальное, практически революционное противостояние с государством, в полной мере проявившееся во время мощной забастовки парижских машиностроителей в июне 1919 года и недолгой железнодорожной забастовки в феврале 1920 года и достигшее кульминации в ходе всеобщей забастовки 1 мая 1920 года. В то время как воинствующее меньшинство воспринимало происходящее как революционную атаку на существующий строй, забастовку возглавила CGT, потребовав окончательной национализации железных дорог (временно осуществленной государством в годы войны) и обширных реформ. Эти события стали высшей точкой послевоенных рабочих выступлений.

      Социальные волнения охватили не только промышленный пролетариат. Офисные служащие также начали объединяться в профсоюзы и вести агитацию в ответ на снижение уровня жизни вследствие инфляции, а государственные служащие, которым согласно французскому профсоюзному закону 1884 года было запрещено вступать в профсоюзы, теперь требовали себе такого права. Как и в других странах, внутренние трения 1919—1920 годов во Франции были тесно связаны с жертвами военного времени и с возникавшей в ответ на них «моральной экономикой» (по выражению Эдварда Палмера Томпсона) [13]. В то время как рабочие и офисные служащие по-прежнему обвиняли в инфляции «спекулянтов», припрятывавших товары, семьи из числа среднего класса, столкнувшись с трудностями, были готовы поверить, что рабочие военных заводов (включая женщин-munitionnettes) получают чрезмерно высокую зарплату, которая вместе с военными пособиями для семей, оставшихся без /354/

      12. Ноте J. The State and the Challenge of Labour in France, 1917—20 // Wrigley Ch. (Ed.). Challenges of Labour. Central and Western Europe, 1917—1920. London; N.Y., 1993. P. 239—261, здесь p. 250—251.
      13. Thompson E.R The Moral Economy of the English Crowd in the Eighteenth Century // Past and Present. 1971. Vol. 50. P. 76—136; Home J. Social Identity in War: France, 1914—1918 // Frazer Т., Jeffery K. (Ed.). Men, Women and War. Studies in War, Politics and Society. Dublin, 1993. P. 119—135.

      кормильцев, переворачивает с ног на голову довоенную иерархию доходов и социального статуса. Если семейные фермы наживались на резком увеличении спроса, то это процветание достигалось ценой изнурительного труда женщин, детей и престарелых. К этому прибавлялось негодование, вызванное убеждением в том, что рабочие оборонных предприятий — и даже городской рабочий класс в целом — это «уклонисты» (embusques), чей привилегированный статус позволял им избежать страданий и смерти на фронте. И хотя военные заказы благодаря множеству мелких контрактов привели к росту дохода широких слоев населения, объектом самой сильной ненависти являлся даже не «уклонист», а «спекулянт» [14].

      Все эти факторы — последние тревоги в отношении мирного урегулирования, страх социальных беспорядков и общественная мораль военного времени, для которой главным критерием служили жертвы, понесенные солдатами, — в той или иной мере повлияли на французскую политическую ситуацию 1919—1923 годов. В частности, ими определялись результаты всеобщих выборов в палату депутатов в ноябре 1919 года, когда победу одержали правоцентристы и большинство мест в парламенте получили бывшие военнослужащие. «Культура победы» обеспечивала преемственность между новым парламентским большинством и теми ценностями, которые, как считалось, помогли стране успешно преодолеть военные испытания. Последние восемнадцать месяцев войны стали периодом «ремобилизации» французского общественного мнения, осуществлявшейся пропагандистскими организациями, работавшими под эгидой Union des Grandes Associations contre la Propagande Ennemie [15]. Пропагандисты всячески поносили немцев и обвиняли в измене тех, кто выступал за мирные переговоры. После того как было заключено перемирие и источником беспокойства стал миротворческий процесс, эта кампания лишь усилилась. Но ее предметом наряду с «бошем» стал «большевик» — классовый враг, прежде помогавший немцам своим «пацифизмом» и требованием мирных переговоров, а теперь совместно с Москвой готовивший революцию. Оба мифа — о «бошах» /355/

      14. Robert J.-L. The Image of the Profiteer // Robert J.-L., Winter J. (Ed.). Capital Cities at War. London, Paris, Berlin 1914—1919. Cambrdige, 1997. P. 104—132; Ridel Ch. Les Embusques. Paris, 2007; Bouloc E Les Profiteurs de guerre, 1914—1918. Brussels, 2008.
      15. Home J. Remobilizing for «total» war: France and Britain, 1917—18 // Hor-ne J. (Ed.). State, Society and Mobilization in Europe during the First World War. Cambridge, 1997. P. 195—211.

      и о «большевиках» — имели одну и ту же образную структуру. Каждый из них строился на идее о внешнем заговоре, о наводнивших страну агентах, шпионах и московском (или немецком) «золоте», предназначавшемся для манипулирования «внутренними врагами», готовыми предать отечество. Как говорилось в одной правой листовке, изданной в декабре 1918 года, «сегодняшний большевик вчера был германским подпевалой и останется им завтра» [16].

      Пропаганда, которую вел Union des Grandes Associationsy затрагивала обе темы — и «бошей», и «большевиков». Предвыборная кампания правоцентристов в 1919 году отталкивалась не только от победы над Германией, но и от угрозы большевизма; именно тогда появился пресловутый плакат, изображавший большевика «с ножом в зубах» [17]. Как раз в тот момент большевики заявили о своем отказе платить по облигациям, размещенным царским правительством на парижской бирже и купленным множеством французских мелких инвесторов. В одной из своих последних речей в качестве премьер-министра Клемансо, позаимствовав метафору из будней окопной войны, заявил:

      Пока Россия пребывает в состоянии анархии, наблюдаемой в данный момент, в Европе не наступит мир. Мы согласны [с Великобританией] в том <...> что большевизм следует окружить сетью из колючей проволоки, которая не позволит ему ворваться в цивилизованную Европу [18].

      Короче говоря, «культура победы», основанная на французском военном превосходстве, все же умерялась компромиссами коалиционной дипломатии и сопровождалась беспокойством по поводу возможного возрождения Германии, особенно после того, как США не стали ратифицировать Версальский договор, а британцы отклонили французское предложение о постоянном военном союзе. Кроме того, французов преследовал призрак революции, якобы разжигавшейся зарубежным большевизмом, которому помогали внутренние союзники по классовой борьбе. В таких условиях вряд ли у кого-то могла быть уверенность в прочности победы. /356/

      16. AN. F7 13090: [Anon.] Les Influences allemandes et bolchevistes dans la presse et le role de ГЕигоре Nouvelle (10 декабря 1918 г.). Издание L'Europe nouvelle являлось новым органом радикалов, обвинявшимся в пацифистских и прогерманских тенденциях.
      17. Bonnefous Е. Histoire politique. Vol. 3. P. 66—67.
      18. Ibid. P. 83.

      Национальная мобилизация против большевизма: гражданские союзы 1920 года

      Наиболее вероятным толчком к созданию военизированных формирований в первые послевоенные годы могли стать железнодорожная забастовка в феврале 1920 года и всеобщая забастовка в мае того же года. Железные дороги представляли собой очевидное поле боя, поскольку консервативное правительство Александра Мильерана при поддержке нового правоцентристского большинства в палате депутатов намеревалось вернуть их частным владельцам. Ни реформаторское большинство, ни воинствующее меньшинство в рабочем движении не собирались с этим мириться. Весной 1920 года в синдикалистских и социалистических кругах разгоралась надежда на революцию — одновременно с тем, как страх перед ней охватывал средние классы и деревню. После того как правительство, стремясь уничтожить революционное меньшинство в составе CGT, нарушило договоренности, достигнутые в ходе февральской забастовки (которые гарантировали забастовщикам защиту от каких-либо санкций), страсти достигли апогея. Результатом стало появление гражданских союзов — Unions Civiques, — цель которых состояла в поддержке государства и обеспечении бесперебойной работы железных дорог и других служб [19].

      К счастью, мы имеем много сведений о настроениях в обоих лагерях и среди населения вообще после создания гражданских союзов. Префекты (главные представители правительства в каждом из 89 департаментов) регулярно информировали правительство о состоянии общественного мнения. Однако в марте 1920 года Министерство внутренних дел затребовало у префектов информацию о местных забастовках, о взглядах рабочего и других классов и о вероятности попыток революции. Сохранились ответы из 77 департаментов (87 процентов от их общей численности) [20]. Префекты подтверждали, что железнодорожные рабочие сменили машиностроителей в роли зачинщиков профсоюзных волнений, и указывали на то, что местные профсоюзы в 32 процентах департаментов либо принадлежат к революционному крылу CGT, либо переняли революционный язык. Независимая революционная инициатива прогнозировалась лишь в 10 департаментах /357/

      19. О забастовках 1920 года см.: Jones A. The French Railway Strikes of January—May 1920: New Syndicalist Ideas and Emergent Communism // French Historical Studies. 1982. Vol. 12. № 4. P. 508—540; Kriegel A. La Greve des cheminots 1920. Paris, 1988.
      20. AN. F7 12970—13023 (и F7 13963 по Марселю). В дальнейшем проценты вычисляются по отношению к этому числу.

      (это всего 13 процентов), но они включали такие крупные города, как Лион (департамент Рона), Гренобль (Изер) и Марсель (Буш-дю-Рон). Ответы из Парижа (департамент Сена) не сохранились, но он, несомненно, тоже входил в эту категорию [21]. Впрочем, еще более существенно то, что, по мнению префектов, в 28 департаментах (то есть в 36 процентах от общего их числа) местные профсоюзы подчинились бы приказу CGT о всеобщей забастовке.

      Государство заранее знало, что реальную опасность представляла собой не столько революция, сколько возможная опора CGT на солидарность, сложившуюся за три предыдущих года в ходе противостояния с правительством, собиравшимся отменить меры военного контроля за экономикой и поощрять рыночные силы и частное предпринимательство с целью обеспечить экономическое возрождение. Особенно угрожающей являлась попытка синдикалистского меньшинства использовать эту солидарность в революционных целях, однако формальной причиной для наступления правительства на CGT служили право на труд и незаконное блокирование работы общественных служб. Однако из докладов префектов также видно, что если воинствующее синдикалистское и социалистическое меньшинство вопреки реальности убежденно верило в неминуемость революции, то ответный страх перед революцией был распространен еще больше, нередко скрывая нежелание допускать какие-либо изменения в отношениях между классами. Полицейский комиссар Марселя писал:

      По правде говоря, уже в течение некоторого времени «грядущая революция» становится темой любого разговора. Повсюду — в кафе, в буржуазных клубах (cercles), в салонах — люди говорят о революции как о чем-то почти неминуемом. В рабочих кругах и среди передовых социалистов вопрос о революции перестал быть излюбленной темой одних лишь экстремистов и сторонников насилия, отныне присутствуя в каждой речи. В этом окружении о революции теперь говорят как о том, что случится неизбежно, причем очень скоро. В группах, ведущих пропаганду, никто не сомневается в грядущем захвате государственной власти пролетариатом — вернее, CGT и Объединенной социалистической партией, — споры идут лишь в отношении даты и способа. На селе страхи перед социальным переворотом так же сильны, как /358/

      21. Magraw R. Paris 1917—20: Labour Protest and Popular Politics // Wrigley Ch. (Ed.). Challenges of Labour. P. 125—148; Robert J.-L. Les Ouvriers, la patrie et la revolution. Paris 1914—1919 // Annales Litteraires de TUniversite de Besan^on. T. 592. 1995, особенно p. 357—376 («Une greve revolutionnaire?») о забастовке металлистов в июне 1919 года.

      и в городах; однако там подавляющее большинство враждебно любым революционным движениям... [22]

      Доклады по 54 департаментам (это 61 процент от их числа) дают представление о настроениях «буржуазии» и нижних слоев среднего класса. В 45 из этих департаментов (83 процента) буржуазия выражала преданность существующему социальному строю, а в 21 (39 процентов) выказывала беспокойство {inquietude) в отношении социальной ситуации. В шести департаментах буржуазия и низы среднего класса считались неспособными поддерживать порядок без помощи государства, однако в 12 департаментах (22 процента) они, согласно докладам, демонстрировали «добровольческий» дух. За немногими исключениями, крестьянство считалось не менее враждебным идее революции, как свидетельствуют доклады по 55 из 66 департаментов, префекты которых отчитались об умонастроениях в деревне. Более чем в четверти случаев крестьяне с негодованием отзывались о поведении рабочих вообще или бастующих железнодорожников в частности. Жители одной коммуны в департаменте Буш-дю-Рон возмущались железнодорожниками, которые «имеют такой хороший заработок и живут в таких хороших условиях, а в годы войны были избавлены от страданий, которым мы, крестьяне, подвергались в окопах, не говоря уже о мучительном беспокойстве, одолевавшем наши семьи» [23]. Однако удаленность крестьян от центров конфликта не позволяла им в него вмешиваться. Гражданские союзы являлись порождением активности, наблюдавшейся префектами среди городских средних классов, которые боялись революции и встали в оппозицию даже к организованной умеренными профсоюзами железнодорожной забастовке, считая ее угрозой для общественного строя и национального возрождения.

      Первый французский гражданский союз был создан в январе 1920 года лионским адвокатом Пьером Мильвуа, хотя этому событию предшествовал прецедент в Женеве. Являясь членом Union des Grandes Associations contre la Propagande Ennemiey а также президентом Союза отцов и матерей, чьи сыновья умерли за родину (Union des Peres et Meres dont les fils sont morts pour la Patrie), Мильвуа был безусловным приверженцем «культуры победы» [24]. Лион не случайно оказался ко-/359/

      22. AN. F7 13963 (ответ полицейского комиссара Марселя, 6 апреля 1920 г.).
      23. Ibid. 12975 (обращение «крестьян» Мури к Мило, местному мэру и представителю генерального совета департамента, без даты).
      24. Ibid. 14608: Unions Civiques (первоначальный циркуляр Лионского гражданского союза, датированный январем 1920 года, с соответствующей запиской префекта от 17 января, содержащей сведения о Мильвуа).

      лыбелью этого движения, поскольку город являлся одним из центров трудового конфликта: так, в начале марта здесь состоялась забастовка с участием около 40 тысяч рабочих [25]. Кроме того, Лион служил нервным узлом важной железнодорожной сети, связывавшей Париж со Средиземноморьем. Мильвуа утверждал, что его союз, объединявший в основном инженеров, механиков и студентов, не собирается вмешиваться в законные трудовые споры, а намерен лишь помогать властям в отражении политически мотивированных нападок на общественный строй, если не попыток разжечь революцию. Во время февральской забастовки благодаря стараниям добровольцев не прекращалась подача электричества и продолжал действовать общественный транспорт.

      По сути, еще предшествовавшей осенью правительство, обеспокоенное тем, что демобилизация лишает его вооруженных сил, на которые оно бы могло рассчитывать при подавлении крупных внутренних беспорядков, стало задумываться о мобилизации вспомогательной гражданской милиции. Эту идею подхватил Мильеран, и уже во время февральской железнодорожной забастовки Министерство внутренних дел обратилось за помощью к добровольцам. Однако лишь лионский эксперимент привлек к себе национальное внимание, и правительство еще до начала майской всеобщей забастовки попыталось распространить его на всю страну [26]. В Париже некий пожилой генерал, признавая лионский прецедент, основал столичный гражданский союз — по его словам, такой эксперимент стал возможен лишь благодаря окопному товариществу, преодолевшему классовые различия («эти буржуа научились пачкать руки, отвечать ударом на удар и ползать в грязи. Для борьбы с революционерами ничего большего и не требуется») [27]. В Сент-Этьене, крупной индустриальной агломерации на востоке Центрального Массива и втором важнейшем центре производства вооружений (после Парижа) во время войны, где во главе рабочего движения стояли воинствующие революционеры, гражданский союз был создан ввиду «серьезности» большевистской угрозы [28]. На учреди-/360/

      25. Доклад префекта департамента Рона министру внутренних дел, 5 марта 1920 года (Archives Departementales Rhone. 10 MP C66 [Greves, 1920]).
      26. AN. F7 14608: Direction de la Surete Generate. Note pour M. le Ministre de rinterieur... [o] Greves de services publics; personnel de remplacement (февраль 1921 г.). Министр внутренних дел рассылал префектам циркуляры, касавшиеся вопроса о гражданских союзах, 8 марта и 14 апреля 1920 года.
      27. Bailloud М.С., General L'Union Civique Parisienne // L'Echo de Paris. 1920. 28 avr.
      28. Archives Departementales Loire. M Sup. 504 (полицейский отчет о гражданском союзе). О синдикалистском движении в департаменте Луара см.: AN. F7 12995 (доклады полиции и префекта).

      тельную встречу союза явилось более 500 человек; в его состав входили лица свободных профессий, а также занятые в промышленности и торговле (владельцы предприятий, наемные служащие и рабочие) — «за одним или двумя исключениями, все — демобилизованные солдаты, доблестно исполнившие свой долг на фронте и не принимавшие активного участия в политических баталиях» [29].

      К моменту всеобщей забастовки, объявленной CGT 1 мая, во Франции существовало 40 гражданских союзов, а к моменту ее окончания — не менее 6530. В Париже и Лионе гражданские союзы обеспечивали работу общественного транспорта, газо-, водо- и электроснабжения. Кроме того, они участвовали в организации минимально необходимого подвоза продовольствия и топлива в магазины и на склады [31]. Усилиями специалистов и более чем 9 тысяч студентов высших технических учебных заведений, нанятых железнодорожными компаниями, в течение всей забастовки продолжали ходить поезда [32]. 400 студентов Ecole des Hautes Etudes Commercialese ведущего коммерческого учебного заведения в Париже, «как минимум наполовину — демобилизованные военнослужащие, в большинстве своем офицеры, все до единого награжденные Военным крестом, а некоторые — и орденом Почетного легиона», пришли на смену водителям, пожарным, телефонистам и связистам [33]. Не оставались в стороне и женщины. Три национальные организации Красного Креста (имевшие исключительно женский персонал) во время всеобщей забастовки официально предложили свои услуги Мильерану. Однако они также позволяли своим членам вступать в гражданские союзы с условием не носить форму и опознавательные знаки Красного Креста [34]. Все это вело к яростным столкновениям, так как рабочие обвиняли добровольцев в штрейкбрехерстве, но последние избегали выполнения полицейских обязанностей. Замену бастующих, незаконно оставивших свои рабочие места, они в принципе считали «гражданской акцией».

      Являлись ли гражданские союзы военизированными формированиями? Называя свои действия «гражданскими акциями», их участ-/361/

      29. Archives Departementales Loire. М Sup. 504 (доклад префекта в ответ на циркуляр Министерства внутренних дел от 14 апреля с требованием сообщить сведения о ситуации с гражданскими союзами).
      30. L'Union civique // Le Temps. 1920. 6 mai; Les Volontaires // Ibid. 1920. 14 mai.
      31. SHD. 6N 152. P. 7—16 (доклад Обера).
      32. Kriegel A. La Greve des cheminots. P. 116—120.
      33. Les Volontaires // Le Temps. 1920. 14 mai.
      34. AN. F7 14608 (президент Красного Креста — Мильерану, 21 апреля 1920 г.).

      ники акцентировали сознательный отказ от организации по военному признаку, не говоря уже о применении оружия. Этот вопрос встал на повестку дня после того, как Стеж, министр внутренних дел, предложил, чтобы гражданские союзы взяли на себя полицейские функции, охраняя железные дороги и телеграфные линии. Указ, изданный накануне всеобщей забастовки, разрешал создание добровольческих полицейских отрядов, но это начинание закончилось «почти полным провалом», поскольку ветераны, готовые защищать национальные интересы, «с отвращением» относились к идее о том, чтобы стать полицией. После майской забастовки по приказам префектов началось тайное создание «гражданской гвардии». Но когда об этом стало известно, левые объявили гражданские союзы «белогвардейскими». Согласно докладу национальной полицейской службы, впоследствии принимались самые серьезные меры к тому, чтобы в гражданских союзах не видели «агрессора», а относились к ним «просто как к организациям гражданской обороны» [35].

      Существенными факторами при этом являлись опыт войны и ощущение принадлежности к ветеранам. Важную роль в мобилизации добровольцев однозначно сыграла «культура победы». Более того, гражданские союзы стали ядром более широкой мобилизации, охватывавшей не только общества Красного Креста, но и некоторые ветеранские организации — в первую очередь Ligue des Chefs de Section (бывших унтер-офицеров), а также многих членов и местные группы Union Nationale des Combattants (UNC), более консервативной из двух крупных ассоциаций anciens combattants [36]. Военный опыт диктовал представление о том, что каждый патриот должен встать на защиту завоеванной в 1918 году победы. С этой точки зрения «большевизм» и радикальное меньшинство в составе CGT представляли собой новое воплощение прежнего врага. Столь же неприемлемой была и готовность большинства членов CGT прибегнуть к политической забастовке с целью добиваться такой важной реформы, как национализация железных дорог, особенно в условиях, когда срочно требовалась реконструкция северо-востока страны, опустошенного войной. Один из руководителей Парижского гражданского союза огласил эти аргументы в последние дни майской забастовки. Союз не отрицал необходимости в реформах и в признании «моральной экономики», оставшейся от /362/

      35. AN. F7 14608: Direction de la Surete Generate. Note pour M. le Ministre de Tlnterieur... [o] Greves de services publics: personnel de remplacement (февраль 1921 г.).
      36. Prost A. Les Anciens Combattants et la societe francaise 1914—1939. Paris, 1977. 3 vols. Vol. 1: Histoire. P. 72—74.

      времен войны, — в частности, он призывал к изменениям налоговой системы, направленным на борьбу со «спекулянтами». Однако он оправдывал свое противодействие забастовке с точки зрения охраны свободы в демократической республике — именно той свободы, которую и защищали во время войны, — от любых форм диктатуры:

      Франция — не Россия. Она потратила полтора столетия на то, чтобы одну за другой завоевать все те свободы, которые служат условием социального и политического прогресса: свободу собраний, свободу печати <...> Франция защитит священные цели наших славных революций от сил, стремящихся к насильственному свержению [существующего режима], и от реакционных ретроградов [37].

      Фактически правительство Мильерана избегало обращения к военизированному насилию в ходе кампании, развернутой против CGT (которую обвиняли в нарушении профсоюзного закона 1884 года, запрещавшего политические забастовки) и синдикалистского меньшинства, 18 тысяч активистов которого были уволены железнодорожными компаниями после майской забастовки. Уверенное в наличии достаточных военных и полицейских сил, чтобы противодействовать любым нарушениям спокойствия, правительство использовало модель общенациональной мобилизации, вдохновлявшуюся памятью о 1914 годе (и его мифами), — Мильеран называл происходившее «гражданской битвой на Марне» — наряду с более чем реальными воспоминаниями об армейской службе и фронтовом братстве. Такой подход позволил изолировать забастовщиков почти как военного противника, недостойного общественной поддержки. Стеж заявил в парламенте:

      Подстрекатели борьбы с экономической жизнеспособностью родины вдохновляются идеями с Востока, нашедшими среди нас намного больше слепых орудий, нежели сознательных последователей [38].

      Перед лицом такой угрозы гражданские союзы были объявлены Священным союзом в новом обличье и беспристрастным воплощением истинной нации. В 1920 году они объединились в федерацию и продолжали существовать до конца десятилетия, однако вследствие затухания рабочих волнений уже никогда больше не претерпевали /363/

      37. Le Temps. 1920. 22 mai.
      38. Journal Officiel. Chambre des Deputes. Debats. 1920. 20 mai. P. 1579.

      аналогичной мобилизации [39]. На примере гражданских союзов видно, что во Франции отсутствовало пространство для военизированного насилия — даже в период самой напряженной социальной конфронтации в первые послевоенные годы. Благодаря наличию сильного парламентского большинства у консервативного правительства, опиравшегося на «культуру победы», призрак революции и вызов со стороны организованного труда удалось победить с помощью мобилизации добровольцев — в первую очередь из числа городских средних классов — на поддержку республики и существующего социального строя. Через пару лет в журнале новой Федерации гражданских союзов отмечалось, что, хотя итальянский фашизм разделяет с гражданскими союзами идею социального мира и сильного правительства, применяемые им методы совершенно бесполезны в республиканской Франции [40].

      Защита победы: военизированные организации и Cartel des Gauches, 1924—1926

      К 1924 году военизированное насилие, спровоцированное поражением, революцией, контрреволюцией и межэтническими столкновениями по поводу принадлежности к новым нациям, в большей части Европы либо затухало, либо перерождалось во внутриполитическую борьбу. В Германии после оккупации Рура в 1923 году парламентское правительство и экономика постепенно стабилизировались, что заложило основы для «процветания» середины и конца 1920-х годов. Большевики, понемногу приступавшие к нормализации дипломатических отношений с другими странами, уже не представляли собой столь явной международной угрозы, как прежде.

      После того как улеглись страсти военного времени, Франция тоже вступила в период разрядки в отношениях с бывшим врагом. В то время как оккупация Рура обеспечила прекратившееся было поступление репараций, их издержки в смысле поляризации германской политики подталкивали французов к частичному примирению с прежним противником. Результатом стало наступление с 1926 года эпохи Локарнской дипломатии, принятие Германии в Лигу Наций и партнерство французского и немецкого министров иностранных дел Аристида /364/

      39. История гражданских союзов после 1920 года отражена в: Union Civique. Bulletins de liaison. 1921—1933.
      40. Ibid. 1922.

      Бриана и Густава Штреземана, полных решимости сделать все, чтобы их странам не пришлось еще раз пережить катастрофу мировой войны [41]. Сигналом к переменам и одновременно их подтверждением стали майские выборы 1924 года, вернувшие в парламент левоцентристское большинство и позволившие Радикальной партии, объединившейся с социалистами в так называемый Cartel des Gauches («Картель левых»), сформировать правительство [42]. Политические лидеры, во время войны подвергавшиеся преследованиям за пацифистские взгляды (Кайо, Мальви), возобновили свою министерскую карьеру. На повестку дня был снова поставлен ряд социальных реформ, за которые во время войны выступали умеренные синдикалисты и социалисты. Но в первую очередь благодаря «культурной демобилизации» стихала ненависть к военному противнику. Кровь, пролитая на фронтах, становилась вкладом в укрепление антивоенных настроений и, соответственно, в новый интернационализм, призванный уменьшить межнациональную враждебность [43].

      Все это разрушало «культуру победы» и порождало сильнейшее беспокойство среди ее главных представителей — правых националистов [44]. В то время как прочие могли верить в то, что новая Германия была уже совсем не той империей, что развязала войну, правые сохраняли убеждение, что под демократическим фасадом все осталось прежним. В самом факте установления дипломатических отношений Советской России с Францией, как и с другими европейскими державами, они усматривали очередной революционный заговор, а создание небольшой, но чрезвычайно провокационно себя ведущей Французской коммунистической партии формализовало идеологическую конфронтацию между демократией, коммунизмом и авторитаризмом во внутренней политике [45]. Таким образом, «боши» и «большевики» оставались врагами, но теперь к этому списку прибавился и сам /365/

      41. См.: SteinerZ. The Lights that Failed. European International History, 1919—1933. Oxford, 2005; Wright J. Gustav Stresemann. Weimar Germany's Greatest Statesman. Oxford, 2002.
      42. Jeanneney J.-N. Lemons d'histoire pour une gauche au pouvoir: la faillite du cartel, 1924—1926. Paris, 1977.
      43. Home /. Locarno et la politique de la demobilisation culturelle, 1925—30 // 14—18 Aujourd'hui— Today—Heute. Paris, 2002. T. 5. P. 73—87; Idem. Demobilizing the Mind: France and the Legacy of the Great War, 1919—1939 // French History and Civilization. 2009. Vol. 2. P. 101—119 (также на ).
      44. О разочаровании, ощущавшемся после 1918 года, см.: Martin В. France and the Apres-Guerre, 1918—1924: Illusions and Disillusionment. Baton Rouge, 2002.
      45. Tiersky R. French Communism, 1920—1972. N.Y.; London, 1974.

      Cartel des Gauches, который обвиняли в посягательствах и на победу 1918 году, и на завоевавших ее ветеранов. Язык дипломатической разрядки и культурной демобилизации, в рамках которой сама война изображалась величайшим злом, воспринимался как предательство. Соответственно тенденции, ослаблявшие военизированное насилие в других странах, оказывали противоположный эффект во Франции, где военизированное движение приобрело статус серьезной идеи и заметного течения в политике. Природу и масштабы этого военизированного движения можно оценить, вкратце ознакомившись с наиболее заметными группами из числа поддерживавших его.

      Пьер Тэтэнже, основатель Jeunesses Patriotes (JP), был скромным служащим парижского универмага Printempsy породнившимся с банкирской семьей и со временем превратившимся в успешного бизнесмена и основателя фирмы по производству шампанского, получившей его имя. Благодаря влиянию со стороны родственников жены Тэтэнже навсегда стал приверженцем бонапартистского течения во французской политике и перед войной вступил в Лигу патриотов (основанную в ответ на поражение 1871 года). На выборах 1919 года он получил место депутата от Парижа. Все это способствовало его приобщению к давним традициям правого авторитаризма. Однако Тэтэнже побывал и на Первой мировой войне, удостоившись четырех упоминаний за отвагу, проявленную этим «прирожденным военным» [46]. В 1920 году он считал революционерами даже реформаторское руководство CGT, осуждал забастовщиков за попытку «саботировать победу» и призывал наградить железнодорожников, патриотично продолжавших работать, — при этом, впрочем, довольствовался тем, что поддерживал правительство Мильерана [47]. И напротив, в 1924 году победа «Картеля левых» представлялась Тэтэнже угрозой для самого государства, вынудив его к основанию новой военизированной политической организации — JP.

      Поводом для этого послужили события 23 ноября 1924 года, когда состоялась официальная церемония переноса останков Жана Жореса, лидера социалистов и решительного сторонника мира, убитого в 1914 году накануне войны, в Пантеон. В глазах правых это стало символом всего зла, воплощавшегося в «Картеле левых». Мало того, что эта церемония означала официальное одобрение антивоенной /366/

      46 Soucy R. French Fascism: The First Wave, 1924—1933. New Haven; London, 1986. P. 41.
      47 Journal Officiel. Chambre des Deputes. Debats. 1920. 18—21 mai. P. 1533.

      позиции Жореса и, соответственно, отречение от жертв Мировой войны; ключевую роль в торжествах играл организованный труд — за гробом шли шахтеры из избирательного округа Жореса в полном горняцком облачении и в черных шапках. Еще более тревожным было то, что в шествии участвовали коммунисты, которые несли красные флаги, пели «Интернационал» и выкрикивали: «Долой войну!» К ним присоединялись рабочие, включая многих иммигрантов: они в значительном количестве приезжали в послевоенную Францию, привлеченные реконструкцией северо-востока страны [48]. Для Тэтэнже это стало призывом к действию; зрелище иностранных рабочих под коммунистическими флагами навело его на мысль о том, что «еще несколько дней — и улицы могут стать добычей революции» [49].

      В следующем месяце Тэтэнже основал JP как молодежную группу в рамках Ligue des Patriotes и с полного одобрения руководства этой организации, которая сама по себе подверглась обновлению с целью противодействия угрозе, ощущавшейся со стороны «Картеля левых». Первоначально использовалась организационная модель, аналогичная той, по которой проводилась «национальная» мобилизация 1920 года, предусматривавшая создание местных «групп действия», открытых для всех французов, вне зависимости от их политических взглядов. Однако задача прогнать с улиц коммунистов, предположительно вооруженных и организованных в квазивоенные отряды, предполагала применение насилия. В одном из ранних уставов JP утверждалось, что Jeunesses Patriotes созданы ради «координации всех живых сил во Франции ради защиты социального строя и национального процветания с использованием гомеопатических средств против коммунизма, революционного социализма и разрушительных сил масонства» [50].

      В течение 1925—1926 годов, после поглощения двух других правых группировок, Jeunesses Patriotes получили полную независимость и были реорганизованы на откровенно военизированной основе. Главными единицами организации стали «центурии», включавшие по сто человек из конкретного района и делившиеся на «ударные центурии», всегда готовые к бою и призванные возглавлять шествия JP в случае начала столкновений, «активные центурии», обязанные выйти на улицу по получении приказа, и «резервные центурии», на-/367/

      48. Les Cendres de Jaures au Pantheon // Le Matin. 1924. 24 nov.
      49. Kieffer J.-Ch. De Clemenceau a Lyautey. Les Origines, les buts, Taction des Jeunesses Patriotes de France de 1924 a 1934. Nantes, 1934. P. 10.
      50. AN. F7 13232 (май 1925 г., записка о Jeunesses Patriotes). О Jeunesses Patriotes в целом см.: Soucy R. French Fascism. P. 39—86; Machefer Ph. Ligues et fascismes en France, 1919—1939. Paris, 1974. P. 10—12.

      ходившиеся в запасе на случай полномасштабной мобилизации [51]. Эта структура сознательно или бессознательно воспроизводила структуру национальной армии (при которой «действующая» армия состояла из призывников, проходящих службу, резерва и территориальных частей). Отличительным признаком членов JP была форма (синий мундир и берет) и трость. Существовала также элитная часть, Brigade de Feu («Боевая бригада»), представлявшая собой личную охрану Тэтэнже. По оценкам полиции, в 1926 году JP насчитывали в своих рядах около 50 тысяч человек, имели 48 «центурий» в Париже и были представлены в крупных провинциальных городах [52].

      JP вступали в уличные схватки с коммунистами, создавшими свою собственную революционную гвардию. Однако это больше походило на массовые волнения, нежели на вооруженную борьбу — хотя четыре члена JP были застрелены в 1925 году в ходе особенно жестокой стычки на улице Дамремон в Париже. Тогда во время муниципальных выборов JP устроили шествие, сознательно бросая вызов коммунистам, которые сами стремились к столкновению с националистами. В результате разгоревшегося сражения и погибли эти четверо, тем самым дав движению мучеников, необходимых для военизированного культа [53]. Но представления JP о цели насилия оставались неоднозначными. JP ставили перед собой четкую задачу бороться с революционной угрозой во Франции и с международным коммунизмом, иногда считая себя в этом отношении вспомогательными силами государства — именно тем, чем не пожелали становиться гражданские союзы в 1920 году. Тэтэнже пользовался поддержкой примерно 70 депутатов парламента и сохранял связи с Ligue des Patriotes даже после формального разрыва с ней. Тем не менее в своем манифесте, изданном в 1926 году, когда «Картель левых» еще находился у власти, Тэтэнже также нападал на правительство:

      Хватит нам анархии в нашей стране. Мы полны решимости бороться с этой анархией во всех ее видах: в виде кровавого и активного анархизма, т.е. коммунизма, и в виде скрытой и пассивной анархии, каковой является тот режим, с которым мы вынуждены жить в данный момент [54]. /368/

      51. AN. F7 13232: Au sujet des Jeunesses Patriotes (сентябрь 1926 г.).
      52. Ibid.: Jeunesses Patriotes. Activite de ce groupement de mars 1925 a Janvier 1926.
      53. Kieffer J.-Ch. De Clemenceau a Lyautey; AN. F7 13236: Jeunesses Patriotes. Affaire rue Damremont.
      54. AN. F7 13232 (программа JP на 1926 г., напечатанный экземпляр, подписанный Тэтэнже).

      В качестве альтернативы предлагался «режим порядка», основанный на сильной власти, классовом сотрудничестве и социальной реформе; его следовало установить мирными методами, при необходимости, впрочем, не отказываясь и от насилия. Конечной целью называлось восстановление победы 1918 года:

      По окончании войны страна питала единодушную надежду на то, что победа [которую «Картель» превратил в поражение] станет основой для строительства новой Франции. На это же надеялись и все те, кто расстался с жизнью на поле боя [55].

      Вспоминая погибших на улице Дамремон, Тэтэнже призывал страну воплотить эту цель в жизнь. Однако два года спустя, когда «Картель левых» пал и власть перешла к правоцентристам, в образцовой речи, распространявшейся среди членов JP, утверждалось: «JP — не фашисты <...> Существуют и другие способы выбраться из нынешних затруднений, помимо свержения наших институтов, способных дать нам сильное и энергичное правительство» [56].

      Faisceau («фасции»), основанные Жоржем Валуа, пытались устранить эту двусмысленность, заимствовав свое имя и по крайней мере внешние проявления у итальянского фашизма. Отправная точка этого движения была той же, что и у JP. Однако корни Валуа — интеллектуала-самоучки скромного происхождения, который еще до войны пытался объединить монархистов из Action Francaise с революционным синдикализмом с целью свержения парламентской республики, — делали его более изобретательным в интеллектуальном плане и более радикальным в политическом плане по сравнению с Тэтэнже [57]. Впрочем, их объединяли представления о единстве, иерархии и прежде всего о власти, полученные на основе военного опыта. Взгляды Валуа во многом сложились под влиянием генерала де Кастельно, в 1916 году руководившего обороной Вердена, — тем более что в 1920-х годах Кастельно играл заметную роль в стане правых сил. 11 ноября 1924 года Валуа устроил в Париже митинг ветеранов в знак протеста против результатов майских выборов. В апреле 1925 года из этой инициативы родились Legions pour la Politique de la Victoire («Легионы за политику победы [1918 года]»), которые Валуа создал совместно с двумя другими /369/

      55. Ibid.
      56. Ibid, (записка от 24 февраля 1928 г. с тремя образцами речей для представителей JP).
      57. Mazgaj P. The Action Francaise and Revolutionary Syndicalism. Chapel Hill, 1979.

      правыми интеллектуалами, Филиппом Барре и Жаком Артюи, призвав «подмастерьев победы» выступить против коммунизма и нового духа примирения с Германией (снова «боши» и «большевики») [58]. Все это делалось ради насаждения «политики победы» экстрапарламентскими средствами и установления диктатуры [59]. 11 ноября 1925 года новая организация была преобразована в Faisceau des Combattants et des Producteurs.

      Программа Валуа предусматривала возрождение победы посредством апелляции к ветеранам Мировой войны как источнику легитимной власти в корпоративном государстве и создания диктаторского режима, который покончил бы и с «Картелем», и с республикой. «Победа, наша победа погублена политиканами и тыловыми крысами (embusques)», — объявлялось в одном из первых манифестов нового движения. Используя театральные приемы, позаимствованные у итальянских фашистов, Валуа в 1926 году собрал ветеранов сперва в Вердене, а затем в Реймсе — священных точках Западного фронта — с целью создания живого тела новой политики и последующего установления «диктатуры бойца». Он призывал к «национальной революции», воспользовавшись термином, который не терял актуальности в течение следующих двадцати лет [60]. В отличие от Тэтэнже Валуа называл ноябрьские выборы 1919 года «контрреволюцией», поскольку они надели на правых электоральную смирительную рубашку, освободить их из которой были призваны Faisceau. Таким образом, насилие и военизированная организация являлись неотъемлемыми чертами Faisceau, которые не имели намерения выдавать себя за помощников государства в деле борьбы с коммунизмом и поддержания общественного порядка. Местные «легионы» Faisceau носили синие рубашки, похожие на форму итальянских фашистов, и, подобно JP, участвовали в уличных сражениях — к которым привела, например, попытка местных левых сил остановить национальный крестовый поход Faisceau на Реймс 27 июня 1926 года[61]. Faisceau не могли сравняться своей численностью с JP, даже на пике движения, в 1926 году, имея /370/

      58. AN. F7 13208 (полицейская записка Les Legionsy Париж, 19 ноября 1925 г., с подробным описанием истории «Легионов» с момента их основания в апреле).
      59. Ibid. F7 13211; d'Humieres A. Le Faisceau. Ses origines. Son developpement. Son esprit // Le Nouveau siecle. 1926. 3 jan. О Faisceau см. также: Soucy R. French Fascism. P. 87—125; Machefer Ph. Ligues et fascismes en France. P. 12—13.
      60. AN. F7 13211 (манифест Faisceau № 5, La Politique de la victoire).
      61. Le Matin. 1926. 28 juin. См. также полицейский доклад 11 «Assemblee Nationale» du Faisceau a Reims le 27 juin 1926 (AN. F7 13211).

      в своих рядах около 40 тысяч человек [62]. После падения «Картеля левых» они тоже вошли в фазу упадка, окончательно развалившись в 1928 году.

      Военизированное насилие стало в 1924—1926 годах заметным течением в правой политике, представляя собой реакцию как на распад «культуры победы» (уже отягощенный сомнениями и тревогами), так и на усиление левых, подрывавшее возможности государства к выполнению консервативной политической и социальной повестки дня. В то время как определенную роль играл международный контекст (страх разрядки в отношениях с Германией и Россией, укрепление фашистского правительства в Италии), на первом месте находились все же внутренние соображения. Нравственный и политический капитал ветеранов давал Валуа альтернативный источник силы для наступления на «картелистскую» республику. Формы и опыт военной организации были особенно важны для Тэтэнже, стремившегося получить инструмент, который позволял бы оспаривать контроль коммунистов над улицами с целью защиты социального строя, хотя и не обязательно правительства «Картеля».

      Эти воинствующие правые группировки представляли собой не единственные выражения протеста. Некоторые организации ветеранов, включая UNC, также мобилизовались против коммунистов и критиковали примирение с Германией. Генерал де Кастельно возглавлял Federation Nationale Catholique (FNC), которая стремилась защитить дух Священного союза и противостояла антиклерикализму правительства «Картеля», скатывавшегося к довоенным антикатолическим настроениям. И все же, несмотря на взгляды руководителей этих консервативных и ультраправых организаций, и UNC, и FNC, представлявшие собой крупные движения, тщательно избегали чего-либо незаконного, не говоря уже об уличном насилии [63]. Например, генерал де Кастельно поддерживал тесные связи с церковным руководством и использовал епархиальную структуру как местную основу для деятельности FNC, во главе которой стояли многие представители католической верхушки [64].

      1924—1926 годы стали временем, когда правые силы взяли на вооружение уличные антиправительственные демонстрации, организовывавшиеся людьми, чье социальное положение и происхождение /371/

      62. Soucy R. French Fascism. P. 112.
      63. Prost A. Les Anciens Combattants. Vol. 1. P. 99 (об осторожном уважении UNC к «Картелю» как к законному правительству).
      64. AN. F713219: Federation Nationale Catholique; см. особенно: Bulletin Officiel de la Federation Nationale Catholique. 1925. Fevr. N 1, где сообщается, что Федерация имела отделения в 82 епархиях.

      обычно заставляли их сторониться подобных методов. С декабря 1924 по июль 1926 года состоялось 185 таких манифестаций [65]. Тот же импульс лежал в основе ряда организаций, демонстрировавших свою приверженность тем или иным формам военизированного насилия. Менее ясным остается уровень их склонности к реальному — в противоположность символическому — насилию. У нас как будто бы отсутствуют свидетельства о проявлениях других видов военизированного насилия — таких как поджоги, нападения и угрозы, регулярно практиковавшиеся итальянскими фашистами с марта 1919 года. Более того, группы, по крайней мере в принципе одобрявшие насилие, были намного малочисленнее организаций, ставивших перед собой цель защиты «победы» 1918 года, но не желавших даже в теории оказаться на стороне сил беспорядка. К 1927—1928 годам «Картель левых» распался, однако многие темы культурной демобилизации были взяты на вооружение новыми правоцентристскими правительствами. Бриан возглавлял Министерство иностранных дел вплоть до своей смерти в 1932 году, и политика разрядки в отношениях с Германией достигла наибольшего размаха уже после краха «Картеля». С военизированным движением было покончено, по крайней мере на время.

      Заключение

      Французский контрпример позволяет выделить ряд факторов, подпитывавших военизированные движения и насилие в других странах. Во-первых, благодаря тому, что в 1920 году, на пике послевоенной социальной напряженности, реальная революция — в противоположность воображаемой — во Франции так и не состоялась, мобилизация среднего класса на защиту «национального дела» носила в первую очередь экономический и гражданский характер, не принимая насильственной, военизированной формы. Ровно противоположное происходило в то же самое время в Италии, где «красное двухлетие» (biennio rosso) осенью 1920 года ознаменовалось захватом заводов, и в Германии, где фрайкоры жестоко разгромили последние отряды «красной» милиции в Руре.

      Во-вторых, военизированные организации практически не имели возможности подорвать монополию на применение силы или отобрать ее у победоносного Французского государства, обладавшего колоссаль-/372/

      65. Tartakowsky D. Les Manifestations de rue en France 1918—1968. Paris, 1997. P. 129.

      ной военной и политической мощью. В 1920 году гражданские союзы являлись в лучшем случае полезным помощником государства и не претендовали ни на что большее. Демонстрации 1924—1926 годов не несли никакой угрозы общественному строю, так как и JP, и Faisceau оставались относительно малочисленными организациями. Несмотря на то что обе они старались привлечь на свою сторону ветеранов Первой мировой войны, тех было слишком много для того, чтобы встать под какое-то одно знамя — насчитывалось около 3 миллионов ветеранов, входивших в те или иные ассоциации. Опять же, здесь виден заметный контраст с другими странами, где государство утратило значительную часть своей власти и где поражение либо отказ признать его делали политическую власть яблоком раздора, которое доставалось самым сильным вооруженным группировкам, нередко апеллировавшим как минимум к одной из разновидностей течений в ветеранской среде.

      В-третьих, благодаря крепкой политической культуре французской парламентской республики трехсторонний конфликт между фашизмом, коммунизмом и демократией протекал на обочине французской политики и нередко приобретал налет зарубежной экзотики (так, JP старательно открещивались от каких-либо сопоставлений с итальянским фашизмом). Это, в свою очередь, сужало политическое пространство, в котором одна из сил могла бы заручиться военизированной поддержкой против оппонентов или против парламентского режима. Правда, стремление правоцентристов монополизировать «победу» и «национальные» интересы позволило оказывать давление на левое правительство как в парламенте и в печати, так и посредством уличных демонстраций. Однако неоднозначное отношение самих JP к подобным методам (в отличие от намного более четкой позиции Faisceau) демонстрировало, что даже в этом отношении возможности для выступлений военизированной организации против государства — в противоположность коммунизму и угрозе «революции» — были незначительными.

      В-четвертых, почти полное отсутствие межэтнических и приграничных трений еще сильнее ограничивало проникновение военизированной политики в национальную жизнь. Правда, мнимая неспособность «Картеля» добиться единства мнений по вопросу об Эльзасе и Лотарингии, усилившая движение за автономию Эльзаса, в глазах JP и FNC служила еще одним подтверждением того, что «Картель» не в состоянии защитить победу 1918 года. Но это был мелкий вопрос по сравнению с последствиями перекройки границ в других регионах.

      Война во время мира: Военизированные конфликты после Первой мировой войны. 1917—1923. М., 2014. С. С. 349-373.
    • Прасол А. Ф. Объединение Японии. Тоётоми Хидэёси
      Автор: Saygo
      Прасол А. Ф. Объединение Японии. Тоётоми Хидэёси / А. Ф. Прасол. — М.: Издательство ВКН, 2016. — 464 с. — Ил.
      ISBN 978-5-9906061-7-3
      Эта книга - вторая часть трилогии, посвященной объединению Японии в конце XVI века. Центральное место в ней занимает жизнь и деятельность Тоётоми Хидэёси, одного из самых популярных персонажей японской истории. Сын простого крестьянина, в 17 лет примкнувший к воинскому сословию, он за счёт личных качеств сумел победить своих более именитых соперников и стать первым единовластным правителем страны. Книга рассказывает о том, как это произошло.Важную часть издания составляют сведения о культуре, быте и нравах эпохи междоусобных войн. О том, как жили и воевали японцы в XVI веке, что думали о жизни и смерти, чести и позоре, верности и предательстве. Автор даёт читателю возможность заглянуть в эту уже далёкую от нас эпоху и получить представление о некоторых малоизвестных реалиях японского общества того времени. Книга написана в жанре живой истории и будет подарком для тех, кто её любит. Текст снабжён множеством рисунков, гравюр и картографических схем, которые помогут читателю лучше разобраться в том, что происходило в Японии четыре с половиной столетия назад.
      Оглавление
      Часть первая. ЭПОХА И ЛЮДИ........................................5
      Военно-политический ландшафт..........................................5
      Общество................................................................................. 18
      Города и форты....................................................................... 26
      Семейная стратегия и тактика.............................................36
      Боевые реалии........................................................................ 43
      Перед походом.........................................................................55
      В походе...................................................................................68
      Поощрения и наказания....................................................... 86
      Оружие................................................................................... 101
      Жизнь и смерть самурая......................................................113
      Часть вторая. ТОЁТОМИ ХИДЭЁСИ......................... 125
      Безымянный воин.............................................................. 125
      Полководец...........................................................................144
      Гибель Нобунага............................................................171
      Преемник Нобунага...........................................................177
      Акэти Мицухидэ............................................................ 177
      СибатаКацуиэ................................................................ 195
      Замок Осака....................................................................222
      Токугава Иэясу...............................................................228
      Повстанцы Икко.............................................................241
      Придворная карьера...................................................... 247
      Остров Сикоку................................................................250
      Восточное партнёрство................................................254
      Остров Кюсю..................................................................258
      Столичное событие....................................................... 280
      Последние противники на востоке.............................284
      Сэн Рикю........................................................................ 304
      Правитель.............................................................................311
      Подготовка к войне........................................................311
      Агрессия в Корее:  начало.............................................328
      Перемирие...................................................................... 359
      Проблема наследника................................................... 366
      Война в Корее: заключительный этап........................380
      Восстановление отношений........................................ 403
      Несостоявшаяся династия............................................412
      Итоги................................................................................439
      ЛИТЕРАТУРА И ИСТОЧНИКИ................................... 443
      ХРОНОЛОГИЧЕСКИЙ УКАЗАТЕЛЬ 451