Борисов Ю. В. Осуществленная мечта маркизы Помпадур

   (0 отзывов)

Saygo

ПРЕДСКАЗАНИЕ ГАДАЛКИ

Многочисленные и разноязыкие биографы Жанны-Антуанетты Пуассон, вошедшей в историю под именем маркизы де Помпадур (1721 - 1764), единодушны в своем признании ее буржуазного происхождения, презираемого французской аристократией. "Эта особа, столь привлекательная, обладающая столькими талантами и совершенствами, имела лишь один недостаток - свое рождение", - пишут Гонкуры1.

В действительности Жанна-Антуанетта родилась не в буржуазной, а в пролетарской семье. Ее отец был ткачом. Получив подряд на поставки зерна в голодные годы, он разбогател и в 1726 г. купил отель в Париже, на углу улиц Сен-Марк и Ришелье. Поселиться в новом доме семья не успела. Кардинал Флери, придя к власти, провел проверку хлебных поставок, и тут выяснилось, что Пуассон должен казне огромную сумму - 232430 ливров. Проворовавшийся Пуассон, который был служащим у банкира Пари и снабжал армию фуражом и продовольствием, был осужден, но сумел бежать - сначала в Дюнкерк, затем в Англию, потом в Америку. Все имущество семьи конфисковали. Деньги от его продажи поступили в королевскую казну.

Через много лет, вернувшись во Францию, папаша Пуассон с помощью дочери был реабилитирован, получил дворянство и даже сумел выплатить 400 тыс. ливров долгов. Перечень даров любящей дочери - к тому времени королевской фаворитки - этим не заканчивается. Благодарный отец получил еще 200 тыс. ливров на приобретение маркизаната Мариньи. Прожив бурную жизнь, Пуассон завершил ее в 1754 г. в возрасте 70 лет.

Детство Жанны было тяжелым: родители постоянно ссорились, отец оскорблял и бил мать. Однако у девочки нашлись богатые покровители - "друзья дома" торговец Ленорман и банкир Пари. Оба относились к ней с заботой и нежностью, не жалели денег на ее воспитание. Несколько лет Жанна провела в монастыре урселинок.

Жанне было 20 лет, когда ее выдали замуж за племянника Ленормана Норманна д'Этиоля. Венчание состоялось в Париже. Супруг был неказист - маленького роста, худой, бледный флегматик с "печальным характером", - но брак с ним принес Жанне дворянство, земли, поместье, замок.

Социальный статус семьи Этиолей предполагал открытость, светскость, чему в немалой степени способствовали и артистические таланты красавицы хозяйки. У Этиолей бывали Вольтер, Монтескье, Фонтенель и другие выдающиеся люди эпохи. Со многими из них Жанна сохраняла дружеские связи на протяжении всей жизни. Вместе с тем общение с политиками, писателями, учеными, художниками сыграло большую роль в образовании и развитии личности молодой женщины, мечтавшей о судьбе королевской фаворитки.

Существует легенда, получившая широкое распространение в научной и околонаучной литературе, что, когда Жанне было девять лет, знаменитая в то время в Париже гадалка Лебон нагадала ей, что она будет любовницей короля. Мать Жанны и ее покровители - люди доверчивые и суеверные - восприняли предсказание как предначертание свыше, своего рода программу воспитания девочки. Денег на это, рассчитывая на будущие сокровища короля, семья не жалела. Лучшие специалисты своего дела учили Жанну литературе, музыке, рисованию, пению, танцам, декламации, и она добилась немалых успехов. Это была девушка образованная, воспитанная, музыкальная, утонченная.

8 декабря 1744 г. скончалась очередная любовница Людовика XV, гроза двора, надменная и властная герцогиня Шатеру. Освободилось место некоронованной королевы Франции. Как только стало известно о смерти герцогини, Жанна, ее мать и их покровители разработали план атаки на короля. Жанна, несомненно, была очень привлекательной. В Париже, в Лувре, ее триумфально пышный портрет кисти Кантена де Ля Тур дополняет другой, скромный, с женственным образом пастушки, написанный художником Ван Лоо. Портреты разные, но на обоих изображена красивая, стройная шатенка с ослепительно белой кожей, чьи большие, мечтательные глаза отражают внутренний мир женщины, привыкшей думать и действовать.

План атаки на Людовика XV был тщательно продуман на семейном совете. Прежде всего следовало познакомиться с монархом и очаровать его. Наряды Жанны отвечали теперь самому изысканному вкусу. Она заказала ярко-голубой костюм для верховой езды и шляпу а-ля Генрих IV, увенчанную голубыми и черными перьями. Жанна назвала свой костюм "смешным нарядом артистки". На фоне голубого экипажа авантюристка выглядела очень эффектно.

Обстоятельства благоприятствовали успеху операции. Король часто охотился в Сенарском лесу, в окрестностях замка, принадлежавшего Норманну д'Этиолю. И вот, во время очередной монаршей забавы перед изумленными глазами его величества несколько раз пронеслась карета, в которой восседала молодая красавица в дерзкой позе и вызывающе смелом наряде. Яркое видение запечатлелось в памяти "охотника".

771px-Madame_de_Pompadour.jpg

772px-Fran%C3%A7ois_Boucher_017.jpg

955px-Fran%C3%A7ois_Boucher_019_(Madame_de_Pompadour).jpg

Три портрета работы Франсуа Буше

Jean-Marc_Nattier%2C_Madame_de_Pompadour_en_Diane_(1746).jpg

Мадам Помпадур в образе Дианы, Жан-Марк Натье

Jean-Marc_Nattier%2C_The_Countess_de_Brac_as_Aurora_(1741).jpg?uselang=fr

Мадам Помпадур в образе Авроры, Жан-Марк Натье

Carle_Vanloo%2C_La_Marquise_de_Pompadour_en_jardini%C3%A8re_(vers_1754%E2%80%931755).jpg?uselang=fr

Работа Шарля Андре ван Лоо

C._van_Loo_Sultane.jpg?uselang=fr

Мадам Помпадур в образе султанши, работа Шарля Андре ван Лоо

738px-Pompadour6.jpg

Работа Мориса-Квентина де Ла Тур

PompadourDrouais.jpg

Работа Франсуа-Юбера Друэ

Вскоре, в феврале 1745 г., на балу в Парижской мэрии состоялось знакомство. Жанна напомнила королю о загадочной даме в карете, которую он видел на охоте, и в ответ получила долгожданное приглашение в Версальский дворец. Итак, предсказание гадалки сбылось.

Однако уже после нескольких свиданий Людовик начал терять интерес к новой фаворитке. Почувствовав опасность, она немедленно "приняла меры": без приглашения явилась в Версаль, вся в слезах бросилась к ногам "обожаемого повелителя", без конца повторяя, что она пропала: муж знает все и грозится убить неверную жену. Сцена была разыграна безукоризненно, артистически. Король попал в ловко расставленные сети. Он оставил молодую женщину в Версале, а вскоре последовали и королевские милости: Жанна получила поместье и титул маркизы де Помпадур.

"Вступление в должность" новоиспеченной маркизы состоялось 14 сентября 1745 г., когда она была представлена двору в качестве официальной фаворитки Людовика XV. А какова судьба обманутого супруга? Система обращения с несчастными рогоносцами была хорошо отработана при версальском дворе. Норманн получил высокооплачиваемую должность сначала в налоговом ведомстве, затем в почтовом. Одна длительная командировка следовала за другой, а однажды его просто долго не выпускали из города Авиньон, что на юге Франции. Потом предложили должность посла Франции в Турции. Несчастный супруг решительно отказался, и тогда ему пригрозили заключением в Бастилии, откуда узники редко выходили живыми. Угроза подействовала - супруг сдался. Вернувшись в Париж, д'Этиоль навсегда смирился с королевским произволом.

Очередная фаворитка вначале не привнесла ничего нового в жизнь пресыщенного двора Людовика XV. Но вскоре стало ясно, что маркиза де Помпадур - фаворитка "нового типа". Воспитанная не в аристократической, а в буржуазной среде, она знала цену людям и их поступкам, могла трезво оценить свои и чужие возможности, а также умело маневрировать, объединяя союзников и разделяя противников.

Возникает естественный вопрос: как случилось, что молодая провинциалка, не имеющая жизненного опыта, смогла почти 20 лет жить и властвовать при королевском дворе, принимать участие в рассмотрении и решении государственных дел? И это при том, что половину этого срока мадам д'Этиоль не имела с Людовиком XV интимных отношений, особенно тесно связывающих мужчину с женщиной. Кроме того, она была тяжело больна неизлечимой по тем временам болезнью.

На протяжении почти двух веков историки и политики разных стран, отвечая на этот вопрос, были единодушны, за немногими исключениями, в своих оценках: маркиза де Помпадур была беспринципной и вероломной авантюристкой, использовавшей любые средства для достижения своих целей. Но это не вся правда. Конечно, любой фаворит является авантюристом, так как ставит перед собой трудно достижимые цели, для него не существует моральных принципов и запретов. Без лжи, обмана, подкупа, нарушения обязательств к власти и богатству не прорваться.

Все эти универсальные особенности фаворитизма как международного явления, несомненно, были присущи и маркизе де Помпадур. Однако большинство ее биографов признают и ее артистические способности - музыкальные, танцевальные, живописные, талант модельера. Понятие "стиль Помпадур" вошло в историю европейской культуры XVIII в. Фаворитка обладала также развитым интеллектом, формировавшимся под влиянием таких выдающихся мыслителей, как Вольтер, Монтескье, и других деятелей французского Просвещения. Переписка Жанны свидетельствует о ее начитанности, разносторонней образованности.

Сфера, где маркиза де Помпадур не имела себе равных при французском дворе, - женская дипломатия. Женщины, как правило, глубже и тоньше, чем мужчины, проникают в скрытые, глубинные мотивы отношений в обществе, в семье, в коллективе, в межличностном общении. Они лучше разбираются в причинах конфликтов интересов, в механизмах борьбы за влияние, власть, богатство, умело учитывают психологические, эмоциональные, нравственные мотивы поведения людей, т.е. те субъективные факторы общественной, семейной и личной жизни, которыми нередко пренебрегают мужчины.

Для Франции классическим примером женского фаворитизма стала эпоха Людовика XIV, при котором статус любовницы монарха его личной волей был выведен за рамки закона и признан королевским двором. Луиза де Лавельер, Франсуаза де Монтеспан и особенно Франсуаза д'Обиньи (маркиза де Монтенон) обладали властью, как правило, скрытой, но разносторонней и немалой, хотя Людовик XIV со свойственным ему лицемерием категорически отрицал влияние фавориток на государственные дела. Он с пафосом трагикомического актера говорил придворным: "Я всем вам приказываю - если заметите, что женщина, кто бы она ни была, забирает власть надо мной и мною управляет, вы должны меня об этом предупредить. Мне понадобится не более 24 часов, чтобы от нее избавиться и дать вам удовлетворение"2.

Разумеется, королевская немилость в отношении некоторых особо назойливых дам имела место при дворе, но она не затрагивала самой системы женского фаворитизма. Эту систему в наследство от короля-солнца и получил Людовик XV, открывший Жанне Помпадур широкий, почти неограниченный доступ к государственным делам.

Постепенно, шаг за шагом, используя верных ей людей, фаворитка брала под свой контроль вопросы войны и мира, дипломатии и переговоров, армии и флота, торговли и производства, религии и парламентаризма. Почти все, кто изучал жизнь и деятельность Помпадур, признают ее большое и всестороннее влияние не только на внутреннюю, но и на внешнюю политику Франции на протяжении почти двух десятилетий, хотя нередко расходятся в оценках результатов и последствий ее действий.

Главная особенность личности фаворитки состояла в том, что она, как мы уже говорили, вышла не из среды феодальной аристократии, а из среды буржуазии, активно утвердившейся в XVIII в. во французском обществе. Это обстоятельство, многое объясняющее в биографии Помпадур, тонко подметили Гонкуры, писавшие, что она как "дочь буржуазии царствовала и мечтала по образу и меркам буржуазии". Тем не менее ее буржуазные "образ и мерки" уже за несколько десятилетий до революции 1789 г. заслужили высочайшей оценки великого Вольтера, писавшего вскоре после смерти Помпадур, что она умерла "в расцвете самой блестящей карьеры в мире"3.

Мнение Вольтера разделяют многие ученые, писатели, дипломаты. По словам историка Ж.-Л. Сулави, Помпадур "была королем Франции. Людовик XV являлся лишь обладателем и хранителем короны"4. Другой автор, Е. Компардон считает, "что, освободившись от всех, кто ей мешал, мадам Помпадур действительно царствовала во Франции...все склонялось перед маркизой: этикет двора и законы королевства"5.

В книге, посвященной польскому королю Станиславу Лещинскому и его дочери Марии, маркиза де Рео пишет: "Никто не сопротивлялся Помпадур. Ее власть была абсолютной. Она царствовала одна. Людовик XV не хотел ничего другого, кроме как уйти в тень. Она вмешивалась во все"6. Наконец, сошлемся на высказывание дипломата, прусского посланника в Версале Шамбрие, писавшего Фридриху II в январе 1751 г.: "Маркиза Помпадур - всемогущая в вопросах предоставления милостей и благодеяний - денег, должностей, как военных, так придворных и судейских, - в общем во всем, что касается внутренних дел государства"7.

Приведенные выше мнения принадлежат авторам, непосредственно не связанным со средой обитания Жанны-Антуанетты, но существуют и другие материалы, представляющие особый интерес, - это свидетельства участников событий: государственных деятелей, дипломатов, военных, торговцев и промышленников. Среди них выделяются записки военного министра д'Аржансона, непримиримого противника Помпадур, установившего за ней наблюдение.

В мае 1747 г. он писал, что "маркиза Помпадур все более и более управляет делами и, что особенно важно, финансами короля"8. В декабре 1747 г. министр замечал, что "король любит свою любовницу все больше и больше, он потерял голову, как никогда"9. Помпадур, по мнению д'Аржансона, играла роль премьер-министра, "роль полутора кардиналов Флери". В январе 1756 г. он, словно подводя итоги своим наблюдениям, писал: "Меня убедили, что маркиза все более и более становится премьер-министром Франции и король следует ошибочным и противоречивым советам этой женщины. Фаворитка не очень умна, но Людовик XV в силу своей застенчивости, недостатка проницательности и хитрости оказывается намного ниже нее. Вот почему, делая свои предложения, она имеет преимущество души сильной над душой слабой"10.

К преимуществам этой "сильной души", по мнению Гонкуров, относились "абсолютная сухость, полное и постоянное самообладание, совершенное владение первыми порывами и инстинктами, стремлениями...крайний эгоизм"11. Принято считать, что крайний эгоизм груб и агрессивен, но Жанна-Антуанетта умела прикрывать свои эгоистические цели завесой начитанности и доброжелательности. "Фаворитка любила блестящие умы, сама не претендуя на подобную славу. На ее туалетном столике между бриллиантами и пуховками лежали романы и однодневные, современные пьесы, и она превосходно умела о них судить. Не выходя из-за карточного стола, она переходила на беседу с академиком или ученым; и все признавали, что одна лишь утонченность чувств раскрывала ей в этих трудах красоты или недостатки, порой ускользавшие от их просвещенности", - эти слова принадлежат герцогу де Кастри, критически относившемуся к Помпадур и, тем не менее, считавшему, что "в ней жил дух величия Франции"12.

Таким образом, Жанна-Антуанетта обладала многими необходимыми качествами государственного деятеля - умом, волей, образованием, начитанностью, искусством управлять людьми, - и она стала некоронованной правительницей Франции. Оценивая масштабы своего могущества, она писала, что "достигла той же власти, что и мадам Ментенон (фактическая жена Людовика XIV. - Ю. Б.). Я назначала министров и генералов, я принимала послов, я переписывалась с иностранными державами, наконец, если говорить прямо, я царствовала под именем короля. Все знали это как в Париже, так и в Версале"13.

Эти слова соответствуют истине. Влияние Помпадур распространялось на королевский Совет, министров, генералитет, парламент, на решение вопросов войны и мира. Но фаворитка умолчала о том, что в отличие от своей предшественницы она фактически распоряжалась и королевской казной.

Потомственные аристократы - принцы, герцоги, графы - ненавидели эту "простолюдинку", снисходительно похлопывавшую их по плечу, однако молчали. Бывали и исключения, но за это приходилось дорого расплачиваться, ведь власть находилась в ее руках и она пользовалась доверием короля.

Помпадур была сказочно богата. "Я обладала прекрасными дворцами, - пишет она, - землями, лошадьми, званиями, возможно, самыми красивыми в Европе драгоценностями, но счастлива была только в то время, когда платье на мне являлось всем моим состоянием"14. Странное признание для женщины, добившейся осуществления своей мечты и фактически управлявшей одной из самых больших и богатых стран Европы! Но этому есть объяснение. Все годы пребывания в Версале Жанна страдала от неизлечимой болезни, которая приводила к депрессии, к духовным кризисам, и тогда из-под ее пера выходили полные горечи и отчаяния строки, адресованные близким людям.

Она писала герцогине Ноай: "Я совершила безумие, оказавшись при дворе. Пышность, величие, удовольствия этого волшебного места меня больше не чаруют. С очарованием покончено. В моем сердце я не нахожу больше ничего, кроме пустоты, которую ничем не могу заполнить"15. Или жаловалась в письме герцогине Дюра: "Я не могу даже сказать, какой была моя жизнь. Обладая всем, чего только могла пожелать, я не считала себя счастливой среди интриг при дворе и в армии, лести, которой меня осыпали, насмешек, публиковавшихся обо мне, почестей, удовольствий, праздников, зависти и ревности"16. И вот итог, подведенный самой Помпадур: "Моя жизнь - битва".

Ведя эту битву, маркиза заботилась о своем месте в истории. Она хотела, чтобы ее имя было связано с победами, с завоеваниями стран и городов, с величием французской монархии. А ее обвиняли в поражениях французских войск. В глазах общественного мнения Франции она была виновата во всем: в пожарах на побережье Ламанша, в неудачах французов в Индии и Америке, в истощении национальных финансов, в потерях торгового флота. При ней Франция была озлоблена даже больше, чем на закате власти Людовика XIV. Ненависть к Помпадур была всеобщей. Ее осуждали за любовную связь с королем, негодовали по поводу фантастических расходов за государственный счет, возмущались вмешательством в политику, обвиняли в военных поражениях Франции. Маркиза боялась ездить в Париж без сопровождения жандармов. Однажды она сказала, что неблагодарных парижан следовало бы повесить.

Отношение общества к фаворитке отразилось и на его отношении к королю. Людовик XV редко, только в случае необходимости появлялся в Париже, и народ не приветствовал его на улицах города, как это бывало прежде. Кортеж двигался в тишине среди явного недовольства парижан. Когда его величество из Версаля направлялся в Компьен, он старательно объезжал собственную столицу.

ПОМПАДУРИЗМ КАК ОБЩЕСТВЕННОЕ ЯВЛЕНИЕ

"Мадам Помпадур в общественном сознании скорее легендарный, чем исторический тип"17, - эти слова одного из близких фаворитке людей, аббата Берни, впоследствии ставшего кардиналом, точно определяют ее место в истории. Разумеется, Жанна-Антуанетта - личность историческая, ее имя связано со многими событиями первостепенной государственной важности. Однако грядущие поколения, и не только во Франции, получили в наследство легенду о маркизе Помпадур, фактической правительнице одной из крупнейших европейских стран, создавшей негласную и неформальную систему правления, которую можно назвать помпадуризмом.

О мадам Помпадур я впервые узнал в далекой юности, когда на письменном столе отца увидел книгу "Помпадуры и помпадурши". Много лет спустя я прочел это произведение великого русского писателя М. Е. Салтыкова-Щедрина, в котором он раскрыл международное значение, в особенности для царской России, французского помпадуризма, неофициальной системы управления страной целой армией помпадуров и помпадурш, чиновников - самодуров и казнокрадов, от министров и губернаторов до провинциальных клерков.

Такая система, по мнению Щедрина, - основа "порядка вещей", который создали российские монархи. Помпадуров режима Николая I, "недостаточно глянцевитых", сменили помпадуры эпохи Александра II, "более щегольской работы". И взгляды помпадуры имели разные. Так, персонажи Щедрина Феденька Кротиков, помпадур города Навозного, был реакционером, а Митенька Козелков - либералом. Характеристика российского помпадуризма дается писателем-сатириком в виде мнения о помпадурах "знатных иностранцев": "Каждый из здешних городов имеет своего главного помпадура, которому подчинено несколько второстепенных помпадуров, у которых, в свою очередь, состоит под начальством бесчисленное множество помпадуров третьестепенных, а сии последние уже имеют в своем непосредственном заведывании массу обывателей или чернь". С невежеством и "легкомысленной страстью к разрушению помпадуры в значительной мере соединяют и сластолюбие". Особенно хороши "невежественные помпадуры. При них обыватель с доверием смотрит в глаза завтрашнему дню". Помпадур стремится обеспечить доверие обывателя, но это своего рода частность, "подробность" его деятельности. Цель - "высший надзор за обществом, а не подробности", и "главное побуждение, руководящее помпадурскими действиями, составляет чрезмерная ревность к охранению присвоенных помпадурам прав и преимуществ (прерогатив)"18.

В этих словах с безупречной точностью раскрыта социальная сущность помпадуризма. Помпадуры и помпадурши во Франции и в России были едины в своем ненасытном стремлении к богатству, власти, бесчисленным привилегиям. Но это единство не только не отменяет, а наоборот, подчеркивает национальные особенности пути к власти, пройденного маркизой Помпадур. Она не была теоретиком и не оставила какой-либо концепции дипломатической или иной деятельности, однако ее замечания, высказывания, письма и конкретные действия дают основание считать, что фаворитка имела свою стратегию и тактику.

Первостепенная стратегическая задача Помпадур состояла в том, чтобы завоевать полное и устойчивое доверие Людовика XV, получить от него неформальные, но широкие полномочия и использовать их для доступа к власти и богатству. Решение этой задачи было делом, требующим особого дипломатического искусства. В соответствии с женской дипломатией 24-летняя фаворитка действовала неторопливо, осторожно, всегда сообразуясь с реальной обстановкой, умело используя в своих интересах влиятельных людей из королевского окружения. "Первая моя забота при дворе состояла в том, чтобы изучить характер королевской семьи", - писала Помпадур. Начинать надо было с Людовика XV, с приспособления к его взглядам, привычкам, манере поведения, политическим ориентациям.

Людовика XV воспитывал кардинал Флери, который имел абсолютную власть над умом и душой молодого человека. Эта долгая духовная опека была основана на добровольном и полном взаимном доверии. Юноша получил религиозное воспитание с традиционными понятиями: ад и рай, дьявол и вера, жизнь и смерть, но не обладал необходимыми знаниями по литературе, истории, праву, естественным наукам. Уже в детстве его больше всего интересовала охота.

По природе молчаливый и необщительный, Людовик XV с трудом допускал в свое окружение новых людей, часто не находил в беседах нужных слов и либо молчал, либо ограничивался несколькими банальными фразами. С детства Людовику внушали, что в окружающем мире все должно служить ему: это и преклонение перед его славой, и обожание толпы, и доступность женщин. Себя он считал наместником Бога, который поручил ему править страной.

В свое время его прадед Людовик XIV сформулировал принципы королевской власти: 1. Если король вынужден вести войну, он сам должен встать во главе своих войск; 2. Никогда не следует покидать дело ради удовольствия; 3. Какой бы опыт ни имел глава государства, он должен всегда выслушать все мнения и затем уже принимать решения; 4. Не давать никому управлять, быть хозяином. Никогда не иметь ни фаворита, ни премьер-министра. Консультироваться с Советом, но решать самому.

Следовал ли этим принципам короля-солнца его правнук? В известной мере. Людовик XV умел слушать, но часто не использовал власть короля при принятии окончательного решения и соглашался с оппонентами, особенно если это были влиятельные при дворе и в армии люди. Однако бывали случаи, когда бессилие короля принимало трагикомические формы. Вот, например, что он писал в одном из писем: "Воров в моем доме множество, но избавиться от них невозможно. Слишком много людей, главным образом влиятельных, в этом заинтересованы, чтобы льстить себя надеждой добиться цели. Все мои министры выдвигали проекты наведения порядка, но отказывались от них, пугаясь трудностей их осуществления. Кардинал Флери обладал могуществом, так как он был хозяином Франции. Но и он умер, не решившись осуществить ни одну из своих идей в этой области. Итак, успокойтесь и позвольте существовать неизлечимому пороку"19.

Ученые и политики по-разному оценивают государственную деятельность Людовика XV, его роль в истории. У большинства авторов преобладают негативные оценки. Прусский король Фридрих II пишет о нем со злобной иронией: "Этот принц был добрым, но слабым. Он имел только один недостаток: он был королем. Французская нация, ненасытная в отношении новшеств, безжалостно порвала с его памятью"20.

Историк А. Жобес раскрывает взаимосвязь между аморальностью короля и его социальной политикой: "Это верно, что он проводил свою жизнь, занимаясь лишь охотой и развратом; он только растрачивал в пользу своего окружения деньги, трудолюбиво заработанные народом. Но, кроме того, у него в руках был ключ от всех камер, где стонали невинные жертвы; он держал в изгнании и нищете толпу людей, ни одна ошибка которых не делала их подсудными. Это странное незнание Людовиком XV его ответственности и его обязанностей показывает опасности, которым подвергаются нации под властью одного человека". Аморальность Людовика XV отмечает и известный историк М. Бутарик, вице-директор государственных архивов, по мнению которого "Людовика XV строго осудили. Но бесчестили его скорее как человека, чем короля. Обращали внимание на его безнравственность, на пагубный пример, который он подавал. Не старались выяснить, было ли правительство столь же виновным и столь же нерадивым, каким оно казалось на первый взгляд"21. Историк А. Каре писал, что Людовик XV был, "несомненно, плохим королем, но не лишенным разума и иногда даже энергии". По его словам, король "вовсе не являлся героем, но и не всегда был подлецом"22.

Что касается современников, то один из хорошо информированных французских дипломатов эпохи Людовика XV замечал, что король в своем собственном дворе имел меньше власти, чем королевский прокурор в Шатле. Король "в силу своей невероятной слабости неизменно позволял своим неверным слугам брать верх над своими тайными верными слугами; он всегда делал больше хорошего своим открытым врагам, чем своим настоящим друзьям"23.

Жанна-Антуанетта довольно быстро разобралась в особенностях ума, характера, образования и поведения своего повелителя. "Неземная, вечная любовь" к королю - главная и бессменная тема всех ее высказываний. Но вместе с тем ее замечания, комментарии, осторожные оценки взглядов короля и его действий, разбросанные по многочисленным источникам, свидетельствуют о том, что маркиза знала характер его величества лучше, чем он сам. Считая короля "рабом привычки", человеком замкнутым, одиноким, нерешительным, безвольным, меланхолическим, с "печальным темпераментом" и "душой, всегда погруженной в темную ночь", Помпадур пришла к выводу, что Людовику нужны развлечения.

Молодая женщина изменила весь образ жизни короля. Он и она не расставались в течение всего дня. Встречи с министрами стали проходить в апартаментах Помпадур. Она присутствовала при обсуждении вопросов внутренней и внешней политики страны. Но, главное, перед Людовиком открылась совершенно новая сфера развлечений - сфера искусства, о которой он имел самое отдаленное представление. Режиссером и ведущей актрисой была сама Помпадур: она пела, танцевала, рисовала, создавала эскизы декораций и костюмов. Она говорила о короле: "Я привила ему вкус к музыке, танцу, к комедии и опере, когда я сама пела и играла"24.

Одним из постоянных развлечений монарха стали театральные представления. В Версале, в "Театре малых кабинетов" появились оркестр, состоявший из музыкантов - профессионалов и любителей, танцевальная группа и хор. Король сам приглашал зрителей, и его выбор рассматривался при дворе как особая милость монарха. В 1747 г. после трехмесячных репетиций состоялось первое представление мольеровского "Тартюфа". В том же году в театре побывала королева. Ее визит был результатом своего рода супружеской сделки - за посещение театра фаворитки королева получила для своего старого друга графа де Мот жезл маршала Франции.

Хотя в зрительном зале было всего 14 мест, содержание театра стоило дорого. Его закрыли и представления перенесли из Версаля в новый дворец Помпадур в Бельвю, построенный в 1748 - 1750 гг., где и состоялись четыре театральных сезона. Построили новый большой театр и в Версале, но от его использования из-за непомерных расходов тоже пришлось отказаться.

Дипломатия фаворитки - поклонение Людовику как божеству, лесть, слезы и истеричные сцены - увенчалась полным успехом. Жанна-Антуанетта добилась доверия короля и стала неотъемлемой частью его нового образа жизни. "Она обладала исключительной способностью, терпением и разумом, - отмечают Гонкуры, - для того, чтобы если не в полной мере развлечь короля, то ласкать его, смягчать и развлекать, облегчать его беды"25. С ней Людовик не испытывал ни застенчивости, ни тревоги. Он верил фаворитке, которая, казалось, живет только его интересами и заботами, и Помпадур получала все большую власть над монархом и над королевством. Любовница стала деловой женщиной - правительницей. В ее будуаре, можно сказать, размещался совет министров. Церемония пробуждения использовалась для аудиенций. Люди, толпившиеся у Помпадур, получали высокие назначения, в том числе министерские, генеральские, посольские должности, для занятия которыми часто не имели ни способностей, ни знаний. Ее влияние распространялось на государственный аппарат, армию и флот, на парламент.

Покровительство Людовика XV определяло привилегированное положение фаворитки при дворе в Версале, но не гарантировало ее от интриг королевской семьи. Лидером семейной оппозиции был дофин (он умер, не наследовав престола). Дофин ненавидел Помпадур. Для этого у него были не только политические, но и личные мотивы. Интересы наследника и фаворитки нередко сталкивались при дележе доходных должностей, земельных владений, дворянских и воинских званий. Например, когда в марте 1747 г. в полку дофина оказался вакантным пост командира и Помпадур хотела назначить своего человека, военный министр сообщил ей, что у дофина уже есть кандидатура. Она уступила, однако протеже наследника престола пришлось заплатить за полк необычно большую сумму - 80 тыс. ливров. А когда дофин захотел возглавить армию, Помпадур, усмотревшая в этом желание сына добиться популярности в ущерб отцу, сорвала замысел дофина, по ее словам, "старевшего и истощенного разумом в том возрасте, когда мужчины еще сохраняют силу".

Дофин и его сестры порицали отца, ругали фаворитку, оскорбляли ее. Сидя рядом с ней во время охоты в одном экипаже, они хранили ледяное молчание. Сдержанную в отношении маркизы позицию, как это ни парадоксально, занимала лишь униженная и оскорбленная королева, Мария Лещинская, единственная дочь свергнутого с трона польского короля Станислава.

После изгнания из Польши Мария испытала все беды и превратности судьбы. В начале 1719 г. Лещинские поселились в скромном доме в Эльзасе. Имущество их было конфисковано, драгоценности заложены. Из Польши помощи не поступало - родственники изгнанников о них забыли. Деньги от французского короля они получали нерегулярно, приходилось без конца напоминать о них министрам в Версале. Переговоры о бракосочетании Марии с Людовиком XV шли два с половиной года. Ради нее французы расторгли согласованный брак с испанской инфантой, которая уже три года жила во Франции, но была слишком молода для замужества. Инфанту вернули в Мадрид. Испанцы чувствовали себя оскорбленными. Скандал дошел до разрыва союза Франции и Испании.

Брак Людовика XV оказался удачным, хотя Мария была на семь лет старше мужа. Она родила ему десять детей. Сын и две дочери умерли. Королева вряд ли была счастлива. Она постоянно испытывала денежные трудности. Король, тративший миллионы на фаворитку, неохотно и редко финансировал жену. Когда у нее оставалось "последнее су", она обращалась к сыну и дочерям, но, увы, не всегда получала от них помощь. Фаворитку королева считала умной, осторожной, способной к компромиссам интриганкой, с которой можно договориться. Она часто повторяла, что если уж у короля имеется любовница, то любой другой она предпочитает мадам Помпадур.

Жанна-Антуанетта, отлично разбиравшаяся в запутанных отношениях при дворе и в королевской семье, тоже не испытывала к королеве враждебных чувств и рассчитывала на ее лояльность. "Я всегда проявляла к королеве самое глубокое уважение, - писала она, - но королева никогда не могла мне простить мои отношения с королем". И далее: "Это была добрейшая польская душа, возможно, немного буржуазная"26. Любопытное замечание. Фаворитка, вышедшая из буржуазии, критически оценивает собственную среду!

К началу 50-х годов Помпадур прочно закрепила свое положение при версальском дворе и определила отношения с королевской семьей. Придворная аристократия вынуждена была мириться с тем, что безродная Жанна Пуассон стала маркизой (1745 г.), герцогиней (1752 г.) и придворной дамой (1756 г.). Королевская семья негодовала и злословила, но фактически взяла фаворитку под свою защиту, открыла ей доступ к государственным делам и государственной казне. Жанна-Антуанетта решила утвердить свое влияние в Совете короля и в правительстве, среди министров. До сих пор ни одна из королевских фавориток подобных амбициозных задач перед собой не ставила, а если и ставила, то не сумела добиться таких огромных успехов, как маркиза де Помпадур.

Главным органом законодательной, исполнительной и судебной власти монархического режима во Франции был королевский, или государственный, Совет, руководивший всей административной системой страны. Премьер-министра не было. В Совете заседали министры: канцлер, генеральный контролер и четыре госсекретаря - иностранных дел, военных дел, флота, дома короля. Все они, как правило, были разобщены и противоречивы в своих суждениях. Военный министр д'Аржансон писал в 1749 г.: "Никогда министры не были так разделены, как в настоящее время. Каждый в равной мере хозяин у себя. Каждый, кто работает с королем, в равной мере министр, и без малейшей субординации одного в отношении другого. Если они договариваются, то это случайность, и никогда суверен их не примиряет. Самый маленький департамент так же независим в своем районе, как и самый большой"27.

Понимание с министрами, избалованными слабостью и безволием короля, Помпадур найти было нелегко. Каждый из них имел свои особенности, которые нужно было учитывать. Министр Морепа, хорошо информированный политик, все видел, все читал, все знал и всем пренебрегал. Такова оценка известного историка П. де Нолака. Военный министр граф д'Аржансон, человек холодный, решительный, реалистически мыслящий, разделял взгляды королевской семьи. Королева полностью ему доверяла, никогда не забывая о том, что именно д'Аржансон первым при французском дворе заметил в Виссембурге скромную польскую аристократку Марию Лещинскую. Военный министр являлся для королевской семьи и важным источником информации. Его курьеры доставляли сведения о важнейших событиях на театрах боевых действий. Среди доверенных лиц королевы были и высшие иерархи католической церкви во Франции, например кардинал Тансен. Она поддерживала контакты с провинциальными епископами, приезжавшими в столицу по делам своих епархий.

В итоге гибких дипломатических отношений с министрами, используя различные средства влияния, фаворитка добилась нужного ей результата. "Трое из этих министров были в моем полном распоряжении, а другие не осмеливались мне противиться. Единственная оппозиция, с которой я встречалась, исходила от королевской семьи, особенно от дофина - святоши, которого возмущала привязанность его отца ко мне". Однако, замечала Помпадур, "я не могу упрекнуть себя в том, что возбуждала недовольство короля против дофина: антипатия Людовика XV к сыну существовала задолго до моего появления"28.

Если выпады дофина Помпадур вынуждена была терпеть, то непокорных министров она усмиряла или отправляла в отставку. Но в ряде случаев это была позиционная война, например, с маршалом Ришелье, одержать победу в которой маркизе так и не удалось. Ришелье, человек влиятельный и смелый, был опасен для Помпадур. Он не скрывал своего негативного к ней отношения, а в своих "Мемуарах" писал: "Мадам Помпадур, фаворитка недостойная доброты короля, возводит в звания и должности людей без достоинств и талантов, тем самым загодя готовя дезорганизацию французского правительства и такой уровень развращенности двора, который неизвестен нашей истории. Именно со времени ее появления при дворе начинается полная деградация нравов прежнего правительства"29.

Сам маршал не имел особых заслуг - ни военных (на полях сражений), ни дипломатических (на посту посла), ни научных (как член Французской академии). У Ришелье была репутация покорителя женских сердец. Его любовницы-аристократки заботились о служебном положении маршала. Конфликт с Помпадур начался с малого. Ришелье, патронировавший театр в Версале, решил, что все расходы должны оплачиваться только после его подписи. Помпадур взбунтовалась. Она обратилась с жалобой к королю, и бестактной инициативе Ришелье не дали хода. Однако на ее требование об отставке маршала Людовик XV иронически заметил: "Вы не знаете Ришелье. Если вы выгоните его в дверь, он вернется через камин". Злопамятный маршал впоследствии свел счеты с занимавшей во дворце "чужое место" "ничтожной буржуазкой", отклонив план женитьбы своего сына герцога Фронзака на дочери Помпадур от первого брака Александрине д'Этиоль.

Вообще, с военными отношения у маркизы налаживались трудно. Однажды король посоветовал маршалу д'Эстре посетить Помпадур. Д'Эстре сделал это в своеобразной форме. Явившись к маркизе, он заявил: "По приказу короля я пришел высказать вам мое почтение. Но я прекрасно знаю, какие чувства вы испытываете ко мне. Я не страшусь этих чувств, так как глубоко верю в справедливость короля - моего патрона"30. Маршал произнес все это резким командным тоном и, не дожидаясь ответа, вышел. Фаворитка была оскорблена до глубины души.

Борьбу за власть над министрами Помпадур начала с самой сложной и взрывоопасной сферы государственного управления - финансовой. Богатство было целью ее жизни. Она хотела не только использовать опыт обогащения своих предшественниц, но и превзойти их. Поэтому, едва поселившись в Версале, Помпадур запросила мемуары летописцев двора Данжо и Сен-Симона и потребовала от короля, чтобы она пользовалась теми же преимуществами, что и ее предшественницы.

ЦЕЛИ ПОМПАДУРИЗМА - БОГАТСТВО И ВЛАСТЬ

В начале любовной связи Людовик XV установил фаворитке ренту в 60 тыс. ливров, но уже через несколько месяцев эта сумма возросла до 160 тыс. Так было положено начало фантастическому богатству маркизы де Помпадур. В 1751 г. оно уже исчислялось 130 млн. ливров. Провинциальная дворянка мадам д'Этиоль разбогатела невероятно, даже по меркам крупной буржуазии. Но и этого ей было мало. Она писала: "Я хотела иметь полную свободу заимствований в казне короля, чтобы вознаграждать новые таланты и оплачивать услуги моих друзей"31. Иными словами, фаворитка хотела получать деньги из казны свободно и неограниченно в любое время.

Исторические предпосылки для неограниченной "финансовой свободы" имелись. Со времен Франциска I (1494 - 1547) государственная казна и королевская казна составляли одно целое. Король посылал за своей подписью требование денег. Цели расходов не указывались. "Чрезвычайные расходы" с 10 млн. ливров уже при Людовике XIV достигли 100 млн. При Людовике XV эта цифра еще возросла. А что касается Помпадур, то она к концу своего правления в Версале стоила Франции 36924140 ливров, т.е. 720 млн. франков по курсу 1983 г. Ни одна из королевских любовниц в истории Франции не имела такого количества дворцов, земельных владений, как Помпадур. Согласно описи расходов с 9 сентября 1755 г. по 15 апреля 1764 г. в разделе "Строения" числились: дворец в Кресси, дворец Оне, имение в Версале "Ла Сель", "Эрмитаж" (в парке Версаля), дворец Бельвю (между Севром и Медоном), отель в Версале, отель в Компьене, "Эрмитаж" в Фонтенбло, отель Эврё в Париже. Не жалела казенных денег фаворитка не только на дворцы, но и на себя лично. По данным архивов Версаля Помпадур истратила за 20 лет на безделушки 1,3 млн. ливров, на питание - 3,5 млн., на спектакли и праздники - 4 млн., на лошадей и экипажи - 3 млн., на прислугу - 1,2 млн. ливров. Персонал Помпадур насчитывал 57 человек. Среди них особое место занимал прокурор в Париже Коллен. Он пользовался полным доверием Помпадур, по ее просьбе продал свою должность и стал верным сотрудником маркизы.

Огромные казенные деньги были главным источником богатства Помпадур, но не единственным. Она активно торговала должностями и званиями. Толпа просителей поджидала Помпадур на лестнице, как ждут министра в его приемной. Она занималась раздачей званий, назначениями на высокие посты. За время ее пребывания в Версальском дворце ни один генерал не получил этого звания без ее участия. "Все открыто обращались к ней", - отмечает д'Аржансон32. Она продавала воинские части, командные должности, ордена, звания, пенсии. В период обновления штата сборщиков налогов Помпадур назначила 12 верных ей генеральных откупщиков и 200 их заместителей. Маркиза получала доходы и от торговых операций, например, от экспорта зерна.

В финансовом и торговом мире у нее были надежные представители - банкиры братья Пари, сыновья трактирщика - Антуан, Монтань, Дюверне, Монмартель, - которых она знала с детства. Используя свое влияние и власть, фаворитка позволяла банкирам чудовищно наживаться. Сама она лишь сдержанно отмечала "прозорливое администрирование моего друга Пари, которому я доверила общее руководство снабжением армии"33. Фактически речь шла о большем. Маркиз д'Аржансон, брат военного министра и сам министр иностранных дел, писал: "Братья Пари стремятся управлять всем государством с помощью финансов, а финансами - посредством кредитов, т.е. путем разрушения государства, подавления экономики, роста расходов. Я сам это испытывал в течение тех двух лет, когда руководил министерством. Они постоянно осуждали меня за чрезмерную экономию средств короля в ходе его переговоров, советовали мне соглашаться на самые большие расходы и всегда были готовы дать огромные средства иностранным государствам, так как при этом хорошо зарабатывали"34.

Помпадур с прибылью для себя участвовала в финансовых операциях братьев Пари. С ними связано и первое крупное сражение фаворитки с одним из непокорных ее воле министров Людовика XV - генеральным контролером финансов Филибером Ори, бывшим интендантом Лилля, возглавлявшим финансовое ведомство с марта 1730 г. У Ори была безупречная деловая репутация "финансового кудесника", король ему полностью доверял. Борьбу с Ори Помпадур, только в 1745 г. поселившейся в Версале и еще не имевшей связей при дворе, считали безнадежной, тем не менее она одержала победу.

Ори повел наступление на фаворитку по двум основным направлениям. Во-первых, он попытался ограничить непомерные расходы Помпадур и, во-вторых, возражал против поставок братьями Пари продовольствия для армии. В ответ банкиры, опираясь на поддержку фаворитки, заявили, что, если Ори не будет уволен, они прекратят вести дела с казначейством.

Фаворитка не бездействовала. По ее указанию на Ори был собран обширный компромат. Его обвиняли в том, что своего молодого племянника он назначил интендантом в Париже, что его шурин стал премьер-министром короля Польши в изгнании (в Люневилле), другой родственник - послом, а еще один - командиром полка в Лотарингии, что 12-летнему сыну польского премьер-министра он дал аббатство.

Король, хорошо относившийся к своему министру финансов, все-таки предложил ему уйти в отставку по состоянию здоровья. Такая же судьба через четыре года постигла и многолетнего государственного секретаря, министра флота Морепа. Это был орешек покрепче Ори. Король знал его с детских лет. У него были доверительные отношения с королевой и дофином. Морепа ненавидел Помпадур и не скрывал этого. Известна сцена, когда маркиза просит короля отозвать ордер на арест одного из ее друзей. Король сразу соглашается. Помпадур повторяет свою просьбу Морепа. В ответ следует реплика: "Я получаю приказы только от его величества". Людовик тут же говорит: "Делайте то, что хочет мадам"35. Своей цели фаворитка добилась, но министр поставил ее на место, унизил. И она этого не забыла.

Морепа был активен. Он высмеивал буржуазные нравы Помпадур, писал злобные памфлеты. В ответ маркиза обвиняла министра во всех смертных грехах, даже в стремлении ее отравить и упорно требовала его ухода, но король колебался. Тогда Помпадур подготовила записку, в которой Морепа обвиняли в развале французского флота. В конце концов в апреле 1749 г. он ушел в отставку и уехал в свое имение в Бурже.

Между тем "рифмованные атаки" на Помпадур не прекратились. Автора искали и нашли. Им оказался дворянин по имени Рессегье. Его лишили офицерского звания и без суда приговорили к 20 годам тюремного заключения, а после отбытия наказания - к изгнанию из королевства.

"Подчинение министров" закончилось полной победой фаворитки. Новая конфликтная ситуация возникла в январе 1757 г. в связи с покушением на Людовика XV некого Дамьена, простолюдина, близкого к иезуитам.

Покушение на короля изменило обстановку при французском дворе. Раненого монарха окружила вся семья, словно стеной отгородив от внешнего мира. Д'Аржансон не пускал Помпадур в королевские покои. В Совете председательствовал дофин. После ранения король впал в глубокую меланхолию, хотя рана была неопасной. Уже 11 января он встал с постели, но не выходил из своих апартаментов, принимал только самых близких людей и ни разу не произнес даже имени Помпадур. В конце концов под давлением семьи король уступил, и был отдан приказ - подготовиться к отъезду фаворитки. Кучеры не отходили от своих экипажей.

В течение часа у Помпадур шел "военный совет" с участием ее ближайших друзей: Берни, Субиза, жены маршала Мирепуа. Обсуждали вопрос: что делать? Решили не отступать и никуда не уезжать. Как показали дальнейшие события, это было правильное решение. Мало того, очень скоро Помпадур сумела использовать ситуацию, чтобы избавиться от неугодных ей министров, прежде всего от Машо, предавшего ее.

Сообщить Помпадур об ее изгнании из Версаля было поручено д'Аржансону. Однако изощренный в придворных интригах министр, решив, что поскольку рана короля неопасна и он скоро снова вернется к фаворитке, с согласия короля передал эту миссию Машо д'Арнувилю, сменившему Ори на посту генерального контролера финансов, а затем ставшему министром флота. Выслушав Машо, Помпадур была потрясена тем, что именно Машо, который "был обязан ей всем, что имел", выступил против своей "покровительницы". Эти слова фаворитки отвечали реальности, как и ее утверждение, что она пыталась защищать министра от народа, считавшего генерального контролера главным виновником нищеты в провинции. Она хотела сделать Машо премьер-министром. Таким образом, у Помпадур были все основания рассчитывать на поддержку своего протеже, а он ответил ей черной неблагодарностью.

Машо давно проводил двуличную политику. С одной стороны, он был ставленником Помпадур, вел дела фаворитки, прежде всего денежные, пользуясь полным ее доверием. С другой стороны, он поддерживал отношения с ее врагами. Его любовница Сен-Флорентен была близка к королеве, а друзья поддерживали Морепа. Дружеские отношения с опальным министром связывали и самого Машо.

Людовик XV с трудом согласился на отставку Машо. Он писал своей любимой дочери герцогине Пармской: "Они столько сделали, чтобы вынудить меня уволить Машо, человека моего сердца. В этом случае я никогда не утешусь"36. Как это часто бывает с людьми слабохарактерными, Людовик жестоко обходился с теми министрами, генералами, дипломатами, с которыми расставался. Они отправлялись в ссылку и из нее уже не возвращались. Король не желал их видеть. Он был приучен к интригам и лицемерию, отвечавшим глубинным чертам его характера. Машо оказался исключением из общего правила. Король отправил его в отставку в достойной форме и с большой пенсией в 20 тыс. ливров.

Иначе обошелся он с военным министром д'Аржансоном. Адресованное ему в тот же день письмо короля было резким по тону и не содержало упоминаний о каких-либо денежных компенсациях. Д'Аржансон отправился в свое имение в Орм и там оказался фактически в заключении. Даже болезнь не изменила его положения изгнанника. Экс-министр терял зрение, и врачи рекомендовали ему лечение в Париже. Согласие короля было получено только после смерти Помпадур.

Отставка д'Аржансона была для фаворитки еще более трудным делом, чем изгнание из Версаля Машо. Д'Аржансон был политиком с большим опытом, с многолетним пребыванием у власти. Людовик XV доверял ему настолько, что после покушения Дамьена отдал ключи от хранилищ своих секретных бумаг. Д'Аржансон ладил и с дофином, и с окружением королевы. Помпадур долго боролась с влиятельным министром. Она лавировала и, выигрывая время, через Берни предложила своему противнику политическое перемирие. Протянутая д'Аржансону рука повисла в воздухе. Противоречия между фавориткой и военным министром становились все более острыми. Целью д'Аржансона была должность главы правительства. Но ее практически занимала Помпадур. По ее указаниям министр проводил военную реформу, но от него зависели назначения в армию, воинские звания, награды. Помпадур неоднократно обращалась к д'Аржансону с просьбами, но всегда получала отказы. Они были особенно болезненными для фаворитки, когда затрагивали ее сугубо личные интересы. Так, д'Аржансон помешал ее кузену Феррану занять пост руководителя почтового ведомства, вмешивался в организацию развлечений короля - в дела "интендантства развлечений". Тайная война перерастала в ненависть.

Решающее столкновение произошло через несколько дней после покушения на короля. Помпадур пригласила к себе интенданта почт Жанеля и посоветовала ему в письмах, передаваемых королю, исключать любые упоминания о покушении Дамьена. Жанель сообщил о своей беседе с Помпадур д'Аржансону. Министр пригрозил почтовому чиновнику Бастилией, если тот примет предложение фаворитки. Как писал Берни, "д'Аржансон считал предложения маркизы последними усилиями утопающей, хватающейся за соломинку"37. Помпадур решилась на визит к д'Аржансону. Он заявил, что приказал Жанелю сообщать королю только правду, свою позицию он не изменит и удивлен, почему маркиза занимается делами, которые касаются только министра. Тогда Помпадур заявила: "Уже давно я знаю ваше отношение ко мне и вижу, что ничто не сможет его изменить. Не знаю, чем все это кончится, но, несомненно, один из нас - вы или я - должен будет уйти"38. Уйти, как уже отмечалось, пришлось д'Аржансону.

Долгая борьба фактически за пост премьер-министра закончилась победой Помпадур. Ее часто упрекали в том, что она не владела искусством управления, не умела подбирать людей. "Самая большая трудность, возникшая с властью маркизы, заключалась в абсолютной зависимости от нее министров. Она их выбирает, воспитывает и низвергает по своему капризу. Известно, что власть, исходящая из нечистого источника, позволяет себе действия, противоречащие интересам государства", - писал историк Сулави39. Зависимость министров от короля или от его ближайших доверенных лиц характерна для абсолютистского государства, но это вовсе не означает, что зависимый министр обязательно человек бесталанный. Подтверждением тому является деятельность двух государственных деятелей, которым Помпадур открыла дорогу к власти - кардинала Берни и герцога Шуазеля.

Берни родился в 1715 г. Он был аббатом, но духовный сан не помешал ему стать поэтом, любителем развлечений и поклонником женщин. В семью Жанны он был вхож задолго до того, как она стала мадам д'Этиоль. В творческих способностях Берни Жанна-Антуанетта убедилась, когда в 1745 г., на заре ее знакомства с королем, Людовик, находившийся в армии, посылал оттуда письма своей новой возлюбленной. Их было много - около 80. Письма его величества требовали пылкого и романтического стиля. Тут и раскрылся талант Берни. Помпадур его оценила и пристроила аббата при дворе. Он имел свое постоянное место в Версальском театре, получал пенсию в 1750 ливров и жил в небольшой квартире в Тюильри. Берни при дворе знали, но известность не приносила денег. Аббата душили долги. Он решил, что самый короткий путь к богатству - дипломатическая работа. Берни помог случай: освободился пост посла Франции в Венеции. Энергичное вмешательство Помпадур быстро завершилось положительным результатом. 7 ноября 1751 г. д'Аржансон сообщил о назначении аббата послом в Венеции, сопроводив это сообщение ироническим комментарием: "Аббат Берни - светлый ум Академии, с его томным видом, пишущий стишки, которым удалось избежать его лени, высокомерный, ничтожный человек, любящий бодрствовать в обществе прекрасного пола и вставать в полдень, к тому же не имеющий состояния"40.

Мнение д'Аржансона оказалось предвзятым. Уже первые донесения Берни из Венеции свидетельствовали об аналитическом складе его ума, способности ясно изложить то, что он видел, слышал, чувствовал и понял, хотя прежде он никогда не читал и не подписывал ни одного дипломатического документа. От патриарха Венеции Берни получил звание дьякона и по возвращении в Париж стал государственным советником по церковным делам. В качестве награды он получил аббатство Сен-Арну с рентой в 50 тыс. ливров.

В Версале активность и прозорливость посла в Венеции заметили и оценили. В сентябре 1755 г. Берни был назначен послом в Испании. За несколько дней до отъезда в Мадрид Людовик XV по настоянию Помпадур поручил аббату ответственные переговоры с австрийскими дипломатами о принципиально новых отношениях между Францией и Австрией, изменивших международную ситуацию в Европе. Это было высокое назначение, выдвинувшее Берни на первый план французской политики. Он стал членом королевского Совета, министром иностранных дел.

Для Берни, несмотря на его здравый смысл, переговоры с австрийцами были психологически трудным делом. По воспитанию и образованию, по дипломатическому опыту он являлся убежденным антиавстрийцем, сторонником традиционной французской политики в Европе. Конечно, аббат был предан своей покровительнице, но не слепо, не фанатично. Он опасался реакции государственных деятелей и шока со стороны общественного мнения в ответ на столь крутые перемены во внешней политике страны. Несмотря на противоречия с Помпадур, аббат, как уже говорилось, энергично поддерживал фаворитку в трудные для нее дни января 1757 г. Он убеждал Помпадур не принимать поспешных решений. "Прежде чем покинуть двор, вы должны дождаться приказа короля. К тому же вы хранитель государственных секретов, писем его величества. Вы не имеете права располагать собой", - говорил Берни41. Своих настроений он не скрывал и от короля, заявляя, что отъезд маркизы из Версаля нанесет ущерб государственным делам в то время, как венский двор, добиваясь союза, обращается к ней. Берни даже заявил о своей отставке, если ему вдруг придется работать с "другой женщиной, не имеющей в отношении него тех прав, которые дают дружба и признательность"42. Помпадур осталась в Версале. Это была ее победа над королевской семьей. Но в отношениях маркизы с Берни вскоре появилась трещина. В 1758 г. разрыв стал неизбежным и завершился отставкой Берни.

Среди государственных чиновников и военных, входивших в клан Помпадур, - министров, губернаторов, послов, генералов, которым она в своих интересах открыла дорогу к власти и богатству, - особое место занимает граф Этьен Стенвиль (позже - герцог Шуазель). Он стал ведущей фигурой в лагере Помпадур при авантюрных обстоятельствах, которыми так богата ее биография.

Неутомимый в своем стремлении низвергнуть Помпадур с ее "трона", д'Аржансон подыскал для короля новую фаворитку - молодую графиню Шуазель-Романе. Началась очередная любовная история. Король написал графине письмо, и она ознакомила с его содержанием своего родственника Стенвиля. Он числился скорее в стане врагов Помпадур, нежели ее друзей, но, решив использовать ситуацию в своих интересах, передал ей письмо Людовика. Помпадур устроила королю бурную семейную сцену, и претендентка была изгнана из Парижа. Услуги такого рода не забываются: Шуазель на многие годы сделался соратником Помпадур, исполнителем ее воли и решений. Для этого он обладал всеми необходимыми качествами: дипломатическим и военным опытом, гибким, изворотливым умом, твердой волей, непомерными амбициями. И, наконец, он был независим в финансовом отношении, так как его жена обладала большим состоянием.

Шуазель оказался волевым и талантливым политиком, но его буквально пожирало честолюбие. Помпадур помогала ему удовлетворять жажду власти. При ее поддержке он стал послом в Риме, затем в Вене, а в октябре 1758 г. сменил Берни, отправленного в отставку, на посту министра иностранных дел. Неблагоприятный для Франции ход Семилетней войны потребовал централизации управления ее вооруженными силами. В 1761 г. Шуазель был назначен госсекретарем по военным и морским делам. Он завершил свое пребывание у власти присоединением к Франции Лотарингии в 1766 г. и приобретением Корсики в 1768 г. Общественное мнение порицало Шуазеля за его любовь к роскоши, оскорблявшей достоинство "среднего человека". Но это ни в коей мере не отменяет того факта, что "король Шуазель", как его звали при дворе, был самым блестящим государственным деятелем эпохи Людовика XV, в выдвижении которого и его долгом пребывании у власти Помпадур сыграла решающую роль.

ОТНОШЕНИЯ ПОМПАДУР С ЦЕРКОВЬЮ И ЭНЦИКЛОПЕДИСТАМИ, С ДЕЯТЕЛЯМИ КУЛЬТУРЫ И ИСКУССТВА

Жанна-Антуанетта была политиком с широким кругозором. Ее интересовали не только вопросы войны, мира, торговли, но и внутренней жизни Франции, особенно Парижа. Информацию она получала из надежного источника - от префекта парижской полиции Берье, который был послушным орудием фаворитки, ее доверенным лицом.

С именами Берье и Помпадур связаны народные выступления конца 40-х - начала 50-х годов XVIII в., спровоцированные чересчур активной деятельностью префекта. Префектура запретила для распространения книги, противоречащие религии и "добрым нравам". Такая формула открывала неограниченный простор для полицейского произвола. Берье ввел жесткие правила чистоты улиц, содержания лошадей в столице. Но особое возмущение вызвал ордонанс полиции, направленный против бродяг и нищих. Их хватали на улицах, отдавали в матросы, высылали в Канаду и Луизиану. Поводов для народного гнева было предостаточно. Взрыв негодования произошел, когда полицейские украли ребенка, рассчитывая получить выкуп от матери. За нее вступились жители Сент-Антуанского предместья. В это же время неподалеку от места происшествия полицейские задержали нищего мальчика. Тот стал кричать, толпа бросилась к дому Берье. Его вовремя предупредили, и он сбежал. Были вызваны гвардейцы, мушкетеры, швейцарцы-наемники. Мятеж длился три дня. Многих парижан повесили, бросили в тюрьмы.

Король по совету Помпадур сделал жесткие выводы. Он отказался от полудобровольной охранной службы и сформировал 12 рот (10 пехотных и 2 конных), следивших за порядком в Париже. Перевооружили гарнизон Бастилии (800 человек), ее пушки вместе с пушками Венсенского замка были наведены на мятежные предместья Сент-Антуан и Сент-Марсель. Построили три казармы в стратегически важных пунктах города. Как писал Александр Дюма, "1750 уже таил в себе 1789"43.

Ко времени парижских волнений положение Помпадур при дворе изменилось - ее отношения с королем стали чисто дружескими. Специальный коридор, соединявший апартаменты любовников, был замурован. После прекращения любовной связи с Людовиком Помпадур сделалась подчеркнуто благочестивой. Каждый день она присутствовала на молебне в церкви в свите королевы. В великий пост трижды в неделю не ела мяса, читала религиозные книги. Часто молилась на могиле дочери (та умерла от перитонита в 1754 г., в десятилетнем возрасте). Помпадур даже перестала посещать театр.

К благочестию ее склонял Машо. По его совету духовником Помпадур стал иезуит Сасси, управлявший делами иезуитского ордена во Франции. По его настоянию маркиза написала письмо д'Этиолю, своему бывшему мужу, с предложением восстановить семейные отношения. Но для супруга, познавшего и муки ревности, и прелести личной свободы, об этом не могло быть и речи. Иезуиты выяснили и мнение Людовика XV. Оказалось, что Помпадур ему "необходима для счастья в жизни и для ведения его дел, что она единственная осмеливается говорить ему правду, столь полезную для королей". Мало того, Людовик обратился к жене с просьбой дать согласие на назначение Помпадур ее придворной дамой. Мария Лещинская согласилась, правда, не безвозмездно: один из ее ближайших друзей получил маршальский жезл.

Ставшая набожной Помпадур тайно обратилась с письмом в Ватикан, к папе. Она писала о своих чувствах, о своей вере, о новых дружеских отношениях с королем. За поведением Помпадур и действиями Людовика XV внимательно наблюдали иезуиты - и при папском престоле, и в Париже. При этом деятельность фаворитки в сфере политики и управления постоянно подвергалась критике. Помпадур, реагируя на нее, писала Шуазелю: "Партия религии, к которой я примкнула после очень долгих и зрелых размышлений, обвиняет меня в тонкости, ловкости, предусмотрительности и даже в лживости. А я только бедная женщина, которая десять лет ищет счастья и считает, что нашла свою любовь"44.

Несомненно, что "бедная женщина" обладала всеми названными и многими другими деловыми способностями, благодаря которым она с 9 февраля 1756 г. находилась на службе у королевы в качестве ее придворной дамы. Должность была престижной, и положение маркизы укрепилось, чему способствовало и ее внешне доброжелательное отношение к католической церкви во Франции.

Среди врагов Помпадур заметную роль играл архиепископ Парижа Бомон. Он видел в фаворитке противницу религии и ее служителей, особенно иезуитов. Для Бомона, королевы, дофина и их окружения маркиза была злейшим врагом всех, кого они считали своими союзниками. Помпадур знала о настроениях парижского владыки и пыталась привлечь его на свою сторону. Король предложил архиепископу кардинальскую шапку. Однако Бомон хотел большего: получения кардинальского сана и одновременно сохранения поста архиепископа Парижа. Такая задача оказалась для Помпадур неразрешимой. Разумеется, враждебность к ней Бомона была объяснима, учитывая образ жизни фаворитки и активность ее многочисленных врагов среди придворной аристократии и высшего чиновничества. Но особенно нетерпимым для церковных иерархов было отношение Помпадур к таким важным для духовенства вопросам, как судьба церковных имуществ и налогов. В связи с налоговой политикой Машо, сменившего Ори на посту генерального контролера финансов, она, например, писала: "Я нашла отличное средство восстановить финансы, истощенные войной и плохим управлением генеральных контролеров: следует отобрать у духовенства все имущество, которым оно сообща владело"45.

Машо ввел 20-процентный налог со всех классов и слоев населения, не исключая привилегированных сословий - дворянства и духовенства. Церковь оказала решительное сопротивление, и король пошел на уступки. В декабре 1751 г. "налог Машо" был отменен. Церковные доходы - огромная сумма в 150 млн. ливров в год - остались неприкосновенными. Церковь, как и раньше, продолжала откупаться от казны "добровольными дарами", значительно меньшими, чем налог Машо. Людовик считал себя победителем: он оправдался перед церковью и рассчитывал получить индульгенцию для своей внебрачной жизни.

Открыто в финансовую войну Машо с епископами и иезуитами Помпадур не вмешивалась, наоборот, она неизменно подчеркивала свою лояльность по отношению к церкви. Вместе с тем она внимательно наблюдала за всеми перепетиями конфликта между королевской властью и орденом иезуитов, лично хорошо зная действующих лиц.

В центре громкого скандала, неожиданно вспыхнувшего далеко от Парижа, оказался уже упоминавшийся руководитель иезуитов во Франции Сасси. Речь шла о крупной финансовой афере с участием иезуитов. На острове Мартиника успешно вел дела иезуит Ля Валетт. Ему завидовали. Жалобы на него доходили до короля, но орден неизменно поддерживал Ля Валетта и дал ему власть над многими островами - Доминикой, Мари-Галантом, Гренадой, Сен-Люси, Сент-Винсентом. Ля Валетт повсюду открыл свои конторы. У него были деловые связи с Бордо, Марселем, Ливорно, Амстердамом. Иными словами, фирма Ля Валет была вне всяких подозрений. И братья Лионе и Гуфр, известные предприниматели из Марселя, приняли от Ля Валетта векселя на 1,5 млн. ливров, ожидая товаров на 2 млн. Но в это время Англия начала войну на море. Братья обанкротились, хотя их оборот составлял до 30 млн. ливров в год. Это был удар по всей торговле Франции. Братья обратились к генералу иезуитов Сасси. Иезуиты не признали долгов Ля Валетта. Тогда кредиторы передали дело в суд. Решение от 8 мая 1761 г. обязало генерала Сасси компенсировать все убытки марсельцев. Кроме того, суд запретил прямо или косвенно заниматься любыми видами торговли, запрещенными церкви законодательством и административными решениями. Иезуиты подчинились, они решили платить. Гатен, генеральный прокурор миссий иезуитов в Америке, за 8 - 9 месяцев нашел для оплаты 1,3 млн. ливров. Французы мстили последователям Игнатия Лойолы (основателя ордена иезуитов в Париже в 1534 г.) за религиозный фанатизм, духовное насилие, за настойчивое утверждение во Франции неограниченной власти Ватикана.

Наряду с вопросами торговли, между парламентом Парижа и духовенством существовали острые противоречия по вопросам образования, духовной жизни и т.д. Помпадур занимала осторожную позицию. Она советовала королю балансировать между двумя лагерями, не отказывая от поддержки ни одному из них, чтобы иметь возможность быстро определиться в случае необходимости. "Я верю, что иезуиты - честные люди, но нельзя, чтобы ради них король пожертвовал парламентом в тот момент, когда он ему так необходим"46, - писала Помпадур по поводу конфликта церкви, иезуитов и парламентской оппозиции, в которую была втянута и королевская власть.

Особую остроту конфликт приобрел в связи с проблемой последнего причастия. По решению епископов духовные лица при последнем причастии умирающего должны были требовать свидетельство об отпущении грехов, данное священником, верным папской булле Унигенитус. Эта булла была направлена против учения голландского богослова XVII в. Янсения, непримиримого врага иезуитов.

22 марта 1752 г. аббат в Сент-Этьендю Мон по фамилии Буетен отказал в последнем причастии 75-летнему Лемеру, не имевшему свидетельства об отпущении грехов. Лемер успел послать жалобу в Париж. Верховный суд вызвал Буетена для объяснений. Тот не явился. Суд оштрафовал непокорного аббата и обратился к архиепископу Парижа с призывом не допускать таких случаев. В дело вмешался король. Он заявил, что его Совет отменил решение суда и впредь сам будет заниматься подобными делами. 27 марта суд подтвердил свою позицию. На следующий день Лемер умер без причастия. На его похоронах собралось свыше 10 тыс. человек. Людовик XV отступил и после обсуждения на Совете встал на сторону парламента. А Верховный суд, продолжая свою линию, под угрозой преследования за нарушения "общественного спокойствия" запретил священникам в их проповедях даже упоминать слово "янсенисты".

Напряженность в обществе не спадала. Большинство кюре в Париже продолжали требовать от умирающих свидетельство об отпущении грехов. Дело доходило до того, что духовников, направлявшихся к умирающим, сопровождали приставы. В провинции суды по примеру Парижа преследовали священнослужителей, сохранявших верность папской булле.

В феврале 1757 г. король запретил парламентам рассматривать дела об отказе от причастия, поручив их ведение только своему Совету. Однако парижский парламент отказался зарегистрировать грамоты короля. А только регистрация и могла придать им силу закона. Людовик XV решил прибегнуть к силе. В ночь с 8 на 9 мая королевские мушкетеры с ордерами на арест появились в домах одного за другим судей и потребовали, чтобы те в 24 часа выехали из Парижа в указанное в документе место. Список этих мест был длинным: Пуатье, Ангулем, Клермон-Ферран, Шомон-сюр-Марн и многие другие города. Четырем наиболее активным противникам власти дали на сборы четверть часа. Они должны были отправиться в крепости со зловещей репутацией - Мон-Сан-Мишель, остров Маргариты и т.д. Но это была пиррова победа монарха. Парламенты в провинции поддержали Париж и отказывались заседать. Правосудие в стране было парализовано. Власти пошли на попятную и возвратили изгнанников из ссылки.

О позиции Помпадур в религиозном вопросе свидетельствует ее переписка с Шуазелем, которая была регулярной. 10 ноября 1755 г. Помпадур писала послу, что верит в "светлый разум Святого Отца и, еще в большей мере, в его любовь к религии, к королю и государству, которые позволят ему осознать необходимость установить мир в церкви и не дать предлога безумцам, стремящимся уничтожить религию и зажечь пожар в королевстве"47. Она вновь и вновь возвращалась к этому вопросу: "Фанатики наносят много вреда религии. Они известны, и давно нас огорчают, меня изводят. Судите теперь, как они мне не нравятся и какие услуги Вы окажете государству и мне, в частности, если сумеете восстановить мир в церкви"48.

Шуазелю многого удалось добиться от папы. Но политика Ватикана испытывала давление со стороны кардиналов, значительной части французского епископата. 16 октября 1756 г. папа Бенуа XIV подписал энциклику, в которой подтвердил буллу Унигенитус, но отменил требование свидетельства об отпущении грехов. Папа занял непримиримую позицию только по отношению к янсенистам. Помпадур постоянно подбадривала Шуазеля: "Не теряйте мужества, не дайте скуке, которая, как мне говорили, ужасная в Риме, одолеть себя. Постоянно занимайтесь большими делами, которые Вам поручены, и я очень хочу, чтобы Вы в этом преуспели. Дайте мне оружие, чтобы заставить забыть то, что мне говорили, когда Вас назначали послом, и, будьте уверены, что я его использую эффективно"49.

Посол часто встречался с папой, и фаворитка послала подарок святому отцу - великолепную фарфоровую кропильницу, но предупредила, что дар должен исходить не от нее, а от посла. При этом, явно рассчитывая на передачу своих слов, она в весьма вольном стиле, принятом при дворе Людовика XV, писала: "Я безумно люблю святого отца"50.

Духовное развитие Помпадур не ограничивалось чтением Библии и других церковных текстов. Заботясь о личном престиже и связях в мире идеологии, культуры и искусства, она прославляла все формы творчества, особенно высоко отзываясь о писателях, чью славу считала "столь же прекрасной, как и славу, завоеванную в битвах, а возможно, даже более прекрасной, так как она не стоила государству ни крови, ни денег"51. При этом она вспоминала слова Берни, советовавшего ей поддерживать писателей, благодаря которым Людовик XIV "получил имя Великого"52.

Помпадур поддерживала тесные связи с учеными, художниками, музыкантами. Нередко она брала их под свою защиту. По просьбе Ш. Монтескье она не допустила выхода в свет книги с критикой его произведения "Дух законов". Сохранилось всего пять-шесть экземпляров работы, вызвавшей гнев знаменитого философа. В своих взаимоотношениях с творческими людьми фаворитка была изобретательна и многолика: любезна и щедра с одними, груба и бесцеремонна с другими, высокомерна с третьими. На этом фоне особо выделяется первостепенная, если не решающая роль, которую Жанна-Антуанетта сыграла в выходе в свет в 1751 г. первых томов "Энциклопедии, или Толкового словаря наук, искусств и ремесел", подготовленного французскими просветителями во главе с Дидро.

"Энциклопедию" начали готовить в 1750 г. Д. Дидро и Ж. д'Аламбер искали истину не в Библии и доктрине церкви, а в истории и в науках - у Вольтера, Руссо, Тюрго, Монтескье. Статей было немного, а подписчиков - 43 тыс. - огромное по тем временам количество, хотя издание стоило дорого. Кредо авторов изложил д'Аламбер: "Нужно все рассмотреть, все разворошить, без исключения и без пощады". Однако социальные структуры общества энциклопедисты рассматривали с консервативных позиций, не подвергая их прямой критике. Они были сторонниками умеренных реформ, цель которых - открытое правительство, прекращение религиозных преследований, терпимость к меньшинствам, развитие сельскохозяйственного производства. Да и многие политические взгляды энциклопедистов были приемлемыми для Помпадур и ее окружения. Например, концепция "конституционного абсолютизма" Вольтера, считавшего, что монархия может быть полезной при соблюдении ею прав личности, уважении общественного мнения, верности "фундаментальным законам". Монтескье был сторонником аристократической монархии, контролируемой дворянством и аристократией. Помпадур настаивала на публикации "Энциклопедии" без сокращений. Она брала под защиту д'Аламбера и Дидро, прибегая к методам женской дипломатии.

Вольтер (со слов слуги короля) рассказывал о беседе, состоявшейся однажды после ужина в Трианоне в присутствии Людовика XV. Свою роль Помпадур играла умело. "Я не знаю, - сказала она, - из чего состоит помада, которой я крашу щеки; мне было бы очень трудно ответить на вопрос, как делают шелковые чулки, которые я ношу". Герцог Лавальер тут же заметил, что на все вопросы ответы можно найти в "Энциклопедическом словаре". Трое слуг принесли каждый по семь томов, и фаворитка прочла сведения о различиях между помадами в Париже и Мадриде, о технике производства чулок. "Какая прекрасная книга!", - заключила она.

Современники по-разному оценивали деятельность Помпадур в защиту культуры и ее представителей. Вольтер писал после ее смерти: "Настоящие писатели, настоящие философы должны сожалеть о мадам Помпадур. Она думала так, как следует думать. Никто не знает это лучше, чем я. Действительно, потеря велика". По мнению д'Аламбера, "она была из наших"53. Герцог де Кастри считал, что в Помпадур "жил дух величия Франции". Существует и немало негативных мнений. Приведем слова Дидро. "Что же осталось от этой женщины, которая истощила наши человеческие и денежные ресурсы, оставила нас без чести и без воли, перевернула всю политическую систему Европы? Версальский договор, который будет длиться, сколь это возможно, любовь Бушардона - ею будут восхищаться всегда, несколько драгоценных камней работы Ге, поражающие антикваров, прекрасная, но небольшая картина Ванлоо (на нее иногда будут смотреть) и горстка пепла"54.

Мы далеки от того, чтобы переоценивать значение духовных ценностей для Помпадур. Для нее на первом месте всегда были ценности материальные - от изысканного дворца Бельвю до ласкающего взор севрского фарфора. Кстати, именно Помпадур Франция обязана своим знаменитым фарфором. Маркиза неоднократно говорила Людовику XV, что французы ежегодно тратят 500 тыс. ливров на покупку в Китае или в Саксонии фарфоровых изделий, которые могли бы производить сами. Фарфоровая мануфактура возникла в 1741 г. в Венсене. Работало на ней всего 100 рабочих. Условия труда были тяжелыми, рабочие не получали ни жилья, ни питания. Маркиза решила поддержать предприятие. По ее настоянию в 1750 г. король дал мануфактуре заказ на производство фарфоровых цветов и ваз для своих дворцов в провинции. Сумма заказа была по тем временам огромной - 800 тыс. ливров. Помпадур тоже заказала в Венсенне фарфор для дворца Бельвю.

В 1756 г. по инициативе фаворитки мануфактура переехала из Венсена в Севр. На ней уже работали около 500 рабочих, среди которых 60 были мастерами-художниками. Обстановка для расширения производства оказалась благоприятной. Фридрих II овладел Дрезденом, и саксонского фарфора стали выпускать значительно меньше. Все больше заказов теперь поступало в Севр. Помпадур каждую неделю посещала Севр, иногда в сопровождении короля, которому принадлежали 20% мануфактуры. Фаворитка энергично пропагандировала севрскую продукцию. Она ежегодно устраивала в Версале выставку изделий из фарфора, вынуждая придворных покупать их за высокую цену. К примеру, ваза для цветов стоила 25 ливров.

РОЛЬ ПОМПАДУР В СОЗДАНИИ АВСТРО-ФРАНЦУЗСКОГО СОЮЗА В ГОДЫ СЕМИЛЕТНЕЙ ВОЙНЫ

Прошло совсем немного времени после покушения Дамьена на жизнь Людовика XV, что создало для фаворитки угрозу изгнания из Версаля, и ее прежнее положение было восстановлено. Министры, генералы, послы - все, как прежде, остались в ее подчинении. Король продолжал консультироваться с ней по государственным делам, а проблем для обсуждения, особенно касающихся внешней политики Франции, насчитывалось немало.

При Людовике XV продолжалось ослабление военно-политических позиций Франции в мире, начавшееся еще при короле-солнце. К середине XVIII в. вопрос о французской гегемонии в Европе и колониях потерял актуальность. Англия, воспользовавшись мирной передышкой, укрепила свои позиции, создала флот, равный объединенному франко-испанскому. В Париже отдавали себе отчет в том, что произошли серьезные изменения и в политике континентальных государств. Экспансионистские устремления начали проявлять Австрия и Пруссия. В такой обстановке обострилось хроническое противоречие между французской внешней и военной политикой, дорогостоящими замыслами французской дипломатии и ограниченными финансовыми средствами для их осуществления.

До середины XVIII в. Франция проводила в Европе политику, враждебную австрийской монархии. Противниками Австрии были и Генрих IV, и кардинал Ришелье, и Людовик XIV. Антиавстрийскую политику столетиями считали национальной и рассчитанной на века. Вестфальский договор 1648 г. - фундамент европейского равновесия - провозгласил Францию официальным гарантом независимости малых германских государств, которым угрожала Австрия. Но ситуация в Европе изменилась. Окрепшая при Петре I Россия оказывала возрастающее влияние на всю систему европейских международных отношений. Влиятельной политической и военной силой стала Пруссия. В центре Европы Польша - аристократическая республика - имела тесные отношения с Францией. Женой Людовика XV была дочь свергнутого с престола польского короля. В 1697 г. польские аристократы пытались возвести на трон Польши принца Конти, а в 1747 г. - его внука. Обе попытки по разным причинам, но в значительной мере из-за противодействия России оказались для поляков и французов неудачными. Враждебная Франции российская позиция в "польском вопросе" являлась одной из причин негативного отношения Людовика XV к России и ее внешней политике. С Россией Людовик XV вообще не вел реальной политики и ограничивался личной перепиской с императрицей Елизаветой. Эта переписка впоследствии по договоренности сторон была сожжена, не оставив никаких следов в архивах.

После завершения в 1748 г. Войны за австрийское наследство проблема союзов приобрела особую остроту во внешней политике Франции, которая была близка к дипломатической изоляции. Главным ее врагом в Европе и в колониях оставалась Англия. Пруссия по Аахенскому мирному договору получила Силезию, что обострило австро-прусское соперничество. Ситуация для Франции осложнилась, когда стало известно о подписании 27 января 1756 г. во дворце Уайтхолл в Лондоне союзного англопрусского договора, по сути своей имевшего антифранцузскую направленность. К тому же этот договор, подготовленный в обстановке секретности, был предан гласности лишь тогда, когда встал вопрос о продлении союзных франко-прусских отношений.

В этих условиях пересмотр "австрийской политики" приобрел особую актуальность. Почва для франко-австрийских переговоров была фактически подготовлена. В дипломатических кругах Версаля австро-французский союз настойчиво и аргументировано пропагандировал Венцель Кауниц, выдающийся австрийский дипломат и государственный деятель (с 1753 г. государственный канцлер), назначенный в 1750 г. послом в Париже. Первая и наиболее сложная задача, которую должен был решить Кауниц во французской столице, это найти союзника для ведения переговоров, человека, пользующегося доверием короля и влиянием в большой политике. Тактика поведения у австрийского дипломата была своя, оригинальная. Он держался в стороне от версальского двора, от министров. Казалось, его интересовали исключительно парижские финансисты, да и те не столько для дипломатических, сколько для личных целей. Кауниц писал: "Я здесь для двух занятий: по делам моей государыни, и я их веду успешно, и для моих удовольствий, и по этому вопросу я консультируюсь только с самим собой. Представительство, наоборот, меня раздражает и стесняет. С двумя персонами я должен бережно обращаться: с королем и с его фавориткой. И с ним, и с ней у меня хорошие отношения"55.

Два года переговоров Кауница в Париже результатов не дали, и тогда в Вене решили установить сотрудничество с Помпадур. Императрица Мария-Терезия одобрила этот выбор. Она, как пишет Бутарик, "нанесла решающий удар, написав мадам Помпадур собственной рукой льстивую записку, которая определила горячую поддержку фавориткой австрийской политики"56. Трудно переоценить значение для Помпадур личного обращения к ней царствующей особы. Это было официальное признание ее выдающейся роли во французской политике, влияния на короля и его министров. В 1759 г. Мария-Терезия прислала ей в подарок лакированный письменный прибор со своим портретом работы одного из известных парижских ювелиров с площади Дофин. Подарок был дорогим - 87 тыс. ливров. Получив согласие короля, Помпадур направила в Вену благодарственное письмо. Ответа она не получила. Переписка не состоялась. Австрийская императрица все-таки не позволила себе быть на короткой ноге с любовницей короля Франции.

Возможности Помпадур оценили не только в Вене, но и в Берлине. Фридрих II предложил своим дипломатам в Версале "купить" ее. Авантюра потерпела полный крах. Известный своей грубоватой развязностью Фридрих II не понял психологии самовлюбленной, честолюбивой и богатой фаворитки. Он оказался намного менее наблюдательным и прозорливым, чем Кауниц, который уже в начале своей миссии писал из Парижа в Вену 22 августа 1751 г.: "Если мадам Помпадур будет вмешиваться в иностранные дела, то, я считаю, она не окажет нам плохих услуг. Ко мне она относится с большой добротой и известным доверием"57.

На политику оказывали влияние и личные предпочтения короля и фаворитки. Людовик ненавидел прусского короля, считал его еретиком и готов был возглавить германских князей-католиков, способных противостоять протестантам во главе с Фридрихом П. Имела свои счеты с прусским королем и Помпадур. Злоиронические высказывания прусского монарха в ее адрес были известны всей Европе, и она отвечала неприязнью и к Фридриху II, и к верным ему германским лютеранам. Помпадур писала близкой ей графине Лютцембург: "Я смертельно ненавижу ваших лютеран за то, что они любят короля Пруссии. Если бы я была в Страсбурге, то сражалась бы целыми днями"58.

На вопрос, каким должен быть механизм австро-французского сближения, остроумно ответил маршал Ришелье: "Для объединения Франции и Австрии нужны были слабый король во Франции и достаточно искусная, как Мария-Терезия, государыня в Австрии, ловкая фаворитка в Версале и мудрый, как Кауниц, министр в Вене"59. Перечень главных действующих лиц правильный, но значимость их роли требует уточнения. С австрийской стороны, особенно на начальном этапе "потепления" отношений Франции и Австрии, ведущую роль сыграл Кауниц, с французской стороны - Помпадур, которая фактически создала франко-австрийский союз и механизм его действия, добилась одобрения своих идей Людовиком XV и его Советом. Помпадур впервые в истории примирила династии Бурбонов и Габсбургов.

Король поддерживал идеи фаворитки. Он писал в одном из писем: "Имейте всегда в виду тесный союз с Веной. Это мое творение, я считаю его хорошим и хочу его поддерживать". К этой идее король обращался неоднократно, например, в письме чиновнику дипломатического ведомства Терсье от 26 октября 1758 г.: "До самой смерти я не покину императрицу-королеву, и мой сын испытывает те же чувства"60.

Поддерживая идею франко-австрийского примирения, сам Людовик XV претворением ее в жизнь не занимался, как не занимался и многими другими проблемами внешней политики. "Австрийский вопрос" стал достоянием фаворитки. "Король полностью предоставил мне осуществление проекта, идею которого я высказала ему первой"61, - отмечала Помпадур. Прежде всего маркизе надо было по просьбе австрийцев подобрать "своих людей" для ведения переговоров. По ее рекомендации король утвердил в качестве своего представителя на переговорах малоизвестного в европейской дипломатии аббата Берни, стародавнего друга Помпадур. Проводивший политику фаворитки, линию на примирение и сотрудничество с Австрией, в душе Берни оставался антиавстрийцем, противником династии Габсбургов. Он считал, "что речь шла не о договоре, затрагивающем незначительные объекты, а о полном крушении системы, существовавшей со времени Филиппа II и являющейся базой всей внешней политики Франции. Опасно шокировать общественное мнение, хотя оно не более чем предрассудок". По мнению Берни, союз двух самых могущественных государств Европы означал бы порабощение других государств. С этого времени германские князья, которые считали французского короля защитником своей свободы, стали бы относиться к нему с подозрением. "На какой документ мог бы он (Людовик XV. - Ю. Б.) отныне опереться в качестве гаранта Вестфальского договора? У императрицы отсутствует какая-либо иная цель, кроме как атаковать в благоприятных для себя условиях короля Пруссии и дать нам самим втянуться в эту ссору, оплатить расходы на войну, которые оплачивались Францией и Англией. Итак, король окажется вынужденным участвовать в наземной войне, которой он хотел бы избежать"62, - такова была позиция Берни. Он приводил и другие аргументы, доказывая опасность для Франции военно-политического союза с Австрией.

Берни опасался новой войны в Европе. Он считал, что Франция к ней не готова. Ее флот уступал английскому. Не хватало опытного командного состава, талантливых генералов, но главное - финансовых и материальных возможностей. Поэтому Берни хотел избежать войны. Он предложил королевскому Совету еще раз потребовать от Англии вернуть захваченные французские корабли (за один месяц 1755 г. англичане захватили 300 французских судов и 8 тыс. человек экипажа), отказаться от статей договора, запрещающего укрепления Дюнкерка, а взамен отдать англичанам остров Минорку. Совет единогласно отклонил предложения Берни.

Помпадур, разумеется, знала о взглядах своего "старого друга", но рассматривала их не как непримиримые, принципиальные разногласия, а только как повод для полезного обмена мнениями по жизненно важным проблемам внешней политики. Поэтому аббат стал главным французским участником переговоров с австрийцами, членом королевского Совета и министром иностранных дел Людовика XV. Берни показал себя опытным дипломатом, способным противостоять как австрийским участникам переговоров, так и внутренней антиавстрийской оппозиции в королевском Совете.

Оппозиция в Совете пересмотру традиционной, существовавшей века внешней политики Франции была сильной и многочисленной. В возможность примирения с Австрией не верили многие министры, но в результате поддержки короля, напряженной "разъяснительной" работы Помпадур и ее сторонников курс на примирение и союзные отношения Франции с Австрией Совет принял. Министры с твердыми антиавстрийскими взглядами были вынуждены уйти в отставку.

Учитывая сложность ситуации и напряженность дискуссий, принципиальные изменения в международных отношениях в Европе, Помпадур решила получить личные гарантии безопасности для себя и своих сторонников, принять меры предосторожности. "Эта новая система имела столь большое значение, что мы потребовали содействия Совета и выразили пожелание, чтобы каждое решение по этому делу было подписано королем"63, - писала она.

В 1758 г. послом в Вену был назначен герцог Шуазель. Он твердо и последовательно проводил в жизнь внешнеполитическую программу фаворитки, основой которой являлся франко-австрийский союз.

Франко-австрийские переговоры о союзном договоре были долгими - около двух с половиной лет. Такой фактор, как вероломное поведение Пруссии, искавшей сближения с Англией, вначале не действовал. А это значит, что причины примирения Франции и Австрии лежали в сфере их национальных интересов. Весь начальный этап переговоров проходил под контролем и при участии Помпадур. Через нее в августе 1755 г. Кауниц предложил начать обмен мнениями. В первой встрече 22 сентября 1757 г. участвовали Помпадур, Берни (сверхосторожный аббат попросил дать ему письменные полномочия короля, и за четверть часа требуемый документ был готов) и секретарь австрийского посольства в Париже Штаремберг. Каждый день в обстановке полной секретности Берни и Штаремберг встречались в Люксембургском дворце. Помпадур постоянно держала в поле зрения дискуссию дипломатов, суть которой состояла в том, что австрийцы ставили вопрос о перекройке карты Европы. Их планы были далеко идущими. Казалось, Мария-Терезия готова отдать Франции Голландию или уступить ее нейтральному принцу из семьи Бурбонов - герцогу Пармскому. Польшу предлагали объявить свободной, а ее корону - наследственной. Швеции обещали Померанию. Данию хотели пригласить к участию в австро-французском союзе. Австрийцы считали, что Россия, как и Франция, будет находиться в состоянии фактической, хотя и необъявленной войны с Англией.

Берни счел австрийские предложения чрезмерными и предложил взаимно гарантировать территорию Австрии, Франции и Пруссии. План был одобрен, но после заключения англо-прусского союза в начале 1756 г. Пруссию из гарантийного соглашения исключили. Переговоры затягивались. Помпадур пыталась оказать давление на королевский Совет. Как писал французский дипломат маркиз Валори, "могущественная маркиза Помпадур на заседаниях Совета торопила с заключением договора с Марией-Терезией"64. Этот призыв был услышан, как только появились сведения об Уайтхольском договоре. Уже 1 мая 1756 г. Версальский союзный договор между Францией и Австрией был подписан министром иностранных дел Руйе, его будущим преемником аббатом Берни и австрийским послом в Париже Штарембергом.

Версальский договор означал создание антипрусской коалиции в Семилетней войне. Стороны взаимно гарантировали свои владения и обязались оказывать друг другу военную помощь в размере 18 тыс. человек пехоты и 8 тыс. кавалерии или в форме выплаты денежного эквивалента (288 тыс. гульденов ежемесячно). Однако военная помощь была ограничена одной крайне неблагоприятной для французов оговоркой: она не распространялась на уже начавшуюся войну Франции с Англией. Таким образом Версальский договор был для французской стороны неравноправным, что объясняется раболепием Помпадур и, под ее влиянием, Людовика XV перед императрицей Марией-Терезией, добившейся того, что и по второму Версальскому договору (1758 г.) значительную часть военных расходов оплачивала французская сторона. Это -288 тыс. гульденов ежемесячно в течение всей войны и австрийские субсидии Швеции, присоединившейся к антипрусской коалиции. Для военных действий в Германии Франция обязалась выставить уже не 18 тыс., а 100 тыс. человек.

Результаты союзных Версальских договоров были для Франции тяжелыми. Но Помпадур чувствовала себя победительницей, считая эти документы делом своих рук. По заказу фаворитки на драгоценном камне - агате была выгравирована аллегорическая картина: Франция и Австрия протягивают друг другу руки на алтаре верности и попирают ногами маску Лицемерия и факел Раздора. Искусно сделанная медаль стояла в кабинете фаворитки, и она показывала ее посетителям.

Научная литература по вопросам франко-австрийского примирения и союза многочисленна, и в целом в ней преобладают эмоциональные оценки. Вот что, например, говорится в книге братьев Гонкур о роли Помпадур: "Она несла ответственность перед своими современниками за несчастья этой войны, за жалкие результаты нашего союза с Австрией. В XVIII в. общественное мнение всеми своими голосами, всеми своими перьями обвиняло ее в пролитой крови, в ошибках, заблуждениях, поражениях, в измене, в неспособности людей, так же как и в фатальном развитии событий... Униженная Франция прокляла Помпадур"65. Это - набор обвинений в заблуждениях, ошибках, даже преступлениях при отсутствии анализа причин возникновения франко-австрийского союза, стратегии и тактики сторон. Поэтому обратимся к мнению профессиональных дипломатов.

Уже упоминавшийся выше французский дипломат Валори писал: "Версальский договор меня не удивил. Какой бы ни была человеческая осторожность, невозможно предвидеть все последствия. Договор затрагивает только вопросы всеобщего мира, никакого объекта для честолюбия. Вестфальский договор и высшие интересы Франции должны снять у германских князей, как католиков, так и протестантов, опасения быть угнетенными венским двором. Король является и должен оставаться лучшим другом германцев. Интересы короля состоят в том, чтобы не позволить никакому государству господствовать в каком-либо месте, и никогда не следует бояться, что союз с венским двором может привести к угнетению. Но осмелюсь сказать, что если содержание договора можно рассматривать как благоприятное, то это не относится к его форме. Она ошибочная. Помощь 24 тыс. человек солдатами и деньгами должна предоставляться не по выбору истца, а ответчика, так как невозможно представить себе ситуацию, когда королю необходимы 24 тыс. австрийцев, а венский двор в состоянии их оплачивать деньгами по требованию короля. Более того, венский двор исключил оказание помощи в настоящей войне с Англией. Не следует ли и нам исключить в будущем случай войны с турками?"66.

Выводы Валори заслуживают внимания. Он констатирует, что курс на союз с Австрией, проводимый королем и Помпадур, не являлся следствием самодурства Людовика и его фаворитки, а был порожден объективными причинами, глубинными переменами в расстановке сил в Европе, реальной возможностью для Франции избежать международной изоляции. По меньшей мере наивно полагать, что один человек - будь то крупный государственный деятель или могущественная фаворитка - может определять политику, от осуществления которой зависят судьбы народов и государств. Проавстрийская партия была влиятельной в Совете короля, среди министров, при дворе. Ее поддерживал Людовик XV. Но и традиционная оппозиция была сильной. Однако Помпадур одержала стратегическую победу - самую выдающуюся и самую трагическую в своей жизни.

Дипломатическая тактика фаворитки и французских дипломатов на переговорах с австрийцами была для Франции пагубной. Кауниц и Штаремберг постоянно переигрывали Помпадур и Берни. В итоге Франция сгибалась под тяжестью войны, ее армия несла огромные потери. Финансы страны были истощены, и - самое главное - в морской войне с Англией, исход которой решал судьбы колониальных империй, Франция оказалась в одиночестве. Кауниц добился у французов признания австрийского нейтралитета в войне на море.

Тактику Помпадур в переговорах с австрийцами критикует историк и писатель Ш. П. Дюкло в книге "Тайная история царствования Людовика XV". С точки зрения Дюкло, ответственность за разрыв с Пруссией несли французская сторона и лично Помпадур. При первых известиях о столкновениях в Новом Свете английского и французского флотов Фридрих II предложил французам свое содействие. Прусский король был готов ввести в Богемию 100 тыс. солдат. Французская дипломатия отклонила это предложение, сославшись на то, что Франция намерена воевать на море, сохраняя мир на европейском континенте. На самом деле, замечает Дюкло, французскую позицию определяло "тщеславие маркизы Помпадур". Она не могла простить Фридриху II циничных шуток, которые из Потсдама расползались по всей Европе. И тем не менее, личный фактор в политике Помпадур Дюкло считает второстепенным. По его мнению, для заключения договора с Австрией большее значение, чем влияние фаворитки или озлобление короля, имели "очевидные интересы и вопль необходимости. Для Франции, вовлеченной в очень опасную морскую войну с Англией, было абсолютно невозможно остаться на континенте без союзников". Вопреки мнению многих историков, Дюкло считает, что "союз с Австрией для Франции стал условием безопасности, почти существования. Фридрих II не оставил ей другого выбора"67.

Таким образом, критикуя Помпадур за ее тактику в ходе переговоров с австрийцами и особенно за ее политику в отношении Пруссии, Дюкло вместе с тем считал, что союз с Австрией в условиях Семилетней войны отвечал национальным интересам Франции, хотя действенность его была ограничена многочисленными, как правило, некомпенсированными со стороны Австрии уступками французской стороны.

М. Бутарик называет австро-французские переговоры 1756 г. о союзном договоре "дипломатической революцией"68. Это справедливая оценка. Французская дипломатия порвала со своей исторически сложившейся, традиционной политикой в Европе и встала на путь союза с вековым врагом - Австрией. Поворот во внешней политике Франции был крутым (хотя и долго готовившимся), а переговоры - сверхсекретными. В государственном архиве от них не осталось никаких следов.

На протяжении Семилетней войны проблемы войны и мира, франко-австрийского сотрудничества, участия французской армии в боевых действиях были неотъемлемой частью жизни Помпадур. Она понимала, что поражение Франции может положить конец ее собственной деятельности и грозит изгнанием из Версаля к радости общественного мнения. Против Помпадур, за мир, за то, чтобы король возглавил армию, выступал Берни, которого она "вытащила из грязи". От аббата, поддерживаемого дофином, фаворитка "решила освободиться"69.

В начале 1758 г. аббат-министр окончательно пришел к выводу, что Франции необходимо как можно скорее закончить войну. Берни говорил об этом Помпадур уже после поражения французов при Росбахе, ссылаясь на огромные финансовые трудности, отсутствие дисциплины в войсках. У Франции, считал он, нет настоящих полководцев. Однако на море французский флот не проиграл войну, и этим следовало воспользоваться, иначе англичане окончательно лишат Францию всех ее колоний. Король, ознакомившись с позицией своего министра иностранных дел, поручил ему изучить возможности заключения мира.

Берни излагал свои взгляды и в письмах послу в Вене Шуазелю. Излагал прямо, откровенно и даже грубовато. Его аргументы: французские генералы бездарны и умеют только ссориться друг с другом; "наша система трещит по всем швам", флот в упадке; управление потеряно, торговля подорвана; денег нет; правительство беспомощно; на кораблях не хватает матросов; Франции угрожает потеря всех ее колоний; Франция в тяжелом состоянии, она вступила в последнюю стадию упадка. Удивительно, но Верни не скрывал от Шуазеля и своего мнения о Помпадур: "Судьба ее ужасна. Париж ее ненавидит и обвиняет во всем"70. А ведь маркиза была в курсе переписки аббата с послом в Вене. Она получала информацию как от самого Шуазеля, так и от верных ей почтовых чиновников.

Конфликт Помпадур с Берни разгорался, и не только по вопросам военных операций, войны и мира, но и по другим проблемам, затрагивавшим интересы фаворитки. Так, Берни упорно атаковал братьев Пари, в руках которых находилось снабжение армии продовольствием. Они хищнически наживались на казенных поставках, а Помпадур покрывала мошенников. Слишком тесные финансовые узы связывали ее с Дюверне и Монмартелем. Пользуясь ее покровительством, братья банкиры и австрийцам деньги выплачивали не полностью.

А Берни все больше накалял обстановку. Он предложил назначить министром флота Морепа - личного врага Помпадур. Кандидатура была, разумеется, отвергнута. Даже родственника Морепа - герцога Ниверне - злопамятная фаворитка не пустила в правительство. Командующим флотом король назначил лейтенанта полиции Берье, в делах морских ничего не понимавшего, но Помпадур абсолютно преданного. Это был прямой вызов Берни, по словам которого, лейтенант полиции нанес ему "больше вреда, чем весь двор, вместе взятый". Полиция в свою очередь обиды тоже не простила: она установила слежку за Берни, членами его семьи и друзьями.

Берни явно переоценивал свои силы в борьбе с маркизой. Правда, у него был свой план действий. Он считал, что если станет кардиналом - "кузеном короля", то займет первое место в королевском Совете и тогда у него, а не у Помпадур будут заседать министры. Берни рассчитывал на поддержку Шуазеля, которого рекомендовал на пост министра иностранных дел, но опытный и ловкий интриган Шуазель считал святыми только свои собственные интересы, а они находились в прямой зависимости от Помпадур.

Поражение Берни в противостоянии с фавориткой было неизбежным. Он это понял и подал королю прошение об отставке по болезни. Но король не торопился. Он ценил Берни за его посредничество в конфликте с парламентом и духовенством, за смелость в оценках хода войны и ее перспектив. Однако Помпадур настаивала на отставке своего же ставленника, и Людовик, как всегда, сдался. 9 октября 1758 г. отставка Берни была принята, а министром иностранных дел стал Шуазель. Словно по заранее согласованному плану, на следующий день курьер из Ватикана привез Берни кардинальскую шапку. Его мечта осуществилась, но будущее не улыбалось новому кардиналу. Он переехал в район Суассона, где вел скромный образ жизни. Богатства Берни так и не нажил. Расставшись с постами министра иностранных дел и государственного советника, он потерял большую зарплату - 113 тыс. ливров. Доходы от трех его аббатств были невелики, и дефицит бюджета кардинала составлял не менее 50 тыс. ливров. На помощь фаворитки экс-министр рассчитывать уже не мог: отношения с ней были испорчены. Пришлось влезть в долги. И у кого же он взял взаймы крупную сумму в 300 тыс. ливров? У человека, которого сам обвинял в мошенничестве, - у банкира Пари-Монмартеля.

Новоиспеченный кардинал, рассчитывая на поддержку Шуазеля, льстиво писал ему: "Только Вы можете, управляя де Помпадур, направлять короля"71. Берни ошибался, считая, что новому министру иностранных дел понадобятся его советы. Шуазель всегда вел только собственную игру и никогда чужую. Кардинал просчитался, надеясь с помощью Шуазеля сохранить свое тайное влияние при дворе.

Церковь не отвергла Берни. После смерти Помпадур он стал архиепископом в Альби, а затем вернулся к дипломатической деятельности и в 1768 г. был назначен послом в Ватикане. Но состояния Берни так и не нажил. В 1794 г., во время Французской революции, он умер в Риме в полной нищете.

Помпадур не только активно вмешивалась в дела дипломатии, но и оказывала влияние на военную политику. Ни одно более или менее значительное назначение в действующей армии не проходило без ее участия даже в тех случаях, когда затрагивались интересы коронованных особ. Императрица Мария-Терезия хотела, чтобы во главе войск встал принц Конти. У него была репутация талантливого военноначальника, и Людовик XV обещал принцу этот высокий пост. Но личная враждебность Помпадур помешала назначению Конти, за спиной которого стояла партия двора во главе с дофином. Фаворитка вела вероломную и жестокую борьбу за назначение нужных ей генералов на высокие командные должности в действующей армии. Так она добилась, например, чтобы принц Субиз получил жезл маршала Франции.

Судьба принца Субиза, представителя одной из известнейших аристократических семей Франции, имевших родственные связи с царствующими домами Европы, постоянно вызывала у маркизы совершенно необычный и трудно объяснимый интерес. С такой постоянной и трогательной заботой мать относится к своему ребенку, любовница - к любимому мужчине. Первое предположение, естественно, отпадает, второе не подтверждается никакими источниками. Но факт остается фактом: вопреки всему, ломая сопротивление с разных сторон - от королевского двора до генералитета, - Помпадур сделала Субиза маршалом Франции.

Ситуация благоприятствовала планам фаворитки. В начале 1751 г. внезапно скончался маршал Бель-Иль. Военное ведомство возглавил Шуазель. Идя навстречу пожеланиям Помпадур, он принял авантюрное решение. Армия маршала де Броя была разделена на два корпуса, и один из них перешел под командование Субиза. Его войска сражались на Рейне и в Вестфалии. Каждый командующий действовал самостоятельно, на свой страх и риск. С точки зрения военной, это решение Шуазеля было ошибочным. Между военачальниками разгорелся конфликт. Субиз обвинил де Броя в том, что он атаковал неприятеля слишком рано, а де Брой считал, что Субиз вообще не нападал. Решила спор Помпадур, с согласия короля оправдавшая Субиза. Маршал де Брой был отправлен в отставку, а Субиз получил звание маршала Франции. За маршальским жезлом в Версаль идол Помпадур не ездил, жезл привезли ему в Германию.

Считалось, что Субиз - человек честный, но бесталанный, неспособный командовать армией. Действительно, в битве при Росбахе 5 ноября 1757 г. французские войска под его командованием потерпели жесточайшее поражение. В бою погибло 10 тыс. французов, а потери пруссаков составили 500 человек. Это был подлинный разгром войск Субиза. Сигнал к критике подала супруга дофина, заявив, что Помпадур следовало бы вмешиваться в назначения генеральных откупщиков, а не генералов. Общественное мнение негодовало, фаворитку обвиняли во всех смертных грехах.

Помимо назначений на военные посты, Помпадур занималась также вопросами планирования и осуществления крупных военных операций в Германии. Она была в курсе военных действий, располагала картами, информацией, которую получала от приезжавших с театра военных действий офицеров. Король нередко сам направлял их к ней. Пренебрегать этими визитами к Помпадур было опасно. Так, маршал д'Эстра, открыто игнорировавший Помпадур, вынужден был уйти в отставку. В ее письмах имелись ссылки на решения королевского Совета и замечания короля, что придавало этим документам официальный характер.

Вот несколько выдержек из писем Помпадур маршалу Клермону, принципу крови, потомку великого Конде, командующему французскими войсками в Германии. Когда на Рейне сложилась тяжелая для Франции ситуация, грозящая серьезными политическими последствиями, Помпадур писала Клермону 23 мая 1758 г.: "Очень важно, чтобы Вы быстро подготовили план кампании, который предложите, так как придется осуществить огромное количество предосторожностей, для чего необходимо время, а его остается немного". Помпадур даже решила направить в армию своего человека - Пари-Дюверне. Но необходимость этой поездки отпала: Клермон не успел осуществить свой план, войска Ганновера перешли Рейн. Помпадур гневно отреагировала на это сообщение в письме Клермону 5 июня 1758 г.: "Какое унижение позволить высадиться шести тысячам человек и дать им возможность построить мост через Рейн!"72. Маркиза с тревогой следила за продвижением ганноверцев. В ее письме Клермону от 10 июня 1758 г. говорилось: "Как и Вы, я думаю, что враги хотят, переправившись через Мозель, заставить выступить Голландию. Я горячо желаю, чтобы они Вас дождались. Есть ли что-либо, на что неспособны французы с таким шефом, как Вы!"73.

Клермон потерял Ганновер, что, по словам Помпадур, привело венский двор в состояние полного отчаяния. Она посылала Клермону письмо за письмом, где писала, что поражения его войск могут привести к вступлению в войну Голландии, что Мария-Терезия лишится трона, Франция останется одна перед лицом Англии и Пруссии, а "возможно, и многих других". Клермон осмелился выразить маркизе свое недовольство ее указаниями. Вот один из его ответов: "Сударыня, предоставьте мне действовать самому, а не упреждайте задолго идеями или, по меньшей мере, сообщайте мне о них, прежде чем отдавать приказы, иначе все дело пойдет крахом. Манера двора руководить военными действиями стара и дурна. Это стесняет полководца, находящегося на месте, сведущего в своем ремесле и знакомого с политическими целями"74.

Такой ответ был непростительной ошибкой Клермона, он явно потерял чувство реальности. Помпадур не оставляла безнаказанными подобные вольности. К тому же Клермон допустил и другую бестактность: он запросил письменный приказ короля на наступление французов в Германии. Ответ Помпадур был беспощадно вежлив: "Признаюсь, граф, письмо, которое я от Вас получила, меня смутило. Маршал Бель-Иль никогда не желал ничего иного, кроме как видеть Вас сражающимся и изгоняющим врагов. Все его письма были зачитаны на Совете, так как он считал приказ о сражении слишком важным, чтобы посылать его без ведома короля. Согласно известным мне фактам, я не знаю более ничего о том, что Вы мне сообщаете. Король желает, чтобы Вы изгнали врагов, но в тоже время Его Величество не может сделать ничего лучшего, чем положиться на Вашу осмотрительность. Таково, граф, истинное положение дел"75.

Итак, положение французской армии в Германии было настолько плачевным, что король Франции и его фаворитка не хотели брать на себя ответственность за новое возможное поражение. Правда, чрезмерная осторожность уже была излишней: письмо Помпадур было написано тогда, когда французы потерпели очередную неудачу. Отставка Клермона была предрешена.

Помпадур занималась и финансированием войны. Необходимость в деньгах на содержание армии и флота была острейшей, а королевская казна часто оказывалась пустой. Фаворитка искала средства и находила их. У придворного банкира Божона она, например, получила заем в 1 млн. ливров. Даже старый и преданный друг маркизы Пари-Монмартель вызывал ее недовольство тем, что не служил королю так, как "может и должен служить по тысяче причин". Тем не менее именно банкирам Пари фаворитка доверила снабжение армии продовольствием и фуражом, хотя их деятельность вызывала недовольство военачальников и министров, обвинявших друзей Помпадур в воровстве и мошенничестве.

Постоянное внимание уделяла Помпадур и флоту. Она участвовала в снаряжении ряда французских военных кораблей: "Людовик любимый", "Маршал Ришелье", "д'Эгильон", "Майю", "Граф д'Аржансон". Но покровительство фаворитки не принесло удачи французскому флоту. За один только год Франция потеряла 29 кораблей и 34 фрегата.

В начале Семилетней войны начала работать Военная школа, в создании которой Помпадур принимала самое деятельное участие. Проект этой школы еще в 1718 г. представил герцогу Орлеанскому старший из братьев Пари. Возникли финансовые трудности, и строительство отложили. Прошло несколько лет, и в 1725 г. Пари-Дюверне представил записку о расходах на Военную школу: 5 млн. ливров на строительство и 2,2 млн. на содержание персонала. Проект опять заморозили. В 1749 г. за дело взялась Помпадур. Она руководила разработкой концепции военного образования в новом учебном заведении. Предусматривался прием 500 детей из дворянских семей в возрасте от 8 до 10 лет, при этом требовалось дворянство не менее чем в четырех поколениях по отцовской линии. Предпочтение отдавалось сыновьям убитых или умерших от ран офицеров. Обязательное условие для поступающих - умение читать и писать. Предполагалось, что в школе будет 500 отдельных комнат для кадетов и 40 квартир для воспитателей, интендантов, учителей.

Эдикт о создании Военной школы Людовик XV подписал 13 января 1751 г. Несмотря на усилия архитектора Габриэля, строительство шло медленно. Казна не давала денег. Неоднократно вставал вопрос о прекращении строительных работ, но у фаворитки с этим проектом были связаны далеко идущие планы. 15 августа 1755 г. она писала Пари-Дюверне: "Я не позволю погибнуть учреждению, которое должно обессмертить короля, сделать счастливым его дворянство, показать грядущим поколениям мою преданность государству и Его Величеству"76. Деньги король все-таки дал. 18 июля 1756 г. в Военную школу поступили первые ученики.

* * *

Неизбежность поражения Франции в Семилетней войне с каждым годом становилась все более очевидной. Начались мирные переговоры, их вел в Лондоне герцог Ниверне. Помпадур словно родилась заново: она торопила герцога, писала ему в сентябре 1762 г.: "Не говорите мне о Вашей усталости, позже Вы отдохнете. Господи, кончайте же наконец"77. От идеи войны до победного конца не осталось и следа, тяжелая болезнь Помпадур и нервное напряжение военных лет сделали свое разрушительное дело.

Парижский мирный договор между Великобританией, с одной стороны, Францией и Испанией - с другой, был подписан в Версале 10 ноября 1763 г., завершив наряду с Губертусбургским договором Семилетнюю войну 1756 - 1763 гг. Договор закрепил победу Англии над Францией на море и в колониях. Французская колониальная империя оказалась на краю полного распада. Англия получила в Северной Америке Канаду, остров Кейп-Бретон и земли к востоку от реки Миссисипи (Восточная Луизиана), кроме Нового Орлеана; в Вест-Индии - острова Доминика, Сент-Винсент, Гренада и Тобаго; в Африке - почти всю территорию Сенегала; в Индии - все французские владения, кроме 5 городов. К Англии вернулся остров Менорка, от Испании она получила Флориду. В компенсацию за огромные потери французам отдали острова Сен-Пьер и Микелон. Большое значение для европейских международных отношений имело подтверждение в Парижском договоре всех договоров, заключенных в Европе после Вестфальского мира.

Реакция Помпадур на Парижский договор была болезненной и агрессивной. Она писала Шуазелю, что договор с Англией "унизил короля" и французскую монархию, что следовало отвоевать у Англии звание короля Франции со шпагой в руке, узурпированное английским королем, и, "если будет нужно, отправиться на этот остров, населенный цареубийцами, чтобы отомстить за честь и независимость короны и вынудить Англию и ее короля уважать короля Франции"78. Фаворитка напоминала Шуазелю, что "кровь дома Бурбонов - августейшая кровь", а у английских королей - она "низкая и варварская. Из всех народов английский самый жестокий". Вместе с тем Помпадур отмечала, что Парижский договор "ни счастливый, ни добрый... его нужно было заключить. Мы еще сохранили нашу прекрасную империю. Впрочем, король убежден, что английский король не сохранит своих позиций в Америке. Это будет наш реванш, и уже приняты меры, чтобы к этому времени иметь мощный флот, которого нам недоставало"79.

Подчеркнутый оптимизм этих слов явно не соответствовал обстановке. Объяснение простое - это письмо Помпадур было адресовано Берни, противнику курса на войну до победного конца. Помпадур поступила с ним жестоко, несправедливо, она это знала и своим письмом словно признавала правоту Берни в его оценках исхода войны.

После окончания Семилетней войны у Помпадур осталось всего несколько месяцев жизни. Она тяжело болела и умерла в муках 15 апреля 1764 г.

Из окон дворца Людовик XV смотрел на карету, увозившую бренное тело его любовницы и советчицы. Душой король уже отошел от маркизы. Она так долго была рядом, что он устал от ее присутствия. У Людовика не хватало мужества и воли, чтобы расстаться с Помпадур, так как он знал, что нанесет ей смертельный удар. Но он не мог простить фаворитке то, что в значительной мере из-за нее стал презираемым королем.

При дворе старались забыть о Помпадур как можно быстрее. "Здесь даже не возникает вопроса о той, которой больше нет, как будто она никогда не существовала. Таков мир: он не стоит любви", - эти слова принадлежат королеве Франции. Она не унизила себя презрением к бывшей сопернице.

Жанну де Помпадур похоронили рядом с матерью и дочерью в церкви капуцинов на Вандомской площади, где она когда-то купила семейный склеп. Священник в своей речи над ее гробом, казалось, совсем забыл о покойнице и минут пятнадцать говорил о достоинствах царствующей королевы. Устами аббата королевская семья и церковь в последний раз свели счеты с ушедшей в небытие великой грешницей.

ПРИМЕЧАНИЯ

1. Goncours E. et J. Madame de Pompadour. Paris, 1888, p. 11.

2. Борисов Ю. В. Дипломатия Людовика XIV. М., 2002, с. 198.

3. Цит. по: Бельмонт Л. Маркиза Помпадур - фаворитка короля. М., 1994, с. 255.

4. Memoires sur Madame de Pompadour (par Soulavie). Paris, 1906, p. 148.

5. Compardon E. Madame de Pompadour et la cour Louis de XV au milieu XVIII siecle. Paris, 1867, p. 194.

6. Le roi Stanislas et Marie Leszinska par la marquise des Reaulx. Paris, 1895, p. 351.

7. Ludovic M. Prestigieuse marquise de Pompadour. Paris, 1972, p. 119.

8. La France au milieu du XVIII siecle (1747 - 1757) d'apres le journal du marquis d'Argenson (далее - Le journal). Paris, 1898, p. 95, 149.

9. Ibid., p. 14.

10. Ibid., p. 359.

11. Goncours E. et J. Op. cit., p. 318.

12. Герцог де Кастри. Маркиза де Помпадур. М., 1998, с. 119.

13. Memoires de madame la marquise de Pompadour (далее - Memoires), t. 1 - 2. Paris, 1830; t. 1, p. 262.

14. Ibid., t. 2, p. 369.

15. Ibid., p. 375.

16. Ibid., p. 382, 383.

17. Memoires, lettres de carlinal de Bernis (1715 - 1758), t. 1. Paris, 1878, p. XXXI.

18. См. Щедрин Н. (Салтыков-Щедрин М. Е.). Собр. соч., т. 1. М., 1951, с. 168, 174, 233, 236, 238, 433, 440.

19. Richard P. La vie privee de Louis XV. Paris, 1954, p. 206, 207.

20. Memoires de Frederic II, roi de Prusse, t. 2. Paris, 1866, p. 382.

21. Boutaric M. E. Correspondense secrete inedite de Louis XV sur la politique etrangere, t. 1 - 2. Paris, 1886; t. 2, p. 1, 2.

22. Carre H. La France sous Louis XV. Paris, 1891, p. 2.

23. Boutaric M. E. Op. cit., t. 2, p. 435.

24. Memoires, t. 2, p. 198.

25. Goncourt E. et J. Op. cit., p. 40.

26. Memoires, t. 1, p. 428.

27. Carre H. Op. cit, p. 68, 69.

28. Memoires, t. 1, p. 405.

29. Memoires du marechal due de Richelieu, v. XVIII. Paris, 1869, p. 161, 162.

30. Memoires sur Madame de Pompadour (par Soulavie), p. 128.

31. Memoires, t. 1, p. 400.

32. Le journal, p. 40.

33. Memoires, t. 2, p. 20.

34. Le journal, p. 36.

35. Levron J. Louis Le Bien-Aime. Paris, 1965, p. 221.

36. Boutaric M. E. Op. cit., t. 1, p. 5.

37. Goncourt E. et J. Op. cit, p. 195.

38. Ibid., p. 195, 196.

39. Memoires sur Madame de Pompadour (par Soulavie), p. 138.

40. Memoires et lettres de cardinal de Bernis, t. 1, p. XLII.

41. Lervon J. Op. cit., p. 285.

42. Ibid., p. 293 - 295.

43. Dumas A. Louis XV et sacour, v. 1. Paris, 1882, p. 274.

44. Levron J. Op. cit., p. 260.

45. Memoires, t. 2, p. 39.

46. Ludovic M. Op. cit., p. 334.

47. Levron J. Op. cit., p. 257.

48. Ibid., p. 269.

49. Ludovic M. Op. cit., p. 172.

50. Ibidem.

51. Memoires, t. 1. p. 230.

52. Levron J. Op. cit., p. 198.

53. Due de Broglie. Maurice de Saxe et le marquis d'Arganson, t. 2. Paris, 1893, p. 318.

54. Goncourt E. et J. Op. cit., p. 297.

55. Boutark M. E. Op. cit., t. 1, p. 72.

56. Ibid., p. 73.

57. Ludovic M. Op. cit., p. 121.

58. Goncourt E. et J. Op. cit., p. 266.

59. Memoires du marechal due de Richelieu, v. XVII, p. 205.

60. Boutaric M. E. Op. cit., t. 1, p. 94.

61. Memoires, t. 2, p. 149.

62. Memoires sur le regne de Louis XIV, la Regense et le regne de Louis XV. Par Duclos, t. 2. Paris, 1854, p. 113.

63. Memoires, t. 2, p. 150.

64. Memoires des negociations du marquis de Valori, t. 1. Paris, 1820, p. 38.

65. Goncourt E. et J. Op. cit., p. 145, 146.

66. Memoires des negotiations du marquis de Valori, t. 1, p. 316, 317.

67 Цит. по: Correspondence secrete de Louis XV avec ses agents diplomatiques. Par le due de Broglie. 1752 - 1774, t. 1. Paris, 1879, p. 112 - 114, 143, 144.

68. Ibid., p. 112.

69. Memoires, t. 2, p. 275.

70. Герцог де Кастри. Указ. соч., с. 272 - 275.

71. Там же, с. 283.

72. Ludovic M. Op. cit., p. 272.

73. Ibid., p. 273.

74. Герцог де Кастри. Указ. соч., с. 265.

75. Ludovic M. Op. cit., p. 273.

76. Ibid., p. 110.

77. Le journal, p. 324.

78. Memoires, t. 2, p. 315.

79. Levren J. Op. cit., p. 327.




Отзыв пользователя

Нет отзывов для отображения.




  • Категории

  • Файлы

  • Темы на форуме

  • Похожие публикации

    • Граф М. Т. Лорис-Меликов и его "Конституция"
      Автор: Saygo
      Мамонов А. В. Граф М. Т. Лорис-Меликов: к характеристике взглядов и государственной деятельности // Отечественная история. - 2001. - № 5. - С. 32 - 50.
    • Мамонов А. В. Граф М. Т. Лорис-Меликов: к характеристике взглядов и государственной деятельности
      Автор: Saygo
      Мамонов А. В. Граф М. Т. Лорис-Меликов: к характеристике взглядов и государственной деятельности // Отечественная история. - 2001. - № 5. - С. 32 - 50.
      Деятельность графа М. Т. Лорис-Меликова как фактического руководителя внутренней политики самодержавия в 1880-1881 гг. столько раз привлекала внимание исследователей и публицистов, что желание вновь вернуться к ее характеристике нуждается, пожалуй, в объяснении. Ведь еще на рубеже XIX-XX вв. свою оценку ей давали М. М. Ковалевский, Л. А. Тихомиров, В. И. Ульянов, к ней обращался в известной "конфиденциальной записке" "Самодержавие и земство" С. Ю. Витте1. Биографические очерки с развернутой характеристикой Лорис-Меликова оставили близко знавшие его Н. А. Белоголовый, А. Ф. Кони, К. А. Скальковский, воспоминаниями о встречах с ним делились Л. Ф. Пантелеев, А. И. Фаресов2. В годы Первой мировой войны и во время революции публиковались всеподданнейшие доклады графа, журналы возглавлявшейся им Верховной распорядительной комиссии. Ценные публикации появились в 1920-е гг.3
      В 1950-1960-х гг. обширный круг источников ввел в научный оборот П. А. Зайончковский. Его монография "Кризис самодержавия на рубеже 1870-1880-х годов", в которой анализировались важнейшие мероприятия правительственной политики тех лет, занимает видное место в отечественной историографии4. Опираясь на исследование П. А. Зайончковского, отдельные аспекты деятельности М. Т. Лорис-Меликова освещали в своих работах Л. Г. Захарова, В. А. Твардовская, В. Г. Чернуха5. Со временем интерес к событиям 1880-1881 гг. не только не ослабевал, но даже усиливался, что было связано как с накоплением богатого научного материала, так и с начавшимися с конца 1980-х гг. поисками нереализованной "реформаторской альтернативы" революциям XX в.6 Поиски эти, при всей сомнительности достигнутых результатов, заметно оживили изучение реформ, реформаторских замыслов и в целом правительственной политики XIX - начала XX в., способствовали появлению новых публикаций о государях и государственных деятелях России7.
      Неудивительно, что интерес к "альтернативе" вновь и вновь возвращал исследователей к событиям рубежа 1870-1880-х гг., когда в правительственных сферах шел напряженный поиск внутриполитического курса, связанный с подведением итогов политики 1860-1870-х гг. и определением дальнейшего пути развития страны. И здесь на первый план неизбежно выдвигались деятельность М. Т. Лорис-Меликова и его предложения, намеченные во всеподданнейшем докладе 28 января 1881 г. - в "конституции графа Лорис-Меликова", как прозвали доклад публицисты конца XIX в. и как его до сих пор еще именуют многие историки. Однако, несмотря на неоднократное описание политики Лорис-Меликова и его инициатив, в исследованиях последних лет практически не было представлено ни новых материалов, ни новых интерпретаций уже известных данных. Как правило, рассуждения по-прежнему вращались вокруг ленинского тезиса, согласно которому "осуществление лорис-меликовского проекта могло бы при известных условиях быть шагом к конституции, но могло бы и не быть таковым"8.
      Расхождения между исследователями политики Лорис-Меликова и теперь сводятся к тому, проводилась ли она добровольно или "была новой, сугубо вынужденной и очень малой уступкой со стороны царизма", нет единодушия и в том, стремились ли либеральные министры во главе с Лорис-Меликовым к сохранению или к изменению государственного строя империи. Так, если В. Л. Степанов в своей фундаментальной работе о Н. Х. Бунге пишет, что сторонники Лорис-Меликова "рассматривали возврат к реформаторскому курсу как единственную гарантию сохранения в России существующего  строя", то В. Г. Чернуха, основательно и разносторонне изучавшая внутреннюю политику самодержавия пореформенного времени, видит проблему совсем иначе. "... Один из спорных вопросов политики М. Т. Лорис-Меликова, - по ее мнению, - состоит в том, пришел ли Лорис-Меликов в петербургскую бюрократическую верхушку уже с убеждением в необходимости конституционных шагов или позже обрел его, исчерпав иные средства, подвергшись воздействию событий и своего окружения". При этом, однако, ускользает из вида то, что наличие у Лорис-Меликова "убеждения в необходимости конституционных шагов" до сих пор подтверждается исключительно убежденностью самих исследователей и каких-либо положительных свидетельств на сей счет (если только таковые существуют в природе) пока не приводилось9. Тем более нельзя не согласиться с В. Г. Чернухой в том, что убеждения, взгляды, намерения Лорис-Меликова, цели и мотивы проводившейся им политики, ее внутренняя логика (а ведь сам Михаил Тариелович говорил о ней как о "системе") все еще нуждаются в изучении.
      В настоящей статье, не давая общего очерка государственной деятельности графа М. Т. Лорис-Меликова, хотелось бы, однако, подробнее рассмотреть, каким образом и с чем граф появился в 1880 г. в правящих кругах империи, что обеспечило ему преобладающее влияние на правительственную политику и в чем, собственно, состояла предложенная им программа.

      К концу 1870-х гг. Лорис-Меликов обладал солидным административным опытом, приобретенным за почти 30-летнюю службу на Кавказе, состоял в звании генерал-адъютанта и был лично известен императору. Война 1877-1878 гг. не только принесла Лорис-Меликову графский титул и лавры победителя Карса, но и позволила ему вновь проявить свои способности администратора10. Даже в тяжелейшее время неудач лета 1877 г. генерал-контролер Кавказской армии, рисуя мрачную картину снабжения войск и безответственности интендантства, признавал, что "хорошо дело идет лишь при главных силах корпуса", которыми командовал Лорис-Меликов11. При этом, установив благоприятные отношения с местным населением, Лорис-Меликов всю кампанию вел исключительно на кредитные билеты (тогда как на Балканах платили золотом), чем сохранил казне около 10 млн. металлических руб.12 "Скупость" Лорис-Меликова в обращении с казенными деньгами была хорошо известна13.
      В январе 1879 г. административные способности графа Лорис-Меликова вновь были востребованы. С 22 декабря 1878 г. "Правительственный вестник" регулярно печатал известия об эпидемии, вспыхнувшей в станице Ветлянка Астраханской губ. и распространившейся на близлежащие селения. Характер заболевания определяли различно: одни видели в нем тиф, другие - чуму. Последнее предположение, подкрепляемое высокой смертностью среди заболевших, быстро укоренилось в общественном мнении. Газеты подхватили его, и вскоре появились сообщения о чуме в Царицыне, под Москвой, под Киевом. Слухи не подтверждались, но и не проходили бесследно. Паника переметнулась в Европу: Германия, Австро-Венгрия, Румыния и Турция вводили на границе с Россией карантинные меры, Италия установила карантин на все восточные товары14. Видя, что дело грозит серьезными осложнениями, император по докладу Комитета министров принял решение назначить Лорис-Меликова временным генерал-губернатором Астраханской и сопредельных с нею губерний. Александр II внимательно следил за ходом ветлянской эпидемии и лично инструктировал графа перед отъездом на Волгу15.
      Внимание царя к делам на Волге придавало особое значение командировке Лорис-Меликова. Не случайно хорошо знавший расстановку сил в правительственных сферах министр государственных имуществ П. А. Валуев по собственной инициативе берет на себя роль корреспондента астраханского генерал-губернатора, регулярно сообщая ему о происходящем в Петербурге и делая весьма лестные намеки на будущее. "...Ваше имя слишком громко, чтобы его сопоставить, purement et simplement (просто-напросто. - A. M.), с ветлянскою эпидемиею, почти угасшею до Вашего приезда, - писал Валуев 12 февраля. - Будет ли выставлено на вид государственное, а не медицинское значение Вашей поездки?" При этом он явно стремился влиять на характер ожидаемых "результатов" и, в частности, не жалел красок для обличения "ехидной и преступной деятельности органов так называемой гласности"16.
      Лорис-Меликов смотрел на печать иначе, но отталкивать влиятельного сановника не хотел. Для него не составляло секрета, с чего это вдруг "глубокопочитаемый Петр Александрович" "избаловал" его своими письмами. Во всяком случае, упомянув 17 марта о предстоящем ему отчете, Лорис-Меликов спешил оговориться: "...Нужно ли упоминать, что предварительно представления отчета, я воспользуюсь теми советами и указаниями, в которых Вы, конечно, не пожелаете отказать мне". Письма Валуева были важны для понимания обстановки и настроений в Петербурге, его участие значительно облегчало сношения с министром внутренних дел Л. С. Маковым, многим обязанным Валуеву, а поддержка их обоих могла оказаться полезной в будущем17.
      Получив назначение в Астрахань, М. Т. Лорис-Меликов, видимо, с самого начала не собирался ограничивать себя сугубо санитарными задачами. Об этом свидетельствовало уже то, что, помимо профессоров, медиков, журналистов и иностранных представителей, он включил в свою свиту молодых представителей столичной аристократии, не забывая впоследствии извещать Петербург об их успехах. Столь нехитрым способом он в течение двух месяцев поддерживал интерес высшего общества к астраханским делам. "...В Петербурге, - вспоминала графиня М. Э. Клейнмихель, - во всех салонах его чествовали как героя"18.
      Как сам Лорис-Меликов видел свою задачу на Волге? Самарскому губернатору А. Д. Свербееву прибывший "новый ген[ерал]-губернатор показался... толковым энергичным человеком, мало верующим в искореняемую им чуму, но решившимся во имя ее бороться с грязью и запустением русск[их] городов, на что указывал и мне, обещая свое всесильное покровительство"19. Однако заявление, вскоре сделанное Лорисом перед астраханскими купцами, жаловавшимися на карантинные меры и соляной налог, шло уже гораздо дальше "грязи и запустения". "Я приехал к вам, - говорил генерал-губернатор, - не с тем, чтобы разорять, гнуть и ломать, а, напротив, чтобы успокоить и помочь, как вам, так и всему народу, к которому пришла беда. Я понимаю весь вред соляного налога и употреблю все усилия избавить Россию от этого вреда". 18 февраля заявление это появилось в газете "Отголоски", выходившей под негласной редакцией П. А. Валуева20. Выступая за отмену налога на соль, граф вторгался в область высшей государственной политики. Впрочем, это была не единственная проблема, понятая и поднятая тогда Лорис-Меликовым. 17 марта 1879 г., отмечая в письме к Валуеву недостатки местной администрации, он продолжал: "...Я не сомневаюсь, что и ветлянская эпидемия раздулась и приняла необъятные размеры благодаря существующей в [Астраханской] губернии классической дисгармонии между властями".
      Здесь же, возмущаясь покушением террористов на жизнь А. Р. Дрентельна, Лорис-Меликов спрашивал Валуева: "...Что же это такое? Неужели и за сим не примут решительных и твердых мер к тому, чтобы положить конец настоящему безобразному порядку дел?... Неужели и теперь правительство не сознает необходимости выступить на арену со строго определенною программою, которая не подвергалась бы уже колебаниям по капризам и фантазиям наших доморощенных филантропов и дилетантов всякого закала? Время бежит, обстоятельства изменяются, и возможное сегодня окажется, пожалуй, уже поздним назавтра"21.
      Но указывая на необходимость правительственной программы, астраханский генерал-губернатор отнюдь не думал ограничивать ее "твердыми мерами" против революционеров. В той же речи, опубликованной в "Отголосках", М. Т. Лорис-Меликов, разъясняя свое видение стоящих перед ним задач, вместе с тем выразил и свое понимание целей и методов внутренней политики. "...Не в покоренный край приехали мы, - напоминал он, - а в родной, наша задача не ломать и коверкать то, что создано уже народною жизнью, освящено веками, а поддерживать, развивать и продолжать лучшее в этом создании. Что толку в наших красивых писаных проектах, если они не будут поняты и усвоены теми, ради пользы и нужд которых они пишутся? Не породят ли эти проекты недоверия и недовольства? Ради пользы дела необходимо, чтобы все наши меры непосредственно вытекали из жизни и опирались на народное сознание, тогда они будут прочны, живучи"22.
      2 апреля 1879 г., когда угроза эпидемии была устранена, граф Лорис-Меликов получил назначение на пост временного Харьковского генерал-губернатора. Решение о создании временных генерал-губернаторств в Петербурге, Харькове и Одессе император принял, по сути, экспромтом, в первые же часы после покушения Соловьева23.
      Соответствующий указ появился 5 апреля. Однако генерал-губернаторы не получили никаких инструкций или указаний, не имели на первых порах ни утвержденных штатов, ни людей, ни денег. Обширные полномочия неизбежно обрекали их на конфликт как с местной администрацией, так и с руководителями ведомств, которые видели в лице генерал-губернаторов угрозу собственной власти и самостоятельности.
      Лорис-Меликову также пришлось столкнуться с глухим сопротивлением и в Харькове, и в столице. Однако вскоре ему удалось практически полностью обновить состав губернского начальства, усилить и дисциплинировать полицию, прекратить беспорядки в учебных заведениях. В то же время генерал-губернатор, по его словам, сумел "привлечь к себе деятелей земства", изъявлявших готовность "содействовать исполнению всех административных распоряжений правительства". Высок был и его личный авторитет. "...В Харькове и вообще в здешнем крае, - доносил осенью начальник Харьковского жандармского управления, - генерал-адъютант граф Лорис-Меликов весьма популярен, его и боятся, и видимо сочувственно расположены к нему..."24 Сходки прекратились, агитаторам, приговорившим графа к смерти, пришлось затаиться. При этом собственно репрессии в крае нельзя было не признать минимальными: 67 административно высланных (из них 37 по политической неблагонадежности), ни одной смертной казни25.
      Несмотря на напряженную деятельность в шести губерниях Харьковского генерал-губернаторства, граф внимательно следил за происходившим в столице. Он поддерживал тесную связь с салоном Е. Н. Нелидовой, где сблизился с председателем Департамента государственной экономии Государственного совета А. А. Абазой. Произведенные в Харькове перестановки, вызвав недовольство А. Р. Дрентельна и графа Д. А. Толстого, в то же время одобрялись и поддерживались вел. кн. Константином Николаевичем, Л. С. Маковым и П. А. Валуевым. Последний по-прежнему делился с Лорис-Меликовым своими наблюдениями и советами26, рассчитывая с его помощью добиться осуществления собственных политических планов. "...Надежда лишь на то, - говорил Валуев 15 апреля 1879 г. сенатору А. А. Половцову, - что Гурко и Меликов, окончив свою задачу, приедут сказать Государю, что так дело продолжаться не может". На сомнение же Половцова в том, "могут ли два генерала, хотя бы и отличившиеся на войне, составить программу политической деятельности", Валуев ответил, что программа у него уже есть, тут же посвятив сенатора в историю своего проекта реформы Государственного совета, обсуждавшегося еще в 1863 г.27С проведением этой реформы Валуев связывал пересмотр всей внутренней политики 1860-1870-х гг. в интересах поддержания "охранительных сил" государства и в первую очередь "русского помещика".
      Создавая Лорис-Меликову репутацию государственного человека, Валуев привлек его летом 1879 г. к участию в деятельности Особого совещания, разрабатывавшего меры против распространения социалистической пропаганды28. Одобрение совещанием предложений Лорис-Меликова, касавшихся положения учебных заведений и ставивших под сомнение эффективность политики министра народного просвещения Д. А. Толстого, являлось, помимо прочего, и личным успехом Михаила Тариеловича. В то же время харьковский генерал-губернатор далеко не всегда одобрял начинания, исходившие от Валуева и Макова. Так, несомненно вредным Лорис-Меликов считал проведенное ими и утвержденное императором положение Комитета министров 19 августа 1879 г., как писал граф позднее, "предоставлявшее губернаторам бесконтрольное право устранять и не допускать сомнительных лиц к служению в общественных учреждениях"29.
      18 ноября 1879 г., возвращаясь из Ливадии, Александр II проезжал по территории Харьковского генерал-губернаторства. «...Провожая его величество по своему краю, - вспоминал А. А. Скальковский, - граф доложил ему о положении дел, о принятых им мерах, и как результате их - о полном спокойствии во вверенных ему губерниях, достигнутом не путем устрашения, а обращением к благомыслящей части общества с приглашением помочь правительству в борьбе его с крамолою. Государь, одобрив все его распоряжения, горячо его благодарил и несколько раз повторил: "Ты вполне понимаешь мои намерения"». Разговор этот, состоявшийся накануне очередного покушения, вероятно, должен был запомниться императору30.
      Уже в декабре 1879 г. Ф. Ф. Трепов советовал Александру II, ссылаясь на опыт подавления польского мятежа, образовать две комиссии "с верховными обширными полномочиями"31. К идее создания "верховной следственной комиссии с диктаторскими на всю Россию распространенными компетенциями" вернулись после взрыва в Зимнем дворце 5 февраля 1880 г. Император, отклонив 8 февраля соответствующее предложение наследника, на следующий день (когда дежурным генерал-адъютантом состоял Лорис-Меликов) собрал министров и, как рассказывал позже Валуев, "прямо указал на необходимость соединить в одни руки все силы для розыска и подавления крамолы, а затем, обратясь к Лорис-Меликову, внезапно сказал, что на это место он его назначает". "...Лорис-Меликов, - вспоминал Валуев, - бледный как полотно, сказал, что если на то воля его величества, то ему ничего более не остается, как вполне ей подчиниться". Вся обстановка свидетельствовала об очередной  импровизации, однако это неожиданное для всех, не исключая и Лориса, назначение не было случайным32.
      Судя по воспоминаниям И. А. Шестакова (пользовавшегося рассказами Михаила Тариеловича), Александра II несколько смущала известная мягкость политики "милостивого графа", как иронично он называл тогда Лорис-Меликова. Но давняя мысль Лориса о потребности в "общем направлении всех деятелей", облеченных властью, заявленная им императору 30 января 1880 г., после взрыва в Зимнем дворце была признана соответствующей требованиям момента33.
      Какие же возможности предоставлялись Лорис-Меликову в феврале 1880 г. и в чем, собственно, состояла "диктатура", о которой заговорили на следующий же день после его назначения Главным начальником Верховной распорядительной комиссии? Указ 12 февраля 1880 г. наделял начальника Комиссии правом "делать все распоряжения и принимать все вообще меры, которые он признает необходимыми для охранения государственного порядка и общественного спокойствия", и требовал их исполнения "всеми и каждым". Прочие члены Комиссии назначались лишь для содействия ее начальнику. Впрочем, столь широко очерченные полномочия оказывались довольно скупо обеспеченными34.
      Определить состав Комиссии поручалось Главному начальнику. Формировать ее приходилось, естественно, из высокопоставленных чиновников ведомств, обеспечивающих "охрану государственного порядка"; у тех, в свою очередь, было и собственное начальство, и соответствующие (и немалые) обязанности по службе, от которых они, конечно, не освобождались и за которые несли непосредственную ответственность, в отличие от своей по сути консультативной роли в Комиссии. Ни с кем из членов Комиссии ее начальник ранее близко знаком не был, полагаясь при назначениях преимущественно на рекомендации цесаревича, А. А. Абазы, П. А. Валуева и др. Хотя по личным качествам членов состав Комисиии получился в результате достаточно сильным (в нее вошли М. С. Каханов, М. Е. Ковалевский, К. П. Победоносцев, П. А. Черевин и др.), она не представляла собой ни сплоченной команды единомышленников, ни специального, регулярно функционирующего государственного органа.
      Комиссия не располагала собственными исполнительными органами. Сознавая ненормальность такого положения, Лорис-Меликов добился 26 февраля 1880 г. временного подчинения себе III отделения собственной Е. И. В. канцелярии. Но и теперь Комиссии фактически приходилось опираться в своих действиях именно на то ведомство, неэффективность которого вызвала ее учреждение. Кроме чиновников III отделения, к которым Лорис не питал большого доверия, в его распоряжении находилось всего около двадцати чиновников, прикомандированных к Комиссии. Такое положение давало повод сомневаться в успехе ее деятельности. По свидетельству Л. Ф. Пантелеева, Лорис-Меликов "скоро почувствовал", что Комиссия "оказалась на воздухе"35. Постепенно она все более приобретала характер органа, наблюдающего за III отделением и готовившего его ликвидацию. Причем по мере усиления влияния Лорис-Меликова на императора значение возглавляемой им Комиссии падало. С 4 марта по 1 мая состоялось 5 ее заседаний, после чего она не собиралась вплоть до своего упразднения 6 августа 1880 г. Показательно, что до закрытия Комиссии, подводя итог ее работе, И. И. Шамшин, один из наиболее близких к Лорису и деятельных ее членов, говорил А. А. Половцову, что "незачем оставаться членом в действительности не существующей комиссии, комиссии, не знающей, какая ее цель"36.
      Как правительственное учреждение Верховная комиссия отнюдь не создавала своему начальнику положения руководителя внутренней политики или "диктатора". Валуев, разработавший указ 12 февраля 1880 г., не без оснований записал позднее: "...Никакого диктаторства или полудиктаторства я не имел и не могу иметь в виду"37. "...Повторяю, - уверял он уже в апреле 1883 г. М. И. Семевского, - пределы власти, до которых расширилось значение и влияние графа Лорис-Меликова, не были предуказаны ни Комитетом гг. министров, ни, полагаю, самим государем императором, а вышло это как-то само собою, под влиянием лиц совершенно второстепенных, завладевших Лорис-Меликовым..."38 Действительно, проектируя указ 12 февраля 1880 г., Валуев был убежден, т. е. убедил самого себя, что Комиссия и ее начальник не выйдут за рамки организации полиции и следственной части, создавая благоприятный фон для его, Валуева, политических инициатив. Собственно Комиссия, сразу же погрузившаяся в бесконечные споры между жандармским ведомством и прокуратурой, в запутанное делопроизводство III отделения, в многочисленные дела об административно высланных, попросту и не могла заниматься чем-то иным. Однако получив, в соответствии с тем же указом, право ежедневного доклада императору, Лорис-Меликов получал и возможность реализовать собственное видение порученной ему задачи, развивая мысль об "общем направлении всех деятелей", указание которого он теперь мог взять на себя. "... Он (Лорис-Меликов. - A. M.), очевидно, не входит в свою роль, а видит перед собою другую - устроителя по всем частям государственного управления, — не без удивления констатировал 18 февраля 1880 г. Валуев (Комиссия, кстати, еще и не собиралась). - Куда идем мы и куда придем при такой путанице понятий в тех, кто призваны распутывать уже известные, определенные путаницы и охранять безопасность данного status quo?"39 Именно всеподданнейшие доклады, в первые четыре месяца почти ежедневные, явились главным средством усиления и поддержания влияния графа Лорис-Меликова40. Пользовался он им весьма умело. "...Михаил Тариелович, - рассказывал М. И. Семевскому М. С. Каханов, - великий мастер доклада. Столь удачно и своевременно доложить, как докладывает он, едва ли кто может"41.
      При этом Михаил Тариелович действовал крайне осторожно. Лишь через 2 месяца после своего назначения, 11 апреля 1880 г., он счел возможным очертить в докладе "программу охранения государственного порядка и общественного спокойствия" и испросить право непосредственно вмешиваться в деятельность любого ведомства, определяя своевременность или несвоевременность того или иного начинания. Наиболее ярким выражением такого вмешательства в самом же докладе являлось настойчивое указание на своевременность отставки министра народного просвещения42.
      "Программный" доклад готовился втайне от министров; даже в дневнике Д. А. Милютина, обычно отмечавшего свои беседы с Лорис-Меликовым и раскрывавшего их содержание, нет записи, свидетельствующей о его знакомстве с текстом доклада. "...Опасаюсь лишь одного, - писал в самый день доклада Лорис-Меликов наследнику престола, - чтобы его величество не передал записки кому-либо из министров, для которых можно будет составить особую записку, имеющую более служебную форму, чем та, которая представлена государю - для личного сведения"43.
      В первые месяцы "диктатуры" Лорис-Меликов явно не стремился афишировать свое намерение определять политику других ведомств. Лишь после одобрения "программы" 11 апреля и последовавшей вскоре отставки Д. А. Толстого Лорис-Меликов начинает вести себя увереннее. 6 мая 1880 г. Валуев записывает в дневнике: "...В первый раз я заметил со стороны графа Лорис-Меликова прямой пошиб влияния надела..."44
      Большое значение имели в политике Лориса и "личные отношения к государю"45. В течение 1880 г. он становится одним из наиболее близких к Александру II людей. «...В настоящее время, — говорил Лорис-Меликов в узком кругу уже осенью, — я пользуюсь милостью и доверием государя; признаюсь, и не вижу, что должно бы мне внушать опасения. Государь недавно сказал мне: "Был у меня один человек, который пользовался полным моим доверием. То был Я. И. Ростовцев, из-за него я даже имел ссоры в семействе, тебе скажу, что ты имеешь настолько же мое доверие и, может быть, несколько более"»46. Сравнение с Ростовцевым было и лестно, и знаменательно. Сохранившиеся телеграммы Александра II к Лорис-Меликову (как и резолюции на докладах) показывают, что в этих словах едва ли было преувеличение. Доверительные отношения уже с февраля 1880 г. установились между Лорис-Меликовым и цесаревичем, которого граф посвящал во все свои политические инициативы.
      Впоследствии Лорису удалось добиться и расположения кн. Е. М. Юрьевской. Фактически за интригующим образом "диктатора" скрывалось не что иное, как положение временщика, пользующегося особым доверием самодержца. Но только это положение и позволяло выдвинуть и провести широкую программу преобразований. "... Это человек, - говорил А. А. Половцову А. А. Абаза в сентябре 1880 г., - который при своем огромном уме, чрезвычайной ловкости, необыкновенной честности сумел приобрести выходящее из ряду положение при государе. Мы не в Швейцарии и не в Америке, а потому такое положение составляет огромную, первостепенную силу, которую Лорис положительно стремится употребить на пользу общую, а не на удовлетворение личных честолюбивых помыслов..."47
      В чем же состояла программа, выдвинутая М. Т. Лорис-Меликовым? Несмотря на то, что основные предложения, содержавшиеся в его докладах Александру II, давно и хорошо известны, эта программа требует реконструкции и как целое, как единая "система" правительственных мер, и во многих своих существенных деталях. При этом следует учитывать и то, что вплоть до самой отставки графа, программа его находилась в процессе разработки. В самом начале 1880 г. едва ли она шла дальше осознания потребности в единстве правительственной политики как в центре, так и на местах (где это единство выражалось, в частности, в генерал-губернаторской власти), а также признания необходимости опираться при ее проведении на "народное сознание". В докладе 11 апреля 1880 г. были намечены лишь самые общие контуры нового курса (реформа губернской администрации, облегчение крестьянских переселений, податная реформа и пересмотр паспортной системы, поддержание духовенства, дарование прав раскольникам, изменение политики в отношении печати). Полное одобрение доклада императором и наследником открывало путь для последующего развития программы.
      Однако и в дальнейшем далеко не все ее составляющие получили развернутое изложение в докладах, не всегда четко раскрывалось в них и то, какой характер предполагалось придать проектируемым мерам, какой виделась перспектива их осуществления. Здесь хотелось бы остановиться лишь на некоторых содержательно значимых моментах замыслов Лорис-Меликова.
      Залог успеха в борьбе с революционными тенденциями, столь резко проявившимися в пореформенной России, как и в целом залог будущего страны граф видел в консолидации русского общества вокруг правительственной власти, учитывающей интересы населения и опирающейся на поддержку общественного мнения. Собственно, саму "революционную деятельность" он, по свидетельству А. Ф. Кони, "считал наносным явлением"48. Питательной средой нигилизма Лорис-Меликов считал брожение учащейся молодежи, где по неопытности и незрелости "крайние теории" смешивались с обычной "неудовлетворенностью общим ходом дел"49. Он даже готов был признать в 1880 г., что "интересы крестьянства исключительно волновали молодежь", действовавшую совершенно бескорыстно50. Однако, по его мнению, высказанному А. И. Фаресову (проходившему по "процессу 193-х"), "русская молодежь уже несколько десятков лет игнорирует практическую, относительную точку зрения и расходует свои силы на абсолютные утопии и гибнет без всякой пользы для практического дела", хотя "как только эта молодежь становится самостоятельной и примыкает к общественному делу", от ее революционности не остается и следа.
      Причину брожения молодежи Лорис-Меликов искал в общественном недовольстве, вызванном непоследовательностью правительственной политики 1860-1870-х гг., в оппозиционных настроениях интеллигенции. "...Безверие в свое собственное правительство, — говорил он Фаресову, — выходящее из тех же рядов интеллигенции, является главным источником революционных движений"51. Но бороться с недовольством или "безверием в правительство" полицейскими мерами было, очевидно, невозможно. Поэтому, не забывая усиливать полицию, Лорис-Меликов, по его собственному выражению, "десятки раз докладывал и письменно, и на словах государю, что одними полицейскими мерами мы не уничтожим вкоренившегося у нас, к несчастью, нигилизма", который "может пасть тогда, когда общество всеми своими силами и симпатиями примкнет к правительству"52.
      Для этого, по его мнению, "надо было реформы 60-х годов не только очистить от позднейших урезок и наслоений циркулярного законодательства, но и дать началам, положенным в основу этих реформ, дальнейшее развитие"53. "...Великие реформы царствования вашего величества, - отмечалось в докладе 28 января 1881 г.,-представляются до сих пор отчасти не законченными, а отчасти не вполне согласованными между собою". Без учета преемственности по отношению к Великим реформам, постоянно акцентировавшейся Лорис-Меликовым, инициативы 1880-1881 гг. верно поняты быть не могут, хотя сам граф предостерегал от того, чтобы смешивать "основные их начала и неизбежные недостатки"54.
      Для устранения последних, по убеждению графа, в первую очередь "надлежало прямо приступить к пересмотру всего земского положения, городского самоуправления и даже губернских учреждений". "...На них, - полагал он, - зиждется все дело, и с правильным их устройством связано все наше будущее благосостояние и спокойствие"55. Губернская реформа, предполагавшая реорганизацию местных административных и общественных учреждений всех уровней, представляла собой центральное звено программы Лорис-Меликова. Конечная цель ее состояла в том, чтобы при некоторой децентрализации власти (т.е. освобождении центрального правительства от рассмотрения массы текущих, незначительных вопросов, решавшихся на уровне императора), как записывал со слов Лориса Половцов, "уменьшить число должностных лиц по различным отраслям и соединить управление в одном Соединенном собрании при участии и выборных представителей"(от земства)56. Намеченная реформа включала бы земские учреждения в единую систему местного управления, снимая антагонизм между ними и администрацией. В целом, консолидация власти на местах обещала сделать местное управление более эффективным.
      Проект губернской реформы еще до возвышения графа Лорис-Меликова разрабатывался М. С. Кахановым, который стал в 1880 г. одним из ближайших сотрудников Михаила Тариеловича и фактически руководил при нем всей текущей работой МВД. Вопрос о реформе губернской администрации рассматривался в 1879 г. и Комиссией о сокращении расходов под председательством другого близкого Лорису государственного деятеля - А. А. Абазы57. Ключевую роль в Комиссии играл тот же Каханов. Сенатор Половцов в 1880 г. называл губернскую реформу "любимой мыслью" Каханова. Неудивительно, что близко знавший его по службе в Комитете министров А. Н. Куломзин в августе 1880 г., вскоре после назначения Лорис-Меликова министром внутренних дел, а Каханова - его товарищем, писал своему начальнику кн. А. А. Ливену: "...Вероятно, очень скоро получит ход проект преобразования местных губернских учреждений. Имею основание это полагать. Проект этот давно готов у Каханова"58.
      Губернская реформа должна была включать в себя и преобразование полиции, подчинение губернатору жандармских управлений и объединение в его руках всей полицейской власти. Преобразование началось с высших органов политической полиции. В августе 1880 г. одновременно с ликвидацией Верховной комиссии и назначением Лорис-Меликова министром внутренних дел было упразднено III отделение собственной Е. И. В. канцелярии, функции которого перешли к Департаменту государственной полиции МВД. Руководство нового департамента, по словам его вице-директора В. М. Юзефовича, стремилось к "возможно быстрому очищению департамента от элементов, завещанных нам покойным III отделением"59. Успешные аресты начала 1881 г. и, в частности, разоблачение внедрившегося в III отделение народовольца Клеточникова явно оправдывали произведенные перемены.
      Скептически относясь к силам революционеров, Лорис-Меликов при этом вовсе не склонен был недооценивать угрозу террора. На протяжении 1880-1881 гг. и в самый день 1 марта он не раз предупреждал, что новые покушения по-прежнему "и возможны, и вероятны"60. Единственным эффективным средством против заговорщиков граф считал хорошо устроенную полицию, понимая, однако, что правильно организовать ее деятельность в одночасье не удастся.
      В то же время программа Лорис-Меликова не сводилась исключительно к административным преобразованиям. Значительное место в его замыслах занимало улучшение положения крестьян. С этой целью ему удалось добиться отмены соляного налога (в ноябре 1880 г.), получить согласие императора на снижение выкупных платежей. Большая работа проводилась Лорис-Меликовым в неурожайном 1880 г. по организации продовольственной части, а зимой 1880-1881 гг. эта проблема оказалась в центре его внимания61. В докладах графа ставился вопрос о "дополнении, по указаниям опыта, Положений 19 февраля", о преобразовании податной и паспортной систем62. В сохранившемся черновике доклада осталось указание на направление предполагаемых "дополнений": речь шла об "устройстве льготного кредита для облегчения крестьянам покупки земель" и о "правильной организации переселений"63. Последняя мера рассматривалась и как один из способов усиления позиций империи на окраинах (в частности, на Кавказе, особенно близком Лорису)64.
      К положению на окраинах Лорис-Меликов относился с особым вниманием, полагая, что "связь частей в России еще очень слаба; и Поволжье, и Войско Донское очень мало тянут к Москве". Поэтому и политика на окраинах требовала гибкости. В пример Лорис приводил Петра I, который "не дразнил отдельных национальностей". "...Под знаменами Москвы, - доказывал Лорис-Меликов уже Александру III, - Вы не соберете всей России, всегда будут обиженные... Разверните штандарт империи - и всем найдется равное место"65. В этом направлении в начале 1881 г. в правительственных сферах начался весьма осторожный поиск более гибкой политики в Польше, где предполагалось "распространить блага общественных реформ"66.
      Принадлежала ли выдвинутая графом Лорис-Меликовым программа ему самому или являлась результатом влияния на него чиновников, окружавших его в Петербурге?
      Многим, особенно тем, кто, как П. А. Валуев, сам был не прочь руководить действиями Лорис-Меликова, казалось неправдоподобным, что генерал сам может формировать правительственный курс. Среди предполагаемых вдохновителей графа чаще других назывались А. А. Абаза, М. С. Каханов, М. Е. Ковалевский67. Однако при всем своем влиянии, особенно, когда речь шла о вопросах, требовавших специальной подготовки - финансах, крестьянском деле или реорганизации губернской администрации - ни один из них не имел преобладающего влияния на направление политики в целом. В специальных вопросах Лорис-Меликов не боялся признавать свою некомпетентность, отнюдь не считая себя преобразователем-энциклопедистом. "...Среди тысяч моих недостатков, - говорил он А. Ф. Кони, - у меня есть одно достоинство: я откровенно говорю, когда не знаю или не понимаю, и прошу научить меня. Так делал я и со своими директорами"68. Но такие задачи, как упразднение III отделения, реорганизация Министерства внутренних дел, назначения на высшие административные должности, указание политических приоритетов и своевременности той или иной инициативы, определялись непосредственно Лорис-Меликовым69.
      Следует отметить, что в окружении графа не было признанного "теневого" лидера, который играл бы роль, принадлежавшую, к примеру, Н. А. Милютину при С. С. Ланском, как не было и какого-либо центра, где сводились бы воедино и согласовывались разнообразные взгляды и предложения, исходившие от окружавших Лорис-Меликова людей. Роль такого центра всецело принадлежала самому Михаилу Тариеловичу.
      Характеристично и то, что в его окружении (о котором остались, впрочем, самые скупые сведения) его самостоятельность и руководящая роль не вызывали сомнения. Оказывать влияние на политику Лорис-Меликова стремились не только петербургские сановники, но и многие известные публицисты - А. И. Кошелев, К. Д. Кавелин, Р. А. Фадеев, А. Д. Градовский и даже М. Н. Катков70. С Фадеевым и Градовским общение было особенно продолжительным. Лорис-Меликов не скупился на внимание к людям, формирующим "народное сознание" и "общественное мнение", в котором он видел важнейшую опору правительственной политики. И следует признать, он умел произвести впечатление на собеседника и создать представление, будто именно его идеалы он намерен осуществить на практике. Однако проследить прямое воздействие идей того или иного публициста на планы Лорис-Меликова весьма затруднительно. При всей близости его взглядов к идеям, выражавшимся в либеральной публицистике 1860-1870-х гг. (в частности, в брошюрах и статьях Кошелева или Градовского), едва ли следует усматривать в основе программы графа какую-либо отвлеченную доктрину.
      Вместе с тем, не ограничиваясь выдвижением различных инициатив, Лорис-Меликов энергично создавал и условия для их реализации. Исключительное доверие Александра II позволило графу в течение 1880 г. существенно изменить состав правительства. После отставки в апреле Д. А. Толстого Министерство народного просвещения возглавил А. А. Сабуров, взявший себе в товарищи П. А. Маркова - члена Верховной комиссии, пользовавшегося доверием Лориса; обер-прокурором Синода стал другой член Верховной комиссии - К. П. Победоносцев. В августе, инициировав упразднение Верховной комиссии, Лорис-Меликов занял должность министра внутренних дел. В конце октября он добился назначения А. А. Абазы министром финансов (еще раньше товарищем министра финансов стал Н. Х. Бунге). В начале 1881 г. ожидались перемены в руководстве министерств юстиции, путей сообщения и государственных имуществ. Созданное в августе 1880 г. специально для Л. С. Макова Министерство почт и телеграфов предполагалось в ближайшее время вновь включить в состав МВД в качестве департамента.
      В результате произведенных перестановок Лорис-Меликов стал к концу 1880 г. не только доверенным лицом императора, составляющим тайные программы, но и фактическим руководителем правительства, влиявшим на политику большинства ведомств (вне его влияния находились, пожалуй, лишь министерства путей сообщения, а также почт и телеграфов). Вокруг Лорис-Меликова со временем складывается круг государственных деятелей, активно поддерживавших его политику и вместе с ним участвовавших в ее формировании. Из руководителей ведомств наиболее близки к Лорису были А. А. Абаза, Д. А. Милютин, Д. М. Сольский. К этой же группе примыкали А. А. Сабуров и отчасти - А. А. Ливен. Немалая роль в окружении Лорис-Меликова принадлежала М. С. Каханову, М. Е. Ковалевскому, И. И. Шамшину. Близки к этому кругу были товарищи министров народного просвещения и государственных имуществ П. А. Марков и А. Н. Куломзин. Лорис-Меликов всячески старался привлекать к правительственной деятельности и таких ветеранов реформ, как К. К. Грот, К. И. Домонтович.
      Преобразования, соответствовавшие духу программы Лорис-Меликова, готовились в министерствах финансов, народного просвещения, государственных имуществ. Победоносцев ревностно принялся за "возвышение нравственного уровня духовенства", названное Лорис-Меликовым в докладе 11 апреля 1880 г. среди приоритетов правительственной политики71. Перемены произошли и в управлении печатью. 4 апреля 1880 г. Главное управление по делам печати возглавил либерал Н. С. Абаза (племянник А. А. Абазы, в мае вошедший в состав Верховной комиссии). Усиление позиций Лорис-Меликова привело к резкому изменению всей политики в отношении печати. Граф был убежден, что пресса "должна идти несколько впереди правительственной деятельности, но все затруднение заключается в том, чтобы определить - насколько"72. При этом он учитывал особое положение печати, по его словам, "имеющей у нас своеобразное влияние, не подходящее под условия Западной Европы, где пресса является лишь выразительницею общественного мнения, тогда как у нас она влияет на самое его формирование"73. Стремясь использовать это влияние, Лорис-Меликов поддерживал тесные связи с ведущими столичными газетами "Голос" и "Новое время" (в последней большой вес тогда имел брат правителя канцелярии графа - К. А. Скальковский, руководивший газетой в отсутствие А. С. Суворина)74. Сознательно снижая прямое административное давление на прессу, готовя новый закон о печати, предполагавший ее преследование только в судебном порядке, не препятствуя появлению новых изданий и тем оживляя общественную мысль, Лорис-Меликов шел на значительный риск, поскольку именно на него ложилась ответственность за разного рода критические публикации и выходки журналистов. Так, разрешая И. С. Аксакову издавать газету "Русь", Лорис-Меликов заранее предвидел, что это вызовет недовольство в Берлине и может обернуться личной враждой к "диктатору" императора Вильгельма75. Именно управление печатью было наиболее уязвимой частью "либеральной системы" Лорис-Меликова. Большая, чем прежде, свобода печати вызывала явное раздражение как при дворе, так и у самого императора, не скрывавшего своего недовольства76.
      Проведение столь рискованного курса было возможно лишь при отсутствии весомой оппозиции в правительственных сферах. Довольно слабое, преимущественно декларативное противодействие Лорис-Меликову оказывал только Валуев, к осени 1880 г. окончательно разошедшийся с ним во взглядах. Между тем возможности председателя Комитета министров были весьма ограничены, а над ним самим уже нависла угроза из-за ревизии сенатора Ковалевского, посланного Лорисом расследовать расхищение башкирских земель, происходившее в то время, когда Валуев руководил Министерством государственных имуществ. Исход ревизии полностью находился в руках Лорис-Меликова. Осмотрительный Петр Александрович, не скрывая своих разногласий с "ближним боярином", как он называл Лориса в дневнике, старался сохранить с ним хорошие личные отношения. Еще менее прочным было положение Л. С. Макова и К. Н. Посьета.
      Победоносцев вплоть до начала 1881 г. оставался вполне лоялен к Лорис-Меликову и лишь вел "обычные свои споры" с ним по поводу проекта закона о печати77. Только 31 января 1881 г. Каханов в письме к М. Е. Ковалевскому не без удивления отметил: "...Победоносцев стал чуть ли не открыто в лагерь врагов и тянет к допетровщине..."78 Предположение об ухудшении зимой 1880-1881 гг. отношений между Лорис-Меликовым и цесаревичем остается гипотезой, которую трудно как подтвердить, так и опровергнуть79.
      Сам Лорис-Меликов, по-видимому, считал свое положение в начале 1881 г. вполне прочным и 28 января представил императору доклад, в котором изложил свое видение механизма разработки задуманных преобразований. Готовить их обычным канцелярским путем значило заведомо загубить дело. Практически все вопросы, поставленные Лорис-Меликовым, не раз поднимались на протяжении 1860-1870-х гг. и затем тонули в различных комитетах и комиссиях. Необходим был такой механизм подготовки реформ, который, с одной стороны, обеспечивал бы их адекватность нуждам и ожиданиям общества, а с другой - позволил бы избежать выхолащивания и продолжительной задержки проектов в ходе бесконечных межведомственных согласований. В докладе 28 января 1881 г. предлагалось решение этой двуединой задачи. Доклад хорошо известен, однако некоторые связанные с ним обстоятельства до сих пор не привлекали внимания исследователей. Обстоятельства эти отчасти раскрывает датированное 31 января 1881 г. письмо вице-директора Департамента государственной полиции В. М. Юзефовича к М. Е. Ковалевскому, пользовавшемуся особым доверием Лорис-Меликова. "...Самым крупным событием настоящей минуты, - несколько шероховато писал Юзефович, — это поданная графом государю записка, в которой он, ссылаясь на способ, принятый при разрешении крестьянского вопроса, предлагает по окончании сенаторской ревизии образовать сперва две комиссии, одну административную, а другую финансовую, призвав к участию в них как лиц служащих, так и представителей общественных учреждений по приглашению от правительства, а затем, по изготовлении этими комиссиями проектов необходимых преобразований, пригласить от 300 до 400 человек, избранных земскими собраниями и городскими думами, для обсуждения этих проектов и внесения их затем со всеми нужными изменениями и дополнениями в Государственный совет. В записке своей граф предлагал, чтоб и в состав Государственного совета было приглашено известное число общественных представителей, но государь просил его сделать ему в этом отношении уступку, на все же остальное выразил полное согласие, предварив, что подробности он предполагает обсудить первоначально при участии наследника, графа и Милютина, а затем в Совете министров под своим председательством. Полагают, что все это состоится и самый указ обнародуется в непродолжительном времени... Если б проект графа не был принят, то он имел твердое намерение тотчас же сойти со сцены". Новость сообщалась под большим секретом (письмо шло не по почте), причем оговаривалось, что о деле знает "едва ли более пяти-шести человек"80.
      Работа над докладом, по всей видимости, началась еще в конце 1880 г. (именно так, кстати, датировал свой проект сам Лорис-Меликов в письме к А. А. Скальковскому81). Во всяком случае, И. Л. Горемыкин, ездивший в декабре 1880 г. в Петербург по поручению сенатора И. И. Шамшина (ревизовавшего Саратовскую и Самарскую губ.) и вернувшийся 12 января 1881 г. на Волгу, говорил, что "гр[аф] М. Т. Л[орис]-М[еликов] собирается образовать комиссию для обсуждения вопроса о необходимых реформах даже до окончания сенаторских ревизий"82. 26 февраля 1881 г. Шамшин в письме к А. А. Половцову, проводившему ревизию Киевской и Черниговской губ., более подробно изложил содержание "продолжительного разговора" Горемыкина с Лорис-Меликовым. ".. .Из этого разговора он узнал, - писал Шамшин, - что о комиссии или комитете, о котором шла речь при нашем отъезде, уже составлен доклад и учреждение его предполагается 19 февраля.[Горемыкин] возражал против последнего предположения, что необходимо дождаться конца наших работ. Возражение было принято с изъявлением желания, чтобы работы пришли в результате к положительным предположениям (выделено Шамшиным. - A. M.), которые послужили бы материалом для работ комиссий..."83 "...Работа организационная начнется с Вашим возвращением, - сообщал 30 января 1881 г. М. Е. Ковалевскому Каханов. - Способ производства их будет до того времени подготовлен в возможно удовлетворительной форме"84.
      Все это позволяет предположить, что замысел механизма дальнейшей разработки реформ (ревизии - подготовительные комиссии - выборные - Государственный совет), изложенный в докладе 28 января 1881 г., в общих чертах сложился еще в августе 1880 г., когда, став министром, Лорис-Меликов убедил императора направить в ряд губерний сенаторские ревизии с целью "усмотреть общие неудобства нашего провинциального правительственного порядка". В дневнике Половцова глухо говорится о том, каким тогда виделся Лорис-Меликову исход ревизий. «...Он стал мне высказывать свои предположения о том, чтобы по возвращении всех нас, ревизующих сенаторов, собрать в одно совещание, свести итоги привезенных нами сведениям. "И тогда, — сказал он, - эти заключения я представлю государю и его припру. Не хотите, так отпустите меня; я служу государю и обществу только до тех пор, пока считаю, что могу быть полезным"»85. Заботясь о том, чтобы ревизии дали достаточный материал для подготовки задуманных преобразований, Лорис-Меликов беспокоился о масштабности сенаторских расследований. "...Граф Мих[аил] Тар[иелович] все опасается, чтобы ревизии не впали в мелочность, - предупреждал Каханов осенью 1880 г. Ковалевского и от себя добавлял, - но оснований к такому опасению пока нет"86.
      Что же по существу предлагалось Лорис-Меликовым в докладе? В 1881 г. подготовительные комиссии должны были на основе "положительных предположений" сенаторов составить законопроекты о "преобразовании местного губернского управ-ления", дополнении Положений 19 февраля 1861 г., пересмотре земского и городового положения, об организации системы народного продовольствия87. В январе (1882 г.?) намечалось собрать Общую комиссию, которой, что важно, предлагалось предоставить возможность корректировать составленные проекты, поступавшие затем в Государственный совет88. Председателем Общей комиссии предстояло стать цесаревичу, его помощниками были бы Д. А. Милютин и Лорис-Меликов, который признавался, что "боялся кому-либо вверить председательство и хотел фактически быть им сам"89. Но даже номинальное председательство наследника престола (не говоря уже о фактическом - министра внутренних дел) напрочь лишало комиссию какой-либо конституционной окраски и, вместе с тем, ставило ее мнение не ниже мнения Государственного совета.
      «...Государь (Александр II), - рассказывал Лорис-Меликов Л. Ф. Пантелееву о своем проекте, - говорил мне, что это найдут недостаточным, а я отвечал: "Поверьте, государь, по крайней мере на три года этого хватит. Будет сделан опыт, который покажет, насколько в России есть достаточно политически развитой класс"»90. Таким образом, предложения, выдвинутые 28 января 1881 г. (в годовщину приезда из Харькова), Лорис-Меликов рассчитывал осуществить за 3 года. Было ли у него намерение провести через 3 года более радикальную или даже конституционную реформу? Едва ли. Лорис-Меликов не раз и не только в официальных докладах высказывал свое убеждение в том, что какое-либо конституционное учреждение в России не будет иметь под собою почвы. "...Гр[аф] Лор[ис]-Мел[иков] и на словах, и на письме всегда был против конституции и ограничения самодержавной власти", - уже в мае 1881 г., после отставки Лориса, писал в доверительном письме к своему брату Борису В. М. Юзефович91.
      "...Я знаю, - говорил Лорис отправляемым на ревизию сенаторам, - что есть люди, мечтающие о парламентах, о центральной земской думе, но я не принадлежу к их числу. Эта задача достанется на дело наших сыновей и внуков, а нам надо лишь приготовить к тому почву"92. Александр II, одобрив 1 марта 1881 г. проект правительственного сообщения, которое доводило до сведения подданных о готовящихся реформах, также сказал сыновьям (великим князьям Александру и Владимиру Александровичам): "Я дал свое согласие на это представление, хотя и не скрываю от себя, что мы идем по пути к конституции". Однако та легкость, с которой царь поддержал план Лорис-Меликова, еще в январе дав на него принципиальное согласие, заставляет думать, что и он полагался на длительность пути, которого хватит и на сыновей, и на внуков.
      Характеристично, что Д. А. Милютин, записавший в дневнике рассказ вел. кн. Владимира Александровича о словах отца, с недоумением отметил: "...Затрудняюсь объяснить, что именно в предложениях Лорис-Меликова могло показаться царю зародышем конституции..."93
      Действительно, проект Лорис-Меликова, направленный на продолжение преобразований 1860-х гг., не столько приближал к конституции, сколько возвращал самодержавие к концепции инициативной монархии94. Разработка и осуществление по инициативе и под контролем правительства масштабных реформ, намеченных программой Лорис-Меликова, надолго снимали бы и сам вопрос об ограничении самодержавия.
      "...Скажу более, - писал Лорис-Меликов А. А. Скальковскому уже в октябре 1881 г., - чем тверже и яснее будет поставлен вопрос о всесословном земстве, приноровленном к современным условиям нашей жизни, и чем скорее распространят земские учреждения на остальные губернии империи, тем более мы будем гарантированы от стремлений известной, хотя и весьма незначительной, части общества к конституционному строю, столь непригодному для России. Широкое применение земских учреждений оградит нас также и от утопических мечтаний любителей московской старины, Аксакова и его сторонников, желающих облагодетельствовать отечество земским собором со всеми его атрибутами..."95
      Вместе с тем, видя в поддержке и содействии "общества" условие sine qua поп успеха правительственной политики, Лорис-Меликов вовсе не был склонен переоценивать "общественные силы". Неэффективность общественных учреждений отмечалась им и в докладе 11 апреля 1880 г., и в инструкции для сенаторских ревизий, назначенных по инициативе графа в августе 1880 г.96 "...Будучи харьковским генерал-губернатором, - говорил он посылаемым на ревизию сенаторам, - я убедился, что население недовольно земством, которое дорого ему стоит и мало делает дела, а здесь я увидел, что земство просто презренно в глазах главных органов власти..." Сенаторам следовало установить, "заслужена ли земством такая репутация и нельзя ли его деятельность сделать более плодотворною"97. Характеризуя во всеподданнейшем докладе "ожидания русского общества", граф не мог не обратить внимания на их пестроту и разобщенность, констатируя, что "ожидания эти самого разного свойства и основываются, более или менее, на личных воззрениях и заветных желаниях каждого"98.
      В самом общественном недовольстве и оппозиционных настроениях интеллигенции графу виделось не притязание на власть той или иной общественной силы, но свидетельство внутренней слабости общества и его неблагополучного состояния. Именно поэтому в его докладах речь шла не о сделке с той или иной частью общества, не о том, чтобы опереться на земство в борьбе с революционно настроенной молодежью, а об исправлении недостатков пореформенного строя, ослабляющих страну и вызывающих оппозиционные настроения, о том, чтобы преодолеть эти настроения, демонстрируя желание и готовность правительства улучшать положение подданных и привлекая само общество через его представителей к участию в правительственной политике.
      Образование Общей комиссии в тех формах, которые рекомендовал Лорис-Меликов, способствовало бы появлению так и не появившегося лояльного власти "политически развитого класса". Доклад 28 января 1881 г. фактически предлагал решение той задачи, которую еще в конце 1861 г. ставил Н. А. Милютин, говоря о необходимости создать сверху вокруг программы далеко не конституционных реформ "правительственную партию", способную противостоять в обществе оппозиции "крайне правых и крайне левых". "...Такая оппозиция, - предупреждал Милютин, - бессильна в смысле положительном, но она бесспорно может сделаться сильною отрицательно"99.
      Программа реформ, развиваемая Лорис-Меликовым, требовала усиленной деятельности, а не ограничения самодержавной власти, и Михаил Тариелович вполне отдавал себе в этом отчет, не находя иной силы, способной сохранить страну и провести необходимые для этого преобразования. Уже находясь в отставке, за границей, граф заявил И. А. Шестакову: "Все Романовы гроша не стоят, но необходимы для России"100. При всей хлесткости такой характеристики, она отражала и положение дел в стране, и уровень государственных способностей членов императорской фамилии того времени. "...Я смотрю на дело практически, не ссылаясь на науку и Европу, - излагал Михаил Тариелович в марте 1881 г. свое видение политического развития страны А. И. Фаресову. - Для моего непосредственного ума ясно, что при Николае Павловиче общество состояло из Фамусовых, а не из декабристов; что и в 1861 году реформы застали нас беззаконниками и их легко было отнять и что в настоящее время, каково бы ни было правительство, но приходится делать русскую историю с этим правительством, а не выписывать его из Англии..."101
      Катастрофа 1 марта 1881 г. нанесла сокрушительный удар по планам Лорис-Меликова. Убийство Александра II стало для него и личным потрясением. Тем не менее ни сам граф, ни поддержавшие его министры (в первую очередь, Милютин и Абаза) не считали необходимым вносить принципиальные изменения в программу, которую успел одобрить Александр II и поддерживал, будучи наследником, Александр III. Цареубийство не устраняло потребности в преобразованиях. Как выразил взгляд сторонников Лорис-Меликова А. А. Абаза: "Не следует бить нигилистов по спине всей России"102.
      Были ли обречены предложения графа Лорис-Меликова после 1 марта? Такое впечатление может сложиться, если знать исход борьбы в правительственных сферах весной 1881 г.103 Однако вплоть до появления манифеста 29 апреля 1881 г. исход этой борьбы для ее участников не был очевиден. На заседании Совета министров 8 марта Победоносцеву удалось сорвать одобрение проекта правительственного сообщения о предстоящем создании подготовительных и Общей комиссий, однако он не смог добиться от императора ни удаления Лориса, ни прямого отклонения его программы. Александр III занял уклончивую позицию. Более того, из немногих сановников, выступивших 8 марта против Лорис-Меликова, - Л. С. Маков был уволен уже через неделю (в связи с упразднением Министерства почт и телеграфов), престарелый граф С. Г. Строганов никогда более в совещания не призывался, а К. Н. Посьет не имел никакого влияния в правительственных делах.
      Свое одиночество Победоносцев почувствовал, видимо, уже 8 марта, что и подтолкнуло его написать Лорис-Меликову любезно-лицемерное письмо с просьбой не переводить принципиальный спор в "роковую минуту" на личности (тогда как сам он еще 6 марта в письме к императору ставил вопрос именно о "личностях"104). Влияние обер-прокурора на Александра III было отнюдь не безусловным. Во всяком случае, после отставки в конце марта А. А. Сабурова (выбор которого, кстати, принадлежал Д. А. Толстому и уже зимой 1880-1881 гг. признавался Лорис Меликовым неудачным) Победоносцев не сумел отстоять кандидатуру И. Д. Делянова, неприемлемую для министра внутренних дел. Проведенное же им назначение Н. М. Баранова петербургским градоначальником трудно было считать удачным. Ноты отчаяния звучат в частных письмах Победоносцева все чаще и резче. "...Положение ужасное, - жалуется он Е. Ф. Тютчевой 18 апреля, - и я не вижу человеческого выхода. Все это испорченные, исковерканные люди, но спросите меня, кого дать на их место, и я не умею назвать цельного человека"105.
      Лорис-Меликов находился в не менее мрачном настроении, все чаще заговаривая об отставке и сетуя на "бездействие высшей власти и принимаемое ею ложное направление"106. Тем не менее понимание того, что направление еще окончательно не выбрано и не принято, оставляло известную надежду и заставляло Лорис-Меликова и его сторонников "оставаться в выжидательном положении, пока не выяснится, который из двух противоположных путей будет выбран императором"107. "...В окружающем пока тумане трудно оглядеться и неверно произносить суждения, - писал 5 апреля Каханов М. Е. Ковалевскому. - Лорис задержан, но надолго ли, тоже не знаю. Наш К. П. [Победоносцев] чадит страшно, но долго ли будет от него чад стоять - неизвестно... Как видите, главное - это неопределенность. К ней присоединяются миллионы интриг, миллионы всякого рода предположений, более или менее диких. Выводить что-либо из этих общих черт положительно преждевременно..."108
      Казалось, Лорис-Меликову есть что противопоставить влиянию Победоносцева. Ему удалось заручиться поддержкой вел. кн. Владимира Александровича и кн. И. И. Воронцова-Дашкова - людей, наиболее близких в то время к молодому монарху. На стороне графа было большинство министров. Наконец, преимуществом Лорис-Меликова являлось наличие у него ясной программы правительственной политики, 12 апреля 1881 г. вновь представленной во всеподданнейшем докладе императору109. Победоносцев мог противопоставить ей лишь общие рассуждения о том, чего делать не следует. Со всей очевидностью это проявилось 21 апреля на совещании у Александра III. Итог этого совещания, завершившегося взаимным обещанием министров, не исключая и Победоносцева, действовать сообща и поручением императора вновь обсудить подробности правительственной программы, был расценен Лорис-Меликовым как победа. Александр III, напротив, сделал вывод, что "Лорис, Милютин и Абаза положительно продолжают ту же политику и хотят так или иначе довести нас до представительного правительства"110.
      Манифест о незыблемости самодержавия, подготовленный Победоносцевым втайне от министров, заподозренных в конституционных стремлениях, и изданный 29 апреля 1881 г., резко менял ситуацию. Он не содержал какой-либо позитивной программы, однако самим фактом своего неожиданного появления не только означал отказ от соглашений 21 апреля, не только указывал, с кем именно намерен теперь советоваться самодержец, но и служил знаком монаршего недоверия министрам, которым было отказано участвовать в подготовке манифеста. Логическим следствием выражения недоверия в столь грубой и почти оскорбительной, по представлениям того времени, форме стали добровольные отставки М. Т. Лорис-Меликова, А. А. Абазы и Д. А. Милютина.
      Примечания
      1. Ковалевский М. М. Конституция графа Лорис-Меликова. Лондон, 1893; Тихомиров Л. А. Конституционалисты в эпоху 1881 г. М., 1895; Самодержавие и земство. Конфиденциальная записка министра финансов статс-секретаря С. Ю. Витте. Stuttgart. 1901; Ульянов В. И. (В. Ленин) Гонители земства и аннибалы либерализма // Ленин В. И. ПСС. Т. 5. М., 1979. С. 21-72.
      2. Белоголовый Н. А. Граф М. Т. Лорис-Меликов // Белоголовый Н. А. Воспоминания и статьи. М., 1898. С. 182-224; Кони А. Ф. Граф М. Т. Лорис-Меликов // Кони А. Ф. Собр. соч. В 8 т. Т. 5. М., 1968. С. 184—216; Пантелеев Л. Ф. Мои встречи с гр. М. Т. Лорис-Меликовым // Голос минувшего. 1914. № 8. С. 97-109; Скальковский К. А. Наши государственные и общественные деятели. СПб., 1890. С. 201-214; Фаресов А. И. Две встречи с графом М.Т. Лорис-Меликовым // Исторический вестник. 1905. № 2. С. 490-500.
      3. Всеподданнейший доклад гр. П. А. Валуева и документы к Верховной распорядительной комиссии касательные // Русский Архив. 1915. № 11-12. С. 216-248; Гр. Лорис-Меликов и Александр II о положении России в сентябре 1880 г. // Былое. 1917. № 4. С. 34-38; Голицын Н. В. Конституция гр. М. Т. Лорис-Меликова. Материалы для ее истории // Былое. 1918. №4-5. С. 125-186; "Исповедь графа Лорис-Меликова"(письмо Лорис-Меликова к А. А. Скальковскому 14 октября 1881 г.) // Каторга и ссылка. 1925. № 2. С. 118-125; Переписка Александра III с гр. М. Т. Лорис-Меликовым (1880-1881) // Красный архив. 1925. № 1. С. 101-131; Дневник Е. А. Перетца (1880-1883). М.; Л., 1927; Письма К. П. Победоносцева к Александру III. Т. 1. М., 1925.
      4. 3айончковский П. А. Кризис самодержавия в России на рубеже 1870-1880-х годов. М., 1964.
      5. Захарова Л. Г. Земская контрреформа 1890 г. М., 1968; Твардовская В. А. Александр III // Российские самодержцы. М., 1993. С. 216—306; Чернуха В. Г. Внутренняя политика царизма с середины 50-х до начала 80-х годов XIX века. Л., 1978.
      6. Эйдельман Н. Я. "Революция сверху" в России. М., 1989; Литвак Б. Г. Переворот 1861 г. в России: почему не реализовалась реформаторская альтернатива? М., 1991.
      7. См., в частности: Российские самодержцы. М., 1993; Российские реформаторы. М., 1995; Российские консерваторы. М., 1997.
      8. Ленин В.И. Указ. соч. С. 43.
      9. Степанов В. Л. Н. Х. Бунге. Судьба реформатора. М., 1998. С. 111; Чернуха В. Г. Внутренний кризис: 1878-1881 гг. // Власть и реформы. От самодержавной к советской России. СПб., 1996. С. 364.
      10. О предшествующей деятельности Лорис-Меликова см.: Ибрагимова З. Х. Терская область под управлением М. Т. Лорис-Меликова (1863-1875). М., 1998.
      11. ОР РГБ, ф. 169, к. 62, д. 36, л. 7-8.
      12. Кони А. Ф. Указ. соч. С. 204; Пантелеев Л. Ф. Указ. соч. С. 104.
      13. РГАЛИ, ф. 472, оп. 1, д. 83, л. 40; Скальковский А. А. Воспоминания о графе Лорис-Меликове // Новое время. 1889. № 4622, 10(23) января.
      14. ОР РНБ, ф. 856, оп. 1, д. 6, л. 572; Милютин Д. А. Дневник. Т. 3. М.,1950. С. 112-113.
      15. РГАЛИ, ф. 472, оп. I, д. 83, л. 18-19, 40; Милютин Д. А. Указ. соч. Т. 3. С. 112-113.
      16. П. А. Валуев. Письма к М. Т. Лорис-Меликову (1878-1880) // Россия и реформы. Вып. 3. М., 1995. С. 100-109.
      17. РГИА, ф. 908, оп. 1, д. 572, л. 1-2.
      18. РГАЛИ, ф. 472, оп. 1, д. 83, л. 18; Клеинмихель М. Э. Из потонувшего мира. Берлин, [Б.г.] С. 84-85.
      19. РГАЛИ, ф. 472, оп. 1, д. 83, л. 18.
      20. Отголоски. 1879. № 7.
      21. РГИА, ф. 908, on. I, д. 572, л. 2-5.
      22. Отголоски. 1879. № 7.
      23. Милютин Д. А. Указ. соч. Т. 3. С. 134.
      24. ГА РФ, ф. 109, секретный архив, оп. 3, д. 163, л. 4.
      25. Там же, ф. 569, оп. 1, д. 16, л. 9; д. 26; л. 28; Скальковскии А. А. Указ. соч.
      26. ГА РФ, ф. 569, оп. 1, д. 140; РГИА, ф. 866, оп. 1, д. 125, л. 2-3; П. А. Валуев. Письма к М. Т. Лорис-Меликову. С. 109-115.
      27. ГА РФ, ф. 583, оп. 1, д. 14, л. 9-10. Подробнее о проекте П. А. Валуева см.: Захарова Л. Г. Земская контрреформа 1890 г. С. 44-52; Чернуха В. Г. Внутренняя политика царизма...
      28. Программа эта хорошо известна благодаря книге П. А. Зайончковского, однако с его оценкой предложений Лорис-Меликова далеко не во всем можно согласиться. См.: Зайончковский П. А. Указ. соч. С. 116-119.
      29. ГА РФ, ф. 109, секретный архив, оп. 3, д. 163, л. 4-5. 30 Скальковский А.А. Указ. соч.
      31. ИРЛИ, ф. 274, д. 16, л. 129-131, 165-166; ГА РФ, ф. 1718, оп. 1,д. 8, л. 53; ОР РГБ, ф. 120, к. 12, д. 21, л. 24.
      32. ИРЛИ, ф. 274, д. 16, л. 557-559.
      33. ОР РНБ, ф. 856, оп. 1, д. 6, л. 673-675.
      34. Собрание распоряжений и узаконений правительства. 1880. № 15.
      35. Пантелеев Л. Ф. Указ. соч. С. 106-107.
      36. ГА РФ, ф. 583, оп. 1, д. 15, с. 201-202.
      37. Валуев П. А. Дневник (1877-1884). Пг., 1919. С. 61-62.
      38. ИРЛИ, ф. 274, д. 16, л. 557-559.
      39. Валуев П. А. Дневник (1877-1884). С. 67.
      40. ГА РФ, ф. 678, оп. 1, д. 334, л. 16-52.
      41. ИРЛИ, ф. 274, д. 16, л. 164.
      42. Былое. 1918. №4-5. С. 154-161.
      43. Переписка Александра III с ф. М. Т. Лорис-Меликовым... С. 107-108.
      44. Валуев П. А. Дневник (1877-1884). С. 92.
      45. Дневник Е. А. Перетца (1880-1883). С. 8.
      46. ГА РФ, ф. 583, оп. 1, д. 17, с. 156-157.
      47. Там же. С. 169-170.
      48. Кони А. Ф. Указ. соч. С. 193.
      49. Там же. С. 157-158.
      50. Фаресов А. И. Указ. соч. С. 495.
      51. Там же. С. 499.
      52. "Исповедь графа Лорис-Меликова"... С. 121.
      53. Пантелеев Л. Ф. Указ. соч. С. 102.
      54. Былое. 1918. № 4-5. С. 163.
      55. "Исповедь графа Лорис-Меликова"... С. 119-121.
      56. ГА РФ,ф. 583, оп. 1,д. 17, с. 14-17.
      57. РГИА, ф. 1250, оп. 2, д. 37, л. 51-52.
      58. Там же,ф. 1642, оп. 1,д. 189,л. 16-17.
      59. ОР РНБ, ф. 1004, оп. 1,д. 42, л. 1-2.
      60. Исповедь графа Лорис-Меликова"... С. 124; ГА РФ, ф. 583, оп. 1, д. 17, с. 94; Дневник Е. А. Перетца (1880-1883). С. 14.
      61. РГАЛИ, ф. 459, оп. 1, д. 3919, л. 11.
      62. Былое. 1918. № 4-5. С. 160-164, 182.
      63. ГА РФ, ф. 569, оп. 1, д. 96, л. 25-26.
      64. Белоголовый Н. А. Указ. соч. С. 209-210.
      65. Кони А. Ф. Указ. соч. С. 201.
      66. Пантелеев Л. Ф. Указ. соч. С. 102-103.
      67. Валуев П. А. Дневник (1877-1884). С. 62, 145, 157; Кони А. Ф. Указ. соч. С. 194.
      68. Кони А. Ф. Указ. соч. С. 197.
      69. ГА РФ, ф. 583, оп. 1, д. 17, с. 166; ОРРНБ, ф. 1004, оп. 1,д. 19.
      70. РГИА, ф. 919, оп. 2, д. 2454, л. 4-8, 31-32. Письмо К. Д. Кавелина к М. Т. Лорис-Меликову // Русская мысль. 1905. № 5. С. 30-37; Записки А. И. Кошелева. М., 1991. С. 190-191; Кони А. Ф. Указ. соч. С. 188, 197.
      71. Былое. 1918. №4-5. С. 160.
      72. ГА РФ, ф. 583, оп. 1, д. 17, с. 142-143.
      73. Былое. 1918. № 4-5. С. 160.
      74. РГАЛИ, ф. 459, оп. 1, д. 3919. См. также: Луночкин А. В. Газета "Голос" и режим М. Т. Лорис-Меликова // Вестник Волгоградского университета. 1996. Сер. 4 (история, философия). Вып. 1. С. 49-56.
      75. ГА РФ, ф. 583, оп. 1, д. 17, с. 156-157.
      76. Былое. 1917. № 4. С. 36-37; "Исповедь графа Лорис-Меликова"... С. 123.
      77. Письма К. П. Победоносцева к Александру III. Т. 1. С. 302-303.
      78. ОР РНБ, ф. 1004, оп. 1, д. 19, л. 2-3.
      79. 3айончковский П. А. Указ. соч. С. 232-233.
      80. ОР РНБ, ф. 1004, оп. 1, д. 42, л. 1-2.
      81. "Исповедь графа Лорис-Меликова"... С. 121.
      82. ИРЛИ, ф. 359, д. 525, л. 12.
      83. ОР РНБ, ф. 600, оп. 1, д. 198, л. 7.
      84. Там же. ф. 1004, оп. 1,д. 19, л. 2-3.
      85. ГА РФ, ф. 583, оп. 1,д. 17, с. 137.
      86. ОР РНБ, ф. 1004, оп. 1, д. 19, л. 7-8.
      87. Былое. 1918. № 4-5. С. 164.
      88. Пантелеев Л. Ф. Указ. соч. С. 101-102.
      89. Кони А. Ф. Указ. соч. Т. 5. С. 197.
      90. Пантелеев Л. Ф. Указ. соч. С. 102.
      91. ОР РНБ, ф. 1004, оп. 1, д. 42, л. 5.
      92. ГА РФ, ф. 583, оп. 1,д. 17, с. 12-17.
      93. Милютин Д. А. Указ. соч. Т. 4. С. 62.
      94. Подробнее см.: Захарова Л. Г. Самодержавие и реформы в России. 1861-1874. (К вопросу о выборе пути развития) // Великие реформы в России. 1856-1874. М., 1992. С. 24-43.
      95. "Исповедь графа Лорис-Меликова"... С. 120.
      96. Былое. 1918. № 4-5. С. 157; Русский архив. 1912. № 11. С. 421 - 422.
      97. ГА РФ, ф. 583, оп. 1, д. 17, с. 16-17.
      98. Былое. 1918. № 4-5. С. 158-159.
      99. Письмо Н. А. Милютина к Д. А. Милютину (публикация Л. Г. Захаровой) // Российский архив. История Отечества в свидетельствах и документах XVIII-XX вв. Вып. 1. М., 1995. С. 97.
      100. ОР РНБ, ф. 856, оп. 1,д. 7, л. 101.
      101. Фаресов А. И. Указ. соч. С. 500.
      102. ГА РФ, ф. 583, оп. 1, д. 18, с. 204-205.
      103. Подробнее см.: Зайончковский П. А. Указ. соч. С. 300-378.
      104. Былое. 1918. № 4-5. С. 180. Письма Победоносцева Александру III. Т. 1. С. 315-318.
      105. ОР РГБ, ф. 230, п. 4410, д. 1, л. 50.
      106. Милютин Д. А. Указ. соч. Т. 4. С. 54.
      107. Там же. С. 40-41.
      108. ОР РНБ,ф. 1004, оп. 1,д. 19, л. 4-5.
      109. Былое. 1918. № 4-5. С. 180-185.
      110. К. П. Победоносцев и его корреспонденты. Письма и записки. Т. 1. Полутом 1. М.; Пг., 1923. С. 49.
    • Полунов А. Ю. Константин Петрович Победоносцев - человек и политик
      Автор: Saygo
      Полунов А. Ю. Константин Петрович Победоносцев - человек и политик // Отечественная история. - 1998. - № 1 - С. 42 - 55.
      Вторая половина XIX и начало XX в. были одной из самых напряженных эпох в истории России, когда решалось - устоит ли "старый порядок" или страна свернет на путь, ведущий к революции. В 1860-1870-е гг. самодержавие провело серию Великих реформ, глубоко обновивших социально-политические структуры страны; однако резкая, сжатая модернизация "сверху" оказалась весьма болезненной. Экономика с трудом перестраивалась на новый лад; росла социальная напряженность, зачатки самоуправления плохо уживались с бюрократией, общество раскололось на яростно враждующие течения. Апогеем кризиса стала гибель в 1881 г. царя-реформатора Александра II от бомбы террориста. В этот момент на авансцену вышел политик, настоявший на крутом разрыве с курсом реформ, предложивший свою альтернативу развития России. Советам этого деятеля следовали Александр III и Николай II, он глубоко повлиял на политику правительства, а в начале XX в. казался многим главным виновником революции. "Его деятельность в течение двадцати пяти лет - история России за этот период, - писала в 1907 г. одна из российских газет. - По его воле мы неуклонно шли назад, хотя все чувствовали необходимость идти вперед"1.
      Кем же он был - Константин Петрович Победоносцев? Об отдельных сторонах его политической карьеры написано немало, но до сих пор в историографии недостает обобщающего взгляда на жизнь и деятельность этого сановника, ученого, публициста2.




      * * *
      Победоносцев родился в 1827 г. Он был сыном профессора словесности Московского университета и внуком приходского священника. Окончив в 1846 г. Училище правоведения, Победоносцев служил в московских департаментах Сената и к 1863 г. стал действительным статским советником, обер-прокурором восьмого департамента. Одновременно Константин Петрович изучал историю русского гражданского права, с 1858 г. начал публиковать свои работы, а в 1859-1865 гг. состоял профессором Московского университета. Главный труд Победоносцева-правоведа - "Курс гражданского права" - выдержал пять изданий, став настольной книгой для ряда поколений русских юристов. Литературных и ученых занятий Константин Петрович не оставлял до конца жизни: он написал свыше 70 статей, 17 книг, перевел 19 книг, издал 11 сборников исторических и юридических материалов. Победоносцев был почетным членом Российской и Французской академий наук, Московского, Петербургского, Киевского, Казанского и Юрьевского университетов.
      В 1881 г. Константин Петрович был приглашен в царскую семью преподавать правоведение. Он был наставником цесаревича Николая, великих князей Александра (стал наследником после смерти Николая) и Владимира, цесаревны Марии Федоровны. В 1865 г. Победоносцев перебрался в Петербург, приобщившись к высшей государственной деятельности и придворным сферам через салоны графини А. Д. Блудовой и великой княгини Елены Павловны. В 1868 г. он стал сенатором, в 1872 г. - членом Государственного совета, состоял в комиссиях по рассмотрению отчетов Министерства народного просвещения (1875-1876) и по тюремной части (1877). В 1880 г. Победоносцев был назначен обер-прокурором Святейшего Синода и членом Комитета Министров.
      Эпоха Александра III стала апогеем могущества Победоносцева, но заметную роль играл он и позднее. В 1894 г. Победоносцев получил звание статс-секретаря, а спустя два года был награжден орденами Святого Владимира первой степени и Андрея Первозванного. Обер-прокурор входил в совещание, рассматривавшее петиции литераторов о смягчении цензуры (1895); возглавил два совещания по рабочему вопросу (1896 и 1898); играл видную роль в комиссии о законодательстве для Финляндии (1898-1899). В отставку обер-прокурор подал через два дня после выхода Манифеста 17 октября 1905 г. и в марте 1907 г. скончался.
      Молодость Победоносцева, казалось бы, ничем не предвещала ни громкой государственной роли, ни мрачной славы врага прогресса. "Это был прелестный человек, - вспоминал о Победоносцеве начала 1860-х гг. его коллега-профессор Б. Н. Чичерин. - Тихий, скромный, глубоко благочестивый... с разносторонне образованным и тонким умом, с горячим и любящим сердцем, он на всем существе своем носил печать удивительной задушевности, которая невольно к нему привлекала"3.
      Победоносцев вырос в большой патриархальной семье, где десять братьев и сестер были намного старше его. С детства замкнутый и одинокий, он привык к упорному труду, страстно любил чтение и был необычайно привязан к церкви. "Если бы не случай, - замечал о Победоносцеве сановник и литератор Е. М. Феоктистов, - из него вышел бы замечательный деятель на ученом или литературном поприще"4.
      Впоследствии Константин Петрович с тоской вспоминал годы уединенных занятий наукой, "когда он жил без забот, тихо и незнаемый людьми, в Москве, в родительском доме".
      Многие современники соглашались с тем, что научно-литературная стезя больше всего подошла бы Победоносцеву. И внешность, и манеры его до конца жизни несли печать академизма. "В его сухой, худой фигуре, - вспоминал литератор Е. Поселянин, - в пергаменте выбритого лица, в глазах, бесстрастно глядевших на вас сквозь стекла больших черепаховых очков, было что-то удивительно напоминавшее немецкого ученого"5.
      Начало Великих реформ Победоносцев встретил с энтузиазмом. Как и многие современники, он возмущался произволом и бюрократизмом николаевских времен, мечтал приобщить Россию к новейшим успехам науки и цивилизации. В 1859 г. Константин Петрович защитил магистерскую диссертацию о реформе гражданского судопроизводства (опубликована в "Русском вестнике" М. Н. Каткова), отослал Герцену в Лондон памфлет против министра юстиции графа В. Н. Панина, а с 1861 г. активно участвовал в разработке судебной реформы.
      Что же погасило либеральные стремления молодого реформатора? Что толкнуло замкнутого московского ученого на широкое политическое поприще? Истоки этого поворота восходили к давнему прошлому, к духовной атмосфере родительского дома, наложившей глубокую печать на мировоззрение Победоносцева.
      Отец будущего обер-прокурора Петр Васильевич (1771-1843) был типичным разночинцем-поповичем, интеллигентом в первом поколении. Усердно занимаясь всеми видами умственного труда для того, чтобы "выбиться в люди", Петр Васильевич благоговел перед наукой, просвещением, европейской культурой, но воспринимал их главным образом внешне. Переводя западных авторов, он и не предполагал, что их идеи могут болезненно столкнуться с основами российского жизнеустройства. Судя по публикациям Победоносцева-старшего, он никогда не задумывался над справедливостью окружавших его социально-политических порядков, принимал их как данность и непоколебимо верил в неизбежный прогресс посредством распространения просвещения, утверждения морали и хорошего вкуса6.
      Сходным было отношение Победоносцева-младшего к либеральным началам в эпоху Великих реформ. Он твердо отстаивал гласный, устный, состязательный и независимый суд (т.е. переустройство в рамках механизма юстиции), но умалчивал о расширении прав общества (выборный мировой суд, присяжные). Живая деятельность духа в суде, писал Победоносцев, "явилась бы сама собою, и те же судьи стали бы действительно судьями, когда бы вместо немой бумаги стали бы перед ними живые люди... Если бы притом в залу присутствия проник свет... тогда в священном и торжественном обряде суда не было бы... неправды". Успех, полагал Победоносцев, придет и без глубоких перемен. "Не нужно писать новых законов; стоит только понять и применить к делу учреждения уже существующие"7.
      Что же должен был испытать Победоносцев, когда реформы начали выходить из намеченного им русла, казавшегося столь разумным и спокойным? "Я... протестовал, - вспоминал впоследствии Константин Петрович, - против безрассудного заимствования из французского кодекса форм, несвойственных России и, наконец, с отвращением бежал из Петербурга в Москву, видя, что не урезонишь людей"8.
      Сознание Победоносцева, не осмыслившего либеральные идеи во всей их сложности и глубине, пережило в пореформенную эпоху катастрофический перелом. Он не смог более или менее плавно скорректировать свои взгляды, перейдя к безусловному отрицанию прежних оценок. "Царствование Николая как будто отодвинуло нас далее в глубину минувших эпох", - доказывал Победоносцев в герценовской публикации, а спустя четверть века он тосковал по тому времени: тогда "просты и ясны казались те задачи жизни, которые с тех пор усложнились и запутались невообразимо". В 1859 г. Победоносцев порицал николаевский режим за "суровое отдаление от народа", а в 1896 г. утверждал, что плодотворные меры исходят лишь «от центральной воли государственного деятеля и меньшинства, просветленного высокой идеей и глубоким знанием... а масса, как всегда и повсюду, состояла и состоит из толпы "vulgus"». "Правда не боится света. Что прячется от света и скрывается в тайне, в том, верно, есть неправда", — категорично заявлял Победоносцев в магистерской диссертации. "В наше время, когда задумывается доброе и чистое дело, надобно тщательно укрывать его от гласности, как курица ищет тайного угла, чтобы снесть яйцо свое", - утверждал он двадцать лет спустя9.
      Подобный мировоззренческий сдвиг не был плодом холодного расчета - за ним стояли человеческие эмоции и переживания. Константина Петровича страшило развитие пореформенной России, где все менялось с небывалой быстротой, исчезла привычная опека власти, рушился патриархально-сословный уклад с его вековой размеренностью и определенностью. "Как же тяжел этот мир, - жаловался Победоносцев своей доверенной собеседнице Е. Ф. Тютчевой. - Как и куда от него укрыться, чтобы не видеть и не слышать!.. Есть что-то фантастически дикое и страшное в этом трепетании жизни"10.
      Фактически все социальные и идейные новшества 1860-1870-х гг. с ужасом и презрением отвергались Победоносцевым. "Накопилась в нашем обществе, - писал он, - необъятная масса лжи, проникшей во все отношения, поразившей саму атмосферу, которой мы дышим, среду, в которой мы движемся и действуем, мысль, которой мы направляем свою волю, и слово, которым выражаем мы мысль свою"11. Константина Петровича глубоко травмировало исчезновение прежней ясности и предсказуемости, постепенное размывание сословных и бюрократических "рамок", избавлявших в прежние времена от необходимости мучительного личного выбора.
      В пугающе жестком мире Победоносцев после переезда в Петербург пытался создать теплый "микрокосм" - узкий круг доверенных собеседников. К их числу принадлежали сестры А. Ф. и Е. Ф. Тютчевы, хозяйка известного интеллектуального салона баронесса Э. Ф. Раден, профессор-ботаник и сельский педагог С. А. Рачинский, а также супруга Константина Петровича - Екатерина Александровна, урожденная Энгельгардт, бывшая его ученица. В кругу литературно-научных тем, в личных отношениях сановник был подчеркнуто учтив и деликатен, что резко контрастировало с его жесткой политической позицией.
      От "испорченного" общества пореформенной эпохи Победоносцев стремился бежать в уединение, на лоно природы, в мир религиозных чувств. "Я смог позабыться, - писал он в 1864 г. А. Ф. Тютчевой из смоленского имения будущего тестя, - и пожить органической жизнью простого человека, отложив в сторону всякие заботы... которые не дают перевесть дух... в кругу так называемой общественной деятельности. Для того, чтобы так пожить и так забыться, лучше нет места, как русский монастырь или русская деревня"12. Победоносцев истово любил богослужение, часто посещал храм, ежегодно Страстную (последнюю предпасхальную) неделю проводил с женой в Троице-Сергиевой пустыни под Петергофом.
      Что же касается официальной столицы, то она вызывала у Победоносцева крайнюю неприязнь. "Пока живу в Петербурге, - жаловался он Е. Ф. Тютчевой, - мне все кажется, что я в чужом городе - и где-то в гостинице". Космополитичный "град Петра" с его бюрократической сухостью и контрастными индустриального прогресса казался после старозаветной Москвы наваждением, фантасмагорией. Порой Победоносцев страшился даже выйти на улицу. "В сырости, в слякоти, в мерцании фонарей, - описывал он прогулку по Невскому, - со всех сторон шмыгали какие-то фигуры странного, казалось, вида - было что-то мрачно-таинственное в этом движении. Я подумал: если бы это привиделось во сне, человек проснулся бы с тяжелым ощущением"13.
      Вообще переезд в северную столицу стал для Победоносцева своеобразным шоком, чем-то вроде психологической травмы. "Вдруг, - писал он Е. Ф. Тютчевой, - однажды раскрылось окно... и меня выперло на большую дорогу, на рынок житейских дел, на берега Невы, на остров блаженного законодательства". Особенно горька была для бывшего профессора необходимость поминутно отрываться от книги, погружаясь в нелюбимую чиновничью суету и рутину. "Мой кабинет возле самой передней и звонка, - жаловался он Тютчевой, - так что всякий желающий может достать меня немедленно и кто только не достает меня. И так книгу постоянно у меня вырывают. А их так много, и таких интересных"14.
      Строгий моралист из арбатских переулков неодобрительно поглядывал на царившую вокруг расточительность и "вольные нравы" высшего света. Въехав в 1880 г. с женой в обер-прокурорский дом, Победоносцев писал Тютчевой: "Не поверите, как неприятно видеть всю эту роскошь... Мы ходили тут с задней мыслью о том, что не наша вина, что мы право не виноваты". В своей публицистике он клеймил "великолепные чертоги", "где разряженные дамы рассказывают друг другу про любовные игры свои, где слышится во всех углах щебетание взаимного самодовольства и беззаботной веселости, где извиняют друг другу все - кроме строгого отношения к нравственным началам жизни"15. Дважды Константин Петрович предлагал Е. Ф. Тютчевой начать среди светских дам движение против роскоши в одежде - обзавестись общей портнихой, уговориться шить недорогие платья.
      В свою очередь и свет платил Победоносцеву неприязнью, награждая его за глаза обидными кличками: "попович", "пономарь", "просвирня". Все это углубляло природный пессимизм и мизантропию Победоносцева: лейтмотивом его писем были болезни, смерти, похороны, всегдашняя усталость и безысходность. По мнению многих современников, Победоносцев в 1870-е гг. оказался попросту не на своем месте, однако сам он никогда не пытался уйти с раздражавшего его поприща: все повороты в своей судьбе Константин Петрович связывал с волей Провидения и страстно стремился искоренить в окружающем мире все, что не вписывалось в его взгляды.
      Чем же, по Победоносцеву, были вызваны беды пореформенной России? Их корнем сановник считал порочный принцип, положенный в основу реформ, - веру в добрую природу человека, стремление максимально освободить его. "Печальное будет время... - доказывал Константин Петрович, - когда водворится проповедуемый ныне культ человечества. Личность человека немного будет в нем значить; снимутся и те, какие существуют теперь, нравственные преграды насилию и самовластию"16.
      Порочная идея "народовластия", по мнению Победоносцева, дала буйную поросль проникнутых ложью учреждений. Выборное начало вручает власть толпе, которая, будучи не в силах осмыслить сложные политические программы, слепо идет за броскими лозунгами. Так как непосредственное народоправство невозможно, народ передоверяет свои права выборным представителям, однако те, поскольку человек эгоистичен, оказавшись у власти, помнят лишь о своих корыстных интересах. Свобода печати дает огромную и по сути бесконтрольную власть случайным людям, сулит успех лишь изданиям, рассчитанным на низменные вкусы; в суде присяжных решения выносят люди некомпетентные и подверженные сторонним влияниям.
      Все пороки, полагал Победоносцев, приходят вместе с усложнением, отходом от "естественных", исторически сложившихся форм социальной жизни. Опорой порядка Победоносцев считал "простой народ", интуитивно, на основе традиции и опыта отделяющий добро от зла. "Во всяком деле жизни действительной, - настаивал сановник-публицист, - мы более полагаемся на человека, который держится упорно и безотчетно мнений, непосредственно принятых и удовлетворяющих инстинктам и потребностям природы, нежели на того, кто способен изменять свои мнения по выводам своей логики"17. Носителями деструктивных тенденций виделись "беспочвенные" слои - интеллигенция и бюрократия, склонные перестраивать жизнь по рациональным схемам на основе западных образцов.
      Бывший московский профессор с большим недоверием относился к теоретическим конструкциям, опасался насилия отвлеченной догмы над жизнью. В его научных трудах царил культ "факта" при неприязненном отношении к выводам, теории, умозаключениям. "Самые драгоценные понятия, какие вмещает в себя ум человеческий, находятся в глубине поля и в полумраке, - подчеркивал Победоносцев. - Около этих-то смутных идей, которые мы не в силах привесть в связь между собою, - вращаются ясные мысли"18.
      Победоносцев с опаской воспринимал и яркие проявления индивидуальности, способные поколебать прочность сложившегося уклада. «Самолюбия, выраставшие прежде ровным ростом... стали разом возникать, разом подниматься во всю безумную высоту человеческого "я", - писал он. - Прежде было больше довольных и спокойных людей, потому что люди не столько ожидали от жизни, довольствовались малой, средней мерою, не спешили расширять судьбу свою»19. Оптимальным историческим путем при таком подходе виделся механизм, максимально близкий к животному или растительному росту, огражденный от всяких волевых вторжений.
      Неоднозначность и противоречивость пореформенного развития казались Победоносцеву признаком деградации, ему хотелось внести во все безусловную четкость и определенность. «Главная наша беда в том, - писал обер-прокурор царю, - что цвета и тени у нас перемешаны. Мне всегда казалось, что основное начало управления - то же, которое явилось при сотворении мира Богом. "Различа Бог между светом и тьмою" - вот где начало творения вселенной»20. В соответствии с этой схемой вся власть должна была сосредоточиться в руках самодержавия, а общество по сути своей являлось ведомым, управляемым началом. Страна спокойна, доказывал обер-прокурор, когда правительство твердо следует раз усвоенным принципам; все смуты связаны с политикой уступок, лавирования, маневров, за которыми, по Победоносцеву, стояло лишь малодушие и тщеславие правителей.
      Политические выкладки Победоносцева перекликались с его историческими штудиями: он полагал, что у России "не было своих средних веков", здесь не сформировалось "третьего сословия" с присущими ему склонностями и понятиями. Все служилые и тяглые корпорации в России были "собственностью государства"; на русской почве не могло сложиться ни полноценной частной собственности, ни понятия о "самостоятельной гражданской личности"21.
      Самодержцу, согласно взглядам Победоносцева, отводилась в обществе исключительно большая роль. "Вся тайна русского порядка и преуспеяние - наверху, в лице верховной власти... - наставлял Победоносцев Александра Александровича. - Ваш труд всех подвинет на дело, ваше послабление и роскошь зальют всю землю послаблением и роскошью... Нигде, а особливо у нас, в России, ничего само собою не делается, без правящей руки, без надзирающего глаза, без хозяина"22. Власть рассматривалась как высший арбитр абсолютно во всех вопросах, к которому можно обратиться за разрешением любой коллизии.
      При этом самодержавие Победоносцева вовсе не было "диктатурой дворянства" - монарху надлежало стоять над классами и сословиями, выражая общенациональные интересы. "Вот неудобство - оттенять то или другое сословие в смысле какого-то преимущественного права на преданность престолу и отечеству. В этом все равны, - писал обер-прокурор Александру III23. Социальным идеалом Победоносцева был гармоничный союз традиционных сословий - патриархального крестьянства, купечества, "коренного" дворянства, живущего в своих имениях. Важнейшим залогом стабильности виделось духовное единство власти и народа, исключавшее, по мысли Победоносцева, свободу совести, отделение Православной церкви от государства и уравнение исповеданий.
      Каково было предназначение каждого верноподданного в рамках "двухцветной" (власть - народ) государственной системы? Ему надлежало выбрать определенный, строго очерченный круг занятий и замкнуться на нем, не задаваясь общими вопросами. Сам Победоносцев как администратор не доверял официальным управленческим структурам, казавшимся слишком сложными и разветвленными. "Часто думаешь, - писал Победоносцев Тютчевой, - что во всей нашей призрачной, самообольстительной, суетной деятельности одно лишь не призрачно: дело в самой простой его форме - алчущего накормить, жаждущего напоить, нагого одеть"24.
      Образцом такого "дела" виделась филантропия, которой Победоносцев занимался всю жизнь: его жена вспоминала, как по праздникам Константин Петрович заказывал массу игрушек, которые лакей разносил по квартирам бедным, а по воскресеньям после церковной службы много денег раздавал нищим25.
      Обратной стороной "черно-белого" видения мира было стремление относить все беды на счет чьих-то происков. "Я не имею никакого сомнения, - писал Победоносцев Тютчевой в 1879 г., - что весь нынешний террор того же происхождения, как и террор 1862 г.: тот же польский заговор, только придуманный искуснее прежнего, а наши безумные, как всегда, идут, как стадо баранов... Главным сознательным орудием служат жиды - они ныне повсюду первое орудие революции"26. Подобный взгляд на мир порождал гнетущее чувство бессилия перед таинственным заговором, состояние паники, истерии на крутых поворотах истории: "Я живу... в каком-то кошмаре, от которого лишь изредка как будто просыпаешься, а потом опять что-то ложится на грудь и давит" (1876); "Как печально, как бестолково, как безнадежно... Свету нет, нет воздуха, нет движения, нет мысли и воли" (1879)27.
      На излете эпохи реформ обличения Победоносцева встречали сочувствие в разных общественных кругах, отнюдь не только ортодоксально-реакционных. "Он производил очень хорошее впечатление, - вспоминал о Победоносцеве конца 1870-х гг. А. Ф. Кони. - Ум острый и тонкий, веское и живое слово были им обыкновенно обращаемы на осуждение правительственных порядков царствования, которое началось так блестяще, а кончалось так плачевно"28. Четкость и ясность идей Победеносцева казалась желанным ориентиром в запутанной ситуации конца 1870-х гг.: не случайно к Победоносцеву тянулся, считал его своим другом и наставником в последние годы жизни Ф. М. Достоевский. Все сильнее попадал под влияние Победоносцева и наследник престола Александр Александрович - человек волевой и упорный, однако весьма ограниченный, жаждавший простого объяснения причин неурядиц пореформенной России и столь же простых рецептов их искоренения.
      Доверительные отношения между бывшим учителем и учеником постепенно приобретали оттенок оппозиции курсу правительства, особенно по церковному и национальному вопросам. В 1867 г. Победоносцев рекомендовал наследнику поехать в Москву на похороны митрополита Филарета (Александр II счел это неуместным). По совету своего наставника цесаревич прочел запрещенные в России "Письма из Риги" Ю. Ф. Самарина, принял (несмотря на возможный протест Вены) опальных славянских деятелей из Австро-Венгрии.
      Балканский кризис 1875-1876 гг. Победоносцев встретил на позициях панславизма, резко порицал пассивность правительства, а после начала войны с Турцией слал наследнику, возглавившему Рущукский отряд, подробные реляции об обстановке в России. Эти письма стали для цесаревича фактически единственным источником политических новостей из России (по официальным каналам до наследника доводили только военную информацию). Воспользовавшись этим, Победоносцев повел большую и опасную политическую игру: в своих письмах он твердил (со ссылками на "толки" и "слухи") о воровстве и развале в ведомствах либералов - Морском министерстве великого князя Константина Николаевича и Военном министерстве Д. А. Милютина. В 1878 г. Победоносцев занял и официальный пост при цесаревиче, возглавив состоявший под его патронажем Добровольный флот. Между тем либералы проглядели возвышение Победоносцева, считая его взгляды немыслимым и неопасным анахронизмом. Победоносцева называли "человеком из XVII, а не из XIX века", "русским китайцем", а глава правительства М. Т. Лорис-Меликов с улыбкой говорил ему: "Вы оригинально честный человек и требуете невозможного"29. По ходатайству Лорис-Меликова, искавшего контактов с наследником, "русского китайца" ввели в Верховную распорядительную комиссию, а затем и в правительство.
      1 марта 1881 г. смешало все карты и в одночасье вознесло "дьячкова внука" на вершины государственной власти. «Хотя Победоносцев не кичился и не рисовался своим влиянием, - вспоминал Кони, - все немедленно почувствовали, что это "действительный тайный советник" не только по чину». Большинство ораторов в Государственном совете "стало постоянно смотреть в его сторону, жадно отыскивая в сухих чертах его аскетического лица знак одобрения"30. Обер-прокурор сыграл главную роль в разгроме всех покушений на незыблемость самодержавия - "конституции" Лорис-Меликова (март-апрель 1881 г.), Земского собора Н. П. Игнатьева (май 1882 г.), аристократической Святой дружины (ноябрь 1882 г.)31. Однако, когда пришло время воплощать в жизнь общие политические декларации, Победоносцев стал проявлять удивившие многих колебания и нерешительность. В чем же заключалось своеобразие позиции обер-прокурора?
      Для ответа на этот вопрос необходимо осмыслить поведение Победоносцева весной 1881 г., когда решалась и судьба России, и личная карьера обер-прокурора. На одном из правительственных совещаний (21 апреля), опровергая заявления либеральных бюрократов о том, что болезни России коренятся в незавершенности реформ, Победоносцев говорил: "Все беды нашего времени происходят от страсти к легкой наживе, от недобросовестности чиновников, от недостатка нравственности и веры в высших слоях общества, от пьянства в простом народе"32. Либералы попросту не приняли эту тираду всерьез, между тем для обер-прокурора она была исполнена глубокого смысла. Прямым ее продолжением стал написанный Победоносцевым Манифест 29 апреля 1881 г., не только отвергавший покушения на самодержавие, но и намечавший определенную позитивную программу - "Мы призываем всех верных подданных Наших... к утверждению веры и нравственности, к доброму воспитанию детей, к истреблению неправды и хищения"33.
      Думается, сердцевиной речей и деклараций обер-прокурора, основой его взглядов был принцип "люди, а не учреждения". К этому его подталкивало и воспитание в духе морализаторских концепций XVIII в., и былой профессорский опыт, и своеобразие политической ситуации 1880-х гг. Глубже и раньше других осознавший сложность положения правительства (либеральные реформы не принесли благоденствия, но их отмена в перспективе грозила общественными потрясениями), Победоносцев попытался предложить "третий путь": заморозить статус-кво в сфере "учреждений", а тем временем переродить людей внутренне. "Мы живем в век трансформации всякого рода в устройстве администрации и общественного управления, - писал Победоносцев Рачинскому. - До сих пор последующее оказывалось едва ли не плоше предыдущего... У меня больше веры в улучшение людей, нежели учреждений"34.
      Следует отметить, что Победоносцев действовал в русле давней традиции консервативной политической мысли. Еще в начале XIX в., протестуя против конституционных проектов М. М. Сперанского, Н. М. Карамзин писал: "Не формы, а люди важны"; "общая мудрость рождается только от частной"; "дела пойдут как должно, если вы найдете в России пятьдесят мужей умных, добросовестных"35. За несколько месяцев до 1 марта старая коллизия "ожила" в полемике вокруг Пушкинской речи Достоевского, причем сам писатель, защищавший приоритет внутреннего совершенствования человека, прямо ссылался в своих письмах на советы и наставления Победоносцева36.
      В сфере государственного управления опора на "людей" предполагала назначение достойных правителей вместо административных реформ, напряженный личный труд царя, контроль за всеми сферами государственной жизни. "Устроить порядок, - внушал Победоносцев Александру Александровичу, - можно только людьми способными и горячими и толковыми... А для того, чтобы их выбрать, нужно иметь, кроме ума, горячее сердце и быть в живом общении с живыми людьми"37. Связывать монарха с народом призван был честный и близкий к народной жизни советник, в этой роли Победоносцев видел прежде всего себя. "Я русский человек, живу посреди русских и знаю, что чувствует народ и чего требует, - писал он царю. - Вы, конечно, чувствуете, при всех моих недостатках, что я при вас ничего не искал, и всякое слово мое было искренним"38.
      В то же время контрреформы, переделку институтов 1860-1870-х гг. обер-прокурор воспринял настороженно - ведь это было столь нелюбимое им волевое вмешательство в статус-кво, пусть и реакционное. "Зачем строить новое учреждение... когда старое учреждение потому только бессильно, что люди не делают в нем своего дела как следует?" - говорил Победоносцев царю при обсуждении университетского устава 1884 г., первого законодательного акта в цепи контрреформ39. Эту же мысль Победоносцев внушал своему однокашнику государственному секретарю А. А. Половцову, надеясь через него повлиять на судьбу законопроекта. "Приходит Победоносцев и в течение целого часа плачет на тему, что учреждения не имеют важности, а что все зависит от людей, а людей нет", - отмечал Половцов в дневнике в мае 1884 г. «Победоносцев не перестает восклицать "Нету людей! Художника нету, чтобы все это сводить к единству"», - записал он месяц спустя40.
      Идейные установки Победоносцева отчетливо проявились в его практической деятельности. Он подбирал кандидатов на ключевые посты в правительстве (министра внутренних дел, народного просвещения, юстиции, финансов), следил за замещением постов начальников государственной полиции и цензуры, генерал-губернаторов окраинных земель. Иногда обер-прокурор напрямую вмешивался в текущую деятельность администраторов - например, главы цензуры Е. М. Феоктистова, министра внутренних дел Н. П. Игнатьева. Последнему за год его министерства (1881-1882) Победоносцев отправил 79 директивных писем.
      Стремясь внести справедливость и порядок в жизнь государства, Победоносцев обращался непосредственно к царю по всем вопросам, которые казались ему важными. "Простите, Ваше Величество, - писал обер-прокурор императору, - что я слишком, может быть, часто утруждаю Ваше внимание своими писаниями. Но что же делать, когда сердце не терпит в таких делах, в коих только у Вашего Величества можно искать крепкую опору живого движения к правде"41. С недоверием относясь к "столичной публике", обер-прокурор во время многочисленных разъездов по стране пытался выявить и поощрить "на местах" каждого отдельного усердного работника, отсылая царю подробные реляции о состоянии дел в провинции и детальные характеристики местной администрации.
      Победоносцеву в высшей степени был присущ "синдром педагога" - желание всех наставлять, всем указывать, ничего не пускать на самотек. Порой его подозрительность принимала маниакальный характер. Так, он затеял особую переписку с министром внутренних дел, заметив в продаже конверты подозрительного красного цвета; водяной знак на почтовой бумаге, по мнению Победоносцева, напоминал "галльского петуха" и мог быть понят как намек на революцию.
      Особо строго Победоносцев надзирал за духовной жизнью общества - репертуаром театров и выставок, работой народных читален, составом библиотечных фондов, развитием литературы и периодики. "Я всегда изумлялся, - вспоминал Феоктистов о Победоносцеве, — как у него хватало времени читать не только наиболее распространенные, но и самые ничтожные газеты, следить в них не только за передовыми статьями и корреспонденциями, но даже (говорю без преувеличения) за объявлениями, подмечать в них такие мелочи, которые не заслуживали ни малейшего внимания. Беспрерывно я получал от него указания на распущенность нашей прессы, жалобы, что не принимается против нее достаточно энергичных мер"42. С 1882 г. обер-прокурор вошел в Верховную комиссию по печати, получившую право административным путем закрыть любое издание. Под давлением и при личном участии Победоносцева до 1887 г. было ликвидировано 12 газет и журналов, в том числе "Голос" А. А. Краевского и "Отечественные записки" Салтыкова-Щедрина, резко ограничено открытие новых изданий43.
      Одним из первых Победоносцев осознал важность "идеологического обеспечения" для государственной политики: в 1880-1890-е гг. им было организовано 17 массовых церковно-общественных торжеств - 1000-летие кончины св. Мефодия (1886, Петербург), 900-летие крещения Руси (1888, Киев), 500-летие кончины Сергия Радонежского (1892, Москва) и др.
      Поощрялась реставрация древних святынь (Успенских соборов в Москве и Владимире, Софии Новгородской, Ростовского Кремля) и строительство новых храмов в "самобытном" стиле - Владимирского собора в Киеве, храма Спаса на Крови в Петербурге. Администрация была призвана блюсти и "чистоту нравов": обер-прокурор стремился подчинить общественный быт церковным нормам, препятствовал женской эмансипации и реформе законодательства о браке.
      Важнейшее, если не главное место в планах Победоносцева занимала церковь. Именно в ней обер-прокурор видел основной рычаг "внутреннего перерождения" людей, призванного решить острейшие проблемы российской действительности. Церковная проповедь покорности, смирения, дисциплины виделась Победоносцеву главной плотиной на пути пореформенного "хаоса" и "своеволия". При активном содействии обер-прокурора за 1881-1905 гг. количество монастырей выросло с 631 до 860, число церквей - с 41 683 до 48 375, численность монашествующих - с 28 500 до 63 080, численность белого духовенства - с 94 437 до 103 437. Особенно бурным был рост церковных школ для народа: их число увеличилось почти в 10 раз (с 4 404 до 42 884), количество учащихся в них - в 20 раз (с 104 781 до 2 006 847)44. Политика Победоносцева заметно отличалась от привычного обер-прокурорского утилитаризма по отношению к церкви и заставила многих говорить о начале "новой эры" в церковно-государственных отношениях. Не случайно светская бюрократия заподозрила обер-прокурора в "клерикализме", в намерении поставить церковь выше государства и даже прозвала его "русским папой".
      Победоносцев наметил и пытался воплотить в жизнь обширную программу социальных акций церкви: развитие проповеди, внебогослужебных собеседований, благотворительности, учреждение библиотек, распространение церковных братств. За 1880-е гг. примерно вдвое выросло число церковных журналов и газет, втрое - продукция синодальных типографий45.
      Обер-прокурор и сам активно брался за перо, публиковал множество сочинений по вопросам религии, семьи и школы, а квинтэссенция его публицистики - "Московский сборник" - вышел пятью изданиями и был переведен на несколько языков.
      В школьных и издательских программах Победоносцева явно просвечивало наследство идей просветительства - вера во всемогущество "учения" и "воспитания". Со сходных "просветительских" позиций оценивались и негативные (для Победоносцева) процессы: так, религиозное брожение в пореформенной России объяснялось "невежеством" масс и "подстрекательствами" извне. В связи с этим просветительские меры по отношению к "инаковерующим" дополнялись ужесточением репрессий. Старообрядцам было отказано в ходатайстве о распечатании алтарей на Рогожском кладбище, об отмене порицаний на старые обряды в синодальных изданиях, сорвано признание старообрядческой иерархии Константинопольским патриархатом. Русским баптистам (штундистам) запретили молитвенные собрания, чем фактически поставили это движение вне закона.
      В Прибалтике возбуждались уголовные дела против пасторов, совершавших требы для формально приписанных к православию (в 1890-е гг. в крае по данным властей числилось 15 тыс. "упорствующих" бывших лютеран)46. В Западном крае бывших униатов, обращавшихся за требами к ксендзам, облагали штрафами, конфисковывали их имущество, сажали под арест, высылали из края (в западных губерниях по официальным данным числилось 74 тыс. "упорствующих"). Победоносцев лично следил за производством дел в суде, полиции и прокуратуре, требуя как можно шире трактовать законы о вероисповедных преступлениях. "Всякая уступка с нашей стороны, хотя бы во имя формальной справедливости, становится победным успехом для противной стороны", - доказывал он47.
      Вплоть до первой русской революции Победоносцев казался публике могущественным "серым преосвященством", наделенным огромной и таинственной властью. Литераторы-символисты видели в обер-прокуроре чуть ли не воплощение вселенского зла: Андрей Белый сделал его прототипом сенатора Аблеухова в романе "Петербург", Блок описывал, как "Победоносцев над Россией простер совиные крыла". Между тем реальное влияние стареющего сановника пошло на убыль уже через семь-восемь лет после его взлета48. Осведомленных современников в конце 1880-х гг. поражал катастрофически пустевший кабинет Победоносцева, еще недавно переполненный просителями и прожектерами. Объясняли этот факт по-разному: сам Победоносцев жаловался на "интриги", в "свете" судачили о тех или иных промахах обер-прокурора, но главное было в другом - сама жизнь год за годом неумолимо выявляла неприменимость большинства рецептов Победоносцева.
      Попытки поставить массу мельчайших вопросов под личный контроль самодержца расшатывали механизм управления. Сам обер-прокурор, вмешиваясь абсолютно во все, провоцировал бесконечные межведомственные войны, оказался буквально затоплен волной людей и бумаг. "У меня, - жаловался друзьям Победоносцев, - сидят люди с утра до вечера и до ночи и совсем отнимают у меня время, нужное для... изучения больших вопросов, коих множество... Удивляюсь, как голова моя выдерживает такой напор с утра до ночи. Иногда в середине дня я не в силах припомнить раздельно, кто был у меня и кто о чем говорил мне"49.
      Нельзя было улучшить ход государственного управления лишь за счет личного фактора. К тому же Победоносцев, будучи человеком кабинетным, плохо разбирался в людях: его любимцами были такие авантюристы, как петербургский градоначальник Н. М. Баранов и "завоеватель" Абиссинии Н. И. Ашинов. Мысль же о том, что нужды страны надо узнавать не через представительные учреждения, а советуясь с "честными выходцами из народа", исподволь готовила при дворе почву для появления и триумфа в начале XX в. Распутина50.
      В этих условиях неприязнь обер-прокурора к административно-законодательным переустройствам все чаще казалась странным капризом, до крайности раздражая коллег по охранительному лагерю - министра внутренних дел Д. А. Толстого, М. Н. Каткова, да и самого Александра III. Победоносцева начали осторожно "отодвигать" в сторону как почтенный, но практически бесполезный реликт прошлого. В начале 1890-х гг., вводя С. Ю. Витте в курс государственных дел, царь предупреждал, "что вообще Победоносцев человек очень ученый, хороший... но тем не менее из долголетнего опыта он убедился, что Победоносцев отличный критик, но сам ничего никогда создать не может"51.
      Жизнь всякий раз мстила Победоносцеву за попытку направлять ее приказами. Взявшись упорядочить саморазвитие общества неким контролем сверху, обер-прокурор на деле дал гораздо больше места субъективизму и случайностям: поощрял религиозную живопись В. М. Васнецова, но преследовал картины Н. Н. Ге и И. Е. Репина, выхлопотал у царя денежное пособие П. И. Чайковскому, но боролся против книг Л. Н. Толстого, B. C. Соловьева, Н. С. Лескова. Административные запреты в сфере семьи и брака обернулись ростом проституции, количества внебрачных детей и незаконных сожительств. Что касается "неугодной" прессы, то победоносцевские гонения лишь прибавляли ей популярности. "Нередко случалось, что то же развращающее чтение, которое запретным своим свойством привлекало воспитанников, составляло в то же время любимую духовную пищу... у самих начальников и преподавателей", - признавал обер-прокурор в циркуляре к руководству духовных семинарий52.
      Но самым, пожалуй, тяжким ударом стали для Победоносцева неудачи его церковной политики. При всех заботах о материальных нуждах церкви обер-прокурор решительно отвергал ее самостоятельность: здесь ему чудилась тень ненавистного либерализма. "Идеалисты наши, - писал Победоносцев Тютчевой о славянофилах, - проповедуют... соборное управление церковью посредством иерархов и священников. Это было бы то же самое, что ныне выборы земские и городские, из коих мечтают составить представительное собрание для России"53. Итог не заставил себя ждать: клирики вяло и неохотно подключались к выполнению программы Победоносцева, что вынуждало его ужесточать контроль и принуждение54.
      Стремясь вернуть церковь к "исконным" основам, обер-прокурор ограничивал в ее жизни начала самоуправления и автономии. Упразднялась выборность благочинных (священников, ведавших рядом церквей епархии), съезды приходского духовенства ставились под строгий контроль архиереев. Однако и сами архиереи были бесправны перед лицом обер-прокурора.
      "Кого ни вызови в Синод, - замечал управляющий синодальной библиотекой А. Н. Львов, - результат всегда будет один. Ведь центр тяжести не в Синоде, а в канцелярии его"55. При всем своем личном благочестии Победоносцев не только не изжил "синодальный" бюрократизм, но даже довел его до апогея, что во многом обессилило церковь перед лицом социальных бурь XX столетия.
      Тяжелым ударом стала для церкви и победоносцевская тяга к "опростительству", боязнь самостоятельного духовного творчества и сложной культуры. Духовно-учебные заведения ставились под жесткий контроль администрации, воспрещался доступ посторонних на лекции и диспуты в духовные академии, ограничивалось число студентов-богословов, над их кругом чтения и повседневной жизнью устанавливался бдительный надзор. Усиливался утилитарный и прикладной характер семинарского образования, принятые при Победоносцеве правила для рассмотрения диссертаций фактически блокировали развитие богословской науки. Обер-прокурор попытался и вовсе обойтись без просвещения, организовав широкий приток в клир простолюдинов-начетчиков. "В действительности это было отступление Церкви из культуры, - писал об акциях Победоносцева известный православный богослов Г. В. Флоровский. - Спорные вопросы... снимались. И естественно, что на них искали ответов на стороне. Влиятельность Церкви этим несомненно подрывалась"56.
      К началу XX в. все яснее выявлялись и идейные, и практические провалы Победоносцева. Сочетание репрессий и просветительства в борьбе с иноверием оказывалось безуспешным: священники и миссионеры, имея возможность в любой момент обратиться за помощью к властям, редко утруждали себя духовной работой. Религиозные гонения отталкивали от правительства многих лояльных и консервативных людей, переключали религиозное брожение в русло социального и политического протеста. Деятельность духовного ведомства показывала, что в пореформенной России было крайне трудно организовать преследования на религиозной, идеологической основе: этому мешала и относительно свободная печать, и независимый суд, призванный охранять формальную законность.
      Своими акциями обер-прокурор невольно ставил под сомнение весь сложившийся к концу XIX в. в России политический строй. Разуверившись в собственных замыслах, Победоносцев дал волю пессимизму и цинизму, поражавшим современников. «Слышал, - записывал в дневник Половцов, - как государь, подойдя к Победоносцеву, сказал ему, что был в Александро-Невской лавре и нашел там большой беспорядок, а Победоносцев ответил на это: "Что же мудреного, Ваше Величество, там настоятель целый день пьян"». Обер-прокурор даже утверждал, что "никакая страна в мире не в силах была избежать коренного переворота, что вероятно и нас ожидает подобная же участь и что революционный ураган очистит атмосферу"57.
      В то же время Победоносцев не уставал выступать против всех новшеств, которые расходились с его собственными идеями; именно в этом - чисто отрицательном плане - он и в 1890-1990-е гг. сохранил немалое влияние. Он составил знаменитую речь Николая II перед представителями общества (1895), которая с самого начала задала новому царствованию крайне напряженный тон. В 1904 г. Победоносцев сорвал планы министра внутренних дел П. Д. Святополк-Мирского ввести депутатов от земства в Государственный совет. Последний акцией Победоносцева стал совет царю не допускать созыва церковного собора, способствовавший отсрочке этого события до 1917 г.
      Какое же место занимал Победоносцев в истории пореформенной России? Думается, что его воззрения были плодом того тяжелого, почти катастрофического перелома, который пережила страна на пути от патриархально-сословного уклада к индустриальному. Попытки обер-прокурора "выпрыгнуть из истории", вернуться от сложной культуры, неизбежных формальностей и разветвленных управленческих механизмов к неким элементарным, а потому и безопасным формам были глубоко утопичны и способствовали разрушению самодержавной государственности "изнутри".
      Невозможно было на пороге XX в. обойтись без политической стратегии, волевого конструктивного вмешательства в социально-политическую структуру, решить "терапевтическим" перевоспитанием проблемы, требовавшие "хирургического" вмешательства - реформ. Сам Победоносцев наглядно подтверждал это: он на каждом шагу зримо нарушал собственный принцип "выбрать дело в меру сил своих", лично занимаясь сразу всеми вопросами.
      В антидемократических инвективах Победоносцева человек выступал исключительно с дурной стороны, а воспеваемый им "народ", как только речь заходила о политических свободах, немедленно превращался в "массу" и "толпу". По сути, в этом было столько же упрощения и схематизма, как в либерально-радикальных взглядах, которые обер-прокурор так страстно обличал. Непримиримо воюя с "левыми", Победоносцев в пылу борьбы незаметно для себя отразил их взгляды с зеркальной точностью: "левые" идеализировали свободу, народовластие, обер-прокурор с ходу их отвергал. Такая позиция делала Победоносцева бессильным перед лицом надвигавшейся революции, каждым своим шагом он не столько гасил радикальное движение, сколько разжигал, провоцировал его.
      Чем была вызвана знаменитая непреклонность Победоносцева? Думается, за ней стояла не только духовная несгибаемость, но и боязнь серьезной внутренней работы, тяга к душевному комфорту, нежелание расстаться с раз усвоенными понятиями. Путь тотального отрицания идейных и социальных новшеств с их неизбежными темными сторонами был самым несложным, но он блокировал все попытки совершенствования государственного организма - не только в либеральном, но и в консервативном духе. "Твоя душа, - писал Победоносцеву хорошо знавший его славянофил И. С. Аксаков, - слишком болезненно-чувствительна ко всему ложному, нечистому, и потому ты стал отрицательно относиться ко всему живому, усматривая в нем примесь нечистоты и фальши"58.
      Среди современников, ставших свидетелями жестких мер и циничных высказываний Победоносцева о церкви, родилась легенда о тайном безбожии "русского Торквемады". Думается, с этим нельзя согласиться. Религиозность Победоносцева была, безусловно, искренней и пламенной, но, как заметил Н. А. Бердяев, она обращалась лишь к высшим, потусторонним сферам. В отношении же к человеку и миру Победоносцев по сути был атеистом, не видел в них Божественного начала, не верил в силу добра. Мировоззрение Победоносцева было удачно названо Бердяевым "нигилизмом на религиозной почве"59.
      "Религиозный нигилизм" пронизал практически все сферы деятельности Победоносцева, заставляя его с сомнением относиться ко всем защищаемым им началам. Декларативно превознося на словах "русские устои", он в частных разговорах называл русских "ордой, живущей в каменных шатрах", заявлял, что Россия - "это ледяная пустыня без конца-края, а по ней ходит лихой человек". "В течение более чем двадцатилетних дружеских отношений с Победоносцевым, - вспоминал консервативный публицист В. П. Мещерский, - мне ни разу не пришлось услыхать от него прямо и просто сказанного хорошего отзыва о человеке"60.
      В социокультурном плане Победоносцев был своеобразным отражением российской модернизации XIX в. - зачастую сжатой, торопливой, а потому неорганичной. В сознании советника последних царей смешались, не слившись, черты разных традиций - аскетическая неприязнь к свободному творчеству и сложной культуре и поверхностно-просветительские представления о путях решения общественных проблем. Не сумев реализовать на основе таких воззрений стоявшие перед ним вопросы, Победоносцев перешел к голому отрицанию, став страшным символом исчерпанности творческого потенциала предреволюционного самодержавия.
      Примечания
      1. Пензенские губернские ведомости, 1907, № 60. Цит. по: Преображенский И. В. Константин Петрович Победоносцев, его жизнь и деятельность в представлении современников его кончины. СПб., 1912. С. 8.
      2. Последние работы о Победоносцеве вышли в конце 1960-х гг.: Эвенчик С. Л. Победоносцев и дворянско-крепостническая линия самодержавия в пореформенной России // Ученые записки МГПИ. № 309. М., 1969; Вуrnеs R. Pobedonostsev. His Life and Thought. Bloomington-London, 1968; Simоn G. Konstantin Petrovic Pobedonoscev und die Kirchenpolitik des Heiligen Synod. Gottingen, 1969. Эти обстоятельные, но сравнительно давние труды страдают известной односторонностью: С. Л. Эвенчик рассматривала политику Победоносцева с классовых позиций (как отражение интересов крепостнического дворянства), Бирнс и Зимон обращали главное внимание на субъективный момент - психологические характеристики и особенности управленческой деятельности Победоносцева. Недавний очерк Н. А. Рабкиной (Вопросы истории. 1995. № 2) опирается главным образом на уже известные источники и не дает систематического обзора государственной деятельности Победоносцева.
      3. Чичерин Б. Н. Воспоминания. Земство и Московская дума. М., 1934. С. 102-103.
      4. Феоктистов Е. М. За кулисами политики и литературы. Л., 1929. С. 219.
      5. Цит. по: Глинский Б. Б. Константин Петрович Победоносцев (материалы для биографии) // Исторический вестник. 1907. №. 4. С. 273.
      6. См.: Вуrnes R. Op. cit. P. 7-13, 19-20.
      7. Победоносцев К. П. О реформе в гражданском судопроизводстве // Русский вестник. 1859. № 7. С. 17-18; Победоносцев К. П. Граф Панин. Министр юстиции // Голоса из России. L., 1859. С. 32.
      8. К. П. Победоносцев и его корреспонденты. Т. 1. Полутом 2. М.; Пг., 1923. С. 485.
      9. Победоносцев К. П. Граф Панин. С. 4, 6; Победоносцев К. П. О реформе в гражданском делопроизводстве. С. 176; Отдел рукописей Российской государственной библиотеки (ОР РГБ), ф. 230, к. 4410, е/х. 1. л. 5. Победоносцев К. П. Московский сборник. М., 1896. С. 27, 43; Письма К. П. Победоносцева к Александру III. Т. П. М., 1926. С. 5.
      10. ОР РГБ, ф. 230, к. 4410, е/х. 2, л. 19.
      11. Победоносцев К. П. Московский сборник. С. 97.
      12. ОР РГБ, ф. 230, к. 5273, е/х. 2, л. 5 об.
      13. Там же, к. 4409, е/х. 2, л. 48 об, 81 об.
      14. Там же, ф. 230, к. 4408, е/х 13, л. 21; е/х 11, л. 7-7 об.
      15. Там же, ф. 230, к. 4409, е/х 2, л. 66 об-67, Победоносцев К. П. Московский сборник С. 134-135.
      16. Победоносцев К. П. Московский сборник. С. 177.
      17. Там же. С. 73.
      18. Там же. С. 189.
      19. Там же. С. 97, 92.
      20. Письма К. П. Победоносцева к Александру III. Т. II. С. 145.
      21. См.: Победоносцев К. П. Исторические исследования и статьи. СПб., 1876.
      22. Письма К. П. Победоносцева к Александру III. Т. I. M., 1925. С. 54, 52.
      23. Письма К. П. Победоносцева к Александру III. Т. II. С. 46. В 1889 г. обер-прокурор критиковал продворянский закон о земских начальниках, год спустя высказался против автоматического включения в земские собрания крупных землевладельцев. Победоносцев "ко всему, что связано с дворянством, относился почти неприязненно", - замечал известный публицист В. П. Мещерский. (Мещерский В. П. Мои воспоминания. Т. III. СПб., 1912. С. 287). Сам обер-прокурор в письме к С. Ю. Витте предельно четко высказался о сословном начале в государственном управлении: "Создано учреждение земских начальников с мыслью обуздать народ посредством дворян, забыв, что дворяне, одинаково со всем народом, подлежат обузданию" // Красный архив. 1928. Т. 5. С. 101.
      24. ОР РГБ, ф. 230, к. 4408, е/х. 13, л. 10 об.
      25. РГИА, ф. 1574, оп. 1, д. 29, л. 6.
      26. ОР РГБ, ф. 230, к. 4409, е/х. 1, л. 14 об.
      27. Там же, к. 4408, е/х. 12, л. 28; к. 4409, е/х 1, л. 29 об.
      28. Кони А. Ф. Триумвиры // Собр. соч. Т. II. М., 1966. С. 258-259.
      29. ОР ГБЛ, ф. 230, к. 4410, е/х. 1, л. 49, 2 об.
      30. Кони А. Ф. Указ. соч. С. 255.
      31. См.: Готье Ю. В. Борьба правительственных группировок и манифест 29 апреля 1881 г. // Исторические записки. Т. 2. М., 1938; 3айончковский П. А. Кризис самодержавия на рубеже 1870-1880-х гг. М., 1964. С. 302-474.
      32. Цит. по: Перетц Е. А. Дневник Е. А. Перетца. М.; Л., 1927. С. 63.
      33. Полное собрание законов Российской империи. Собрание 3-е Т. I. СПб., 1885. № 118.
      34. Отдел рукописей Российской национальной библиотеки (ОР РНБ), ф. 631. Письма к С. А. Рачинскому. Сентябрь-декабрь 1883, л. 44 об.
      35. Карамзин Н. М. О древней и новой России в ее политическом и гражданском отношениях // Литературная учеба. 1988. № 4. С. 127.
      36. Достоевский и Победоносцев // Красный архив. 1922. № 2. С. 248.
      37. Письма К. П. Победоносцева к Александру III. Т. I. С. 250-251.
      38. К. П. Победоносцев и его корреспонденты. Т. I. Полутом 1. С. 48; Письма К. П. Победоносцева к Александру III. Т. I. С. 317.
      39. Там же. Т. П. С. 169-170.
      40. Половцов А. А. Дневник государственного секретаря А. А. Половцова. Т. 1. М., 1966. С. 212, 231. Сочувствуя главной цели контрреформ (укрепление сильной власти), обер-прокурор обставлял движение к ней множеством поправок, сводивших на нет существо законопроектов. Он выступал за сохранение выборного ректора в университетах, против введения государственных экзаменов (1884); отвергал чисто сословный характер института земских начальников, слияние в их руках судебной и административной власти (1889); возражал против ликвидации земских управ с превращением земств в консультативный орган при губернаторе (1890). Сам Победоносцев подал только один проект контрреформ (в судебной сфере), но и в этой области на практике он отстаивал прежде всего меры, лежавшие в русле его "морализаторской" концепции (ограничение публичности судов для ограждения общественной нравственности, изъятие дел о многобрачии из ведения присяжных и др.). См.: 3айончковский П. А. Российское самодержавие в конце XIX столетия. М., 1970. С. 322-323, 366-368, 388-389, 405-406, 247-250, 255-256.
      41. Письма К. П. Победоносцева к Александру III. Т. II. С. 66. Темы лишь некоторых посланий Победоносцева к Александру Александровичу, разработка "воздухоплавательных снарядов" для бомбардировки Англии (июль 1878); сооружение подводной лодки для русского флота (май-декабрь 1878); реформа гимназий и реальных училищ (январь 1882); политика по отношению к князю Николаю Черногорскому (июль 1882); вопрос об иностранном транзите по Кавказско-Бакинской железной дороге (декабрь 1882); открытие женского мусульманского училища в Тифлисе (октябрь 1883); разрешение американской компании строить в России элеваторы и зерновые склады (февраль 1884); споры о сооружении памятника Александру II в Кремле (апрель 1885); война Сербии против Болгарии и возможность переворота в Сербии (ноябрь 1885); протесты против открытия университета в Томске (январь 1886); пожар в г. Белом Смоленской губ. (апрель 1886); расширение полномочий кавказского наместника (июль 1886); вопрос о нормировке сахарного производства (ноябрь 1886); причины падения курса рубля, планы тайной скупки русским правительством акций балканских железных дорог (декабрь 1886); протест против вынесения взыскания Каткову (март 1887); дело о присоединении Ростова-на-Дону к области Войска Донского (март 1887); пожары на уральских горных заводах, обмеление Камы и Волги (июль 1890); протест против возобновления высших женских курсов (1891).
      В социально-экономической сфере Победоносцев выступал за консервацию крестьянской общины, ограничение иностранного предпринимательства в России, против "социальной политики" начала 1880-х гг. (отмена соляного налога, снижение выкупных платежей, учреждение Крестьянского банка) и развития рабочего законодательства в 1890-х гг. В сфере международных отношений Победоносцев стремился укрепить влияние России в славянских землях Австро-Венгрии, на Балканах и на Ближнем Востоке (Палестина, Абиссиния).
      42. Феоктистов Е. М. Указ. соч. С. 220-221.
      43. См.: Зайончковский П. А. Российское самодержавие в конце XIX столетия. С. 263-264, 266-267.
      44. Извлечение из всеподданнейшего отчета обер-прокурора Святейшего Синода К. Победоносцева по ведомству православного исповедания за 1881 г. Приложение. С. 15, 17, 22-23, 91; Всеподданнейший отчет обер-прокурора Святейшего Синода по ведомству православного исповедания за 1905-1907 гг. СПб., 1910. Приложение. С. 5, 7, 9, 28, 210-211.
      45. Извлечение... за 1881 г. СПб., 1883. С. 80; Всеподданнейший отчет... за 1888-1889 гг. СПб., 1891. С. 404; Рункевич С. Г. Русская церковь в XIX в. СПб., 1902. С. 208-210.
      46. РГИА, ф. 797, on. 60, отд. 2, от. 3, д. 386, л. 87.
      47. Там же, оп. 51, отд. 2, ст. 3, д. 128, л. 57.
      48. См.: Половцов А. А. Дневник... Т. II. М., 1966, С. 271.
      49. ОР РНБ, ф. 631, Письма к С. А. Рачинскому. Январь-июль 1882, л. 1 об.; РГБ, ф. 230, к. 4410, е/х 1, л. 123.
      50. Нельзя не согласиться с А. Я. Аврехом в том, что появление при дворе Николая II личности, подобной Распутину, во многом было предопределено (См.: Аврех А. Я. Царизм накануне свержения. М., 1989. С. 44—45). К этому неизбежно вела риторика о "необходимости единения царя с народом" при сохранении прежних авторитарно-бюрократических структур. Можно выделить и иные аспекты влияния обер-прокурора на политическое сознание последнего царя (который, как и его отец, был учеником Победоносцева): это и убежденность в необходимости незыблемого самодержавия, и попытки "личного управления" страной, и вера в безусловную преданность "простого народа" царю.
      51. Витте С. Ю. Воспоминания. Т. I. M., 1960. С. 368-369.
      52. РГИА, ф. 797, оп. 60, отд. 1, ст. 2, д. 63, л. И об.
      53. ОР РГБ, ф. 230, к. 4410, е/х 1, л. 75-75 об.
      54. Характерно, что Победоносцев с недоверием относился ко всякой яркой фигуре в церковной среде, даже придерживавшейся консервативных взглядов - например, к Иоанну Кронштадтскому, епископу Антонию (Храповицкому).
      55. Львов А. Н. Князья церкви // Красный архив. 1930. № 2. С. 114.
      56. Флоровский Г. В. Пути русского богословия. Вильнюс. 1991. С. 417.
      57. Половцов А. А. Дневник. Т. П. С. 35; Феоктистов Е. М. Указ. соч. С. 220.
      58. К. П. Победоносцев и его корреспонденты. Т. I. Полутом 1. С. 277.
      59. Бердяев Н. А. Духовный кризис интеллигенции. СПб., 1910. С. 201-207.
      60. Кони А. Ф. Указ. соч. С. 263; Гиппиус 3. Н. Слова и люди // Литературное обозрение. 1990. № 9. С. 104, Мещерский В. П. Указ. соч. С. 336.
    • Константин Петрович Победоносцев
      Автор: Saygo
      Полунов А. Ю. Константин Петрович Победоносцев - человек и политик // Отечественная история. - 1998. - № 1 - С. 42 - 55.
    • Минаева Н. В. Никита Иванович Панин
      Автор: Saygo
      Минаева Н. В. Никита Иванович Панин // Вопросы истории. - 2001. - № 7. - С. 71-91.
      Есть в отечественной истории личности, обозначившие определенные вехи, по которым идет отсчет времени. К числу столь значительных людей принадлежит екатерининский вельможа граф Никита Иванович Панин. От него, его мыслей берет начало конституционная идея в России, возникает осознанная критика абсолютной монархии с ее незыблемым патримониальным началом.
      Родился Никита Иванович 18 сентября 1718 г. в Данциге, где отец его служил в комиссариате, снабжавшем русскую армию, и был в чине генерал-поручика. Детские годы Никиты Панина прошли в городке Пернове Ревельской губернии, куда отец был переведен после окончания Северной войны.
      Никите Ивановичу удалось подняться выше всех из всего рода Паниных. А род этот уходил своими корнями в глубокую старину. Сам он, искусный рассказчик, не без гордости признавал, что его род насчитывает более трехсот лет. В год рождения великого князя Ивана Васильевича, будущего царя Ивана Грозного, в 1530 г. - предок Никиты Панина - Василий Панин был убит в неудачном Казанском походе. Не только при Рюриковичах, но и при Романовых Панины не затерялись. При Михаиле Федоровиче, в 1626 г. другой предок Никиты - Никита Федорович Панин значился в числе дворян, пожалованных прибавкою оклада. На земских соборах царя Алексея Михайловича звучал голос думского дворянина Панина, по отцу - Никитича.
      Не угасла слава Паниных и в дальнейшем. При Федоре Алексеевиче (1676-1682) знатный и родовитый дворянин Василий Васильевич Панин был комнатным стольником и участвовал в решении важных дел. Был Василий Васильевич близок к царю и ко всем Милославским - врагам будущего самодержца Петра Алексеевича1. Однако, это не помешало ему отдать своих горячо любимых синовей на службу молодому царю. Немалые дипломатические способности пришлось тогда проявить Василию Васильевичу. Ведь родные матери Петра Алексеевича - бояре Нарышкины - враждовали с Милославскими. Это умение приспособиться к обстоятельствам и одновременно быть на виду, способность постоять за себя - стали родовой чертой Паниных. В походах Петра Великого уже числился генерал-поручик Иван Васильевич Панин и генерал-майор Андрей Васильевич Панин - сыновья ловкого и дальновидного Василия Васильевича. Крепкие родственные связи также отличали это семейство.



      Отец Никиты Ивановича - Иван Васильевич - большой друг детей, был убежден, что хорошее воспитание в детстве, очень помогает в дальнейшей жизни. Если много добрых воспоминаний набрать с собою то спасен человек. И даже, если одно только доброе воспоминание при нас останется, то и оно может когда-нибудь послужить во спасение. Иван Васильевич пережил императора Петра и при Анне Иоанновне снова вошел в фавор и стал сенатором. Мать Никиты Панина - Аграфена Васильевна (урожденная Эверкалова) воспитала своих детей в большой привязанности друг к другу. Она была племянницей светлейшего князя А. Д. Меншикова, водила дружбу с Головиными, С. А. Колычевым. Знакомые и родственники Паниных были близки к придворным и столичной знати. Сенатор и куратор Московского университета В. Е. Ададуров в письме уже двадцатидевятилетнему камергеру Никите Панину, отмечал особенно горячее чувство его к "государыне матушке"2.
      Семья Паниных оставила заметный след в екатерининскую эпоху. Никита был старшим, следующим шел Петр, прославивший себя на военном поприще - он был участником русско-турецких войн, взятия крепости Бендеры. В 1774 г. Екатерина привлекла его к подавлению Пугачевского восстания. Петр Панин вложил много труда в разработку военной реформы и был влиятельным советником по военным вопросам наследника императрицы Павла Петровича.
      Одна из сестер Паниных - Александра Ивановна - была выдана замуж за князя Александра Борисовича Куракина, масона и блестящего светского щеголя, личного друга Павла Петровича, вместе с которым он воспитывался и часто совершал заграничные путешествия. Родственные связи с князем Куракиным использовались Никитой Паниным не единожды. Другая сестра - Анна Ивановна - была выгодно выдана замуж за Ивана Ивановича Неплюева, русского посланника в Константинополе, большого знатока Востока и восточной политики. Он прославился также строительством русских крепостей, позже стал сенатором и начальником Оренбургского края.
      Никита Панин начал военную службу еще при Анне Иоановне вахмистром конной гвардии, а потом корнетом. Его карьера быстро пошла вверх при Елизавете Петровне. Он почувствовал вкус к участию в интригах, тайных кознях придворного мира. Свидетельства современников красноречиво говорят об этом. Он стал опасным соперником А. Г. Разумовскому и И. И. Шувалову. Канцлер А. П. Бестужев-Рюмин поспешил отправить его подальше из Петербурга. Так Панин получил пост русского посланника в Дании. В Копенгаген он отправился в 1747 г., в Берлине, был представлен молодому прусскому королю Фридриху II, который произвел на Никиту Панина сильное впечатление своим пониманием европейской политики. Уже тогда у русского дипломата зародилась мысль о возможном союзе северных европейских государств. В Гамбурге он получил известие о присвоении ему придворного звания камергера и отличительный знак - ключ на голубой ленте.
      В Копенгаген Панин прибыл уже вполне представительным дипломатом. Он был свидетелем открытия датского парламента в Кристианборге. Не успел он привыкнуть к европейской жизни и царящим здесь политическим порядкам, как в 1749 г. его перевели в том же ранге в Швецию, с которой императрица Елизавета Петровна вела весьма оживленную дипломатическую переписку. Стокгольм, в котором Никита Панин провел двенадцать лет, оказал на него очень большое влияние. Благодаря своей общительности и ловкости, проницательности и ироничному уму, он был хорошо принят королевским окружением, стал вхож в королевский дворец, посещал светские рауты, свел знакомство с дипломатами и высшим обществом. Там же и приняли его в одну из известных тогда масонских лож.
      Масонство проникло в Швецию с 1735 года. К моменту прибытия Панина в Стокгольм оно достигло уже такого влияния, что в 1753 г. главным мастером был избран король Адольф Фридрих. Ни в одной европейской стране масонство не пользовалось таким сильным покровительством царствующего дома, как в Швеции. Короли Швеции, как правило, были масонами и гроссмейстерами масонских лож. Шведская масонская система весьма ощутимо повлияла на соседние страны. К этому времени и в России масонство уже давно пользовалось известностью. Источники хранят свидетельства о первой ложе, основанной Петром I или Ф. Лефортом в 1698 году. В начале XVIII в. в России уже действовал основатель масонской ложи генерал Джеймс Кейт, брат лорда-маршала Шотландии Джорджа Кейта. В 1747 г. на допросе в тайной канцелярии графа Николая Головина выяснилось, что и он состоит в масонской ложе, а кроме него масонские взгляды разделяют братья Захар и Иван Чернышевы3.
      В разных странах масонское движение имело свои национальные черты, определявшиеся насущными духовными потребностями общества, христианскими принципами и некоторыми постулатами просветительства. Вполне возможно, что Никита Панин читал масонский катехизис4. Постепенно российские масоны расширяли обычаи и организацию цеха каменщиков до целостного общественного учреждения, а "лекции" средневекового цеха перелились в "конституции"5. Вполне вероятно, что подобную "конституцию" принимал при вступлении в масонскую ложу и Никита Панин. Он должен был быть знаком и с главной книгой масонов - знаменитой "Книгой конституций" Дж. Андерсона6, датированной 1723 годом. Книга эта вобрала в себя "лекции" и "уставы немецких каменщиков", увидевшие свет в 1459 году. В это же собрание вошли и другие документы XV и XVI веков. В "Книге конституций" были собраны руководящие нравственные и общественные идеи всего европейского масонства.
      Знал ли Никита Панин эти сочинения? На этот вопрос нельзя ответить с полной уверенностью. Но очевидно, получив предложение Елизаветы Петровны стать главным воспитателем цесаревича Павла, Панин прибыл в Россию уже с некой "конституцией", в дальнейшем претерпевшей многие изменения и обретшей известность под довольно неопределенным названием "Конституция Н. И. Панина - Д. И. Фонвизина".
      Не только шведское влияние испытывал Панин, разрабатывая свой конституционный проект. Вернувшись в Россию, он застал распространение масонства по английской системе. Лондонская ложа - родоначальница русских лож (основанных И. П. Елагиным, кабинет-секретарем Екатерины II). Английское масонство восходит к истории династии Стюартов в Англии7. В Россию масонство по шведской системе попало значительно позже. Однако, в 70-80-е годы XVIII в. оно приобретает большую значимость. И это связано, прежде всего, с мыслями и занятиями Панина, который пользовался большим влиянием при дворе Екатерины II.
      Еще по пути в Данию, Панин завернул в Дрезден, чтобы поздравить польского короля Августа III по случаю его бракосочетания с принцессой Марией. Это было время политического кризиса в Речи Посполитой и неустойчивого положения польского сейма. Позиция России в Европе тогда еще определялась. В Стокгольм Никита Панин попал как раз вовремя. Предотвратив угрозу войны Швеции против России, он подружился с первыми сановниками шведского королевства.
      Столь незаурядная личность должна была быть востребованной в своем отечестве. И такой момент настал. Еще в 1758 г. канцлер Елизаветы Петровны Бестужев-Рюмин, уверенный в недееспособности будущего императора Петра III, стал выдвигать великую княгиню Екатерину Алексеевну в качестве возможной регентши при ее сыне Павле Петровиче. Да и сама Елизавета Петровна не была уверена в возможностях своего племянника наследовать русский престол. Ее фаворит Иван Шувалов придерживался того же мнения. В 1760 г. и был назначен воспитателем малолетнего Павла Никита Панин. С ним-то и начал Шувалов тайные переговоры об устранении только что воцарившегося Петра III и передаче власти великому князю Павлу при регентстве Екатерины Алексеевны. Шел 1761 год. Екатерина соглашалась на такое развитие событий. Она признавалась датскому посланнику в Петербурге барону Остену: "Предпочитаю быть матерью императора, а не супругой!"
      К июню 1762 г., когда произошел дворцовый переворот, Панин уже имел разработанную программу изменения абсолютной монархии в России. Но победившая партия Орловых, поддерживала Екатерину Алексеевну как абсолютную монархиню, облеченную неограниченной властью. Однако пособничество, которое оказали перевороту Панин и его сторонники не могло пройти бесследно. В манифесте о воцарении Екатерины по настоянию Панина предусматривалось "узаконение особых государственных установлений", что напоминало, кто же должен считаться законным наследником русского престола.
      Об источниках политического проекта Панина можно судить лишь по косвенным свидетельствам. Идея "конституции" могла быть навеяна Панину масонскими документами. И тайна, которой окутан первый политический документ Панина, также, вероятно, объясняется масонской принадлежностью русского вельможи. Известно, что в основу своего политического проекта Панин положил принципы государственного устройства шведского королевства, где власть монарха была ограничена представительным риксдагом. В начале XVIII в. влияние Швеции испытывал князь Я. Ф. Долгорукий. В свое время Панин выступил инициатором создания Постоянного совета при польском короле Станиславе Августе Понятовском и разрабатывал польскую конституцию.
      В 1762 г. Никита Панин представил Екатерине свой политический проект8. При монархе создавался Императорский совет, - из шести или восьми советников. При Совете предполагалось иметь четыре статс-секретаря или министра для наблюдения над четырьмя департаментами: иностранных дел, внутренних дел, военного и морского. Панин информировал императрицу о круге лиц, разделявших его позицию. Среди них был уже упоминавшийся елизаветинский канцлер Бестужев-Рюмин, в 1762 г. первоприсутствующий в Сенате. Кроме него в "партию Панина" входил князь Я. П. Шаховской, граф М. И. Воронцов, генерал Н. В. Репнин - племянник братьев Паниных, Екатерина Романовна Дашкова. Панина поддерживали и некоторые сторонники Екатерины, в том числе Алексей Григорьевич Разумовский.
      В декабре 1762 г. императрица, казалось, решила пойти на уступки панинской партии и скрепить его проект своей подписью 9. Однако, в процессе бурного объяснения с Никитой Паниным о полноте ее власти она в гневе надорвала лист с уже готовой подписью и бросила список сторонников ограничения самодержавия в огонь.
      Настойчивый Панин продолжал бороться за свой проект. Он отстаивал права Павла Петровича на российский престол. Екатерина же, мать законного наследника, может рассчитывать на регентство при малолетнем Павле. Рюльер в "Истории русской революции 1762 года" утверждал, что Екатерина Дашкова и Панин выработали условия, по готорым русские вельможи, отстраняя Петра III, могли передать престол его супруге "посредством формального избрания с ограничением ее власти". Позже Дашкова, рецензируя книгу Рюльера, оставила это положение автора без изменений. Она вспоминала и о том, что, во время разговора с Паниным, последний согласился с ней и добавил: "Недурно было бы также установить правительственную форму на началах шведской монархии"10. Со временем Екатерина постаралась устранить всех единомышленников Панина. Он остался один. Самого автора проекта, которого императрица и ценила, и побаивалась, она не трогала.
      Вступив на престол, Екатерина Алексеевна провозгласила себя самодержицей, одновременно назначив своего сына Павла Петровича законным наследником (ведь, если бы победили приверженцы Петра III, предполагавшего жениться на Елизавете Воронцовой, Павел мог бы лишиться права наследовать престол и повторить печальную участь Ивана Антоновича). Екатерина продолжала воспитывать Павла как цесаревича, как это началось еще при Елизавете Петровне. И Панин нужен был Екатерине в качестве воспитателя цесаревича. Императрица считала своим долгом дать наследнику первоклассное европейское образование. Стать наставником русского цесаревича предлагали французскому просветителю Ж. Л. д'Аламберу, однако тот, ознакомившись с манифестом о воцарении Екатерины II, в котором смерть Петра III приписывалась "геморроидальному припадку", отказался от столь почетного поручения, сославшись на то, что страдает тем же недугом. Его примеру последовали Дидро, Мормонтель и Сорент. Пришлось довольствоваться русскими воспитателями, из которых Никита Панин был самым просвещенным.
      После неудачной попытки 1762 г. создать при Екатерине Императорский совет, Панин сосредоточился на воспитании цесаревича как просвещенного монарха европейского типа, советующегося с представительным органом власти. К этому времени для Панина авторитетом был прусский король Фридрих II. Именно с ним - участником первого раздела Речи Посполитой - обсуждался план политического устройства Польши с Постоянным советом при короле, подобным Императорскому совету в проекте Панина.
      В основу разработанного Паниным плана воспитания будущего монарха11 были положены принципы, заимствованные в Швеции. Предусматривались экзамены по главным дисциплинам, изучаемым цесаревичем (иногда в присутствии императрицы) - истории, географии, математике и другим наукам. Панин приказал перенести свою кровать в опочивальню Павла и зорко следил за его самостоятельными занятиями. Для характеристики воспитания цесаревича весьма важны "Записки" С. А. Порошина, первого учителя Павла, человека простодушного и непосредственного, которого Панин оттеснил, как и других воспитателей, стремившихся влиять на душу цесаревича. Никита Панин, свидетельствует Порошин, оставался главным воспитателем Павла Петровича вплоть до его совершеннолетия. Получив звание гофмейстера двора ее императорского величества, Панин беззастенчиво ограничил влияние других учителей: "Тебе, - обращался он к Порошину,- военные науки, русская история и география Отечества... Не стеснялся граф указывать и другим учителям их скромное место: Андрею Андреевичу Грекову, немцу Францу Ивановичу Эпинусу, тайному советнику Остервальду, французам Гранже и Теду"12.
      Порошин с горечью отмечал, что все помыслы Панина были связаны с Европою, с приобщением России к европейскому миру. Во имя этого Панин прибегал, по его словам, "к хитростям и интригам". И старый учитель не был далек от истины. Стремясь добиться ограничения власти монархии в России, Панин не останавливался перед сопротивлением императрице и ее окружению.
      Панин был сын своего века. Французский посланник в Петербурге М. Д. де Корберон так характеризовал его: "Сладострастный по темпераменту и ленивый, столько же по системе, сколько и по привычке, он старался, однако, вознаградить себя за малое влияние на ум императрицы - своей повелительницы. Величавый, по манере держаться, ласковый, честный против иностранцев, которых очаровывал при первом знакомстве, он не знал слова "нет", но исполнение редко следовало за его обещаниями, и, если, по-видимому, сопротивление, с его стороны - редкость, то и надежды, возлагаемые на его обещания, ничтожны. В характере его замечательна тонкость, но это вовсе не та обдуманная и странная тонкость Мазарини, которую скорее можно назвать двоедушием; тонкость Панина более мелочна, соединенная с тысячью приятных особенностей, она заставляет говорящего с ним о делах забывать, она обволакивает собеседника и он уже в плену обаяния графа, он забывает, что находится перед первым министром государыни; она, эта тонкость, может также заставить потерять из виду предмет дипломатической миссии и осторожность, которую следует соблюдать в этом увлекательном разговоре"13.
      Но это - суждения людей сторонних, иностранцев, сталкивавшихся с русским вельможей в ходе дипломатического противоборства. Суждение о личности Никиты Ивановича сохранилось и в мемуарных записках одного из осведомленных и образованных его современников - Ф. Н. Голицына, собеседника Вольтера и французских королей. Он утверждал, что Никита Панин обладал большими достоинствами и "его отличала какая-то благородность в обращении, во всех его поступках... внимательность, так что его нельзя было не любить и не почитать: он как будто к себе притягивал... Я в жизни моей видел мало вельмож, столь по наружности приятных. Природа его одарила сановитостью и всем, что составить может прекрасного мужчину. Все его подчиненные его боготворили"14.
      Порошин тоже вполне положительно характеризовал Панина, но, по прошествии времени, все более и более проникался критическим к нему отношением, отмечая его недостатки и слабости. Восторгаясь остроумием, обходительностью графа Панина, он все более и более проникается скепсисом. "Подлость и пронырство, подлинная интрига, - писал Порошин, - все восстало против меня. И первый зачинатель всех козней был светлейший граф Никита Панин". Желая показать свое усердие, свое старание и опеку великого князя перед императрицей, главный воспитатель придумал такую игру, которая могла бы удержать цесаревича от шалостей и дурных поступков. Он начал выпускать особые "Ведомости", где в отделе "Из Петербурга" упоминалось о всех проступках великого князя. Панин заверял, что "Ведомости" рассылаются по всей Европе, и он оповестит всю аристократию Европы о проступках цесаревича.
      По словам Порошина, "Панин - большой обжора и лентяй, у него лучшая в столице поварня, где шведский повар готовит ему любимые кушанья". Зачастую сам вельможа занимался стряпней. "Как-то, находясь во дворце, приказал поставить около себя, конфор и принялся варить устриц с английским пивом. Так старался, что прожег себе манжет. Великий князь тоже приказал себе приступочек к стулу, залез на него и стал с превеликим интересом смотреть, как этот суп варится, веселился, в суп хлеб бросая". Страсть графа хорошо покушать часто была предметом насмешек молодого Павла Петровича. Когда наследнику было лет девять, что-то занемог его воспитатель и все спрашивал у доктора, скоро ли ему можно покушать. "Боюсь, - смеялся великий князь, - как бы Вам, ваше превосходительство, не остаться голодным!" Этой страсти воспитатель пытался обучить и ученика. Подали раз на стол омара и очищенные рачьи клешни и хвостики. Все кушанье было сдобрено перцем и уксусом. Великий князь отведал этого кушанья, поднес к носу и с ужасом отшвырнул от себя. Порошин язвительно заметил: "Можно, конечно, любить устриц, омаров, объедаться арбузом и восторгаться бужениной, но не иметь при этом других пороков".
      "Был он, - утверждает Порошин, - сластолюбец. Никогда не женился, а любовных историй было у него предостаточно". Женитьба на А. П. Шереметевой, правда, так и не состоялась в связи со смертью невесты, заболевшей оспой в 1768 году. О похождениях молодого Никиты содержатся слухи, распространявшиеся в столичном свете, в воспоминаниях британского посла в Петербурге Джона Бэкингэмшира. Оба брата Паниных были большими охотниками до женщин. Много двусмысленных историй было связано с их именами. Как-то Петр Панин уезжал из Петербурга и наказывал своему старшему брату Никите Ивановичу: "Ты, уж, Никитушка, моих любовных дел не продолжай, сам приеду - справлюсь".
      Беседы с цесаревичем и в петербургских гостиных были пересыпаны остротами на излюбленную тему. Никита Иванович не церемонился в выражениях и охотно, даже с особым вкусом, передавал все придворные сплетни и слухи. Любил он читать великому князю о любовных похождениях Жиль Блаза, а если сам был занят, привлекал к чтению книги А.-Р. Лесажа графа 3. Г. Чернышева. Когда прочитали первый том, и приступили ко второму, где повествовалось о любовных приключениях главной героини Бланки, великий князь не выдержал и вскричал: "Перестаньте же читать такую непристойность!"
      Никита Иванович любил детей и, не имея своих, все силы свои отдавал воспитаннику, а также любимому племяннику - сыну своего брата Петра, от его первого брака. Английский посланник в Петербурге Гаррис вспоминал: "Сэр Панин, - добрая душа, огромное тщеславие и необыкновенная неподвижность, - вот три его отличительные черты"15.
      Стремление гофмейстера не могло не беспокоить императрицу. Чтобы несколько ограничить влияние Панина на цесаревича, она на следующий же год после воцарения назначает его главой департамента иностранных дел, полагая, что именно он наиболее подходит для этой должности благодаря своим связям в ряде европейских стран. (К общему хору друзей и врагов Панина, может быть присоединен голос такого искателя приключений как Джовани Казанова, который был знаком с Паниным еще по Дании и Швеции16.) Отношения Екатерины со своим первым министром были довольно сложными, но между ними сохранялись все атрибуты придворного этикета. В рождество, 25 декабря 1765 г. ее величество изволила плясать с Никитою Паниным в аудиенц-комнате, где "трон стоял": плясали по-русски, танцевали по-польски менуэты и контрадансы17.
      Титула графа оба брата Панины были удостоены в 1767 году. По какой-то необъяснимой причине, братья постепенно присвоили себе право быть независимыми в воспитании цесаревича, как законного наследника престола. Никита Панин настоятельно формировал у цесаревича тщеславную страсть к власти, непременному участию в делах государственных.
      В 1768 г. в Петербурге случилась эпидемия оспы. Болезнь перекинулась на Царское село, где находился цесаревич со своим воспитателем. Екатерина 5 мая 1768 г. пишет верному человеку, статс-секретарю Потемкина И. П. Елагину, главному масону, гроссмейстеру ложи, куда входил и Панин: "Иван Перфильевич, я в превеликом затруднении по причине оспы А. П.18, если бы я следовала моей склонности, я бы тотчас сюда великого князя перевезла, а Никита Иванович дня через два за ним бы приехал; но я думаю, что Никите Ивановичу сие тягостно покажется; вы знаете, как он не любит места переменять, сверх того, это его с невестою разлучит; оставить сына моего в городе опять и то опасаюсь, чтоб частые переезды не причинили сыну моему какую опасность; знаю и то, что приезд сюда мне причинит неприязни, ибо конференции с министрами, следовательно их приезд сюда меня будет женировать; однако лишь бы великий князь был цел, то на то не посмотрю; Никите Ивановичу же о сем писать не могу, чтоб не умножить и его, без того неприятные обстоятельства, ибо (от чего Боже сохрани) если Великому князю сделается оспа и сию минуту, то публика не будет без попрекания. Сделаем , милость, хоть от себя уважай все сие и Никитою Ивановичем"19. Екатерина так и не решилась пригласить наследника и его воспитателя в Петербург до той поры, пока не был вызван из Англии доктор Фома Димсталь и 12 октября ей, а позже и наследнику, была сделана прививка против оспы.
      Никита Панин был привлечен Екатериной к работе Уложенной комиссии 1767-1769 гг., созванной императрицей как бы в осуществление обещаний, данных в "манифесте" о твердых "государственных установлениях". Этот временный коллегиальный всесословный орган, предусматривавший разработку и обсуждение законов по важнейшим проблемам в государстве, был мало эффективен, но к сотрудничеству в нем были привлечены многие талантливые люди, в том числе Д. И. Фонвизин, в то время уже известный писатель. Там и состоялось первое знакомство, а позже завязалась его крепкая дружба с Паниным.
      В проекте Панина одна из частей была посвящена преобразованному Сенату, который нес в себе большие возможности для организации в дальнейшем представительного правления. Не случайно многие предложения о политических преобразованиях конца XVIII - начала XIX вв. предусматривали реорганизацию Сената (записки А. Р. Воронцова, проекты М. М. Сперанского).
      С 1769 г. Панин привлек Фонвизина к работе в департаменте иностранных дел. С тех пор их сотрудничество, как по службе в департаменте, так и в качестве соавтора и единомышленника в разработке основных положений "конституции" стало постоянным. К тому же оба принадлежали к масонству, которое в 60-е годы XVIII в. продолжало влиять на фон общественной жизни русской аристократической верхушки. К 1756 г. относятся показания М. Олсуфьева о масонской ложе в Петербурге20. В 1763 г. Екатерина потребовала обстоятельного отчета о распространении масонских лож. Проявляя особую осторожность и осмотрительность в этом вопросе, она объявила себя покровительницей московской ложи "Клио". О влиянии масонства в эти годы свидетельствует процесс и следствие по делу поручика Смоленского полка В. Я. Мировича, пытавшегося в 1764 г. освободить из Шлиссельбургской крепости Ивана Антоновича. Была установлена принадлежность Мировича к масонской ложе21. Лонгинов приводит сведения о существовании в Архангельске масонской ложи, созданной купцами в 1766 году. Многие русские аристократы вступали в масонские ложи во время путешествий по Европе. Граф А. Мусин-Пушкин был принят в ложу "Строгого наблюдения" в Гамбурге. Возвращающиеся в Россию "братья" распространяли свое влияние. В 1768-1769 годы появилась "Тамплиерская система" масонства, на основе которой возникает в России крупнейшая ложа "Феникса". "Великая провинциальная ложа" в Петербурге известна с 1770 года. Она наладила связи с берлинской ложей той же системы. На следующий год генерал-аудитор гвардии Рейхель открыл ложу "Аполлона" в Петербурге по Циннендорфской системе. Братья Панины, входившие сразу в несколько лож, были активными участниками масонского движения. Их связи были хорошо известный Екатерине II.
      Панины, время от времени, давали императрице почувствовать свою волю. Было использовано для этого и восстание Пугачева. 9 апреля 1774 г. скончался генерал-аншеф А. И. Бибиков, руководивший всей кампанией по подавлению восстания. Пугачев набирал силу, была захвачена Казань, разорен Саратов. Необходимо было срочно назначить нового опытного командующего карательной армией. Тогда-то ловкий Никита Панин и напомнил императрице о своем брате - генерале Петре Панине, который был в опале и жил в Москве. После героической баталии и взятия турецкой крепости Бендеры (27 ноября 1770 г.) Петр Панин был отстранен от дел, получив орден Святого Георгия. Его оппозиционные настроения были известны императрице. По свидетельству М. Пассек, Петр Панин стал инициатором московского восстания ("чумного бунта") 15 сентября 1771 года. Но теперь в трудный момент Екатерина II как бы закрыла на это глаза. А. С. Пушкин, изучая историю Пугачевского бунта, замечал: "В сие время вельможа, удаленный от двора и, подобно Бибикову, бывший в немилости, граф Петр Иванович Панин, сам вызвался принять на себя подвиг, недовершенный его предшественником. Екатерина с признательностью увидела усердие благородного своего подданного"22.
      29 июля 1774 г. Екатерина подписала рескрипт военной коллегии, объявляющий Петра Панина командующим войсками, направленными против Пугачева. Зная политические амбиции братьев Паниных, Екатерина не чувствовала себя уверенно, и призвала на помощь князя Г. А. Потемкина. Императрица рассчитывала, что именно он первым известит ее о поимке Пугачева. Но Петру Панину удалось послать курьера раньше. Общественное мнение сложилось в пользу генерала Панина. Весть об этом облетела всю Россию. Казалось, братья Панины обошли императрицу. Однако спустя некоторое время императорским рескриптом Петр Панин был вновь отправлен в отставку. Пожалованный за поимку Пугачева должностью "властителя" Оренбургского края, похвальною грамотой, мечом, алмазами украшенным, орденом св. Андрея Первозванного и шестью тысячами рублей серебром, он вновь оказался в опале.
      Недоверие Екатерины к братьям Паниным возрастало по мере приближения совершеннолетия цесаревича. Императрица называла Петра Панина "первым вралем и персональным ее оскорбителем". В письме к М. Н. Волконскому от 25 сентября 1773 г. она открыто выражала свою неприязнь: "Что касается до дерзких выходок Вам известного болтуна (Петра Панина - Н. М.), то я здесь кое-кому внушила, чтобы до него дошло, что, если он не уймется, то я принуждена буду его унять, наконец. Но как богатством я брата его осыпала выше его заслуг на сих днях, то я чаю, что и он уймется, а мой дом очистит от каверзы"23.
      Письмо это было написано за несколько дней до совершеннолетия Павла Петровича. Встал вопрос о его бракосочетании. Екатерина заблаговременно стала подбирать невесту. Она повела переговоры с ландграфиней гессендармштадтской насчет смотрин ее трех дочерей. Выбор пал на Вильгельмину, образованную молодую принцессу, жаждущую известности.
      В эти переговоры тайно вмешался Никита Панин, в чем был уличен Екатериной II, насторожив и напугав ее. По этому поводу она писала барону А. И. Черкасову 30 мая 1773 года: "Граф Панин скрывает от меня до сих пор полученное им письмо; он не хочет, чтобы я видела надежду его довести свою ладью до пристани, да и меня он хорошо знает и не может верить, чтобы подобные дела могли мне нравиться". Барон Черкасов вторил ей: "Удивляюсь смелости, с которой граф Панин посягает на то, чтобы скрыть от Вас письмо подобного содержания... Граф Панин сильно ошибается, желая вести Ваши дела на свой манер. Он едва сам умеет вести себя, да и то довольно худо"24.
      Озлобление сановников, настороженность самой императрицы, усилившаяся к моменту совершеннолетия цесаревича, совпадает с новым витком работы Никиты Панина над конституционным проектом, который, торопясь провести свой проект в жизнь, инспирировал заговор против императрицы. На борту корабля, на котором принцесса Вильгельмина плыла в Россию, она была вовлечена Андреем Разумовским в планы Панина. Первый брак вел. кн. Павла Петровича и крещенной в православную веру принцессы Вильгельмины - Наталии Алексеевны - оказался несчастливым. Вскоре молодая супруга умерла, то ли в результате происков Екатерины, то ли по причине других, личных обстоятельств. Впавший в отчаяние Павел, был принужден матерью открыть замыслы заговорщиков. Императрица вынудила архиепископа исповедать умирающую Наталию Алексеевну, узнать у нее круг заговорщиков и, нарушив тайну исповеди, выдать их имена. Среди заговорщиков был назван и Никита Панин. С этого момента он был отстранен императрицей от должности гофмейстера и воспитателя цесаревича. По своему обычаю Екатерина II сопроводила эту отставку щедрыми дарами. Ему было присвоено звание первого класса в ранге генерала-фельдмаршала с жалованьем и столовыми деньгами. Императрица подарила ему 4512 душ в Смоленской губернии, 3900 душ в Псковской, сто тысяч рублей, дом в Петербурге, провизии и вин на целый год, положила ежегодное жалование по 14 тысяч рублей, экипаж и придворную ливрею. Но огорчению Никиты Панина не было пределов, он был отброшен от своего основного замысла. С досады он раздал часть царских подарков своим секретарям, в том числе Фонвизину - 4 тысячи крепостных из пожалованных ему Екатериной П. Ей тут же об этом донесли и она с негодованием писала: "Я слышала, граф, что Вы вчера расточали столь щедрые подарки подчиненным!" "Не понимаю, - парировал Панин, - о чем, Ваше величество, изволите говорить?" "Как, разве Вы не подарили несколько тысяч душ своим секретарям?" "Так это Вы называете моими щедротами Ваши собственные, государыня?" - ответствовал ей Панин25.
      Сведения о заговоре 1773-1774 гг. относительно скупы. Лишь, спустя много лет, о нем повествовал племянник Д. Фонвизина - Михаил Александрович Фонвизин, декабрист, участник Союза благоденствия26, в своих, написанных уже в ссылке воспоминаниях о рассказах отца, очевидца событий 1773-1774 годов. Михаил Фонвизин утверждал, что, когда великий князь Павел достиг совершеннолетия и женился на Наталии Алексеевне, граф Никита Панин, его брат Петр, княгиня Дашкова, княь Н. В. Репнин, митрополит Гавриил и несколько гвардейских офицеров составили заговор с целью свергнуть Екатерину и посадить на трон наследника, который должен был принять написанную Паниным "Конституцию". Судя по всему, именно к этой редакции "конституции" и было написано секретарем Панина Д. И. Фонвизиным пространное введение - "Рассуждение о непременных государственных законах". В основу его положен проект панинской конституции 1762 года. Весь проект не сохранился. Он был сожжен - во время гонения на масонов - братом Д. Фонвизина Павлом Ивановичем, директором Московского университета. Сохранившаяся часть Известна в литературе. С нее была снята копия, получившая широкое хождение в обществе.
      Введение Д. И. Фонвизина начиналось следующим заявлением: "Верховная власть вверяется государю для единого блага его подданных". Далее идет рассуждение в духе идей Просвещения в тесной связи с феодальным патримональным правом: "Государь, подобие Бога на земле,.. не может равным образом ознаменовывать ни могущества, ни достоинства своего, иначе, как поставя в государстве своем правила непреложные, основанные на благе общем и которых не мог бы нарушить сам".
      Просветительский принцип примата, главенства закона явственно звучит в следующем положение Д. Фонвизина: "Без сих правил..., без непременных государственных законов, непрочно ни состояние государства, ни состояние государя". Влияние масонства, призывов к всеобщему примирению обнаруживается в ряде тезисов, например: "Кроткий государь не возвышается никогда унижением человечества. Сердце его чисто, душа права, ум ясен"27.
      Но было бы заблуждением считать, что этот документ был оторван от реальной жизни. Специальный раздел "О злоупотреблениях произвола власти" посвящен порокам общества и власти в России. Примечательно, что именно здесь приведена любимая поговорка Никиты Панина: "В России кто может - грабит, кто не может - крадет!" Это лишний раз подтверждает общее авторство данной редакции конституции: и Панина, и Фонвизина.
      Некоторые положения из текста редакции 1773-1774 гг. включены во введение Фонвизина, другие восстановлены историком М. М. Сафроновым28. Конституция исходила из главного постулата, появившегося лишь в редакции 1773-1774 гг.: о роли дворянства, как опоры государя. Императорский совет теперь заменялся Верховным сенатом, часть несменяемых членов которого назначалась "от короны", а другая избиралась "от дворянства" дворянскими собраниями в губерниях и уездах. Сенату же передавалась полнота законодательной власти, императору предоставлялась исполнительная власть и право утверждения законов, принятых Сенатом29.
      Спустя полвека, Александр I, занимаясь правкой Государственной уставной грамоты 1818-1820 гг., остановил свое внимание именно на том параграфе, где шла речь о компетенции законодательной власти, и сделал замечание: "Избиратели могут, таким образом, назначать сами кого вздумается: Панина, например!"30. Очевидно Александр I знал и хорошо помнил текст той самой редакции конституции Панина - Фонвизина!
      Об участии Дениса Фонвизина в работе над новой редакцией свидетельствует письмо его Петру Панину 1778 г., в котором Денис Фонвизин переслал, как сказано в письме, "одну часть моих мнений, которые мною самим сделаны еще в 1774 году"31. Существование редакции 1773-1774 гг. можно считать доказанным.
      Вторая половина 70-х годов ознаменовалась новым оживлением масонского движения. На собрании ложи "Немезида" в сентябре 1776 г. ложа Рейхеля слилась с ложами Елагина. Были определены общие обряды и "акты трех степеней", великим мастером был избран Елагин, наместным мастером - Никита Панин32. Через месяц, 30 сентября князь А. Б. Куракин отправился в Стокгольм для сообщения королю Швеции о втором браке наследника русского престола Павла Петровича. Куракин вернулся, облеченный особыми масонскими полномочиями и привез специальную масонскую литературу. Среди книг, которые читал Никита Панин в эти годы обращает на себя внимание сочинение Л.-К. Сен-Мартена "О заблуждениях и истине", вышедшее в 1775 году. Оно направлено на развенчание просветительской теории естественного права и обосновывает новый взгляд на политический курс государств в период нарастающего кризиса феодальных монархий. В этом смысле Сен-Мартен был предшественником Луи Габриэля Бональда и Ж. де Местра. Никита Панин познакомил с этой книгой Павла Петровича и его супругу Марию Федоровну. Известно, что в 1777 г. он сам читал книгу Сен-Мартена великокняжеской чете, известны и беседы Панина с Елагиным по сюжетам масонской и мистической литературы33.
      1777 г. знаменателен в истории масонского движения в России. В июне в Петербург прибыл шведский король Густав III. Были устроены торжественные заседания масонских лож по шведской системе. В том же году была учреждена ложа "Благотворительность к Пеликану" под управлением Елагина. По его инициативе произошло слияние английской и шведско-берлинской систем масонства. Шведская система стала в Петербурге преобладающей. В том же году открылась ложа "Святого Александра", гроссмейстером ее был избран родственник Никиты Панина князь Куракин, давний сторонник масонства по шведской системе. Масонство стало прибежищем для преследуемых сторонников Панина. Его мысли об ограничении самодержавия разделяли Куракин, Н. В. Репнин, князь Голицын, адмирал Н. С. Мордвинов, прокурор Василий Пассек, князь Васильчиков. Но и сторонники Екатерины активно участвовали в масонских ложах. Граф 3. Г. Чернышев, генерал-прокурор князь А. А. Вяземский, генерал-полицмейстер, обер-прокурор Зиновьев, сенатор Елагин, граф Я. А. Брюс - все активно поддерживали императрицу и входили в разные масонские ложи34. Особенно приближен к Екатерине был Елагин - сторонник английского масонства. Он занимал должность управляющего петербургскими театрами, помогал императрице в написании пьес и был ею назначен в 1770 г. в совет Российской академии наук.
      Екатерина II приняла известие о прибытии Густава III весьма прохладно. Она сохраняла и большую настороженность в отношении масонов. Панинскому пониманию роли монарха она противоставила собственное толкование характера власти в России. Осуждая крайние проявления деспотии, она признавалась: "Не удивительно, что в России было среди государей много тиранов. Народ от природы беспокоен и полон доносчиков и людей, которые под предлогом усердия ищут лишь как бы обратить в свою пользу все для них подходящее; надо быть хорошо воспитану и очень просвещенну, чтобы отличить истинное усердие от ложного, отличить намерение от слов, и эти последние от дел. Человек, не имеющий воспитания, в подобном случае будет или слабым, или тираном, по мере его ума; лишь воспитание и знание людей может указать настоящую середину".
      Самовластие, облеченное в просвещенные формы, она считала вполне удовлетворительным, чтобы царствовать в России. В этом своем убеждении Екатерина II следовала принципам Фридриха II Великого, который ей покровительствовал еще тогда, когда она была бедной немецкой принцессой Софией Фредерикой Августой. От него же она восприняла и в дальнейшем использовала приемы усения обращаться с людьми: "Изучайте людей, старайтесь пользоваться ими, не вверяясь им без разбора; отыскивайте истинное достоинство, хоть оно было на краю света: по большей части оно скромно и прячется где-нибудь в отдалении... Доблесть не лезет из толпы, не жадничает, не суетится и позволяет забывать о себе. Никогда не позволяйте льстецам осаждать вас: давайте почувствовать, что вы не любите ни похвал, ни низостей. Оказывайте доверие лишь тем, кто имеет мужество при случае вам поперечить и кто предпочитает ваше доброе имя вашей милости. Выслушивайте все, что хоть сколь-нибудь заслуживает внимания; пусть видят, что вы мыслите и чувствуете так, как вы должны мыслить и чувствовать. Поступайте так, чтобы люди добрые вас любили, злые боялись, и все уважали. Храните в себе те великие душевные качества, которые составляют отличительную принадлежность человека честного, человека великого и героя"35.
      Между екатерининским представлением о форме государственного правления и панинскими замыслами преобразования монархии в России лежала глубокая пропасть. Это различие наиболее емко определил А. Г. Тартаковский. Политика "просвещенного абсолютизма", даже включающая самые прогрессивные реформы, глубоко противоречила конституционным замыслам Никиты Панина: конституционное, то есть опирающееся на закон, право, "фундаментальное законодательство", ограничение самодержавия, установление в России конституционной монархии36.
      Отстраненный от обязанностей воспитателя цесаревича Павла Петровича, Панин продолжал влиять на своего бывшего воспитанника. В 1780 г. Екатерина стала искать союза с австрийским императором Иосифом II, стремясь осуществить свои восточные замыслы. Панин же ориентировался на европейскую политику и мечтал о "вечном союзе" с Пруссией. Он настоял на сообщении замыслов Екатерины II прусскому принцу Фридриху Вильгельму и Павел с готовностью это исполнил в июле 1780 г. в присутствии Никиты Панина37. Намерение углубить сближение России и Пруссии не оставляло Панина и в дальнейшем. Современник вспоминал, как 19 сентября 1781 г. из Царского Села отправлялись в заграничное путешествие "их императорские высочества" Павел Петрович и Мария Федоровна. Князь Орлов, князь Потемкин, граф Панин и большая часть придворных чинов провожала их до кареты. Императрица находилась здесь же. Панин стоял ближе всех к карете. Когда великий князь садился в экипаж, Панин что-то прошептал ему на ухо. Путь молодой четы, отправлявшейся под именем графа и графини Северных, лежал через Берлин. Вероятно в Берлине Павел выполнял поручение своего наставника о контактах с королем Пруссии.
      Будучи человеком своего времени, Никита Панин очень чутко воспринимал тенденции в международной политике Европы. Задолго до революции во Франции он с большим интересом изучал политические системы Запада, особенно те, где существовали представительные органы власти - Великобритании, Швеции, Дании, Польши. Еще будучи дипломатом, он с досадой отмечал, что за Россией закрепилось мнение, как о стране второстепенной, международное положение которой определяется не ее собственной политикой, а интересами сильных соседних держав38.
      С приходом к руководству внешней политикой одного из последних "птенцов Петра Великого", А. П. Бестужева-Рюмина, внешняя политика России получила иной характер. Бестужев-Рюмин снискал известность и авторитет в Европе. Никита Панин стал одним из наиболее ярких деятелей международной политики Европы. Усиление Пруссии в Европе с приходом к власти в 1740 г. Фридриха II грозило России ущемлением ее положения на европейской международной арене. Никите Панину пришлось конкурировать с этим выдающимся государственным деятелем, испытавшим влияние французских просветителей, покровителем немецкого просвещения.
      Сильное влияние Фридриха II на Петербург отмечают многие исследователи39. Екатерина II выступала ему достойным партнером. После Семилетней войны расстановка сил на европейском континенте изменилась. Франция и Россия, обрели роль столпов европейского мира. Это отчетливо проявилось и в настроениях французских дипломатов в Петербурге. Л. Беранже - поверенный Франции в Петербурге - в дни дворцового переворота 1762 г., вполне сочувствовал великой княгине Екатерине Алексеевне и ее сторонникам. Он тесно сотрудничал с пьемонтцем Джованни Одаром - секретарем будущей императрицы и непосредственным участником возведения ее на престол40.
      Французские дипломаты пытались подчинить Россию, остающуюся державой "второго сорта" влиянию Франции. Но в Россию проникало влияние передовых идей, распространявшихся в Европе. Французский посланник маркиз де Боссе, назначенный в Петербург в начале 1764 г., высказывал опасение на этот счет41. Франция опасалась продвижения России по пути прогресса и роста ее влияния в Польше и Швеции. Весь 1763 год Россия вынуждена была сопротивляться недоброжелательству французской дипломатии и бороться с ее интригами. Русской императрице требовался опытный и осведомленный советник в европейских делах. Таким и был Никита Панин. Первое время он фигурировал как лишь неофициальный советник по внешнеполитическим делам. Ему необходимо было выдержать конкуренцию со своим давним другом и доброжелателем Бестужевым-Рюминым, и они разошлись по главным вопросам внешней политики. С октября 1763 г. Панину официально было поручено заведование коллегией иностранных дел. С той поры, в течение почти двадцати лет, он был бессменным руководителем российского внешнеполитического ведомства. Не назначенный официально канцлером, он фактически стоял над вице-канцлером князем Голицыным. В особенности сильным было его влияние на внешнюю политику в первые годы царствования Екатерины II, которая не приобрела еще необходимого опыта и уверенности во внешнеполитических и дипломатических делах.
      Панину первому пришлось вступить в противостояние политическим интригам Франции. Русские посланники в Париже доводили до сведения французского правительства его мнение о все возрастающей роли России в торговых и политических делах Европы. Многолетняя борьба Франции за восстановление своего влияния в России закончилась предложением французской стороны о заключении торгового договора42. Однако, Панин сразу же распознал тайный смысл этого предложения, за которым скрывалось стремление помешать подписанию более выгодного для России русско-английского торгового договора. Противоборство России и Франции усугублялось еще и тем, что к этому времени сложился и укрепился союз южноевропейских государств: Франции, Австрии и Испании, который основывался на религиозных (католических), династических и политических связях.
      После Семилетней войны Никите Панину пришлось разрабатывать новую внешнеполитическую доктрину, предусматривающую активную роль страны и защиту национальных интересов на европейском континенте. Не стремясь к военному разрешению противоречий, и, даже избегая его, Никита Панин преследовал цель мирным, дипломатическим путем утверждать активную и сильную роль России в системе европейских государств. В феврале 1764 г. он представил императрице общие соображения о своей внешнеполитической доктрине - "Северном аккорде".
      Главные идеи доктрины были навеяны собственными впечатлениями, вынесенными из долголетних наблюдений сначала в Дании, потом в Швеции. Донесения русских послов в других европейских странах еще более укрепили убеждения Панина. Из Парижа, Мадрида и Вены сообщали о недружественных настроениях Франции, Испании и Австрии в отношении России и развитии южно-европейского союза. А. Корф - русский посланник в Копенгагене предупреждал об опасности создания в центральной и южной Европе католического союза, вынашивающего агрессивные планы против Англии, Пруссии и, в конечном итоге, против России. Инициатором этого блока выступала Франция.
      Корф же первый и выдвинул идею, позже развитую Паниным в обширном трактате. В 1764 г. Корф, обращаясь к императрице, высказывал мысль: "нельзя ли на Севере составить знатный и сильный союз против держав бурбонского союза"?43.
      В проекте Панина эта идея получила обоснование и конкретность. Обладая складывающимися капиталами, Франция привязывала к себе Швецию и Данию, предоставляя им финансовую поддержку. Руководствуясь политическими мотивами, она угрожала этим странам лишением необходимых субсидий в случае, если они откажутся следовать угодной Франции линии. Разрушая сложившуюся традицию, Панин начал переговоры с Англией, убеждая последнюю взять на себя выплату субсидий ради создания северного альянса. Он долго добивался, в том числе и используя свои масонские связи, усиления русского влияния в Швеции. Но шведские партии, не доверяя России, не откликнулись на его инициативу. Однако Панин продолжал настаивать на идее "Северного союза". Переговоры с Англией принесли некоторые результаты. В конечном итоге, Англия согласилась, хотя и в ограниченных размерах, субсидировать Швецию и Данию, подрывая тем самым французское влияние в этих странах.
      Обосновывая доктрину "Северного аккорда", Панин выдвинул концепцию стран "активных" и "пассивных". К первым он относил Россию, Пруссию, Англию, отчасти, Данию; ко вторым Швецию, Польшу и все другие государства, которые можно было бы привлечь к "Северному союзу". "Активные" страны, по его мнению, способны были вступить в открытую борьбу с державами южно-европейского союза. Однако, Панин был далек от мысли о военном столкновении с этими странами. Он вынашивал мысль мирным путем, посредством искусной дипломатической игры усилить роль России на европейском континенте; "поставить Россию способом общего северного союза на такой степени, чтобы она, как в общих делах знатную часть руководства имела, так особливо на севере тишину и покой нерушимо сохранить могла"44.
      Понимая недостаточность еще влияния России в Европе, Панин рассматривал доктрину "Северного аккорда" скорее не как конечную и реальную цель, а, видимо, как средство, орудие, которым можно будет манипулировать во внешней политике. Этот дипломатический прием не сразу был разгадан соседями и дипломатами "южного союза".
      В развитие своего плана Панин приглашал в "Северный союз" Пруссию, Данию, Швецию и Польшу, а если удастся, то и Англию. Эти государства должны были заключить оборонительный договор, обеспечивающий мир на севере Европы. Они же были призваны противостоять агрессивным планам Бурбонской и Габсбургской династиям на юге Европы. Отношения со Швецией и Данией были лишь частью общего плана. Ослабление влияния Франции в этих странах связывалось с тонкой дипломатической игрой в отношении Великобритании. Панину удалось переиграть английских дипломатов и склонить Великобританию к идее создания "Северного аккорда".
      Визиту шведского короля Густава III в Петербург в 1777 г. Панин придавал особенное значение. Не одобряя разгона Густавом III шведского риксдага и Государственного совета, по образцу которого сам Панин разрабатывал конституцию, он приветствовал шведского короля, как реального союзника в европейской политике и возможного участника "Северного аккорда". Екатерина не разделяла надежд Панина.
      Не меньшую трудность для Панина представляли отношения с Пруссией, как партнером по "Северному аккорду". Панин не раз давал понять прусскому послу в Петербурге В. фон Сольмсу, что, если Фридрих II желает сотрудничать с Россией, то должен предоставить твердые гарантии русского влияния в Польше, которую Россия считала сферой своего дипломатического и политического влияния. Русский канцлер граф М. И. Воронцов в своем докладе императору Петру III от 23 января 1762 г. обращал внимание на политическое положение польского общества: "Польша, будучи погружена во внутренние раздоры и беспорядки, упражняется всегда оными, и пока сохраняет она конституцию свою, то и не заслуживает быть почитаема в числе держав европейских. По причине ныне пребывания и частых переходов российских войск, происходят нередко великие беды и крики, но скоро умолкли опять"45.
      В ходе Семилетней войны русские войска беззастенчиво проходили через Польшу и там создавали базы снабжения, провиантские склады, не считаясь с настроениями местного населения. Никита Панин включал Речь Посполитую в орбиту своего внешнеполитического проекта. Екатерина вполне одобряла отношение Панина к Польше и разделяла его позицию. Особенно усилились ее экспансионистские настроения с появлением при русском дворе молодого Станислава Понятовского, попавшего в Россию случайно. Будучи племянником М. Чарторыйского, он вскоре получил пост польско-саксонского посланника в Петербурге. Во время Семилетней войны Понятовский был уличен в агентурных действиях в пользу Фридриха II и выслан из России. Но положение его неожиданно изменилось после переворота 1762 года. Екатерина II, став императрицей, в своей политике в Речи Посполитой решила действовать совместно с Фридрихом II. Польская партия князей Чарторыйских, ранее придерживающаяся прусской ориентации, теперь превратилась в русско-прусскую, а Понятовский из врага России в ее друга.
      В программу партии Чарторыйских входило требование о восстановлении сейма и шляхетской конституции, предусматривающей "вольную элекцию" и "либерум вето", то есть свободные выборы короля и предоставление законодательной инициативы всем участникам сейма. В разгар готовящегося переворота в Речи Посполитой, 5 октября 1763 г. внезапно умер король Август III. Встал вопрос о выборах нового короля. Вмешиваясь в польские дела, Россия, однако, не решилась действовать самостоятельно, а предпочла следовать совету Фридриха II. В 1764 г. был подписан Санкт-Петербургский союзный договор с Пруссией, к которому прилагалась секретная конвенция от 31 марта, содержавшая положение об избрании на польский престол Станислава Понятовского.
      С помощью Екатерины II и Никиты Панина на польский престол и был возведен родственник Чарторыйских - Станислав Август Понятовский. При нем был создан кабинет министров ("конференция"), угодный и послушный Петербургу. Религиозные разногласия в Польше, так называемый "диссидентский вопрос", то есть уравнение в правах при выборах в сейм христиан-некатоликов с католиками, был ловко использован как средство влияния России на Речь Посполитую. Этот тонкий дипломатический маневр был предпринят Паниным вопреки договоренности с Фридрихом II. Прусский посол в Петербурге Ф. А. Бенуа внешне оправдывал такое вмешательство. Екатерина II понимала роль Панина в выборах Станислава Понятовского и с удовлетворением отмечала его заслугу. "Поздравляю Вас,- писала ему императрица, - с королем, которого мы делали; сей случай наивяще умножает к Вам мою доверенность"46.
      Прусский король, казалось, примирился с вмешательством России в польские дела, но он решительно возражал против реформы государственного устройства, на которой настаивал Панин, требовавший заключения договора с Польшей, гарантирующего реформу сейма с его правом "либерум вето" и создание Постоянного совета с совещательным голосом при короле, что перекликалось с его конституционным проектом. Польша рассматривалась как один из участников "Северного аккорда", что предполагало возможность реформирования политического правления и в некоторых других странах - участницах этого союза. Панин рассчитывал на поддержку польской аристократии. Он искал опоры и в шведском обществе, добиваясь расширения прав риксдага. Дания и Англия имели постоянные парламенты, наделенные устойчивыми конституционными правами. Россией были потрачены немалые средства для поддержания своего влияния в Польше и Швеции. Усилиями Панина расширилась прорусская партия в Польше. В Варшаву еще в 1763 г. был назначен русским посланником князь Н. В. Репнин, племянник братьев Паниных. Он сумел войти в партию Чарторыйских, окружение которых обладало к этому времени большим влиянием. При участии Репнина был заключен договор с Польшей, предусматривающий реформу сейма под протекторатом России. По решению сейма в ноябре 1767 г. Россия становилась гарантом государственного устройства Речи Посполитой47. Подписание полнокровного договора с Польшей состоялось в 1768 году. Репнин проявил себя как талантливый дипломат и незаурядный полководец (он участвовал в заключении мирных договоров с Турцией в 1774 и 1791 годах). Верный масонским убеждениям Панина, Репнин выполнял волю своего дяди и "брата" по масонской ложе в польских делах.
      Станислав Понятовский оказался под давлением таких сильных дипломатов как Панин и Репнин. И, несмотря на неудовольствие Фридриха II, реформы в Польше были осуществлены. Польский сейм возобновил свою работу по программе Панина. Создание "Северного аккорда" близилось к концу, однако, сторонники южно-европейского союза вмешались в события. В самый разгар русского вмешательства в польские дела Австрией и Францией была спровоцирована в 1768 г. война России с Турцией.
      Над Паниным сгущались тучи. Екатерина стала проявлять все большую подозрительность к своему советнику. Она стала прислушиваться к голосам оппозиции: Орловым, Разумовскому, Чернышеву, Голицыным, которые придерживались французско-австрийской ориентации. Никита Панин добивался назначения командующим первой армией на Балканах своего брата Петра Ивановича, но Екатерина отдала предпочтение П. А. Румянцеву, умножившему свою славу победами под Рябой Могилой, при Ларге и Кагуле и получившему в 1770 г. титул графа Задунайского. Петр Панин также был отправлен на войну. Братья Панины поддерживали тесную связь. Переписка их, времен русско-турецкой войны, свидетельствует об их крепкой привязанности друг к другу. В апреле 1770 г. Петр сообщал Никите о рождении своего первенца Никиты Петровича, который позже возглавит заговор против Павла48.
      Несмотря на боевые действия на турецком театре войны, польские события продолжали развиваться. Никита Панин все еще не терял надежды выстроить свою "северную систему". Оставалось добиться договоренности с Пруссией. Фридрих II, преследуя, разумеется, свои цели, дал согласие Панину вступить в "Северный аккорд"" при условии, что прусским войскам не помешают вторгнуться в шведскую Померанию с центром в г. Штеттине.
      В декабре 1769 г. удалось привлечь к "Северному аккорду" Данию.
      Труднее всего складывались союзнические отношения с Англией, которая не собиралась расходовать средства на выборы польского короля. Немалые усилия прикладывал русский посол в Стокгольме граф И. А. Остерман для сохранения добрых отношений со Швецией. Но он был отозван в Петербург и назначен на пост вице-канцлера при конференции министров49.
      Фридрих II не преминул воспользоваться трудным положением России, сложившимся в самый разгар турецкой компании. Он стал настаивать на разделе Речи Посполитой. Его план предполагал нейтрализацию Австрии посредством включения ее в состав участниц польского раздела. России предназначалась самая скромная роль и только в том случае, если она выведет свои войска из пределов Польши. По этому поводу еще в 1768 г. Панину была передана нота прусского правительства через русского посла в Константинополе А. М. Обрезкова.
      В июне 1772 г. состоялся первый раздел Речи Посполитой. Россия получила часть Ливонии и несколько воеводств: Полоцкое, Витебское, Мстиславское и частично Минское. К Австрии перешла часть Польши вместе со Львовым. Пруссия получила преимущества в контроле за торговлей зерном в Польше, что было весьма выгодным. 5 августа 1772 г. была подписана конвенция о разделе, и к моменту работы сейма в Варшаву были введены войска всех трех стран-участниц. Русско-турецкая война клонилась к концу. 10 июня 1774 г. был подписан выгодный для России Кючук-Кайнарджийский мир. Россия получила право свободного прохода русских кораблей через черноморские проливы, крепости Керчь и Еникале, а также право держать торговый и военный флот на Черном море.
      С середины 70-ых годов наметился поворот в европейской политике. Французский историк А. Вандаль отмечает, что борьба французского двора с Габсбургами должна была привести Францию к поискам союза с Россией50. Опираясь на мемуары Фредерика Массона, важнейший источник по истории внешних сношений XVIII в., Вандаль прослеживает, как в разные периоды на протяжении XVIII в. Франция искала союза то со Швецией, потом с Польшей, позже - с Турцией и, наконец, с Россией.
      Со своей стороны Россия не могла ограничиться "дружбой" только с северными странами. В ходе русско-турецкой войны укрепился союз с Австрией и Францией. Екатерина II увлеклась восточной политикой. Ею овладела мысль выйти к берегам Средиземного моря. Она начала разрабатывать так называемый "греческий проект". А тем временем - в 1781 году - Панин был отстранен от руководства департаментом иностранных дел.
      Английский посол в 1762-1765 гг. в Петербурге Джон Бэкингэмшир признавал, что "Панин был лучше всего сведущ в делах севера". Однако, он весьма критически расценивал "Северный аккорд": "система, который он (Панин.- Н. М.) придерживался и от которой его не заставило отступить ничто до тех пор, пока не обнаружится ее полная непрактичность ввиду нерасположения к ней других держав"51. Знаток европейского международного права Ф. Ф. Мартенc считал проект Панина "доктринерством в политике"52. В. О. Ключевский признавал достоинство и выгоду "Северного аккорда" для России, но приходил к выводу, что "трудно было действовать вместе государствам, столь разнообразно устроенным, как самодержавная Россия, конституционно-аристократическая Англия, солдатски-монархическая Пруссия, республиканско-анархическая Польша"53. Некоторые авторы еще более узко смотрели на панинский замысел "Северного аккорда". Так П. А. Александров утверждал, что Панин позволил Пруссии сделать Россию орудием, и польза от этой "системы" досталась лишь Пруссии, а не России54. Е. М. Миронова выделяет наиболее существенные шаги по оформлению союза северных государств: договор России с Пруссией - 1764 г., с Данией - в два этапа - в 1766 и 1769 годах, с Польшей - в 1768 г. и оборонительный союз Великобритании и Швеции - в 1765 году55.
      Однако, никто не обратил внимания на то, что "Северный аккорд" складывался одновременно с работой Никиты Панина над конституционным проектом. Рассмотрение "Северного аккорда" в контексте главной идеи Панина придает ей более глубокий смысл. В политических системах северных европейских государств в эпоху нарастающего кризиса абсолютных монархий Никита Панин искал опоры для обоснования своего конституционного проекта.
      Когда же через четырнадцать месяцев Павел Петрович и Мария Федоровна вернулись в Россию, они застали Панина тяжело больным. Павел лишь раз побывал у Панина, опасаясь преследования со стороны Екатерины II. Как свидетельствует в своих "Записках" Голицын, по возвращении в Петербург Павел и Мария Федоровна "безо всякой известной причины, по крайней мере в течение месяца, не только не едут к нему (Никите Панину. - Н. М.), но и не наведаются о его здоровье... Меня уверяли, - пишет Голицын, - что при свидании в чужих краях с герцогиней Виртембергской, родительницей Марии Федоровны, много было говорено о графе Панине... и, что герцогиня в угождение императрице Екатерине, советовала великому князю не столько уже быть подвластному наставлениям графа Панина. Крайне удивило и оскорбило всех родных графа такое по возвращении странное Его Высочества поведение. Наконец, за несколько дней перед кончиной графа, пожаловал к нему на вечер великий князь. Тут было объяснение о всем предыдущем"56.
      Панин оставался тверд в своих намерениях. Работая над текстом конституции, он перефразировал свою поговорку: "На Руси, кто может, тот дерет; кто не может, тот берет; а кто работает, тот страдает!" Последний разговор Никиты Панина с Павлом - своеобразное завещание, записанное великим князем. Сафонову удалось найти в личных бумагах Павла эти важнейшие записи57. Они представляют собой две записки, одна из которых озаглавлена "Рассуждение вечера 28 марта 1783 года". По содержанию они тесно связаны между собой. Первая открывается положением о главной функции государства- оно обязано обеспечить безопасность своим подданным. Далее, развивается принцип разделения властей: законодательная власть отделена от законы хранящей и исполнительной. Законодательная власть остается в руках государя; власть, законы хранящая, - в руках всей нации; исполнительная - "под государем". Здесь же развивается положение о роли дворянства, которое должно участвовать в управлении государством через Сенат и министерства, которые автор этих размышлений мыслит как часть общей системы государственного управления. Вторая записка- о структуре министерств и развитии закона о престолонаследовании с "предпочтением мужской персоны". Сопоставляя содержание "Рассуждения" с предшествующими редакциями (точнее с их отдельными фрагментами), можно считать, что обе записки опережают последнюю редакцию конституции Панина - Фонвизина.
      В ночь с 30 на 31 марта 1783 г. Никита Иванович Панин скоропостижно скончался. Говорили, что цесаревич рыдал над покойным. Поклялся ли он воплотить в жизнь заветы своего воспитателя, нельзя утверждать с уверенностью. Фонвизин глубоко скорбел о потере своего друга и говорил: "Всякий смертию Панина нечто потерял"!58. "Нечто" - это и была та мечта Никиты Панина о твердых законах в России и ограничении самовластия, за которые он боролся столько лет.
      По справедливому замечанию Г. В. Вернадского программа братьев Паниных и Фонвизина сводилась к следующим положениям. 1) Поддержка претендента на престол (Павла Петровича). 2) Поиски дипломатической и международной поддержки. 3) Связи цесаревича с "северными домами" (имеются в виду царствующими в Европе династиями). Все это могло бы быть возможным на основе разрабатываемой конституции и благодаря масонскому движению, своеобразному оппозиционному центру59.
      После смерти Никиты Панина все его бумаги попали к брату Петру, который привел в порядок весь архив по основным вопросам государственного строя, а также составил текст манифеста, с которым Павел должен был обратиться к народу в момент своего воцарения60. В 1789 г. умер и Петр Иванович Панин, передав все бумаги Денису Фонвизину, у которого они находились до кончины последнего в 1792 году. По всей видимости эти документы существовали не в единственном экземпляре. Часть бумаг под титулом "Для вручения государю императору Павлу Петровичу", по договоренности с Петром Паниным, была передана Денисом Фонвизиным петербургскому генерал-прокурору Пузыревскому и оставалась в его семье. Другая часть - возможно полный комплект конституционного проекта - осталась в семье Фонвизиных. Из воспоминаний Михаила Фонвизина известно, что в год смерти писателя, в доме его брата - Павла Ивановича Фонвизина, директора Московского университета, полицией был устроен обыск. Искали масонские документы и улики причастности Павла Фонвизина к масонским ложам. К счастью, у него в гостях оказался младший брат Александр Иванович, который сумел вынести и спасти введение к конституционному проекту. Оно-то и сохранилось в домашней библиотеке младших Фонвизиных. Михаил Фонвизин, тогда еще ребенок, не один раз слышал от отца всю историю облавы на масонов и перипетий создания тайной конституции. Именно из этого дома содержание "Рассуждения о непременных государственных законах" стало известно в декабристских кругах и, в частности, было использовано Никитой Муравьевым в работе над конституцией.
      Поиски текста конституции Панина-Фонвизина уводят в царский дворец. Как бумаги Никиты Панина попали в Зимний дворец, остается невыясненным до сих пор. Когда вдова генерал-прокурора Пузыревского передала Павлу столь опасный пакет - нет документальных свидетельств. Однако известно, что Александр Павлович после убийства Павла I обнаружил в его письменном бюро потаенный ящик, где находились "важные документы". М. И. Семевский нашел подтверждение этому факту. Он пишет: "Все бумаги Павла Петровича после его насильственной смерти перепуганный сын его, ставши императором Александром I, поручил разобрать другу Павла Петровича князю Александру Борисовичу Куракину. Сам молодой царь Александр обнаружил "собственную шкатулку" своего отца, наткнувшись на потайной ящик его письменного бюро"61.
      То, что бумаги Павла разбирал личный друг его, родственник Никиты Панина и масон, придерживающийся как и Панин, шведской масонской системы, не может ни обратить на себя внимание. Александр не мог не знать всех обстоятельств и, очевидно, проявив родственное чувство к отцу, поручил разбирать бумаги его другу Куракину.
      О том, что Александр I знал содержание "бумаг Павла" есть прямое доказательство в истории создания Государственной уставной грамоты 1818 года. О "бумагах Павла" знала и Мария Федоровна. Свидетельство этому - запись на конверте, приложенном к "бумагам", гласящая, что "бумаги" переданы ею сыну - императору Николаю I и проставлена дата - 27 июня 1827 года.
      Из всего этого следует, что усилия и идеи Никиты Панина не пропали. Документы Панина, конечно, вышли и за стены царского дворца. Кроме Фонвизиных они попали и в другие круги русского общества. Куракин, которому Александр I поручил разбирать "собственную шкатулку" Павла I, прежде чем передать подлинники Александру, собственноручно снял копии с этих бумаг и, затем, "озаботился оставлением у себя еще одной копии". В дом Куракина, еще при жизни Павла Петровича в качестве секретаря был вхож М. М. Сперанский. Его пытливость, огромная эрудиция и необычайная тщательность в работе не могли не обратить на себя внимание, и он, конечно, не упустил возможности познакомиться со столь важными документами, хранившимися у Куракина. Не оттуда ли берут свое начало идеи русского реформатора о примате, главенстве закона, о принципе разделения властей и, наконец, о перспективе ограничения самовластия в России?
      В канун Французской революции, обнажившей глубокий кризис абсолютных монархий, Н. И. Панин выступил с настойчивым требованием изменить форму государственного строя, установить в России конституционную монархию. Сторонник мирного решения вопросов без революций и войн, он показал себя как крупная личность своего времени, чутко улавливающая очертания будущего мира.
      Примечания
      1. КОРСАКОВ Д. А. Из жизни русских деятелей XVIII в. Казань. 1891; Материалы для жизнеописания графа Никиты Петровича Панина. 1770-1837. Т. I. СПб. 1888.
      2. Русский архив, 1888, N 10, с. 177, 179.
      3. ВЕРНАДСКИЙ Г. В. Русское масонство в царствование императрицы Екатерины II. Пг. 1917, с. 20; Записки Кушелева. 3.II.1821, с. 467; ЕШЕВСКИЙ С. В. Сочинения. Т. III. М. 1870, с. 445-446; ПЕКАРСКИЙ П. П. Наука и культура при Петре. Т. 2. М. 1862. Дополнения, с. 3.
      4. Текст одного из них - "Нравоучительного катехизиса" - воспроизводится в: ЛОНГИНОВ М. Н. Новиков и московские мартинисты. М. 1867.
      5. ПЫПИНА. Н. Русское масонство в XVIII - перв. пол. XIX вв. Пг. 1916, с. 67.
      6. О. Ф. Соловьев называет ее "Книгой уставов", что не совсем точно. См. Вопросы истории. 1988, N 10 и др.
      7. ПЫПИН А. Н. Ук. соч., с. 35.
      8. СОЛОВЬЕВ С. М. Императорские советы в России в XVIII в. - Русская старина, 1870, т. II, с. 463-468.
      9. О проекте 1762 г. см.: ФОНВИЗИН М. А. Обозрение политической жизни в России. В кн.: Сочинения и письма. Иркутск. 1982, с. 127-129, 369-371; СЕМЕВСКИЙ В. И. Из истории общественного движения в России в XVIII - нач. XIX вв. - Историческое обозрение. СПб. 1897, т. IX, с. 248.
      10. ДАШКОВА Е. Р. Записки. М. 1990; ГОЛИЦЫН Ф. Н. Записки.- Русский архив, 1874, кн. 5, стб. 1282.
      11. План воспитания Павла Петровича.- Русская старина, 1882, т. XXXVI, с. 315 и ел.
      12. Записки С. А. Порошина. - Русский архив, 1865, N 7.
      13. Письмо Корберона от 9 апреля 1778 г. См. ЛЕБЕДЕВ П. Опыт разработки новейшей русской истории по неизданным источникам. М. СПб. 1863, с. 45-46.
      14. ГОЛИЦЫН Ф. Н. Ук. соч., стб. 1321.
      15. Секретные материалы, относящиеся к кабинету в Санкт-Петербурге 1764 - 1765 гг. - Вопросы истории, 1999, N 4-5, с. 116. См. также: ВИЛЬБУА Ф. Рассказы о российском дворе. - Вопросы истории, 1992, N 1, 4-5; ЛЕБЕДЕВ П. Ук. соч., с. 46.
      16. КАЗАНОВА Дж. Записки венецианца. - Русская старина, 1871, т. 9, с. 540.
      17. ЛЕБЕДЕВ П. Ук. соч., с. 46.
      18. А. П. - невеста Н. И. Панина, графиня Шереметева.
      19. ЛЕБЕДЕВ П. Ук. соч., с. 309-310.
      20. ЛОНГИНОВ М. Н. Ук. соч., с. 93.
      21. ПЕКАРСКИЙ П. П. Ук. соч. Дополнения, с. 8-11.
      22. ПУШКИНА. С. Собр. соч. в 10-ти тт. Т. 7. М. 1976, с. 5.
      23. БАНТЫШ-КАМЕНСКИЙ Д. Словарь достопамятных людей. Т. 4. М. 1890, с. 74.
      24. ЛЕБЕДЕВ П. Ук. соч., с. 149-150.
      25. БАНТЫШ-КАМЕНСКИЙ Д. Ук. соч., с. 105.
      26. ФОНВИЗИН М. А. Сочинения и письма. Иркутск. 1982. Т. II, с. 127-129.
      27. ФОНВИЗИН Д. И. Рассуждение о непременных государственных законах. Собр. соч. Т. 2. М.-Л. 1959, с. 254.
      28. САФОНОВ М. М. Конституционный проект Н. И. Панина-Д. И. Фонвизина. - Вспомогательные исторические дисциплины. Т. VI. Л. 1974, с. 261-281; Российский государственный архив древних актов (РГАДА), ф. 1 ед. хр. 57, л. 1.
      29. Списки "Рассуждения о непременных государственных законах" сохраняются в Государственном архиве Российской Федерации (ГАРФ), ф. 48, on. 1, д. 265, ч. 1; РГАДА, ф. 1, д. 17; Российский государственный архив литературы и искусства (РГАЛИ), ф. 195, оп.,1, д. 1150. Впервые изложение "Конституции Н. И. Панина - Д. И. Фонвизина", переданное М. А. Фонвизиным в его "Записках" было опубликовано А. И. Герценом в "Историческом сборнике" Вольной русской типографии в Лондоне в 1861 г. (кн. 2, с. 169-189). Кроме того см.: ШУМИГОРСКИЙ Е. С. Император Павел. Жизнь и царствование. СПб. 1907. Приложение, с. 3-14; ВЯЗЕМСКИЙ П. А. Полн. собрание соч. Т. 5. СПб. 1880, с. 185; его же, Старая записная книжка. Собр. соч., т. 9, с. 3; ПИГАРЕВ К. В. Рассуждение о непременных государственных законах в переработке Никиты Муравьева. - Литературное наследство. Т. 60, кн. 1. М. 1956, с. 339-369; ЭЙДЕЛЬМАН Н. Я. Герцен против самодержавия. М. 1975, с. 117-120; ТАРТАКОВСКИЙ А. Г. Павел I. Романовы.- Исторические портреты. Т. II. М. 1997, с.196-203.
      30. Это известно из беседы Н. И. Тургенева с П. А. Вяземским, которую они вели в период подготовки русской конституции в имперской канцелярии в Варшаве. См. Избранные социально-политические произведения декабристов. Т. I. M. 1951, с. 22.
      31. Цит. по ТАРТАКОВСКИЙ А. Г. Ук. соч., с. 196.
      32. ВЕРНАДСКИЙ Г. В. Ук. соч., с. 36-38.
      33. Объяснение на книгу "Заблуждение и истина" Елагина.- Русский архив, 1864, с. 94-95. См. также Вернадский Г. В. Ук. соч., с. 81, 162.
      34. О принадлежности этих лиц к масонским ложам см. в кн.: ЛОПУХИН И. В. Записки. - Русский архив, 1884, т. 1, с. 18-19; ГЕБЕР. Записки.- Русский вестник, 1868, т. 14, с. 581-582; Русская старина, 1861, т. I, с. 24-25.
      35. Записки императрицы Екатерины II. СПб. 1907, с. 367, 658.
      36. ТАРТАКОВСКИЙ А. Г. Ук. соч., с., 196.
      37. КОБЕКОД. Цесаревич Павел Петрович. СПб. 1887, с. 191.
      38. ЧЕЧУЛИНЫ. Д. Внешняя политика России в начале царствования Екатерины II. СПб. 1896, с. 23.
      39. СОЛОВЬЕВ С. M. История России. Кн. V. т. 1, M. 1985, с. 142; кн. VI, т. 1, M. 1986, с. 32; КОСТОМАРОВ Н. И. Последние годы Речи Посполитой. т. 1, с. 142; СОРЕЛЬ А. Европа и Французская революция. Т. 1, с. 32; ЧЕЧУЛИН Н. Д. Ук. соч., с. 54.
      40. Беранже-графу де Шуазелю. СПб. 1762. Сб. РИО, т. 140, с. 2.
      41. Архив Министерства иностранных дел Франции. Дипл. переписка. Russia, т. 77, с. 292-295; т. 140, с. 499.
      42. ЧЕЧУЛИН Н. Д. Ук. соч., с. 185.
      43. Цит. по А. И. БРАУДО. А. И. Панин, Н. И. Панин. - Русский биографический словаре. СПб. 1902, с. 195.
      44. ЧЕЧУЛИН Н. Д. Ук. соч., с. 184.
      45. История Польши. Т. 1. M. 1956, с. 319.
      46. БРАУДО А. И. Ук. соч., с. 196.
      47. ГЕРАСИМОВА Г. И. Северный аккорд гр. Панина. - Российская дипломатия в портретах. M.1992, с.78.
      48. БРИКНЕР А. Материалы для жизнеописания графа Никиты Петровича Панина. (1770- 1837). СПб. 1888, с. 2-3.
      49. Архив внешней политики Российской империи (АВПРИ), ф. 93, on. 6, ед. хр. 312, л. 65-68.
      50. ВАНДАЛЬ А. Елизавета Петровна и Людовик XV. СПб. 1912, с. 9.
      51. Секретные материалы, относящиеся к кабинету в Санкт-Петербурге (1764-1765 гг.), с. 111-127.
      52. МАРТЕНС Ф. Ф. Собрание трактатов и конвенций, заключенных Россией с иностранными державами. СПб. 1895, т. VI, с. 39.
      53. КЛЮЧЕВСКИЙ В. О. Соч. Т. V. M. 1989, с. 39.
      54. АЛЕСАНДРОВ П. А. Северная система. M. 1914, с. 11.
      55. МИРОНОВА Е. M. Складывание "северной системы" Н. И. Панина (60-ые гг. XVIII в.) - Вестник МГУ, сер. 8. История. 1999, N 6, с. 41-51.
      56. ГОЛИЦЫН Ф. Н. Ук. соч., стб. 1284.
      57. САФОНОВ M. M. Ук. соч., с. 280.
      58. ФОНВИЗИН Д. И. Из жизни графа Никиты Ивановича Панина. - Собр. соч. Т. 2. M. Л. 1959, с.288.
      59. ВЕРНАДСКИЙ Г. В. Ук. соч., с. 226.
      60. ВЕРНАДСКИЙ Г. В. Ук. соч., с. 231. См. также: ШУМИГОРСКИЙ Е. С. Ук. соч., с. 23.
      61. СЕМЕВСКИЙ M. И. Материалы к русской истории ХVIII в. 1788. - Вестник Европы, 1867, март, год второй, т. 1, с. 301.