Борисов Ю. В. Осуществленная мечта маркизы Помпадур

   (0 отзывов)

Saygo

ПРЕДСКАЗАНИЕ ГАДАЛКИ

Многочисленные и разноязыкие биографы Жанны-Антуанетты Пуассон, вошедшей в историю под именем маркизы де Помпадур (1721 - 1764), единодушны в своем признании ее буржуазного происхождения, презираемого французской аристократией. "Эта особа, столь привлекательная, обладающая столькими талантами и совершенствами, имела лишь один недостаток - свое рождение", - пишут Гонкуры1.

В действительности Жанна-Антуанетта родилась не в буржуазной, а в пролетарской семье. Ее отец был ткачом. Получив подряд на поставки зерна в голодные годы, он разбогател и в 1726 г. купил отель в Париже, на углу улиц Сен-Марк и Ришелье. Поселиться в новом доме семья не успела. Кардинал Флери, придя к власти, провел проверку хлебных поставок, и тут выяснилось, что Пуассон должен казне огромную сумму - 232430 ливров. Проворовавшийся Пуассон, который был служащим у банкира Пари и снабжал армию фуражом и продовольствием, был осужден, но сумел бежать - сначала в Дюнкерк, затем в Англию, потом в Америку. Все имущество семьи конфисковали. Деньги от его продажи поступили в королевскую казну.

Через много лет, вернувшись во Францию, папаша Пуассон с помощью дочери был реабилитирован, получил дворянство и даже сумел выплатить 400 тыс. ливров долгов. Перечень даров любящей дочери - к тому времени королевской фаворитки - этим не заканчивается. Благодарный отец получил еще 200 тыс. ливров на приобретение маркизаната Мариньи. Прожив бурную жизнь, Пуассон завершил ее в 1754 г. в возрасте 70 лет.

Детство Жанны было тяжелым: родители постоянно ссорились, отец оскорблял и бил мать. Однако у девочки нашлись богатые покровители - "друзья дома" торговец Ленорман и банкир Пари. Оба относились к ней с заботой и нежностью, не жалели денег на ее воспитание. Несколько лет Жанна провела в монастыре урселинок.

Жанне было 20 лет, когда ее выдали замуж за племянника Ленормана Норманна д'Этиоля. Венчание состоялось в Париже. Супруг был неказист - маленького роста, худой, бледный флегматик с "печальным характером", - но брак с ним принес Жанне дворянство, земли, поместье, замок.

Социальный статус семьи Этиолей предполагал открытость, светскость, чему в немалой степени способствовали и артистические таланты красавицы хозяйки. У Этиолей бывали Вольтер, Монтескье, Фонтенель и другие выдающиеся люди эпохи. Со многими из них Жанна сохраняла дружеские связи на протяжении всей жизни. Вместе с тем общение с политиками, писателями, учеными, художниками сыграло большую роль в образовании и развитии личности молодой женщины, мечтавшей о судьбе королевской фаворитки.

Существует легенда, получившая широкое распространение в научной и околонаучной литературе, что, когда Жанне было девять лет, знаменитая в то время в Париже гадалка Лебон нагадала ей, что она будет любовницей короля. Мать Жанны и ее покровители - люди доверчивые и суеверные - восприняли предсказание как предначертание свыше, своего рода программу воспитания девочки. Денег на это, рассчитывая на будущие сокровища короля, семья не жалела. Лучшие специалисты своего дела учили Жанну литературе, музыке, рисованию, пению, танцам, декламации, и она добилась немалых успехов. Это была девушка образованная, воспитанная, музыкальная, утонченная.

8 декабря 1744 г. скончалась очередная любовница Людовика XV, гроза двора, надменная и властная герцогиня Шатеру. Освободилось место некоронованной королевы Франции. Как только стало известно о смерти герцогини, Жанна, ее мать и их покровители разработали план атаки на короля. Жанна, несомненно, была очень привлекательной. В Париже, в Лувре, ее триумфально пышный портрет кисти Кантена де Ля Тур дополняет другой, скромный, с женственным образом пастушки, написанный художником Ван Лоо. Портреты разные, но на обоих изображена красивая, стройная шатенка с ослепительно белой кожей, чьи большие, мечтательные глаза отражают внутренний мир женщины, привыкшей думать и действовать.

План атаки на Людовика XV был тщательно продуман на семейном совете. Прежде всего следовало познакомиться с монархом и очаровать его. Наряды Жанны отвечали теперь самому изысканному вкусу. Она заказала ярко-голубой костюм для верховой езды и шляпу а-ля Генрих IV, увенчанную голубыми и черными перьями. Жанна назвала свой костюм "смешным нарядом артистки". На фоне голубого экипажа авантюристка выглядела очень эффектно.

Обстоятельства благоприятствовали успеху операции. Король часто охотился в Сенарском лесу, в окрестностях замка, принадлежавшего Норманну д'Этиолю. И вот, во время очередной монаршей забавы перед изумленными глазами его величества несколько раз пронеслась карета, в которой восседала молодая красавица в дерзкой позе и вызывающе смелом наряде. Яркое видение запечатлелось в памяти "охотника".

771px-Madame_de_Pompadour.jpg

772px-Fran%C3%A7ois_Boucher_017.jpg

955px-Fran%C3%A7ois_Boucher_019_(Madame_de_Pompadour).jpg

Три портрета работы Франсуа Буше

Jean-Marc_Nattier%2C_Madame_de_Pompadour_en_Diane_(1746).jpg

Мадам Помпадур в образе Дианы, Жан-Марк Натье

Jean-Marc_Nattier%2C_The_Countess_de_Brac_as_Aurora_(1741).jpg?uselang=fr

Мадам Помпадур в образе Авроры, Жан-Марк Натье

Carle_Vanloo%2C_La_Marquise_de_Pompadour_en_jardini%C3%A8re_(vers_1754%E2%80%931755).jpg?uselang=fr

Работа Шарля Андре ван Лоо

C._van_Loo_Sultane.jpg?uselang=fr

Мадам Помпадур в образе султанши, работа Шарля Андре ван Лоо

738px-Pompadour6.jpg

Работа Мориса-Квентина де Ла Тур

PompadourDrouais.jpg

Работа Франсуа-Юбера Друэ

Вскоре, в феврале 1745 г., на балу в Парижской мэрии состоялось знакомство. Жанна напомнила королю о загадочной даме в карете, которую он видел на охоте, и в ответ получила долгожданное приглашение в Версальский дворец. Итак, предсказание гадалки сбылось.

Однако уже после нескольких свиданий Людовик начал терять интерес к новой фаворитке. Почувствовав опасность, она немедленно "приняла меры": без приглашения явилась в Версаль, вся в слезах бросилась к ногам "обожаемого повелителя", без конца повторяя, что она пропала: муж знает все и грозится убить неверную жену. Сцена была разыграна безукоризненно, артистически. Король попал в ловко расставленные сети. Он оставил молодую женщину в Версале, а вскоре последовали и королевские милости: Жанна получила поместье и титул маркизы де Помпадур.

"Вступление в должность" новоиспеченной маркизы состоялось 14 сентября 1745 г., когда она была представлена двору в качестве официальной фаворитки Людовика XV. А какова судьба обманутого супруга? Система обращения с несчастными рогоносцами была хорошо отработана при версальском дворе. Норманн получил высокооплачиваемую должность сначала в налоговом ведомстве, затем в почтовом. Одна длительная командировка следовала за другой, а однажды его просто долго не выпускали из города Авиньон, что на юге Франции. Потом предложили должность посла Франции в Турции. Несчастный супруг решительно отказался, и тогда ему пригрозили заключением в Бастилии, откуда узники редко выходили живыми. Угроза подействовала - супруг сдался. Вернувшись в Париж, д'Этиоль навсегда смирился с королевским произволом.

Очередная фаворитка вначале не привнесла ничего нового в жизнь пресыщенного двора Людовика XV. Но вскоре стало ясно, что маркиза де Помпадур - фаворитка "нового типа". Воспитанная не в аристократической, а в буржуазной среде, она знала цену людям и их поступкам, могла трезво оценить свои и чужие возможности, а также умело маневрировать, объединяя союзников и разделяя противников.

Возникает естественный вопрос: как случилось, что молодая провинциалка, не имеющая жизненного опыта, смогла почти 20 лет жить и властвовать при королевском дворе, принимать участие в рассмотрении и решении государственных дел? И это при том, что половину этого срока мадам д'Этиоль не имела с Людовиком XV интимных отношений, особенно тесно связывающих мужчину с женщиной. Кроме того, она была тяжело больна неизлечимой по тем временам болезнью.

На протяжении почти двух веков историки и политики разных стран, отвечая на этот вопрос, были единодушны, за немногими исключениями, в своих оценках: маркиза де Помпадур была беспринципной и вероломной авантюристкой, использовавшей любые средства для достижения своих целей. Но это не вся правда. Конечно, любой фаворит является авантюристом, так как ставит перед собой трудно достижимые цели, для него не существует моральных принципов и запретов. Без лжи, обмана, подкупа, нарушения обязательств к власти и богатству не прорваться.

Все эти универсальные особенности фаворитизма как международного явления, несомненно, были присущи и маркизе де Помпадур. Однако большинство ее биографов признают и ее артистические способности - музыкальные, танцевальные, живописные, талант модельера. Понятие "стиль Помпадур" вошло в историю европейской культуры XVIII в. Фаворитка обладала также развитым интеллектом, формировавшимся под влиянием таких выдающихся мыслителей, как Вольтер, Монтескье, и других деятелей французского Просвещения. Переписка Жанны свидетельствует о ее начитанности, разносторонней образованности.

Сфера, где маркиза де Помпадур не имела себе равных при французском дворе, - женская дипломатия. Женщины, как правило, глубже и тоньше, чем мужчины, проникают в скрытые, глубинные мотивы отношений в обществе, в семье, в коллективе, в межличностном общении. Они лучше разбираются в причинах конфликтов интересов, в механизмах борьбы за влияние, власть, богатство, умело учитывают психологические, эмоциональные, нравственные мотивы поведения людей, т.е. те субъективные факторы общественной, семейной и личной жизни, которыми нередко пренебрегают мужчины.

Для Франции классическим примером женского фаворитизма стала эпоха Людовика XIV, при котором статус любовницы монарха его личной волей был выведен за рамки закона и признан королевским двором. Луиза де Лавельер, Франсуаза де Монтеспан и особенно Франсуаза д'Обиньи (маркиза де Монтенон) обладали властью, как правило, скрытой, но разносторонней и немалой, хотя Людовик XIV со свойственным ему лицемерием категорически отрицал влияние фавориток на государственные дела. Он с пафосом трагикомического актера говорил придворным: "Я всем вам приказываю - если заметите, что женщина, кто бы она ни была, забирает власть надо мной и мною управляет, вы должны меня об этом предупредить. Мне понадобится не более 24 часов, чтобы от нее избавиться и дать вам удовлетворение"2.

Разумеется, королевская немилость в отношении некоторых особо назойливых дам имела место при дворе, но она не затрагивала самой системы женского фаворитизма. Эту систему в наследство от короля-солнца и получил Людовик XV, открывший Жанне Помпадур широкий, почти неограниченный доступ к государственным делам.

Постепенно, шаг за шагом, используя верных ей людей, фаворитка брала под свой контроль вопросы войны и мира, дипломатии и переговоров, армии и флота, торговли и производства, религии и парламентаризма. Почти все, кто изучал жизнь и деятельность Помпадур, признают ее большое и всестороннее влияние не только на внутреннюю, но и на внешнюю политику Франции на протяжении почти двух десятилетий, хотя нередко расходятся в оценках результатов и последствий ее действий.

Главная особенность личности фаворитки состояла в том, что она, как мы уже говорили, вышла не из среды феодальной аристократии, а из среды буржуазии, активно утвердившейся в XVIII в. во французском обществе. Это обстоятельство, многое объясняющее в биографии Помпадур, тонко подметили Гонкуры, писавшие, что она как "дочь буржуазии царствовала и мечтала по образу и меркам буржуазии". Тем не менее ее буржуазные "образ и мерки" уже за несколько десятилетий до революции 1789 г. заслужили высочайшей оценки великого Вольтера, писавшего вскоре после смерти Помпадур, что она умерла "в расцвете самой блестящей карьеры в мире"3.

Мнение Вольтера разделяют многие ученые, писатели, дипломаты. По словам историка Ж.-Л. Сулави, Помпадур "была королем Франции. Людовик XV являлся лишь обладателем и хранителем короны"4. Другой автор, Е. Компардон считает, "что, освободившись от всех, кто ей мешал, мадам Помпадур действительно царствовала во Франции...все склонялось перед маркизой: этикет двора и законы королевства"5.

В книге, посвященной польскому королю Станиславу Лещинскому и его дочери Марии, маркиза де Рео пишет: "Никто не сопротивлялся Помпадур. Ее власть была абсолютной. Она царствовала одна. Людовик XV не хотел ничего другого, кроме как уйти в тень. Она вмешивалась во все"6. Наконец, сошлемся на высказывание дипломата, прусского посланника в Версале Шамбрие, писавшего Фридриху II в январе 1751 г.: "Маркиза Помпадур - всемогущая в вопросах предоставления милостей и благодеяний - денег, должностей, как военных, так придворных и судейских, - в общем во всем, что касается внутренних дел государства"7.

Приведенные выше мнения принадлежат авторам, непосредственно не связанным со средой обитания Жанны-Антуанетты, но существуют и другие материалы, представляющие особый интерес, - это свидетельства участников событий: государственных деятелей, дипломатов, военных, торговцев и промышленников. Среди них выделяются записки военного министра д'Аржансона, непримиримого противника Помпадур, установившего за ней наблюдение.

В мае 1747 г. он писал, что "маркиза Помпадур все более и более управляет делами и, что особенно важно, финансами короля"8. В декабре 1747 г. министр замечал, что "король любит свою любовницу все больше и больше, он потерял голову, как никогда"9. Помпадур, по мнению д'Аржансона, играла роль премьер-министра, "роль полутора кардиналов Флери". В январе 1756 г. он, словно подводя итоги своим наблюдениям, писал: "Меня убедили, что маркиза все более и более становится премьер-министром Франции и король следует ошибочным и противоречивым советам этой женщины. Фаворитка не очень умна, но Людовик XV в силу своей застенчивости, недостатка проницательности и хитрости оказывается намного ниже нее. Вот почему, делая свои предложения, она имеет преимущество души сильной над душой слабой"10.

К преимуществам этой "сильной души", по мнению Гонкуров, относились "абсолютная сухость, полное и постоянное самообладание, совершенное владение первыми порывами и инстинктами, стремлениями...крайний эгоизм"11. Принято считать, что крайний эгоизм груб и агрессивен, но Жанна-Антуанетта умела прикрывать свои эгоистические цели завесой начитанности и доброжелательности. "Фаворитка любила блестящие умы, сама не претендуя на подобную славу. На ее туалетном столике между бриллиантами и пуховками лежали романы и однодневные, современные пьесы, и она превосходно умела о них судить. Не выходя из-за карточного стола, она переходила на беседу с академиком или ученым; и все признавали, что одна лишь утонченность чувств раскрывала ей в этих трудах красоты или недостатки, порой ускользавшие от их просвещенности", - эти слова принадлежат герцогу де Кастри, критически относившемуся к Помпадур и, тем не менее, считавшему, что "в ней жил дух величия Франции"12.

Таким образом, Жанна-Антуанетта обладала многими необходимыми качествами государственного деятеля - умом, волей, образованием, начитанностью, искусством управлять людьми, - и она стала некоронованной правительницей Франции. Оценивая масштабы своего могущества, она писала, что "достигла той же власти, что и мадам Ментенон (фактическая жена Людовика XIV. - Ю. Б.). Я назначала министров и генералов, я принимала послов, я переписывалась с иностранными державами, наконец, если говорить прямо, я царствовала под именем короля. Все знали это как в Париже, так и в Версале"13.

Эти слова соответствуют истине. Влияние Помпадур распространялось на королевский Совет, министров, генералитет, парламент, на решение вопросов войны и мира. Но фаворитка умолчала о том, что в отличие от своей предшественницы она фактически распоряжалась и королевской казной.

Потомственные аристократы - принцы, герцоги, графы - ненавидели эту "простолюдинку", снисходительно похлопывавшую их по плечу, однако молчали. Бывали и исключения, но за это приходилось дорого расплачиваться, ведь власть находилась в ее руках и она пользовалась доверием короля.

Помпадур была сказочно богата. "Я обладала прекрасными дворцами, - пишет она, - землями, лошадьми, званиями, возможно, самыми красивыми в Европе драгоценностями, но счастлива была только в то время, когда платье на мне являлось всем моим состоянием"14. Странное признание для женщины, добившейся осуществления своей мечты и фактически управлявшей одной из самых больших и богатых стран Европы! Но этому есть объяснение. Все годы пребывания в Версале Жанна страдала от неизлечимой болезни, которая приводила к депрессии, к духовным кризисам, и тогда из-под ее пера выходили полные горечи и отчаяния строки, адресованные близким людям.

Она писала герцогине Ноай: "Я совершила безумие, оказавшись при дворе. Пышность, величие, удовольствия этого волшебного места меня больше не чаруют. С очарованием покончено. В моем сердце я не нахожу больше ничего, кроме пустоты, которую ничем не могу заполнить"15. Или жаловалась в письме герцогине Дюра: "Я не могу даже сказать, какой была моя жизнь. Обладая всем, чего только могла пожелать, я не считала себя счастливой среди интриг при дворе и в армии, лести, которой меня осыпали, насмешек, публиковавшихся обо мне, почестей, удовольствий, праздников, зависти и ревности"16. И вот итог, подведенный самой Помпадур: "Моя жизнь - битва".

Ведя эту битву, маркиза заботилась о своем месте в истории. Она хотела, чтобы ее имя было связано с победами, с завоеваниями стран и городов, с величием французской монархии. А ее обвиняли в поражениях французских войск. В глазах общественного мнения Франции она была виновата во всем: в пожарах на побережье Ламанша, в неудачах французов в Индии и Америке, в истощении национальных финансов, в потерях торгового флота. При ней Франция была озлоблена даже больше, чем на закате власти Людовика XIV. Ненависть к Помпадур была всеобщей. Ее осуждали за любовную связь с королем, негодовали по поводу фантастических расходов за государственный счет, возмущались вмешательством в политику, обвиняли в военных поражениях Франции. Маркиза боялась ездить в Париж без сопровождения жандармов. Однажды она сказала, что неблагодарных парижан следовало бы повесить.

Отношение общества к фаворитке отразилось и на его отношении к королю. Людовик XV редко, только в случае необходимости появлялся в Париже, и народ не приветствовал его на улицах города, как это бывало прежде. Кортеж двигался в тишине среди явного недовольства парижан. Когда его величество из Версаля направлялся в Компьен, он старательно объезжал собственную столицу.

ПОМПАДУРИЗМ КАК ОБЩЕСТВЕННОЕ ЯВЛЕНИЕ

"Мадам Помпадур в общественном сознании скорее легендарный, чем исторический тип"17, - эти слова одного из близких фаворитке людей, аббата Берни, впоследствии ставшего кардиналом, точно определяют ее место в истории. Разумеется, Жанна-Антуанетта - личность историческая, ее имя связано со многими событиями первостепенной государственной важности. Однако грядущие поколения, и не только во Франции, получили в наследство легенду о маркизе Помпадур, фактической правительнице одной из крупнейших европейских стран, создавшей негласную и неформальную систему правления, которую можно назвать помпадуризмом.

О мадам Помпадур я впервые узнал в далекой юности, когда на письменном столе отца увидел книгу "Помпадуры и помпадурши". Много лет спустя я прочел это произведение великого русского писателя М. Е. Салтыкова-Щедрина, в котором он раскрыл международное значение, в особенности для царской России, французского помпадуризма, неофициальной системы управления страной целой армией помпадуров и помпадурш, чиновников - самодуров и казнокрадов, от министров и губернаторов до провинциальных клерков.

Такая система, по мнению Щедрина, - основа "порядка вещей", который создали российские монархи. Помпадуров режима Николая I, "недостаточно глянцевитых", сменили помпадуры эпохи Александра II, "более щегольской работы". И взгляды помпадуры имели разные. Так, персонажи Щедрина Феденька Кротиков, помпадур города Навозного, был реакционером, а Митенька Козелков - либералом. Характеристика российского помпадуризма дается писателем-сатириком в виде мнения о помпадурах "знатных иностранцев": "Каждый из здешних городов имеет своего главного помпадура, которому подчинено несколько второстепенных помпадуров, у которых, в свою очередь, состоит под начальством бесчисленное множество помпадуров третьестепенных, а сии последние уже имеют в своем непосредственном заведывании массу обывателей или чернь". С невежеством и "легкомысленной страстью к разрушению помпадуры в значительной мере соединяют и сластолюбие". Особенно хороши "невежественные помпадуры. При них обыватель с доверием смотрит в глаза завтрашнему дню". Помпадур стремится обеспечить доверие обывателя, но это своего рода частность, "подробность" его деятельности. Цель - "высший надзор за обществом, а не подробности", и "главное побуждение, руководящее помпадурскими действиями, составляет чрезмерная ревность к охранению присвоенных помпадурам прав и преимуществ (прерогатив)"18.

В этих словах с безупречной точностью раскрыта социальная сущность помпадуризма. Помпадуры и помпадурши во Франции и в России были едины в своем ненасытном стремлении к богатству, власти, бесчисленным привилегиям. Но это единство не только не отменяет, а наоборот, подчеркивает национальные особенности пути к власти, пройденного маркизой Помпадур. Она не была теоретиком и не оставила какой-либо концепции дипломатической или иной деятельности, однако ее замечания, высказывания, письма и конкретные действия дают основание считать, что фаворитка имела свою стратегию и тактику.

Первостепенная стратегическая задача Помпадур состояла в том, чтобы завоевать полное и устойчивое доверие Людовика XV, получить от него неформальные, но широкие полномочия и использовать их для доступа к власти и богатству. Решение этой задачи было делом, требующим особого дипломатического искусства. В соответствии с женской дипломатией 24-летняя фаворитка действовала неторопливо, осторожно, всегда сообразуясь с реальной обстановкой, умело используя в своих интересах влиятельных людей из королевского окружения. "Первая моя забота при дворе состояла в том, чтобы изучить характер королевской семьи", - писала Помпадур. Начинать надо было с Людовика XV, с приспособления к его взглядам, привычкам, манере поведения, политическим ориентациям.

Людовика XV воспитывал кардинал Флери, который имел абсолютную власть над умом и душой молодого человека. Эта долгая духовная опека была основана на добровольном и полном взаимном доверии. Юноша получил религиозное воспитание с традиционными понятиями: ад и рай, дьявол и вера, жизнь и смерть, но не обладал необходимыми знаниями по литературе, истории, праву, естественным наукам. Уже в детстве его больше всего интересовала охота.

По природе молчаливый и необщительный, Людовик XV с трудом допускал в свое окружение новых людей, часто не находил в беседах нужных слов и либо молчал, либо ограничивался несколькими банальными фразами. С детства Людовику внушали, что в окружающем мире все должно служить ему: это и преклонение перед его славой, и обожание толпы, и доступность женщин. Себя он считал наместником Бога, который поручил ему править страной.

В свое время его прадед Людовик XIV сформулировал принципы королевской власти: 1. Если король вынужден вести войну, он сам должен встать во главе своих войск; 2. Никогда не следует покидать дело ради удовольствия; 3. Какой бы опыт ни имел глава государства, он должен всегда выслушать все мнения и затем уже принимать решения; 4. Не давать никому управлять, быть хозяином. Никогда не иметь ни фаворита, ни премьер-министра. Консультироваться с Советом, но решать самому.

Следовал ли этим принципам короля-солнца его правнук? В известной мере. Людовик XV умел слушать, но часто не использовал власть короля при принятии окончательного решения и соглашался с оппонентами, особенно если это были влиятельные при дворе и в армии люди. Однако бывали случаи, когда бессилие короля принимало трагикомические формы. Вот, например, что он писал в одном из писем: "Воров в моем доме множество, но избавиться от них невозможно. Слишком много людей, главным образом влиятельных, в этом заинтересованы, чтобы льстить себя надеждой добиться цели. Все мои министры выдвигали проекты наведения порядка, но отказывались от них, пугаясь трудностей их осуществления. Кардинал Флери обладал могуществом, так как он был хозяином Франции. Но и он умер, не решившись осуществить ни одну из своих идей в этой области. Итак, успокойтесь и позвольте существовать неизлечимому пороку"19.

Ученые и политики по-разному оценивают государственную деятельность Людовика XV, его роль в истории. У большинства авторов преобладают негативные оценки. Прусский король Фридрих II пишет о нем со злобной иронией: "Этот принц был добрым, но слабым. Он имел только один недостаток: он был королем. Французская нация, ненасытная в отношении новшеств, безжалостно порвала с его памятью"20.

Историк А. Жобес раскрывает взаимосвязь между аморальностью короля и его социальной политикой: "Это верно, что он проводил свою жизнь, занимаясь лишь охотой и развратом; он только растрачивал в пользу своего окружения деньги, трудолюбиво заработанные народом. Но, кроме того, у него в руках был ключ от всех камер, где стонали невинные жертвы; он держал в изгнании и нищете толпу людей, ни одна ошибка которых не делала их подсудными. Это странное незнание Людовиком XV его ответственности и его обязанностей показывает опасности, которым подвергаются нации под властью одного человека". Аморальность Людовика XV отмечает и известный историк М. Бутарик, вице-директор государственных архивов, по мнению которого "Людовика XV строго осудили. Но бесчестили его скорее как человека, чем короля. Обращали внимание на его безнравственность, на пагубный пример, который он подавал. Не старались выяснить, было ли правительство столь же виновным и столь же нерадивым, каким оно казалось на первый взгляд"21. Историк А. Каре писал, что Людовик XV был, "несомненно, плохим королем, но не лишенным разума и иногда даже энергии". По его словам, король "вовсе не являлся героем, но и не всегда был подлецом"22.

Что касается современников, то один из хорошо информированных французских дипломатов эпохи Людовика XV замечал, что король в своем собственном дворе имел меньше власти, чем королевский прокурор в Шатле. Король "в силу своей невероятной слабости неизменно позволял своим неверным слугам брать верх над своими тайными верными слугами; он всегда делал больше хорошего своим открытым врагам, чем своим настоящим друзьям"23.

Жанна-Антуанетта довольно быстро разобралась в особенностях ума, характера, образования и поведения своего повелителя. "Неземная, вечная любовь" к королю - главная и бессменная тема всех ее высказываний. Но вместе с тем ее замечания, комментарии, осторожные оценки взглядов короля и его действий, разбросанные по многочисленным источникам, свидетельствуют о том, что маркиза знала характер его величества лучше, чем он сам. Считая короля "рабом привычки", человеком замкнутым, одиноким, нерешительным, безвольным, меланхолическим, с "печальным темпераментом" и "душой, всегда погруженной в темную ночь", Помпадур пришла к выводу, что Людовику нужны развлечения.

Молодая женщина изменила весь образ жизни короля. Он и она не расставались в течение всего дня. Встречи с министрами стали проходить в апартаментах Помпадур. Она присутствовала при обсуждении вопросов внутренней и внешней политики страны. Но, главное, перед Людовиком открылась совершенно новая сфера развлечений - сфера искусства, о которой он имел самое отдаленное представление. Режиссером и ведущей актрисой была сама Помпадур: она пела, танцевала, рисовала, создавала эскизы декораций и костюмов. Она говорила о короле: "Я привила ему вкус к музыке, танцу, к комедии и опере, когда я сама пела и играла"24.

Одним из постоянных развлечений монарха стали театральные представления. В Версале, в "Театре малых кабинетов" появились оркестр, состоявший из музыкантов - профессионалов и любителей, танцевальная группа и хор. Король сам приглашал зрителей, и его выбор рассматривался при дворе как особая милость монарха. В 1747 г. после трехмесячных репетиций состоялось первое представление мольеровского "Тартюфа". В том же году в театре побывала королева. Ее визит был результатом своего рода супружеской сделки - за посещение театра фаворитки королева получила для своего старого друга графа де Мот жезл маршала Франции.

Хотя в зрительном зале было всего 14 мест, содержание театра стоило дорого. Его закрыли и представления перенесли из Версаля в новый дворец Помпадур в Бельвю, построенный в 1748 - 1750 гг., где и состоялись четыре театральных сезона. Построили новый большой театр и в Версале, но от его использования из-за непомерных расходов тоже пришлось отказаться.

Дипломатия фаворитки - поклонение Людовику как божеству, лесть, слезы и истеричные сцены - увенчалась полным успехом. Жанна-Антуанетта добилась доверия короля и стала неотъемлемой частью его нового образа жизни. "Она обладала исключительной способностью, терпением и разумом, - отмечают Гонкуры, - для того, чтобы если не в полной мере развлечь короля, то ласкать его, смягчать и развлекать, облегчать его беды"25. С ней Людовик не испытывал ни застенчивости, ни тревоги. Он верил фаворитке, которая, казалось, живет только его интересами и заботами, и Помпадур получала все большую власть над монархом и над королевством. Любовница стала деловой женщиной - правительницей. В ее будуаре, можно сказать, размещался совет министров. Церемония пробуждения использовалась для аудиенций. Люди, толпившиеся у Помпадур, получали высокие назначения, в том числе министерские, генеральские, посольские должности, для занятия которыми часто не имели ни способностей, ни знаний. Ее влияние распространялось на государственный аппарат, армию и флот, на парламент.

Покровительство Людовика XV определяло привилегированное положение фаворитки при дворе в Версале, но не гарантировало ее от интриг королевской семьи. Лидером семейной оппозиции был дофин (он умер, не наследовав престола). Дофин ненавидел Помпадур. Для этого у него были не только политические, но и личные мотивы. Интересы наследника и фаворитки нередко сталкивались при дележе доходных должностей, земельных владений, дворянских и воинских званий. Например, когда в марте 1747 г. в полку дофина оказался вакантным пост командира и Помпадур хотела назначить своего человека, военный министр сообщил ей, что у дофина уже есть кандидатура. Она уступила, однако протеже наследника престола пришлось заплатить за полк необычно большую сумму - 80 тыс. ливров. А когда дофин захотел возглавить армию, Помпадур, усмотревшая в этом желание сына добиться популярности в ущерб отцу, сорвала замысел дофина, по ее словам, "старевшего и истощенного разумом в том возрасте, когда мужчины еще сохраняют силу".

Дофин и его сестры порицали отца, ругали фаворитку, оскорбляли ее. Сидя рядом с ней во время охоты в одном экипаже, они хранили ледяное молчание. Сдержанную в отношении маркизы позицию, как это ни парадоксально, занимала лишь униженная и оскорбленная королева, Мария Лещинская, единственная дочь свергнутого с трона польского короля Станислава.

После изгнания из Польши Мария испытала все беды и превратности судьбы. В начале 1719 г. Лещинские поселились в скромном доме в Эльзасе. Имущество их было конфисковано, драгоценности заложены. Из Польши помощи не поступало - родственники изгнанников о них забыли. Деньги от французского короля они получали нерегулярно, приходилось без конца напоминать о них министрам в Версале. Переговоры о бракосочетании Марии с Людовиком XV шли два с половиной года. Ради нее французы расторгли согласованный брак с испанской инфантой, которая уже три года жила во Франции, но была слишком молода для замужества. Инфанту вернули в Мадрид. Испанцы чувствовали себя оскорбленными. Скандал дошел до разрыва союза Франции и Испании.

Брак Людовика XV оказался удачным, хотя Мария была на семь лет старше мужа. Она родила ему десять детей. Сын и две дочери умерли. Королева вряд ли была счастлива. Она постоянно испытывала денежные трудности. Король, тративший миллионы на фаворитку, неохотно и редко финансировал жену. Когда у нее оставалось "последнее су", она обращалась к сыну и дочерям, но, увы, не всегда получала от них помощь. Фаворитку королева считала умной, осторожной, способной к компромиссам интриганкой, с которой можно договориться. Она часто повторяла, что если уж у короля имеется любовница, то любой другой она предпочитает мадам Помпадур.

Жанна-Антуанетта, отлично разбиравшаяся в запутанных отношениях при дворе и в королевской семье, тоже не испытывала к королеве враждебных чувств и рассчитывала на ее лояльность. "Я всегда проявляла к королеве самое глубокое уважение, - писала она, - но королева никогда не могла мне простить мои отношения с королем". И далее: "Это была добрейшая польская душа, возможно, немного буржуазная"26. Любопытное замечание. Фаворитка, вышедшая из буржуазии, критически оценивает собственную среду!

К началу 50-х годов Помпадур прочно закрепила свое положение при версальском дворе и определила отношения с королевской семьей. Придворная аристократия вынуждена была мириться с тем, что безродная Жанна Пуассон стала маркизой (1745 г.), герцогиней (1752 г.) и придворной дамой (1756 г.). Королевская семья негодовала и злословила, но фактически взяла фаворитку под свою защиту, открыла ей доступ к государственным делам и государственной казне. Жанна-Антуанетта решила утвердить свое влияние в Совете короля и в правительстве, среди министров. До сих пор ни одна из королевских фавориток подобных амбициозных задач перед собой не ставила, а если и ставила, то не сумела добиться таких огромных успехов, как маркиза де Помпадур.

Главным органом законодательной, исполнительной и судебной власти монархического режима во Франции был королевский, или государственный, Совет, руководивший всей административной системой страны. Премьер-министра не было. В Совете заседали министры: канцлер, генеральный контролер и четыре госсекретаря - иностранных дел, военных дел, флота, дома короля. Все они, как правило, были разобщены и противоречивы в своих суждениях. Военный министр д'Аржансон писал в 1749 г.: "Никогда министры не были так разделены, как в настоящее время. Каждый в равной мере хозяин у себя. Каждый, кто работает с королем, в равной мере министр, и без малейшей субординации одного в отношении другого. Если они договариваются, то это случайность, и никогда суверен их не примиряет. Самый маленький департамент так же независим в своем районе, как и самый большой"27.

Понимание с министрами, избалованными слабостью и безволием короля, Помпадур найти было нелегко. Каждый из них имел свои особенности, которые нужно было учитывать. Министр Морепа, хорошо информированный политик, все видел, все читал, все знал и всем пренебрегал. Такова оценка известного историка П. де Нолака. Военный министр граф д'Аржансон, человек холодный, решительный, реалистически мыслящий, разделял взгляды королевской семьи. Королева полностью ему доверяла, никогда не забывая о том, что именно д'Аржансон первым при французском дворе заметил в Виссембурге скромную польскую аристократку Марию Лещинскую. Военный министр являлся для королевской семьи и важным источником информации. Его курьеры доставляли сведения о важнейших событиях на театрах боевых действий. Среди доверенных лиц королевы были и высшие иерархи католической церкви во Франции, например кардинал Тансен. Она поддерживала контакты с провинциальными епископами, приезжавшими в столицу по делам своих епархий.

В итоге гибких дипломатических отношений с министрами, используя различные средства влияния, фаворитка добилась нужного ей результата. "Трое из этих министров были в моем полном распоряжении, а другие не осмеливались мне противиться. Единственная оппозиция, с которой я встречалась, исходила от королевской семьи, особенно от дофина - святоши, которого возмущала привязанность его отца ко мне". Однако, замечала Помпадур, "я не могу упрекнуть себя в том, что возбуждала недовольство короля против дофина: антипатия Людовика XV к сыну существовала задолго до моего появления"28.

Если выпады дофина Помпадур вынуждена была терпеть, то непокорных министров она усмиряла или отправляла в отставку. Но в ряде случаев это была позиционная война, например, с маршалом Ришелье, одержать победу в которой маркизе так и не удалось. Ришелье, человек влиятельный и смелый, был опасен для Помпадур. Он не скрывал своего негативного к ней отношения, а в своих "Мемуарах" писал: "Мадам Помпадур, фаворитка недостойная доброты короля, возводит в звания и должности людей без достоинств и талантов, тем самым загодя готовя дезорганизацию французского правительства и такой уровень развращенности двора, который неизвестен нашей истории. Именно со времени ее появления при дворе начинается полная деградация нравов прежнего правительства"29.

Сам маршал не имел особых заслуг - ни военных (на полях сражений), ни дипломатических (на посту посла), ни научных (как член Французской академии). У Ришелье была репутация покорителя женских сердец. Его любовницы-аристократки заботились о служебном положении маршала. Конфликт с Помпадур начался с малого. Ришелье, патронировавший театр в Версале, решил, что все расходы должны оплачиваться только после его подписи. Помпадур взбунтовалась. Она обратилась с жалобой к королю, и бестактной инициативе Ришелье не дали хода. Однако на ее требование об отставке маршала Людовик XV иронически заметил: "Вы не знаете Ришелье. Если вы выгоните его в дверь, он вернется через камин". Злопамятный маршал впоследствии свел счеты с занимавшей во дворце "чужое место" "ничтожной буржуазкой", отклонив план женитьбы своего сына герцога Фронзака на дочери Помпадур от первого брака Александрине д'Этиоль.

Вообще, с военными отношения у маркизы налаживались трудно. Однажды король посоветовал маршалу д'Эстре посетить Помпадур. Д'Эстре сделал это в своеобразной форме. Явившись к маркизе, он заявил: "По приказу короля я пришел высказать вам мое почтение. Но я прекрасно знаю, какие чувства вы испытываете ко мне. Я не страшусь этих чувств, так как глубоко верю в справедливость короля - моего патрона"30. Маршал произнес все это резким командным тоном и, не дожидаясь ответа, вышел. Фаворитка была оскорблена до глубины души.

Борьбу за власть над министрами Помпадур начала с самой сложной и взрывоопасной сферы государственного управления - финансовой. Богатство было целью ее жизни. Она хотела не только использовать опыт обогащения своих предшественниц, но и превзойти их. Поэтому, едва поселившись в Версале, Помпадур запросила мемуары летописцев двора Данжо и Сен-Симона и потребовала от короля, чтобы она пользовалась теми же преимуществами, что и ее предшественницы.

ЦЕЛИ ПОМПАДУРИЗМА - БОГАТСТВО И ВЛАСТЬ

В начале любовной связи Людовик XV установил фаворитке ренту в 60 тыс. ливров, но уже через несколько месяцев эта сумма возросла до 160 тыс. Так было положено начало фантастическому богатству маркизы де Помпадур. В 1751 г. оно уже исчислялось 130 млн. ливров. Провинциальная дворянка мадам д'Этиоль разбогатела невероятно, даже по меркам крупной буржуазии. Но и этого ей было мало. Она писала: "Я хотела иметь полную свободу заимствований в казне короля, чтобы вознаграждать новые таланты и оплачивать услуги моих друзей"31. Иными словами, фаворитка хотела получать деньги из казны свободно и неограниченно в любое время.

Исторические предпосылки для неограниченной "финансовой свободы" имелись. Со времен Франциска I (1494 - 1547) государственная казна и королевская казна составляли одно целое. Король посылал за своей подписью требование денег. Цели расходов не указывались. "Чрезвычайные расходы" с 10 млн. ливров уже при Людовике XIV достигли 100 млн. При Людовике XV эта цифра еще возросла. А что касается Помпадур, то она к концу своего правления в Версале стоила Франции 36924140 ливров, т.е. 720 млн. франков по курсу 1983 г. Ни одна из королевских любовниц в истории Франции не имела такого количества дворцов, земельных владений, как Помпадур. Согласно описи расходов с 9 сентября 1755 г. по 15 апреля 1764 г. в разделе "Строения" числились: дворец в Кресси, дворец Оне, имение в Версале "Ла Сель", "Эрмитаж" (в парке Версаля), дворец Бельвю (между Севром и Медоном), отель в Версале, отель в Компьене, "Эрмитаж" в Фонтенбло, отель Эврё в Париже. Не жалела казенных денег фаворитка не только на дворцы, но и на себя лично. По данным архивов Версаля Помпадур истратила за 20 лет на безделушки 1,3 млн. ливров, на питание - 3,5 млн., на спектакли и праздники - 4 млн., на лошадей и экипажи - 3 млн., на прислугу - 1,2 млн. ливров. Персонал Помпадур насчитывал 57 человек. Среди них особое место занимал прокурор в Париже Коллен. Он пользовался полным доверием Помпадур, по ее просьбе продал свою должность и стал верным сотрудником маркизы.

Огромные казенные деньги были главным источником богатства Помпадур, но не единственным. Она активно торговала должностями и званиями. Толпа просителей поджидала Помпадур на лестнице, как ждут министра в его приемной. Она занималась раздачей званий, назначениями на высокие посты. За время ее пребывания в Версальском дворце ни один генерал не получил этого звания без ее участия. "Все открыто обращались к ней", - отмечает д'Аржансон32. Она продавала воинские части, командные должности, ордена, звания, пенсии. В период обновления штата сборщиков налогов Помпадур назначила 12 верных ей генеральных откупщиков и 200 их заместителей. Маркиза получала доходы и от торговых операций, например, от экспорта зерна.

В финансовом и торговом мире у нее были надежные представители - банкиры братья Пари, сыновья трактирщика - Антуан, Монтань, Дюверне, Монмартель, - которых она знала с детства. Используя свое влияние и власть, фаворитка позволяла банкирам чудовищно наживаться. Сама она лишь сдержанно отмечала "прозорливое администрирование моего друга Пари, которому я доверила общее руководство снабжением армии"33. Фактически речь шла о большем. Маркиз д'Аржансон, брат военного министра и сам министр иностранных дел, писал: "Братья Пари стремятся управлять всем государством с помощью финансов, а финансами - посредством кредитов, т.е. путем разрушения государства, подавления экономики, роста расходов. Я сам это испытывал в течение тех двух лет, когда руководил министерством. Они постоянно осуждали меня за чрезмерную экономию средств короля в ходе его переговоров, советовали мне соглашаться на самые большие расходы и всегда были готовы дать огромные средства иностранным государствам, так как при этом хорошо зарабатывали"34.

Помпадур с прибылью для себя участвовала в финансовых операциях братьев Пари. С ними связано и первое крупное сражение фаворитки с одним из непокорных ее воле министров Людовика XV - генеральным контролером финансов Филибером Ори, бывшим интендантом Лилля, возглавлявшим финансовое ведомство с марта 1730 г. У Ори была безупречная деловая репутация "финансового кудесника", король ему полностью доверял. Борьбу с Ори Помпадур, только в 1745 г. поселившейся в Версале и еще не имевшей связей при дворе, считали безнадежной, тем не менее она одержала победу.

Ори повел наступление на фаворитку по двум основным направлениям. Во-первых, он попытался ограничить непомерные расходы Помпадур и, во-вторых, возражал против поставок братьями Пари продовольствия для армии. В ответ банкиры, опираясь на поддержку фаворитки, заявили, что, если Ори не будет уволен, они прекратят вести дела с казначейством.

Фаворитка не бездействовала. По ее указанию на Ори был собран обширный компромат. Его обвиняли в том, что своего молодого племянника он назначил интендантом в Париже, что его шурин стал премьер-министром короля Польши в изгнании (в Люневилле), другой родственник - послом, а еще один - командиром полка в Лотарингии, что 12-летнему сыну польского премьер-министра он дал аббатство.

Король, хорошо относившийся к своему министру финансов, все-таки предложил ему уйти в отставку по состоянию здоровья. Такая же судьба через четыре года постигла и многолетнего государственного секретаря, министра флота Морепа. Это был орешек покрепче Ори. Король знал его с детских лет. У него были доверительные отношения с королевой и дофином. Морепа ненавидел Помпадур и не скрывал этого. Известна сцена, когда маркиза просит короля отозвать ордер на арест одного из ее друзей. Король сразу соглашается. Помпадур повторяет свою просьбу Морепа. В ответ следует реплика: "Я получаю приказы только от его величества". Людовик тут же говорит: "Делайте то, что хочет мадам"35. Своей цели фаворитка добилась, но министр поставил ее на место, унизил. И она этого не забыла.

Морепа был активен. Он высмеивал буржуазные нравы Помпадур, писал злобные памфлеты. В ответ маркиза обвиняла министра во всех смертных грехах, даже в стремлении ее отравить и упорно требовала его ухода, но король колебался. Тогда Помпадур подготовила записку, в которой Морепа обвиняли в развале французского флота. В конце концов в апреле 1749 г. он ушел в отставку и уехал в свое имение в Бурже.

Между тем "рифмованные атаки" на Помпадур не прекратились. Автора искали и нашли. Им оказался дворянин по имени Рессегье. Его лишили офицерского звания и без суда приговорили к 20 годам тюремного заключения, а после отбытия наказания - к изгнанию из королевства.

"Подчинение министров" закончилось полной победой фаворитки. Новая конфликтная ситуация возникла в январе 1757 г. в связи с покушением на Людовика XV некого Дамьена, простолюдина, близкого к иезуитам.

Покушение на короля изменило обстановку при французском дворе. Раненого монарха окружила вся семья, словно стеной отгородив от внешнего мира. Д'Аржансон не пускал Помпадур в королевские покои. В Совете председательствовал дофин. После ранения король впал в глубокую меланхолию, хотя рана была неопасной. Уже 11 января он встал с постели, но не выходил из своих апартаментов, принимал только самых близких людей и ни разу не произнес даже имени Помпадур. В конце концов под давлением семьи король уступил, и был отдан приказ - подготовиться к отъезду фаворитки. Кучеры не отходили от своих экипажей.

В течение часа у Помпадур шел "военный совет" с участием ее ближайших друзей: Берни, Субиза, жены маршала Мирепуа. Обсуждали вопрос: что делать? Решили не отступать и никуда не уезжать. Как показали дальнейшие события, это было правильное решение. Мало того, очень скоро Помпадур сумела использовать ситуацию, чтобы избавиться от неугодных ей министров, прежде всего от Машо, предавшего ее.

Сообщить Помпадур об ее изгнании из Версаля было поручено д'Аржансону. Однако изощренный в придворных интригах министр, решив, что поскольку рана короля неопасна и он скоро снова вернется к фаворитке, с согласия короля передал эту миссию Машо д'Арнувилю, сменившему Ори на посту генерального контролера финансов, а затем ставшему министром флота. Выслушав Машо, Помпадур была потрясена тем, что именно Машо, который "был обязан ей всем, что имел", выступил против своей "покровительницы". Эти слова фаворитки отвечали реальности, как и ее утверждение, что она пыталась защищать министра от народа, считавшего генерального контролера главным виновником нищеты в провинции. Она хотела сделать Машо премьер-министром. Таким образом, у Помпадур были все основания рассчитывать на поддержку своего протеже, а он ответил ей черной неблагодарностью.

Машо давно проводил двуличную политику. С одной стороны, он был ставленником Помпадур, вел дела фаворитки, прежде всего денежные, пользуясь полным ее доверием. С другой стороны, он поддерживал отношения с ее врагами. Его любовница Сен-Флорентен была близка к королеве, а друзья поддерживали Морепа. Дружеские отношения с опальным министром связывали и самого Машо.

Людовик XV с трудом согласился на отставку Машо. Он писал своей любимой дочери герцогине Пармской: "Они столько сделали, чтобы вынудить меня уволить Машо, человека моего сердца. В этом случае я никогда не утешусь"36. Как это часто бывает с людьми слабохарактерными, Людовик жестоко обходился с теми министрами, генералами, дипломатами, с которыми расставался. Они отправлялись в ссылку и из нее уже не возвращались. Король не желал их видеть. Он был приучен к интригам и лицемерию, отвечавшим глубинным чертам его характера. Машо оказался исключением из общего правила. Король отправил его в отставку в достойной форме и с большой пенсией в 20 тыс. ливров.

Иначе обошелся он с военным министром д'Аржансоном. Адресованное ему в тот же день письмо короля было резким по тону и не содержало упоминаний о каких-либо денежных компенсациях. Д'Аржансон отправился в свое имение в Орм и там оказался фактически в заключении. Даже болезнь не изменила его положения изгнанника. Экс-министр терял зрение, и врачи рекомендовали ему лечение в Париже. Согласие короля было получено только после смерти Помпадур.

Отставка д'Аржансона была для фаворитки еще более трудным делом, чем изгнание из Версаля Машо. Д'Аржансон был политиком с большим опытом, с многолетним пребыванием у власти. Людовик XV доверял ему настолько, что после покушения Дамьена отдал ключи от хранилищ своих секретных бумаг. Д'Аржансон ладил и с дофином, и с окружением королевы. Помпадур долго боролась с влиятельным министром. Она лавировала и, выигрывая время, через Берни предложила своему противнику политическое перемирие. Протянутая д'Аржансону рука повисла в воздухе. Противоречия между фавориткой и военным министром становились все более острыми. Целью д'Аржансона была должность главы правительства. Но ее практически занимала Помпадур. По ее указаниям министр проводил военную реформу, но от него зависели назначения в армию, воинские звания, награды. Помпадур неоднократно обращалась к д'Аржансону с просьбами, но всегда получала отказы. Они были особенно болезненными для фаворитки, когда затрагивали ее сугубо личные интересы. Так, д'Аржансон помешал ее кузену Феррану занять пост руководителя почтового ведомства, вмешивался в организацию развлечений короля - в дела "интендантства развлечений". Тайная война перерастала в ненависть.

Решающее столкновение произошло через несколько дней после покушения на короля. Помпадур пригласила к себе интенданта почт Жанеля и посоветовала ему в письмах, передаваемых королю, исключать любые упоминания о покушении Дамьена. Жанель сообщил о своей беседе с Помпадур д'Аржансону. Министр пригрозил почтовому чиновнику Бастилией, если тот примет предложение фаворитки. Как писал Берни, "д'Аржансон считал предложения маркизы последними усилиями утопающей, хватающейся за соломинку"37. Помпадур решилась на визит к д'Аржансону. Он заявил, что приказал Жанелю сообщать королю только правду, свою позицию он не изменит и удивлен, почему маркиза занимается делами, которые касаются только министра. Тогда Помпадур заявила: "Уже давно я знаю ваше отношение ко мне и вижу, что ничто не сможет его изменить. Не знаю, чем все это кончится, но, несомненно, один из нас - вы или я - должен будет уйти"38. Уйти, как уже отмечалось, пришлось д'Аржансону.

Долгая борьба фактически за пост премьер-министра закончилась победой Помпадур. Ее часто упрекали в том, что она не владела искусством управления, не умела подбирать людей. "Самая большая трудность, возникшая с властью маркизы, заключалась в абсолютной зависимости от нее министров. Она их выбирает, воспитывает и низвергает по своему капризу. Известно, что власть, исходящая из нечистого источника, позволяет себе действия, противоречащие интересам государства", - писал историк Сулави39. Зависимость министров от короля или от его ближайших доверенных лиц характерна для абсолютистского государства, но это вовсе не означает, что зависимый министр обязательно человек бесталанный. Подтверждением тому является деятельность двух государственных деятелей, которым Помпадур открыла дорогу к власти - кардинала Берни и герцога Шуазеля.

Берни родился в 1715 г. Он был аббатом, но духовный сан не помешал ему стать поэтом, любителем развлечений и поклонником женщин. В семью Жанны он был вхож задолго до того, как она стала мадам д'Этиоль. В творческих способностях Берни Жанна-Антуанетта убедилась, когда в 1745 г., на заре ее знакомства с королем, Людовик, находившийся в армии, посылал оттуда письма своей новой возлюбленной. Их было много - около 80. Письма его величества требовали пылкого и романтического стиля. Тут и раскрылся талант Берни. Помпадур его оценила и пристроила аббата при дворе. Он имел свое постоянное место в Версальском театре, получал пенсию в 1750 ливров и жил в небольшой квартире в Тюильри. Берни при дворе знали, но известность не приносила денег. Аббата душили долги. Он решил, что самый короткий путь к богатству - дипломатическая работа. Берни помог случай: освободился пост посла Франции в Венеции. Энергичное вмешательство Помпадур быстро завершилось положительным результатом. 7 ноября 1751 г. д'Аржансон сообщил о назначении аббата послом в Венеции, сопроводив это сообщение ироническим комментарием: "Аббат Берни - светлый ум Академии, с его томным видом, пишущий стишки, которым удалось избежать его лени, высокомерный, ничтожный человек, любящий бодрствовать в обществе прекрасного пола и вставать в полдень, к тому же не имеющий состояния"40.

Мнение д'Аржансона оказалось предвзятым. Уже первые донесения Берни из Венеции свидетельствовали об аналитическом складе его ума, способности ясно изложить то, что он видел, слышал, чувствовал и понял, хотя прежде он никогда не читал и не подписывал ни одного дипломатического документа. От патриарха Венеции Берни получил звание дьякона и по возвращении в Париж стал государственным советником по церковным делам. В качестве награды он получил аббатство Сен-Арну с рентой в 50 тыс. ливров.

В Версале активность и прозорливость посла в Венеции заметили и оценили. В сентябре 1755 г. Берни был назначен послом в Испании. За несколько дней до отъезда в Мадрид Людовик XV по настоянию Помпадур поручил аббату ответственные переговоры с австрийскими дипломатами о принципиально новых отношениях между Францией и Австрией, изменивших международную ситуацию в Европе. Это было высокое назначение, выдвинувшее Берни на первый план французской политики. Он стал членом королевского Совета, министром иностранных дел.

Для Берни, несмотря на его здравый смысл, переговоры с австрийцами были психологически трудным делом. По воспитанию и образованию, по дипломатическому опыту он являлся убежденным антиавстрийцем, сторонником традиционной французской политики в Европе. Конечно, аббат был предан своей покровительнице, но не слепо, не фанатично. Он опасался реакции государственных деятелей и шока со стороны общественного мнения в ответ на столь крутые перемены во внешней политике страны. Несмотря на противоречия с Помпадур, аббат, как уже говорилось, энергично поддерживал фаворитку в трудные для нее дни января 1757 г. Он убеждал Помпадур не принимать поспешных решений. "Прежде чем покинуть двор, вы должны дождаться приказа короля. К тому же вы хранитель государственных секретов, писем его величества. Вы не имеете права располагать собой", - говорил Берни41. Своих настроений он не скрывал и от короля, заявляя, что отъезд маркизы из Версаля нанесет ущерб государственным делам в то время, как венский двор, добиваясь союза, обращается к ней. Берни даже заявил о своей отставке, если ему вдруг придется работать с "другой женщиной, не имеющей в отношении него тех прав, которые дают дружба и признательность"42. Помпадур осталась в Версале. Это была ее победа над королевской семьей. Но в отношениях маркизы с Берни вскоре появилась трещина. В 1758 г. разрыв стал неизбежным и завершился отставкой Берни.

Среди государственных чиновников и военных, входивших в клан Помпадур, - министров, губернаторов, послов, генералов, которым она в своих интересах открыла дорогу к власти и богатству, - особое место занимает граф Этьен Стенвиль (позже - герцог Шуазель). Он стал ведущей фигурой в лагере Помпадур при авантюрных обстоятельствах, которыми так богата ее биография.

Неутомимый в своем стремлении низвергнуть Помпадур с ее "трона", д'Аржансон подыскал для короля новую фаворитку - молодую графиню Шуазель-Романе. Началась очередная любовная история. Король написал графине письмо, и она ознакомила с его содержанием своего родственника Стенвиля. Он числился скорее в стане врагов Помпадур, нежели ее друзей, но, решив использовать ситуацию в своих интересах, передал ей письмо Людовика. Помпадур устроила королю бурную семейную сцену, и претендентка была изгнана из Парижа. Услуги такого рода не забываются: Шуазель на многие годы сделался соратником Помпадур, исполнителем ее воли и решений. Для этого он обладал всеми необходимыми качествами: дипломатическим и военным опытом, гибким, изворотливым умом, твердой волей, непомерными амбициями. И, наконец, он был независим в финансовом отношении, так как его жена обладала большим состоянием.

Шуазель оказался волевым и талантливым политиком, но его буквально пожирало честолюбие. Помпадур помогала ему удовлетворять жажду власти. При ее поддержке он стал послом в Риме, затем в Вене, а в октябре 1758 г. сменил Берни, отправленного в отставку, на посту министра иностранных дел. Неблагоприятный для Франции ход Семилетней войны потребовал централизации управления ее вооруженными силами. В 1761 г. Шуазель был назначен госсекретарем по военным и морским делам. Он завершил свое пребывание у власти присоединением к Франции Лотарингии в 1766 г. и приобретением Корсики в 1768 г. Общественное мнение порицало Шуазеля за его любовь к роскоши, оскорблявшей достоинство "среднего человека". Но это ни в коей мере не отменяет того факта, что "король Шуазель", как его звали при дворе, был самым блестящим государственным деятелем эпохи Людовика XV, в выдвижении которого и его долгом пребывании у власти Помпадур сыграла решающую роль.

ОТНОШЕНИЯ ПОМПАДУР С ЦЕРКОВЬЮ И ЭНЦИКЛОПЕДИСТАМИ, С ДЕЯТЕЛЯМИ КУЛЬТУРЫ И ИСКУССТВА

Жанна-Антуанетта была политиком с широким кругозором. Ее интересовали не только вопросы войны, мира, торговли, но и внутренней жизни Франции, особенно Парижа. Информацию она получала из надежного источника - от префекта парижской полиции Берье, который был послушным орудием фаворитки, ее доверенным лицом.

С именами Берье и Помпадур связаны народные выступления конца 40-х - начала 50-х годов XVIII в., спровоцированные чересчур активной деятельностью префекта. Префектура запретила для распространения книги, противоречащие религии и "добрым нравам". Такая формула открывала неограниченный простор для полицейского произвола. Берье ввел жесткие правила чистоты улиц, содержания лошадей в столице. Но особое возмущение вызвал ордонанс полиции, направленный против бродяг и нищих. Их хватали на улицах, отдавали в матросы, высылали в Канаду и Луизиану. Поводов для народного гнева было предостаточно. Взрыв негодования произошел, когда полицейские украли ребенка, рассчитывая получить выкуп от матери. За нее вступились жители Сент-Антуанского предместья. В это же время неподалеку от места происшествия полицейские задержали нищего мальчика. Тот стал кричать, толпа бросилась к дому Берье. Его вовремя предупредили, и он сбежал. Были вызваны гвардейцы, мушкетеры, швейцарцы-наемники. Мятеж длился три дня. Многих парижан повесили, бросили в тюрьмы.

Король по совету Помпадур сделал жесткие выводы. Он отказался от полудобровольной охранной службы и сформировал 12 рот (10 пехотных и 2 конных), следивших за порядком в Париже. Перевооружили гарнизон Бастилии (800 человек), ее пушки вместе с пушками Венсенского замка были наведены на мятежные предместья Сент-Антуан и Сент-Марсель. Построили три казармы в стратегически важных пунктах города. Как писал Александр Дюма, "1750 уже таил в себе 1789"43.

Ко времени парижских волнений положение Помпадур при дворе изменилось - ее отношения с королем стали чисто дружескими. Специальный коридор, соединявший апартаменты любовников, был замурован. После прекращения любовной связи с Людовиком Помпадур сделалась подчеркнуто благочестивой. Каждый день она присутствовала на молебне в церкви в свите королевы. В великий пост трижды в неделю не ела мяса, читала религиозные книги. Часто молилась на могиле дочери (та умерла от перитонита в 1754 г., в десятилетнем возрасте). Помпадур даже перестала посещать театр.

К благочестию ее склонял Машо. По его совету духовником Помпадур стал иезуит Сасси, управлявший делами иезуитского ордена во Франции. По его настоянию маркиза написала письмо д'Этиолю, своему бывшему мужу, с предложением восстановить семейные отношения. Но для супруга, познавшего и муки ревности, и прелести личной свободы, об этом не могло быть и речи. Иезуиты выяснили и мнение Людовика XV. Оказалось, что Помпадур ему "необходима для счастья в жизни и для ведения его дел, что она единственная осмеливается говорить ему правду, столь полезную для королей". Мало того, Людовик обратился к жене с просьбой дать согласие на назначение Помпадур ее придворной дамой. Мария Лещинская согласилась, правда, не безвозмездно: один из ее ближайших друзей получил маршальский жезл.

Ставшая набожной Помпадур тайно обратилась с письмом в Ватикан, к папе. Она писала о своих чувствах, о своей вере, о новых дружеских отношениях с королем. За поведением Помпадур и действиями Людовика XV внимательно наблюдали иезуиты - и при папском престоле, и в Париже. При этом деятельность фаворитки в сфере политики и управления постоянно подвергалась критике. Помпадур, реагируя на нее, писала Шуазелю: "Партия религии, к которой я примкнула после очень долгих и зрелых размышлений, обвиняет меня в тонкости, ловкости, предусмотрительности и даже в лживости. А я только бедная женщина, которая десять лет ищет счастья и считает, что нашла свою любовь"44.

Несомненно, что "бедная женщина" обладала всеми названными и многими другими деловыми способностями, благодаря которым она с 9 февраля 1756 г. находилась на службе у королевы в качестве ее придворной дамы. Должность была престижной, и положение маркизы укрепилось, чему способствовало и ее внешне доброжелательное отношение к католической церкви во Франции.

Среди врагов Помпадур заметную роль играл архиепископ Парижа Бомон. Он видел в фаворитке противницу религии и ее служителей, особенно иезуитов. Для Бомона, королевы, дофина и их окружения маркиза была злейшим врагом всех, кого они считали своими союзниками. Помпадур знала о настроениях парижского владыки и пыталась привлечь его на свою сторону. Король предложил архиепископу кардинальскую шапку. Однако Бомон хотел большего: получения кардинальского сана и одновременно сохранения поста архиепископа Парижа. Такая задача оказалась для Помпадур неразрешимой. Разумеется, враждебность к ней Бомона была объяснима, учитывая образ жизни фаворитки и активность ее многочисленных врагов среди придворной аристократии и высшего чиновничества. Но особенно нетерпимым для церковных иерархов было отношение Помпадур к таким важным для духовенства вопросам, как судьба церковных имуществ и налогов. В связи с налоговой политикой Машо, сменившего Ори на посту генерального контролера финансов, она, например, писала: "Я нашла отличное средство восстановить финансы, истощенные войной и плохим управлением генеральных контролеров: следует отобрать у духовенства все имущество, которым оно сообща владело"45.

Машо ввел 20-процентный налог со всех классов и слоев населения, не исключая привилегированных сословий - дворянства и духовенства. Церковь оказала решительное сопротивление, и король пошел на уступки. В декабре 1751 г. "налог Машо" был отменен. Церковные доходы - огромная сумма в 150 млн. ливров в год - остались неприкосновенными. Церковь, как и раньше, продолжала откупаться от казны "добровольными дарами", значительно меньшими, чем налог Машо. Людовик считал себя победителем: он оправдался перед церковью и рассчитывал получить индульгенцию для своей внебрачной жизни.

Открыто в финансовую войну Машо с епископами и иезуитами Помпадур не вмешивалась, наоборот, она неизменно подчеркивала свою лояльность по отношению к церкви. Вместе с тем она внимательно наблюдала за всеми перепетиями конфликта между королевской властью и орденом иезуитов, лично хорошо зная действующих лиц.

В центре громкого скандала, неожиданно вспыхнувшего далеко от Парижа, оказался уже упоминавшийся руководитель иезуитов во Франции Сасси. Речь шла о крупной финансовой афере с участием иезуитов. На острове Мартиника успешно вел дела иезуит Ля Валетт. Ему завидовали. Жалобы на него доходили до короля, но орден неизменно поддерживал Ля Валетта и дал ему власть над многими островами - Доминикой, Мари-Галантом, Гренадой, Сен-Люси, Сент-Винсентом. Ля Валетт повсюду открыл свои конторы. У него были деловые связи с Бордо, Марселем, Ливорно, Амстердамом. Иными словами, фирма Ля Валет была вне всяких подозрений. И братья Лионе и Гуфр, известные предприниматели из Марселя, приняли от Ля Валетта векселя на 1,5 млн. ливров, ожидая товаров на 2 млн. Но в это время Англия начала войну на море. Братья обанкротились, хотя их оборот составлял до 30 млн. ливров в год. Это был удар по всей торговле Франции. Братья обратились к генералу иезуитов Сасси. Иезуиты не признали долгов Ля Валетта. Тогда кредиторы передали дело в суд. Решение от 8 мая 1761 г. обязало генерала Сасси компенсировать все убытки марсельцев. Кроме того, суд запретил прямо или косвенно заниматься любыми видами торговли, запрещенными церкви законодательством и административными решениями. Иезуиты подчинились, они решили платить. Гатен, генеральный прокурор миссий иезуитов в Америке, за 8 - 9 месяцев нашел для оплаты 1,3 млн. ливров. Французы мстили последователям Игнатия Лойолы (основателя ордена иезуитов в Париже в 1534 г.) за религиозный фанатизм, духовное насилие, за настойчивое утверждение во Франции неограниченной власти Ватикана.

Наряду с вопросами торговли, между парламентом Парижа и духовенством существовали острые противоречия по вопросам образования, духовной жизни и т.д. Помпадур занимала осторожную позицию. Она советовала королю балансировать между двумя лагерями, не отказывая от поддержки ни одному из них, чтобы иметь возможность быстро определиться в случае необходимости. "Я верю, что иезуиты - честные люди, но нельзя, чтобы ради них король пожертвовал парламентом в тот момент, когда он ему так необходим"46, - писала Помпадур по поводу конфликта церкви, иезуитов и парламентской оппозиции, в которую была втянута и королевская власть.

Особую остроту конфликт приобрел в связи с проблемой последнего причастия. По решению епископов духовные лица при последнем причастии умирающего должны были требовать свидетельство об отпущении грехов, данное священником, верным папской булле Унигенитус. Эта булла была направлена против учения голландского богослова XVII в. Янсения, непримиримого врага иезуитов.

22 марта 1752 г. аббат в Сент-Этьендю Мон по фамилии Буетен отказал в последнем причастии 75-летнему Лемеру, не имевшему свидетельства об отпущении грехов. Лемер успел послать жалобу в Париж. Верховный суд вызвал Буетена для объяснений. Тот не явился. Суд оштрафовал непокорного аббата и обратился к архиепископу Парижа с призывом не допускать таких случаев. В дело вмешался король. Он заявил, что его Совет отменил решение суда и впредь сам будет заниматься подобными делами. 27 марта суд подтвердил свою позицию. На следующий день Лемер умер без причастия. На его похоронах собралось свыше 10 тыс. человек. Людовик XV отступил и после обсуждения на Совете встал на сторону парламента. А Верховный суд, продолжая свою линию, под угрозой преследования за нарушения "общественного спокойствия" запретил священникам в их проповедях даже упоминать слово "янсенисты".

Напряженность в обществе не спадала. Большинство кюре в Париже продолжали требовать от умирающих свидетельство об отпущении грехов. Дело доходило до того, что духовников, направлявшихся к умирающим, сопровождали приставы. В провинции суды по примеру Парижа преследовали священнослужителей, сохранявших верность папской булле.

В феврале 1757 г. король запретил парламентам рассматривать дела об отказе от причастия, поручив их ведение только своему Совету. Однако парижский парламент отказался зарегистрировать грамоты короля. А только регистрация и могла придать им силу закона. Людовик XV решил прибегнуть к силе. В ночь с 8 на 9 мая королевские мушкетеры с ордерами на арест появились в домах одного за другим судей и потребовали, чтобы те в 24 часа выехали из Парижа в указанное в документе место. Список этих мест был длинным: Пуатье, Ангулем, Клермон-Ферран, Шомон-сюр-Марн и многие другие города. Четырем наиболее активным противникам власти дали на сборы четверть часа. Они должны были отправиться в крепости со зловещей репутацией - Мон-Сан-Мишель, остров Маргариты и т.д. Но это была пиррова победа монарха. Парламенты в провинции поддержали Париж и отказывались заседать. Правосудие в стране было парализовано. Власти пошли на попятную и возвратили изгнанников из ссылки.

О позиции Помпадур в религиозном вопросе свидетельствует ее переписка с Шуазелем, которая была регулярной. 10 ноября 1755 г. Помпадур писала послу, что верит в "светлый разум Святого Отца и, еще в большей мере, в его любовь к религии, к королю и государству, которые позволят ему осознать необходимость установить мир в церкви и не дать предлога безумцам, стремящимся уничтожить религию и зажечь пожар в королевстве"47. Она вновь и вновь возвращалась к этому вопросу: "Фанатики наносят много вреда религии. Они известны, и давно нас огорчают, меня изводят. Судите теперь, как они мне не нравятся и какие услуги Вы окажете государству и мне, в частности, если сумеете восстановить мир в церкви"48.

Шуазелю многого удалось добиться от папы. Но политика Ватикана испытывала давление со стороны кардиналов, значительной части французского епископата. 16 октября 1756 г. папа Бенуа XIV подписал энциклику, в которой подтвердил буллу Унигенитус, но отменил требование свидетельства об отпущении грехов. Папа занял непримиримую позицию только по отношению к янсенистам. Помпадур постоянно подбадривала Шуазеля: "Не теряйте мужества, не дайте скуке, которая, как мне говорили, ужасная в Риме, одолеть себя. Постоянно занимайтесь большими делами, которые Вам поручены, и я очень хочу, чтобы Вы в этом преуспели. Дайте мне оружие, чтобы заставить забыть то, что мне говорили, когда Вас назначали послом, и, будьте уверены, что я его использую эффективно"49.

Посол часто встречался с папой, и фаворитка послала подарок святому отцу - великолепную фарфоровую кропильницу, но предупредила, что дар должен исходить не от нее, а от посла. При этом, явно рассчитывая на передачу своих слов, она в весьма вольном стиле, принятом при дворе Людовика XV, писала: "Я безумно люблю святого отца"50.

Духовное развитие Помпадур не ограничивалось чтением Библии и других церковных текстов. Заботясь о личном престиже и связях в мире идеологии, культуры и искусства, она прославляла все формы творчества, особенно высоко отзываясь о писателях, чью славу считала "столь же прекрасной, как и славу, завоеванную в битвах, а возможно, даже более прекрасной, так как она не стоила государству ни крови, ни денег"51. При этом она вспоминала слова Берни, советовавшего ей поддерживать писателей, благодаря которым Людовик XIV "получил имя Великого"52.

Помпадур поддерживала тесные связи с учеными, художниками, музыкантами. Нередко она брала их под свою защиту. По просьбе Ш. Монтескье она не допустила выхода в свет книги с критикой его произведения "Дух законов". Сохранилось всего пять-шесть экземпляров работы, вызвавшей гнев знаменитого философа. В своих взаимоотношениях с творческими людьми фаворитка была изобретательна и многолика: любезна и щедра с одними, груба и бесцеремонна с другими, высокомерна с третьими. На этом фоне особо выделяется первостепенная, если не решающая роль, которую Жанна-Антуанетта сыграла в выходе в свет в 1751 г. первых томов "Энциклопедии, или Толкового словаря наук, искусств и ремесел", подготовленного французскими просветителями во главе с Дидро.

"Энциклопедию" начали готовить в 1750 г. Д. Дидро и Ж. д'Аламбер искали истину не в Библии и доктрине церкви, а в истории и в науках - у Вольтера, Руссо, Тюрго, Монтескье. Статей было немного, а подписчиков - 43 тыс. - огромное по тем временам количество, хотя издание стоило дорого. Кредо авторов изложил д'Аламбер: "Нужно все рассмотреть, все разворошить, без исключения и без пощады". Однако социальные структуры общества энциклопедисты рассматривали с консервативных позиций, не подвергая их прямой критике. Они были сторонниками умеренных реформ, цель которых - открытое правительство, прекращение религиозных преследований, терпимость к меньшинствам, развитие сельскохозяйственного производства. Да и многие политические взгляды энциклопедистов были приемлемыми для Помпадур и ее окружения. Например, концепция "конституционного абсолютизма" Вольтера, считавшего, что монархия может быть полезной при соблюдении ею прав личности, уважении общественного мнения, верности "фундаментальным законам". Монтескье был сторонником аристократической монархии, контролируемой дворянством и аристократией. Помпадур настаивала на публикации "Энциклопедии" без сокращений. Она брала под защиту д'Аламбера и Дидро, прибегая к методам женской дипломатии.

Вольтер (со слов слуги короля) рассказывал о беседе, состоявшейся однажды после ужина в Трианоне в присутствии Людовика XV. Свою роль Помпадур играла умело. "Я не знаю, - сказала она, - из чего состоит помада, которой я крашу щеки; мне было бы очень трудно ответить на вопрос, как делают шелковые чулки, которые я ношу". Герцог Лавальер тут же заметил, что на все вопросы ответы можно найти в "Энциклопедическом словаре". Трое слуг принесли каждый по семь томов, и фаворитка прочла сведения о различиях между помадами в Париже и Мадриде, о технике производства чулок. "Какая прекрасная книга!", - заключила она.

Современники по-разному оценивали деятельность Помпадур в защиту культуры и ее представителей. Вольтер писал после ее смерти: "Настоящие писатели, настоящие философы должны сожалеть о мадам Помпадур. Она думала так, как следует думать. Никто не знает это лучше, чем я. Действительно, потеря велика". По мнению д'Аламбера, "она была из наших"53. Герцог де Кастри считал, что в Помпадур "жил дух величия Франции". Существует и немало негативных мнений. Приведем слова Дидро. "Что же осталось от этой женщины, которая истощила наши человеческие и денежные ресурсы, оставила нас без чести и без воли, перевернула всю политическую систему Европы? Версальский договор, который будет длиться, сколь это возможно, любовь Бушардона - ею будут восхищаться всегда, несколько драгоценных камней работы Ге, поражающие антикваров, прекрасная, но небольшая картина Ванлоо (на нее иногда будут смотреть) и горстка пепла"54.

Мы далеки от того, чтобы переоценивать значение духовных ценностей для Помпадур. Для нее на первом месте всегда были ценности материальные - от изысканного дворца Бельвю до ласкающего взор севрского фарфора. Кстати, именно Помпадур Франция обязана своим знаменитым фарфором. Маркиза неоднократно говорила Людовику XV, что французы ежегодно тратят 500 тыс. ливров на покупку в Китае или в Саксонии фарфоровых изделий, которые могли бы производить сами. Фарфоровая мануфактура возникла в 1741 г. в Венсене. Работало на ней всего 100 рабочих. Условия труда были тяжелыми, рабочие не получали ни жилья, ни питания. Маркиза решила поддержать предприятие. По ее настоянию в 1750 г. король дал мануфактуре заказ на производство фарфоровых цветов и ваз для своих дворцов в провинции. Сумма заказа была по тем временам огромной - 800 тыс. ливров. Помпадур тоже заказала в Венсенне фарфор для дворца Бельвю.

В 1756 г. по инициативе фаворитки мануфактура переехала из Венсена в Севр. На ней уже работали около 500 рабочих, среди которых 60 были мастерами-художниками. Обстановка для расширения производства оказалась благоприятной. Фридрих II овладел Дрезденом, и саксонского фарфора стали выпускать значительно меньше. Все больше заказов теперь поступало в Севр. Помпадур каждую неделю посещала Севр, иногда в сопровождении короля, которому принадлежали 20% мануфактуры. Фаворитка энергично пропагандировала севрскую продукцию. Она ежегодно устраивала в Версале выставку изделий из фарфора, вынуждая придворных покупать их за высокую цену. К примеру, ваза для цветов стоила 25 ливров.

РОЛЬ ПОМПАДУР В СОЗДАНИИ АВСТРО-ФРАНЦУЗСКОГО СОЮЗА В ГОДЫ СЕМИЛЕТНЕЙ ВОЙНЫ

Прошло совсем немного времени после покушения Дамьена на жизнь Людовика XV, что создало для фаворитки угрозу изгнания из Версаля, и ее прежнее положение было восстановлено. Министры, генералы, послы - все, как прежде, остались в ее подчинении. Король продолжал консультироваться с ней по государственным делам, а проблем для обсуждения, особенно касающихся внешней политики Франции, насчитывалось немало.

При Людовике XV продолжалось ослабление военно-политических позиций Франции в мире, начавшееся еще при короле-солнце. К середине XVIII в. вопрос о французской гегемонии в Европе и колониях потерял актуальность. Англия, воспользовавшись мирной передышкой, укрепила свои позиции, создала флот, равный объединенному франко-испанскому. В Париже отдавали себе отчет в том, что произошли серьезные изменения и в политике континентальных государств. Экспансионистские устремления начали проявлять Австрия и Пруссия. В такой обстановке обострилось хроническое противоречие между французской внешней и военной политикой, дорогостоящими замыслами французской дипломатии и ограниченными финансовыми средствами для их осуществления.

До середины XVIII в. Франция проводила в Европе политику, враждебную австрийской монархии. Противниками Австрии были и Генрих IV, и кардинал Ришелье, и Людовик XIV. Антиавстрийскую политику столетиями считали национальной и рассчитанной на века. Вестфальский договор 1648 г. - фундамент европейского равновесия - провозгласил Францию официальным гарантом независимости малых германских государств, которым угрожала Австрия. Но ситуация в Европе изменилась. Окрепшая при Петре I Россия оказывала возрастающее влияние на всю систему европейских международных отношений. Влиятельной политической и военной силой стала Пруссия. В центре Европы Польша - аристократическая республика - имела тесные отношения с Францией. Женой Людовика XV была дочь свергнутого с престола польского короля. В 1697 г. польские аристократы пытались возвести на трон Польши принца Конти, а в 1747 г. - его внука. Обе попытки по разным причинам, но в значительной мере из-за противодействия России оказались для поляков и французов неудачными. Враждебная Франции российская позиция в "польском вопросе" являлась одной из причин негативного отношения Людовика XV к России и ее внешней политике. С Россией Людовик XV вообще не вел реальной политики и ограничивался личной перепиской с императрицей Елизаветой. Эта переписка впоследствии по договоренности сторон была сожжена, не оставив никаких следов в архивах.

После завершения в 1748 г. Войны за австрийское наследство проблема союзов приобрела особую остроту во внешней политике Франции, которая была близка к дипломатической изоляции. Главным ее врагом в Европе и в колониях оставалась Англия. Пруссия по Аахенскому мирному договору получила Силезию, что обострило австро-прусское соперничество. Ситуация для Франции осложнилась, когда стало известно о подписании 27 января 1756 г. во дворце Уайтхолл в Лондоне союзного англопрусского договора, по сути своей имевшего антифранцузскую направленность. К тому же этот договор, подготовленный в обстановке секретности, был предан гласности лишь тогда, когда встал вопрос о продлении союзных франко-прусских отношений.

В этих условиях пересмотр "австрийской политики" приобрел особую актуальность. Почва для франко-австрийских переговоров была фактически подготовлена. В дипломатических кругах Версаля австро-французский союз настойчиво и аргументировано пропагандировал Венцель Кауниц, выдающийся австрийский дипломат и государственный деятель (с 1753 г. государственный канцлер), назначенный в 1750 г. послом в Париже. Первая и наиболее сложная задача, которую должен был решить Кауниц во французской столице, это найти союзника для ведения переговоров, человека, пользующегося доверием короля и влиянием в большой политике. Тактика поведения у австрийского дипломата была своя, оригинальная. Он держался в стороне от версальского двора, от министров. Казалось, его интересовали исключительно парижские финансисты, да и те не столько для дипломатических, сколько для личных целей. Кауниц писал: "Я здесь для двух занятий: по делам моей государыни, и я их веду успешно, и для моих удовольствий, и по этому вопросу я консультируюсь только с самим собой. Представительство, наоборот, меня раздражает и стесняет. С двумя персонами я должен бережно обращаться: с королем и с его фавориткой. И с ним, и с ней у меня хорошие отношения"55.

Два года переговоров Кауница в Париже результатов не дали, и тогда в Вене решили установить сотрудничество с Помпадур. Императрица Мария-Терезия одобрила этот выбор. Она, как пишет Бутарик, "нанесла решающий удар, написав мадам Помпадур собственной рукой льстивую записку, которая определила горячую поддержку фавориткой австрийской политики"56. Трудно переоценить значение для Помпадур личного обращения к ней царствующей особы. Это было официальное признание ее выдающейся роли во французской политике, влияния на короля и его министров. В 1759 г. Мария-Терезия прислала ей в подарок лакированный письменный прибор со своим портретом работы одного из известных парижских ювелиров с площади Дофин. Подарок был дорогим - 87 тыс. ливров. Получив согласие короля, Помпадур направила в Вену благодарственное письмо. Ответа она не получила. Переписка не состоялась. Австрийская императрица все-таки не позволила себе быть на короткой ноге с любовницей короля Франции.

Возможности Помпадур оценили не только в Вене, но и в Берлине. Фридрих II предложил своим дипломатам в Версале "купить" ее. Авантюра потерпела полный крах. Известный своей грубоватой развязностью Фридрих II не понял психологии самовлюбленной, честолюбивой и богатой фаворитки. Он оказался намного менее наблюдательным и прозорливым, чем Кауниц, который уже в начале своей миссии писал из Парижа в Вену 22 августа 1751 г.: "Если мадам Помпадур будет вмешиваться в иностранные дела, то, я считаю, она не окажет нам плохих услуг. Ко мне она относится с большой добротой и известным доверием"57.

На политику оказывали влияние и личные предпочтения короля и фаворитки. Людовик ненавидел прусского короля, считал его еретиком и готов был возглавить германских князей-католиков, способных противостоять протестантам во главе с Фридрихом П. Имела свои счеты с прусским королем и Помпадур. Злоиронические высказывания прусского монарха в ее адрес были известны всей Европе, и она отвечала неприязнью и к Фридриху II, и к верным ему германским лютеранам. Помпадур писала близкой ей графине Лютцембург: "Я смертельно ненавижу ваших лютеран за то, что они любят короля Пруссии. Если бы я была в Страсбурге, то сражалась бы целыми днями"58.

На вопрос, каким должен быть механизм австро-французского сближения, остроумно ответил маршал Ришелье: "Для объединения Франции и Австрии нужны были слабый король во Франции и достаточно искусная, как Мария-Терезия, государыня в Австрии, ловкая фаворитка в Версале и мудрый, как Кауниц, министр в Вене"59. Перечень главных действующих лиц правильный, но значимость их роли требует уточнения. С австрийской стороны, особенно на начальном этапе "потепления" отношений Франции и Австрии, ведущую роль сыграл Кауниц, с французской стороны - Помпадур, которая фактически создала франко-австрийский союз и механизм его действия, добилась одобрения своих идей Людовиком XV и его Советом. Помпадур впервые в истории примирила династии Бурбонов и Габсбургов.

Король поддерживал идеи фаворитки. Он писал в одном из писем: "Имейте всегда в виду тесный союз с Веной. Это мое творение, я считаю его хорошим и хочу его поддерживать". К этой идее король обращался неоднократно, например, в письме чиновнику дипломатического ведомства Терсье от 26 октября 1758 г.: "До самой смерти я не покину императрицу-королеву, и мой сын испытывает те же чувства"60.

Поддерживая идею франко-австрийского примирения, сам Людовик XV претворением ее в жизнь не занимался, как не занимался и многими другими проблемами внешней политики. "Австрийский вопрос" стал достоянием фаворитки. "Король полностью предоставил мне осуществление проекта, идею которого я высказала ему первой"61, - отмечала Помпадур. Прежде всего маркизе надо было по просьбе австрийцев подобрать "своих людей" для ведения переговоров. По ее рекомендации король утвердил в качестве своего представителя на переговорах малоизвестного в европейской дипломатии аббата Берни, стародавнего друга Помпадур. Проводивший политику фаворитки, линию на примирение и сотрудничество с Австрией, в душе Берни оставался антиавстрийцем, противником династии Габсбургов. Он считал, "что речь шла не о договоре, затрагивающем незначительные объекты, а о полном крушении системы, существовавшей со времени Филиппа II и являющейся базой всей внешней политики Франции. Опасно шокировать общественное мнение, хотя оно не более чем предрассудок". По мнению Берни, союз двух самых могущественных государств Европы означал бы порабощение других государств. С этого времени германские князья, которые считали французского короля защитником своей свободы, стали бы относиться к нему с подозрением. "На какой документ мог бы он (Людовик XV. - Ю. Б.) отныне опереться в качестве гаранта Вестфальского договора? У императрицы отсутствует какая-либо иная цель, кроме как атаковать в благоприятных для себя условиях короля Пруссии и дать нам самим втянуться в эту ссору, оплатить расходы на войну, которые оплачивались Францией и Англией. Итак, король окажется вынужденным участвовать в наземной войне, которой он хотел бы избежать"62, - такова была позиция Берни. Он приводил и другие аргументы, доказывая опасность для Франции военно-политического союза с Австрией.

Берни опасался новой войны в Европе. Он считал, что Франция к ней не готова. Ее флот уступал английскому. Не хватало опытного командного состава, талантливых генералов, но главное - финансовых и материальных возможностей. Поэтому Берни хотел избежать войны. Он предложил королевскому Совету еще раз потребовать от Англии вернуть захваченные французские корабли (за один месяц 1755 г. англичане захватили 300 французских судов и 8 тыс. человек экипажа), отказаться от статей договора, запрещающего укрепления Дюнкерка, а взамен отдать англичанам остров Минорку. Совет единогласно отклонил предложения Берни.

Помпадур, разумеется, знала о взглядах своего "старого друга", но рассматривала их не как непримиримые, принципиальные разногласия, а только как повод для полезного обмена мнениями по жизненно важным проблемам внешней политики. Поэтому аббат стал главным французским участником переговоров с австрийцами, членом королевского Совета и министром иностранных дел Людовика XV. Берни показал себя опытным дипломатом, способным противостоять как австрийским участникам переговоров, так и внутренней антиавстрийской оппозиции в королевском Совете.

Оппозиция в Совете пересмотру традиционной, существовавшей века внешней политики Франции была сильной и многочисленной. В возможность примирения с Австрией не верили многие министры, но в результате поддержки короля, напряженной "разъяснительной" работы Помпадур и ее сторонников курс на примирение и союзные отношения Франции с Австрией Совет принял. Министры с твердыми антиавстрийскими взглядами были вынуждены уйти в отставку.

Учитывая сложность ситуации и напряженность дискуссий, принципиальные изменения в международных отношениях в Европе, Помпадур решила получить личные гарантии безопасности для себя и своих сторонников, принять меры предосторожности. "Эта новая система имела столь большое значение, что мы потребовали содействия Совета и выразили пожелание, чтобы каждое решение по этому делу было подписано королем"63, - писала она.

В 1758 г. послом в Вену был назначен герцог Шуазель. Он твердо и последовательно проводил в жизнь внешнеполитическую программу фаворитки, основой которой являлся франко-австрийский союз.

Франко-австрийские переговоры о союзном договоре были долгими - около двух с половиной лет. Такой фактор, как вероломное поведение Пруссии, искавшей сближения с Англией, вначале не действовал. А это значит, что причины примирения Франции и Австрии лежали в сфере их национальных интересов. Весь начальный этап переговоров проходил под контролем и при участии Помпадур. Через нее в августе 1755 г. Кауниц предложил начать обмен мнениями. В первой встрече 22 сентября 1757 г. участвовали Помпадур, Берни (сверхосторожный аббат попросил дать ему письменные полномочия короля, и за четверть часа требуемый документ был готов) и секретарь австрийского посольства в Париже Штаремберг. Каждый день в обстановке полной секретности Берни и Штаремберг встречались в Люксембургском дворце. Помпадур постоянно держала в поле зрения дискуссию дипломатов, суть которой состояла в том, что австрийцы ставили вопрос о перекройке карты Европы. Их планы были далеко идущими. Казалось, Мария-Терезия готова отдать Франции Голландию или уступить ее нейтральному принцу из семьи Бурбонов - герцогу Пармскому. Польшу предлагали объявить свободной, а ее корону - наследственной. Швеции обещали Померанию. Данию хотели пригласить к участию в австро-французском союзе. Австрийцы считали, что Россия, как и Франция, будет находиться в состоянии фактической, хотя и необъявленной войны с Англией.

Берни счел австрийские предложения чрезмерными и предложил взаимно гарантировать территорию Австрии, Франции и Пруссии. План был одобрен, но после заключения англо-прусского союза в начале 1756 г. Пруссию из гарантийного соглашения исключили. Переговоры затягивались. Помпадур пыталась оказать давление на королевский Совет. Как писал французский дипломат маркиз Валори, "могущественная маркиза Помпадур на заседаниях Совета торопила с заключением договора с Марией-Терезией"64. Этот призыв был услышан, как только появились сведения об Уайтхольском договоре. Уже 1 мая 1756 г. Версальский союзный договор между Францией и Австрией был подписан министром иностранных дел Руйе, его будущим преемником аббатом Берни и австрийским послом в Париже Штарембергом.

Версальский договор означал создание антипрусской коалиции в Семилетней войне. Стороны взаимно гарантировали свои владения и обязались оказывать друг другу военную помощь в размере 18 тыс. человек пехоты и 8 тыс. кавалерии или в форме выплаты денежного эквивалента (288 тыс. гульденов ежемесячно). Однако военная помощь была ограничена одной крайне неблагоприятной для французов оговоркой: она не распространялась на уже начавшуюся войну Франции с Англией. Таким образом Версальский договор был для французской стороны неравноправным, что объясняется раболепием Помпадур и, под ее влиянием, Людовика XV перед императрицей Марией-Терезией, добившейся того, что и по второму Версальскому договору (1758 г.) значительную часть военных расходов оплачивала французская сторона. Это -288 тыс. гульденов ежемесячно в течение всей войны и австрийские субсидии Швеции, присоединившейся к антипрусской коалиции. Для военных действий в Германии Франция обязалась выставить уже не 18 тыс., а 100 тыс. человек.

Результаты союзных Версальских договоров были для Франции тяжелыми. Но Помпадур чувствовала себя победительницей, считая эти документы делом своих рук. По заказу фаворитки на драгоценном камне - агате была выгравирована аллегорическая картина: Франция и Австрия протягивают друг другу руки на алтаре верности и попирают ногами маску Лицемерия и факел Раздора. Искусно сделанная медаль стояла в кабинете фаворитки, и она показывала ее посетителям.

Научная литература по вопросам франко-австрийского примирения и союза многочисленна, и в целом в ней преобладают эмоциональные оценки. Вот что, например, говорится в книге братьев Гонкур о роли Помпадур: "Она несла ответственность перед своими современниками за несчастья этой войны, за жалкие результаты нашего союза с Австрией. В XVIII в. общественное мнение всеми своими голосами, всеми своими перьями обвиняло ее в пролитой крови, в ошибках, заблуждениях, поражениях, в измене, в неспособности людей, так же как и в фатальном развитии событий... Униженная Франция прокляла Помпадур"65. Это - набор обвинений в заблуждениях, ошибках, даже преступлениях при отсутствии анализа причин возникновения франко-австрийского союза, стратегии и тактики сторон. Поэтому обратимся к мнению профессиональных дипломатов.

Уже упоминавшийся выше французский дипломат Валори писал: "Версальский договор меня не удивил. Какой бы ни была человеческая осторожность, невозможно предвидеть все последствия. Договор затрагивает только вопросы всеобщего мира, никакого объекта для честолюбия. Вестфальский договор и высшие интересы Франции должны снять у германских князей, как католиков, так и протестантов, опасения быть угнетенными венским двором. Король является и должен оставаться лучшим другом германцев. Интересы короля состоят в том, чтобы не позволить никакому государству господствовать в каком-либо месте, и никогда не следует бояться, что союз с венским двором может привести к угнетению. Но осмелюсь сказать, что если содержание договора можно рассматривать как благоприятное, то это не относится к его форме. Она ошибочная. Помощь 24 тыс. человек солдатами и деньгами должна предоставляться не по выбору истца, а ответчика, так как невозможно представить себе ситуацию, когда королю необходимы 24 тыс. австрийцев, а венский двор в состоянии их оплачивать деньгами по требованию короля. Более того, венский двор исключил оказание помощи в настоящей войне с Англией. Не следует ли и нам исключить в будущем случай войны с турками?"66.

Выводы Валори заслуживают внимания. Он констатирует, что курс на союз с Австрией, проводимый королем и Помпадур, не являлся следствием самодурства Людовика и его фаворитки, а был порожден объективными причинами, глубинными переменами в расстановке сил в Европе, реальной возможностью для Франции избежать международной изоляции. По меньшей мере наивно полагать, что один человек - будь то крупный государственный деятель или могущественная фаворитка - может определять политику, от осуществления которой зависят судьбы народов и государств. Проавстрийская партия была влиятельной в Совете короля, среди министров, при дворе. Ее поддерживал Людовик XV. Но и традиционная оппозиция была сильной. Однако Помпадур одержала стратегическую победу - самую выдающуюся и самую трагическую в своей жизни.

Дипломатическая тактика фаворитки и французских дипломатов на переговорах с австрийцами была для Франции пагубной. Кауниц и Штаремберг постоянно переигрывали Помпадур и Берни. В итоге Франция сгибалась под тяжестью войны, ее армия несла огромные потери. Финансы страны были истощены, и - самое главное - в морской войне с Англией, исход которой решал судьбы колониальных империй, Франция оказалась в одиночестве. Кауниц добился у французов признания австрийского нейтралитета в войне на море.

Тактику Помпадур в переговорах с австрийцами критикует историк и писатель Ш. П. Дюкло в книге "Тайная история царствования Людовика XV". С точки зрения Дюкло, ответственность за разрыв с Пруссией несли французская сторона и лично Помпадур. При первых известиях о столкновениях в Новом Свете английского и французского флотов Фридрих II предложил французам свое содействие. Прусский король был готов ввести в Богемию 100 тыс. солдат. Французская дипломатия отклонила это предложение, сославшись на то, что Франция намерена воевать на море, сохраняя мир на европейском континенте. На самом деле, замечает Дюкло, французскую позицию определяло "тщеславие маркизы Помпадур". Она не могла простить Фридриху II циничных шуток, которые из Потсдама расползались по всей Европе. И тем не менее, личный фактор в политике Помпадур Дюкло считает второстепенным. По его мнению, для заключения договора с Австрией большее значение, чем влияние фаворитки или озлобление короля, имели "очевидные интересы и вопль необходимости. Для Франции, вовлеченной в очень опасную морскую войну с Англией, было абсолютно невозможно остаться на континенте без союзников". Вопреки мнению многих историков, Дюкло считает, что "союз с Австрией для Франции стал условием безопасности, почти существования. Фридрих II не оставил ей другого выбора"67.

Таким образом, критикуя Помпадур за ее тактику в ходе переговоров с австрийцами и особенно за ее политику в отношении Пруссии, Дюкло вместе с тем считал, что союз с Австрией в условиях Семилетней войны отвечал национальным интересам Франции, хотя действенность его была ограничена многочисленными, как правило, некомпенсированными со стороны Австрии уступками французской стороны.

М. Бутарик называет австро-французские переговоры 1756 г. о союзном договоре "дипломатической революцией"68. Это справедливая оценка. Французская дипломатия порвала со своей исторически сложившейся, традиционной политикой в Европе и встала на путь союза с вековым врагом - Австрией. Поворот во внешней политике Франции был крутым (хотя и долго готовившимся), а переговоры - сверхсекретными. В государственном архиве от них не осталось никаких следов.

На протяжении Семилетней войны проблемы войны и мира, франко-австрийского сотрудничества, участия французской армии в боевых действиях были неотъемлемой частью жизни Помпадур. Она понимала, что поражение Франции может положить конец ее собственной деятельности и грозит изгнанием из Версаля к радости общественного мнения. Против Помпадур, за мир, за то, чтобы король возглавил армию, выступал Берни, которого она "вытащила из грязи". От аббата, поддерживаемого дофином, фаворитка "решила освободиться"69.

В начале 1758 г. аббат-министр окончательно пришел к выводу, что Франции необходимо как можно скорее закончить войну. Берни говорил об этом Помпадур уже после поражения французов при Росбахе, ссылаясь на огромные финансовые трудности, отсутствие дисциплины в войсках. У Франции, считал он, нет настоящих полководцев. Однако на море французский флот не проиграл войну, и этим следовало воспользоваться, иначе англичане окончательно лишат Францию всех ее колоний. Король, ознакомившись с позицией своего министра иностранных дел, поручил ему изучить возможности заключения мира.

Берни излагал свои взгляды и в письмах послу в Вене Шуазелю. Излагал прямо, откровенно и даже грубовато. Его аргументы: французские генералы бездарны и умеют только ссориться друг с другом; "наша система трещит по всем швам", флот в упадке; управление потеряно, торговля подорвана; денег нет; правительство беспомощно; на кораблях не хватает матросов; Франции угрожает потеря всех ее колоний; Франция в тяжелом состоянии, она вступила в последнюю стадию упадка. Удивительно, но Верни не скрывал от Шуазеля и своего мнения о Помпадур: "Судьба ее ужасна. Париж ее ненавидит и обвиняет во всем"70. А ведь маркиза была в курсе переписки аббата с послом в Вене. Она получала информацию как от самого Шуазеля, так и от верных ей почтовых чиновников.

Конфликт Помпадур с Берни разгорался, и не только по вопросам военных операций, войны и мира, но и по другим проблемам, затрагивавшим интересы фаворитки. Так, Берни упорно атаковал братьев Пари, в руках которых находилось снабжение армии продовольствием. Они хищнически наживались на казенных поставках, а Помпадур покрывала мошенников. Слишком тесные финансовые узы связывали ее с Дюверне и Монмартелем. Пользуясь ее покровительством, братья банкиры и австрийцам деньги выплачивали не полностью.

А Берни все больше накалял обстановку. Он предложил назначить министром флота Морепа - личного врага Помпадур. Кандидатура была, разумеется, отвергнута. Даже родственника Морепа - герцога Ниверне - злопамятная фаворитка не пустила в правительство. Командующим флотом король назначил лейтенанта полиции Берье, в делах морских ничего не понимавшего, но Помпадур абсолютно преданного. Это был прямой вызов Берни, по словам которого, лейтенант полиции нанес ему "больше вреда, чем весь двор, вместе взятый". Полиция в свою очередь обиды тоже не простила: она установила слежку за Берни, членами его семьи и друзьями.

Берни явно переоценивал свои силы в борьбе с маркизой. Правда, у него был свой план действий. Он считал, что если станет кардиналом - "кузеном короля", то займет первое место в королевском Совете и тогда у него, а не у Помпадур будут заседать министры. Берни рассчитывал на поддержку Шуазеля, которого рекомендовал на пост министра иностранных дел, но опытный и ловкий интриган Шуазель считал святыми только свои собственные интересы, а они находились в прямой зависимости от Помпадур.

Поражение Берни в противостоянии с фавориткой было неизбежным. Он это понял и подал королю прошение об отставке по болезни. Но король не торопился. Он ценил Берни за его посредничество в конфликте с парламентом и духовенством, за смелость в оценках хода войны и ее перспектив. Однако Помпадур настаивала на отставке своего же ставленника, и Людовик, как всегда, сдался. 9 октября 1758 г. отставка Берни была принята, а министром иностранных дел стал Шуазель. Словно по заранее согласованному плану, на следующий день курьер из Ватикана привез Берни кардинальскую шапку. Его мечта осуществилась, но будущее не улыбалось новому кардиналу. Он переехал в район Суассона, где вел скромный образ жизни. Богатства Берни так и не нажил. Расставшись с постами министра иностранных дел и государственного советника, он потерял большую зарплату - 113 тыс. ливров. Доходы от трех его аббатств были невелики, и дефицит бюджета кардинала составлял не менее 50 тыс. ливров. На помощь фаворитки экс-министр рассчитывать уже не мог: отношения с ней были испорчены. Пришлось влезть в долги. И у кого же он взял взаймы крупную сумму в 300 тыс. ливров? У человека, которого сам обвинял в мошенничестве, - у банкира Пари-Монмартеля.

Новоиспеченный кардинал, рассчитывая на поддержку Шуазеля, льстиво писал ему: "Только Вы можете, управляя де Помпадур, направлять короля"71. Берни ошибался, считая, что новому министру иностранных дел понадобятся его советы. Шуазель всегда вел только собственную игру и никогда чужую. Кардинал просчитался, надеясь с помощью Шуазеля сохранить свое тайное влияние при дворе.

Церковь не отвергла Берни. После смерти Помпадур он стал архиепископом в Альби, а затем вернулся к дипломатической деятельности и в 1768 г. был назначен послом в Ватикане. Но состояния Берни так и не нажил. В 1794 г., во время Французской революции, он умер в Риме в полной нищете.

Помпадур не только активно вмешивалась в дела дипломатии, но и оказывала влияние на военную политику. Ни одно более или менее значительное назначение в действующей армии не проходило без ее участия даже в тех случаях, когда затрагивались интересы коронованных особ. Императрица Мария-Терезия хотела, чтобы во главе войск встал принц Конти. У него была репутация талантливого военноначальника, и Людовик XV обещал принцу этот высокий пост. Но личная враждебность Помпадур помешала назначению Конти, за спиной которого стояла партия двора во главе с дофином. Фаворитка вела вероломную и жестокую борьбу за назначение нужных ей генералов на высокие командные должности в действующей армии. Так она добилась, например, чтобы принц Субиз получил жезл маршала Франции.

Судьба принца Субиза, представителя одной из известнейших аристократических семей Франции, имевших родственные связи с царствующими домами Европы, постоянно вызывала у маркизы совершенно необычный и трудно объяснимый интерес. С такой постоянной и трогательной заботой мать относится к своему ребенку, любовница - к любимому мужчине. Первое предположение, естественно, отпадает, второе не подтверждается никакими источниками. Но факт остается фактом: вопреки всему, ломая сопротивление с разных сторон - от королевского двора до генералитета, - Помпадур сделала Субиза маршалом Франции.

Ситуация благоприятствовала планам фаворитки. В начале 1751 г. внезапно скончался маршал Бель-Иль. Военное ведомство возглавил Шуазель. Идя навстречу пожеланиям Помпадур, он принял авантюрное решение. Армия маршала де Броя была разделена на два корпуса, и один из них перешел под командование Субиза. Его войска сражались на Рейне и в Вестфалии. Каждый командующий действовал самостоятельно, на свой страх и риск. С точки зрения военной, это решение Шуазеля было ошибочным. Между военачальниками разгорелся конфликт. Субиз обвинил де Броя в том, что он атаковал неприятеля слишком рано, а де Брой считал, что Субиз вообще не нападал. Решила спор Помпадур, с согласия короля оправдавшая Субиза. Маршал де Брой был отправлен в отставку, а Субиз получил звание маршала Франции. За маршальским жезлом в Версаль идол Помпадур не ездил, жезл привезли ему в Германию.

Считалось, что Субиз - человек честный, но бесталанный, неспособный командовать армией. Действительно, в битве при Росбахе 5 ноября 1757 г. французские войска под его командованием потерпели жесточайшее поражение. В бою погибло 10 тыс. французов, а потери пруссаков составили 500 человек. Это был подлинный разгром войск Субиза. Сигнал к критике подала супруга дофина, заявив, что Помпадур следовало бы вмешиваться в назначения генеральных откупщиков, а не генералов. Общественное мнение негодовало, фаворитку обвиняли во всех смертных грехах.

Помимо назначений на военные посты, Помпадур занималась также вопросами планирования и осуществления крупных военных операций в Германии. Она была в курсе военных действий, располагала картами, информацией, которую получала от приезжавших с театра военных действий офицеров. Король нередко сам направлял их к ней. Пренебрегать этими визитами к Помпадур было опасно. Так, маршал д'Эстра, открыто игнорировавший Помпадур, вынужден был уйти в отставку. В ее письмах имелись ссылки на решения королевского Совета и замечания короля, что придавало этим документам официальный характер.

Вот несколько выдержек из писем Помпадур маршалу Клермону, принципу крови, потомку великого Конде, командующему французскими войсками в Германии. Когда на Рейне сложилась тяжелая для Франции ситуация, грозящая серьезными политическими последствиями, Помпадур писала Клермону 23 мая 1758 г.: "Очень важно, чтобы Вы быстро подготовили план кампании, который предложите, так как придется осуществить огромное количество предосторожностей, для чего необходимо время, а его остается немного". Помпадур даже решила направить в армию своего человека - Пари-Дюверне. Но необходимость этой поездки отпала: Клермон не успел осуществить свой план, войска Ганновера перешли Рейн. Помпадур гневно отреагировала на это сообщение в письме Клермону 5 июня 1758 г.: "Какое унижение позволить высадиться шести тысячам человек и дать им возможность построить мост через Рейн!"72. Маркиза с тревогой следила за продвижением ганноверцев. В ее письме Клермону от 10 июня 1758 г. говорилось: "Как и Вы, я думаю, что враги хотят, переправившись через Мозель, заставить выступить Голландию. Я горячо желаю, чтобы они Вас дождались. Есть ли что-либо, на что неспособны французы с таким шефом, как Вы!"73.

Клермон потерял Ганновер, что, по словам Помпадур, привело венский двор в состояние полного отчаяния. Она посылала Клермону письмо за письмом, где писала, что поражения его войск могут привести к вступлению в войну Голландии, что Мария-Терезия лишится трона, Франция останется одна перед лицом Англии и Пруссии, а "возможно, и многих других". Клермон осмелился выразить маркизе свое недовольство ее указаниями. Вот один из его ответов: "Сударыня, предоставьте мне действовать самому, а не упреждайте задолго идеями или, по меньшей мере, сообщайте мне о них, прежде чем отдавать приказы, иначе все дело пойдет крахом. Манера двора руководить военными действиями стара и дурна. Это стесняет полководца, находящегося на месте, сведущего в своем ремесле и знакомого с политическими целями"74.

Такой ответ был непростительной ошибкой Клермона, он явно потерял чувство реальности. Помпадур не оставляла безнаказанными подобные вольности. К тому же Клермон допустил и другую бестактность: он запросил письменный приказ короля на наступление французов в Германии. Ответ Помпадур был беспощадно вежлив: "Признаюсь, граф, письмо, которое я от Вас получила, меня смутило. Маршал Бель-Иль никогда не желал ничего иного, кроме как видеть Вас сражающимся и изгоняющим врагов. Все его письма были зачитаны на Совете, так как он считал приказ о сражении слишком важным, чтобы посылать его без ведома короля. Согласно известным мне фактам, я не знаю более ничего о том, что Вы мне сообщаете. Король желает, чтобы Вы изгнали врагов, но в тоже время Его Величество не может сделать ничего лучшего, чем положиться на Вашу осмотрительность. Таково, граф, истинное положение дел"75.

Итак, положение французской армии в Германии было настолько плачевным, что король Франции и его фаворитка не хотели брать на себя ответственность за новое возможное поражение. Правда, чрезмерная осторожность уже была излишней: письмо Помпадур было написано тогда, когда французы потерпели очередную неудачу. Отставка Клермона была предрешена.

Помпадур занималась и финансированием войны. Необходимость в деньгах на содержание армии и флота была острейшей, а королевская казна часто оказывалась пустой. Фаворитка искала средства и находила их. У придворного банкира Божона она, например, получила заем в 1 млн. ливров. Даже старый и преданный друг маркизы Пари-Монмартель вызывал ее недовольство тем, что не служил королю так, как "может и должен служить по тысяче причин". Тем не менее именно банкирам Пари фаворитка доверила снабжение армии продовольствием и фуражом, хотя их деятельность вызывала недовольство военачальников и министров, обвинявших друзей Помпадур в воровстве и мошенничестве.

Постоянное внимание уделяла Помпадур и флоту. Она участвовала в снаряжении ряда французских военных кораблей: "Людовик любимый", "Маршал Ришелье", "д'Эгильон", "Майю", "Граф д'Аржансон". Но покровительство фаворитки не принесло удачи французскому флоту. За один только год Франция потеряла 29 кораблей и 34 фрегата.

В начале Семилетней войны начала работать Военная школа, в создании которой Помпадур принимала самое деятельное участие. Проект этой школы еще в 1718 г. представил герцогу Орлеанскому старший из братьев Пари. Возникли финансовые трудности, и строительство отложили. Прошло несколько лет, и в 1725 г. Пари-Дюверне представил записку о расходах на Военную школу: 5 млн. ливров на строительство и 2,2 млн. на содержание персонала. Проект опять заморозили. В 1749 г. за дело взялась Помпадур. Она руководила разработкой концепции военного образования в новом учебном заведении. Предусматривался прием 500 детей из дворянских семей в возрасте от 8 до 10 лет, при этом требовалось дворянство не менее чем в четырех поколениях по отцовской линии. Предпочтение отдавалось сыновьям убитых или умерших от ран офицеров. Обязательное условие для поступающих - умение читать и писать. Предполагалось, что в школе будет 500 отдельных комнат для кадетов и 40 квартир для воспитателей, интендантов, учителей.

Эдикт о создании Военной школы Людовик XV подписал 13 января 1751 г. Несмотря на усилия архитектора Габриэля, строительство шло медленно. Казна не давала денег. Неоднократно вставал вопрос о прекращении строительных работ, но у фаворитки с этим проектом были связаны далеко идущие планы. 15 августа 1755 г. она писала Пари-Дюверне: "Я не позволю погибнуть учреждению, которое должно обессмертить короля, сделать счастливым его дворянство, показать грядущим поколениям мою преданность государству и Его Величеству"76. Деньги король все-таки дал. 18 июля 1756 г. в Военную школу поступили первые ученики.

* * *

Неизбежность поражения Франции в Семилетней войне с каждым годом становилась все более очевидной. Начались мирные переговоры, их вел в Лондоне герцог Ниверне. Помпадур словно родилась заново: она торопила герцога, писала ему в сентябре 1762 г.: "Не говорите мне о Вашей усталости, позже Вы отдохнете. Господи, кончайте же наконец"77. От идеи войны до победного конца не осталось и следа, тяжелая болезнь Помпадур и нервное напряжение военных лет сделали свое разрушительное дело.

Парижский мирный договор между Великобританией, с одной стороны, Францией и Испанией - с другой, был подписан в Версале 10 ноября 1763 г., завершив наряду с Губертусбургским договором Семилетнюю войну 1756 - 1763 гг. Договор закрепил победу Англии над Францией на море и в колониях. Французская колониальная империя оказалась на краю полного распада. Англия получила в Северной Америке Канаду, остров Кейп-Бретон и земли к востоку от реки Миссисипи (Восточная Луизиана), кроме Нового Орлеана; в Вест-Индии - острова Доминика, Сент-Винсент, Гренада и Тобаго; в Африке - почти всю территорию Сенегала; в Индии - все французские владения, кроме 5 городов. К Англии вернулся остров Менорка, от Испании она получила Флориду. В компенсацию за огромные потери французам отдали острова Сен-Пьер и Микелон. Большое значение для европейских международных отношений имело подтверждение в Парижском договоре всех договоров, заключенных в Европе после Вестфальского мира.

Реакция Помпадур на Парижский договор была болезненной и агрессивной. Она писала Шуазелю, что договор с Англией "унизил короля" и французскую монархию, что следовало отвоевать у Англии звание короля Франции со шпагой в руке, узурпированное английским королем, и, "если будет нужно, отправиться на этот остров, населенный цареубийцами, чтобы отомстить за честь и независимость короны и вынудить Англию и ее короля уважать короля Франции"78. Фаворитка напоминала Шуазелю, что "кровь дома Бурбонов - августейшая кровь", а у английских королей - она "низкая и варварская. Из всех народов английский самый жестокий". Вместе с тем Помпадур отмечала, что Парижский договор "ни счастливый, ни добрый... его нужно было заключить. Мы еще сохранили нашу прекрасную империю. Впрочем, король убежден, что английский король не сохранит своих позиций в Америке. Это будет наш реванш, и уже приняты меры, чтобы к этому времени иметь мощный флот, которого нам недоставало"79.

Подчеркнутый оптимизм этих слов явно не соответствовал обстановке. Объяснение простое - это письмо Помпадур было адресовано Берни, противнику курса на войну до победного конца. Помпадур поступила с ним жестоко, несправедливо, она это знала и своим письмом словно признавала правоту Берни в его оценках исхода войны.

После окончания Семилетней войны у Помпадур осталось всего несколько месяцев жизни. Она тяжело болела и умерла в муках 15 апреля 1764 г.

Из окон дворца Людовик XV смотрел на карету, увозившую бренное тело его любовницы и советчицы. Душой король уже отошел от маркизы. Она так долго была рядом, что он устал от ее присутствия. У Людовика не хватало мужества и воли, чтобы расстаться с Помпадур, так как он знал, что нанесет ей смертельный удар. Но он не мог простить фаворитке то, что в значительной мере из-за нее стал презираемым королем.

При дворе старались забыть о Помпадур как можно быстрее. "Здесь даже не возникает вопроса о той, которой больше нет, как будто она никогда не существовала. Таков мир: он не стоит любви", - эти слова принадлежат королеве Франции. Она не унизила себя презрением к бывшей сопернице.

Жанну де Помпадур похоронили рядом с матерью и дочерью в церкви капуцинов на Вандомской площади, где она когда-то купила семейный склеп. Священник в своей речи над ее гробом, казалось, совсем забыл о покойнице и минут пятнадцать говорил о достоинствах царствующей королевы. Устами аббата королевская семья и церковь в последний раз свели счеты с ушедшей в небытие великой грешницей.

ПРИМЕЧАНИЯ

1. Goncours E. et J. Madame de Pompadour. Paris, 1888, p. 11.

2. Борисов Ю. В. Дипломатия Людовика XIV. М., 2002, с. 198.

3. Цит. по: Бельмонт Л. Маркиза Помпадур - фаворитка короля. М., 1994, с. 255.

4. Memoires sur Madame de Pompadour (par Soulavie). Paris, 1906, p. 148.

5. Compardon E. Madame de Pompadour et la cour Louis de XV au milieu XVIII siecle. Paris, 1867, p. 194.

6. Le roi Stanislas et Marie Leszinska par la marquise des Reaulx. Paris, 1895, p. 351.

7. Ludovic M. Prestigieuse marquise de Pompadour. Paris, 1972, p. 119.

8. La France au milieu du XVIII siecle (1747 - 1757) d'apres le journal du marquis d'Argenson (далее - Le journal). Paris, 1898, p. 95, 149.

9. Ibid., p. 14.

10. Ibid., p. 359.

11. Goncours E. et J. Op. cit., p. 318.

12. Герцог де Кастри. Маркиза де Помпадур. М., 1998, с. 119.

13. Memoires de madame la marquise de Pompadour (далее - Memoires), t. 1 - 2. Paris, 1830; t. 1, p. 262.

14. Ibid., t. 2, p. 369.

15. Ibid., p. 375.

16. Ibid., p. 382, 383.

17. Memoires, lettres de carlinal de Bernis (1715 - 1758), t. 1. Paris, 1878, p. XXXI.

18. См. Щедрин Н. (Салтыков-Щедрин М. Е.). Собр. соч., т. 1. М., 1951, с. 168, 174, 233, 236, 238, 433, 440.

19. Richard P. La vie privee de Louis XV. Paris, 1954, p. 206, 207.

20. Memoires de Frederic II, roi de Prusse, t. 2. Paris, 1866, p. 382.

21. Boutaric M. E. Correspondense secrete inedite de Louis XV sur la politique etrangere, t. 1 - 2. Paris, 1886; t. 2, p. 1, 2.

22. Carre H. La France sous Louis XV. Paris, 1891, p. 2.

23. Boutaric M. E. Op. cit., t. 2, p. 435.

24. Memoires, t. 2, p. 198.

25. Goncourt E. et J. Op. cit., p. 40.

26. Memoires, t. 1, p. 428.

27. Carre H. Op. cit, p. 68, 69.

28. Memoires, t. 1, p. 405.

29. Memoires du marechal due de Richelieu, v. XVIII. Paris, 1869, p. 161, 162.

30. Memoires sur Madame de Pompadour (par Soulavie), p. 128.

31. Memoires, t. 1, p. 400.

32. Le journal, p. 40.

33. Memoires, t. 2, p. 20.

34. Le journal, p. 36.

35. Levron J. Louis Le Bien-Aime. Paris, 1965, p. 221.

36. Boutaric M. E. Op. cit., t. 1, p. 5.

37. Goncourt E. et J. Op. cit, p. 195.

38. Ibid., p. 195, 196.

39. Memoires sur Madame de Pompadour (par Soulavie), p. 138.

40. Memoires et lettres de cardinal de Bernis, t. 1, p. XLII.

41. Lervon J. Op. cit., p. 285.

42. Ibid., p. 293 - 295.

43. Dumas A. Louis XV et sacour, v. 1. Paris, 1882, p. 274.

44. Levron J. Op. cit., p. 260.

45. Memoires, t. 2, p. 39.

46. Ludovic M. Op. cit., p. 334.

47. Levron J. Op. cit., p. 257.

48. Ibid., p. 269.

49. Ludovic M. Op. cit., p. 172.

50. Ibidem.

51. Memoires, t. 1. p. 230.

52. Levron J. Op. cit., p. 198.

53. Due de Broglie. Maurice de Saxe et le marquis d'Arganson, t. 2. Paris, 1893, p. 318.

54. Goncourt E. et J. Op. cit., p. 297.

55. Boutark M. E. Op. cit., t. 1, p. 72.

56. Ibid., p. 73.

57. Ludovic M. Op. cit., p. 121.

58. Goncourt E. et J. Op. cit., p. 266.

59. Memoires du marechal due de Richelieu, v. XVII, p. 205.

60. Boutaric M. E. Op. cit., t. 1, p. 94.

61. Memoires, t. 2, p. 149.

62. Memoires sur le regne de Louis XIV, la Regense et le regne de Louis XV. Par Duclos, t. 2. Paris, 1854, p. 113.

63. Memoires, t. 2, p. 150.

64. Memoires des negociations du marquis de Valori, t. 1. Paris, 1820, p. 38.

65. Goncourt E. et J. Op. cit., p. 145, 146.

66. Memoires des negotiations du marquis de Valori, t. 1, p. 316, 317.

67 Цит. по: Correspondence secrete de Louis XV avec ses agents diplomatiques. Par le due de Broglie. 1752 - 1774, t. 1. Paris, 1879, p. 112 - 114, 143, 144.

68. Ibid., p. 112.

69. Memoires, t. 2, p. 275.

70. Герцог де Кастри. Указ. соч., с. 272 - 275.

71. Там же, с. 283.

72. Ludovic M. Op. cit., p. 272.

73. Ibid., p. 273.

74. Герцог де Кастри. Указ. соч., с. 265.

75. Ludovic M. Op. cit., p. 273.

76. Ibid., p. 110.

77. Le journal, p. 324.

78. Memoires, t. 2, p. 315.

79. Levren J. Op. cit., p. 327.




Отзыв пользователя

Нет отзывов для отображения.




  • Категории

  • Файлы

  • Темы на форуме

  • Похожие публикации

    • Зимин И. В. Последняя российская императрица Александра Федоровна
      Автор: Saygo
      Зимин И. В. Последняя российская императрица Александра Федоровна // Вопросы истории. - 2004. - №6. - С. 112-120.
      Тема здоровья будущей императрицы впервые возникает в переписке Николая и Аликс сразу после помолвки, с весны 1894 года. К обсуждению этой проблемы активно привлекается и английская королева Виктория. Неблестящее состояние здоровья принцессы Алисы не только не скрывалось накануне замужества ее родственниками, но наоборот, подчеркивалось ими. Дело в том, что королева Виктория была поначалу категорически против самой возможности этого брака1.
      В письме, написанном 25 мая 1894 г. в резиденции Балморал, королева Виктория подчеркивала запущенный характер болезни - "то, что она делает сейчас, надо было сделать прошлой осенью и зимой". Особый интерес представляет упоминание о том, что смерть отца и беспокойство за брата, споры о ее будущем "очень сильно подорвали ее нервную систему. Надеюсь, ты это поймешь и не будешь спешить со свадьбой, ведь ради твоего и своего блага она сначала должна выздороветь и окрепнуть"2. Королева была достаточно откровенна со своим родственником, т. к. особенности болезненной психики Гессенского дома были широко известны среди владетельных дворов Европы.

      Семья великого герцога Гессенского Людвига IV

      Дети Гессен-Дармштадского дома. 1978

      Королева Виктория и её родня. Кобург, апрель 1894 г. Рядом с королевой сидит её дочь Вики со своей внучкой Фео. Шарлотта, мать Фео, стоит правее центра, третья справа от своего дяди принца Уэльского (он в белом кителе). Слева от королевы Виктории — её внук кайзер Вильгельм II, непосредственно за ними — цесаревич Николай Александрович и его невеста, урождённая Алиса Гессен-Дармштадтская (полгода спустя они станут российскими императором и императрицей).

      Помолвка Николая и Аликс


      Царская семья. 1913
      После того, как к осени 1894 г. стало очевидно, что состояние здоровья Александра III безнадежно, был окончательно решен вопрос о невесте наследника. Алису Гессенскую срочно вызывают в Ливадию, прервав ее лечение. 20 октября 1894 г. Александр III умирает и принцесса Алиса Гессенская становится невестой русского императора.
      Говоря о здоровье русской императрицы Александры Федоровны, нельзя пройти мимо вопроса, связанного с проблемой гемофилии. О том, что родственники королевы Виктории несут в себе гены гемофилии, было известно. Эта болезнь была даже названа "викторианской". Механизм ее действия на генном уровне, конечно, не был тогда известен, однако, ее страшные последствия были известны хорошо. При заключении династических браков, носящих по большей части политический характер, чувства, как правило, не принимались во внимание. Естественно, возникает вопрос, что заставило согласиться на этот брак, последствия которого были очевидны, Александра III и, прекрасно знавшую все династические хитросплетения, его жену императрицу Марию Федоровну.
      Впоследствии, современники много писали об этом. А. Ф. Керенский упоминает в мемуарах: "Царь Александр, зная, что гемофилия из поколения в поколение поражала членов Гессенского дома, решительно воспротивился планам брачного союза, но, в конце концов, вынужден был уступить"3. Великий князь Александр Михайлович считал, что роковую роль сыграла небрежность, "которую проявил царский двор в выборе невесты Николая II"4. С ним был солидарен С. Ю. Витте, утверждавший, что цесаревичу невесту "серьезно и не искали, что было большой политической ошибкой"5. Весьма информированный английский посол в России Дж. Бьюкенен считал, что "Женитьба императора на принцессе Алисе Гессенской не была вызвана государственными соображениями"6. Балерина М. Кшесинская писала: "Государь и Императрица были оба против этого брака по причинам, которые остались до сих пор неизвестными. Но другой подходящей невесты не было, а времени терять было нельзя, и Государь и Императрица были вынуждены дать согласие, хотя чрезвычайно неохотно"7. Переписка за май-июнь 1894 г. между Марией Федоровной и Александром III свидетельствует, что императрица была больше озабочена состоянием здоровья второго сына Георгия Александровича, чем состоянием здоровья невестки. Сам же Александр III в это время боролся с развивавшейся болезнью.
      Уже после Февральской революции этот вопрос неоднократно обсуждался в самых различных периодических изданиях, причем в плоскости политической. В "Историческом вестнике" в апреле 1917 г. было напечатано: "Знал ли Николай II, что в роду Алисы Гессенской имеются гемофилики, - неизвестно. Но об этом хорошо знала сама Александра Федоровна и особенно князь Бисмарк. Существует предположение, что железный канцлер из вполне понятных политических расчетов умышленно подсунул наследнику русского престола Алису Гессенскую, кровь которой была заражена страшным ядом"8.
      Таким образом, во-первых, о гемофилии родственников королевы Виктории было известно всем заинтересованным лицам. Во-вторых, женитьба цесаревича на Алисе Гессенской не была вызвана серьезными династическими соображениями. В-третьих, вероятность заболевания гемофилией наследника русского престола принималась во внимание германской и европейской дипломатией, т. к. это объективно ослабляло персонифицированную самодержавную власть в России. В-четвертых, медики не имели никакого отношения к решению династических проблем и никаких консультаций с ними не проводилось.
      Возникает вопрос: почему император и императрица все-таки дали согласие на этот брак. Мемуаристы об этом умалчивают. Видимо, во второй половине 1894 г. сплелось воедино несколько факторов, которые роковым образом отразились на судьбах российской монархии. Прежде всего, это фактор времени. Александр III не ожидал, что в возрасте 49 лет перед ним может серьезно встать вопрос о престолонаследии и упустил время для спокойного решения этой проблемы. Кроме того цесаревич был увлечен Алисой Гессенской, а у больного императора и императрицы не оставалось ни времени, ни сил, для того чтобы переломить упрямство своего сына. Маловероятен, но возможен вариант, что "фактор гемофилии" был просчитан родителями цесаревича, которые были не просто родителями, но самодержцами. Александр III не считал, что его старший сын наделен волей и государственными талантами и поэтому проблематичность появления у него сына-наследника давала шанс на занятие трона третьему сыну императора - Михаилу Александровичу, который был любимцем отца и чертами характера, по его мнению, больше подходил на роль самодержца всероссийского. Второй сын императора - Георгий Александрович на этот момент был уже фактически приговорен медиками, которые еще в 1892 г. констатировали у него туберкулез. При таком раскладе, Александр III мог, хотя и неохотно, согласиться на данный брак. Это утверждение косвенно подтверждается А. А. Вырубовой: "Говорили, что Государыня Мария Федоровна жалела, что долго не было наследиика; впоследствии же сожалела, что больной Алексей Николаевич занял место ее здорового сына, великого князя Михаила Александровича"9.
      Алиса Гессенская достаточно долго не соглашалась на брак с наследником Российской короны по религиозным соображениям. Биограф Николая II А. Боханов высказывает предположение, что главной причиной, заставлявшей столь долго колебаться немецкую принцессу, была причина "медицинского свойства". "Сыновья ее старшей сестры Ирэны, вышедшей замуж за Генриха Прусского в 1888 г., были гемофиликами. Известно, что она читала труды австрийского естествоиспытателя Менделя, где анализировались важнейшие факторы наследственности. Она боялась"10.
      Впоследствии, за полгода до рождения наследника Алексея Николаевича, она узнала о смерти одного из своих племянников. Великая княгиня и сестра царя Ксения Александровна записала в дневнике 13 февраля 1904 г.: "Аликс вся в слезах, получила известие о смерти маленького племянника, младшего сына Irene! У него была ужасная болезнь английского семейства, и недавно бедный маленький упал со стула на голову - с тех пор он все болел и надежды на его выздоровление не было с самого начала!"11 Таким образом, к 1904 г. царская семья была вполне осведомлена о наследственной болезни среди потомков королевы Виктории мужского пола - гемофилии.
      Проблема престолонаследия во все времена тесно переплеталась с закулисными интригами. Особенно остро с этим вопросом столкнулась семья последнего российского императора. Главной династической задачей любой императрицы является рождение наследника престола. Однако, рождение четырех дочерей (1895 г., 1897 г., 1899 г., 1901 г.) подряд не только подорвало ее физические силы, но и сформировало предпосылки для развития проблем, связанных с психическим здоровьем.
      Череда дочерей в царской семье вызвала разочарование в обществе. В. П. Обнинский писал в 1913 г.: "свет встречал бедных малюток хохотом ... Оба родителя становились суеверны". При рождении Анастасии в 1901 г. в дневнике Ксении Александровны появляется запись: "Аликс чувствует себя отлично - но, боже мой! Какое разочарование!.. 4-ая девочка!". Дядя Императора, - великий князь Константин Константинович записал 6 июня того же года в дневнике: "Прости Господи! Все вместо радости почувствовали разочарование, так ждали наследника и вот - четвертая дочь..."12.
      В ноябре 1900 г. в Ливадии Николай II тяжело переболел брюшным тифом, и в газетах начали регулярно печатать бюллетени о состоянии здоровья императора. Царская чета и, прежде всего, императрица, пытались зондировать возможность передачи трона, в случае смерти Николая II старшей дочери - великой княжне Ольге Николаевне. Таким образом, впервые вопрос о престолонаследии серьезно встал перед царской четой в конце 1900 года.
      Рождение подряд четырех дочерей, интриги, связанные с престолонаследием, страх от ожидания рождения больного наследника привели к формированию специфического отношения к медикам, связанным с императорской семьей.
      В ноябре 1903 г. во время пребывания царской семьи в Скреневицах императрица заболела настолько серьезно, что в газетах начали появляться бюллетени о состоянии ее здоровья. Заболевание было связано с воспалительными процессами в ухе, которые потребовали прокола перепонки. В дневнике А. Н. Куропаткина упоминается, что во время болезни императрица стремилась оставаться одна и даже приход в комнату фрейлин раздражал ее13. Это одно из первых мемуарных упоминаний о "раздражениях" императрицы, которые выплескивались на окружающих. Эти постоянные "раздражения" начали вызывать самые разнообразные слухи в аристократической и чиновной среде.
      Слухи о психическом нездоровье императрицы циркулируют в столице в период первой русской революции. В дневнике Е. А. Святополк-Мирской в феврале 1906 г. появляется запись о том, что "Александра Федоровна имеет дурное влияние, что она злая и ужасный характер, на нее нападают ражи, и тогда она не помнит, что делает"14. Рождение наследника и русская революция послужили отправными точками движения императрицы из семьи в политику. А. Ф. Керенский пишет, что "После рождения престолонаследника она стала уделять внимание делам государственным"15. Характерно, что начало широкого распространения этих слухов приходится на период острого политического кризиса.
      В 1907 г. во время обычного августовского круиза по финским шхерам императорская яхта "Штандарт" налетела на камень, не указанный в лоциях. Удар был столь сильным, что котлы сдвинулись с фундаментов, и яхту удалось снять только через 10 дней. На борту яхты находилась вся царская семья. Императрица была сильно испугана, прежде всего за детей, особенно за наследника, поскольку существовала реальная угроза взрыва котлов яхты. Видимо, произошедшее подтолкнуло процессы, которые впоследствии позволяли говорить недоброжелателям о ее психическом нездоровье.
      Осенью 1907 г. к императрице вновь начинаются визиты врачей. Судя по их количеству, медицинские проблемы были серьезными. С 11 по 30 ноября 1907 г. врач Царскосельского Дворцового госпиталя Фишер посетил императрицу 29 раз, с 1 по 21 декабря 13 раз16. То есть, всего 42 визита за полтора месяца. Видимо эти визиты продолжались и далее, поскольку сама императрица писала своей дочери Татьяне 30 декабря 1907 г.: "Доктор сейчас опять сделал укол - сегодня в правую ногу. Сегодня 49 день моей болезни, завтра пойдет 8-я неделя"17. Поскольку императрица писала дочери записки, то можно предположить, что она была изолирована от детей.
      В 1908 г. лечение императрицы было продолжено на водах в Наугейме, известном германском курорте. Это был второй визит императрицы на европейские курорты с 1899 года. Негативно относившийся к ней С. Ю. Витте в "Воспоминаниях" утверждает, что болезнь была "нервно-психического" характера, "отражающегося на сердце". Он подчеркивает, что Александра Федоровна болела ею "уже много лет". Характер лечения, по словам С. Ю. Витте, был связан с приемом лечебных ванн. Болезнь императрицы старались не афишировать, поэтому ванны она принимала в замке, принадлежащем Дармштатскому дому. По сведениям Витте, которого информировали "франфуртские профессора и знаменитости", лечение ее шло недостаточно рационально и "по этой причине Наугейм не принес ее величеству надлежащей пользы"18.
      В конце 1907 - начале 1908 гг. коренным образом меняется характер оказания медицинской помощи императрице. Если до 1907 г. медиков, занимавшихся ее здоровьем, было достаточно много, и число их визитов исчислялось сотнями, то в 1908 г. около императрицы появляется ее новый личный врач Е. С Боткин, сын знаменитого ученого лейб-медика С. П. Боткина. Императорской семье он был известен с русско-японской войны, когда в ходе боевых действий проявил себя с самой лучшей стороны. После его назначения визиты "посторонних" врачей были сокращены до минимума.
      Заболевание императрицы, начавшееся осенью 1907 г., которое обычно связывали с "сердечными припадками", продолжало развиваться, и весьма информированная А. В. Богданович в дневнике записывает (24 февраля 1909 г.): "Про царицу Штюрмер сказал, что у нее страшная неврастения, что у нее на ногах появились язвы, что она может кончить сумашедствием". Плохое состояние здоровья императрицы не было секретом и сплетни поступали к Богданович со всех сторон. В сентябре 1909 г. она записала: "Сегодня Каульбарс сказал, что царица совсем больна - у нее удушье, ноги опухли"19. Таким образом, ухудшение состояния здоровья императрицы в 1907 - 1909 гг. ее недоброжелатели начали связывать с "сумасшествием", а те, кто ей симпатизировал, с заболеванием сердца.
      А. А. Вырубова пишет о проблемах с сердцем: в Ливадии "все чаще и чаще повторялись сердечные припадки, но она их скрывала и была недовольна, когда я замечала ей, что у нее постоянно синеют руки и она задыхается. - Я не хочу, чтоб об этом знали, - говорила она"20. О проблемах с сердцем упоминается и в дневнике Ксении Александровны. 11 января 1910 г. она записала: "Бедный Ники озабочен и расстроен здоровьем Аликс. У нее опять были сильные боли в сердце, и она очень ослабела. Говорят, что это на нервной подкладке, нервы сердечной сумки. По-видимому это гораздо серьезнее, чем думают"21. Великий князь Константин Константинович записал в дневнике 26 января 1910 г.: "Между завтраком и приемом Царь провел меня к Императрице, все не поправляющейся. Уже больше года у нее боли в сердце, слабость, неврастения"22. Для лечения императрицы активно применяют успокаивающий массаж. Александра Федоровна писала Николаю из Царского села: "Была массажистка, голова лучше, но все тело очень болит, влияет и погода... идет доктор, я должна остановиться, кончу позже"23. Таким образом, в аристократической среде, начиная с 1907 г., широкое распространение получают слухи о психическом нездоровье императрицы, а близкие к ней люди пишут о больном сердце.
      В июле 1910 г. царская семья, как и в 1908 г., уезжает в Наугейм, где изолированно живет в замке Фридберг. Как следует из письма царя к Марии Федоровне (11 ноября 1910 г.) Александру Федоровну в это время снова беспокоят "боли в спине и в ногах, а по временам и в сердце"24. Царская семья старалась не предавать огласке личные проблемы, в том числе и связанные со здоровьем, и поэтому оказывалась совершенно безоружной против великосветских сплетен. Так, А. А. Бобринский в дневнике (26 ноября 1910 г.) без всяких сомнений констатировал, что "Ее психическая болезнь - факт"25.
      О том, каково было психическое состояние императрицы в действительности можно судить в основном по мемуарам. Никаких документов медицинского характера в архивном фонде личной канцелярии Александры Федоровны не обнаружено. При этом необходимо иметь в виду, что мемуаристика того периода в основном негативна по отношению к императрице. Со всей определенностью можно сказать, что проблемы, связанные с сердцем, продолжали сохраняться, но при этом нарастали и психологические нагрузки, связанные с периодическими кризисами в состоянии здоровья цесаревича Алексея.
      Осень, проведенная в Спале в октябре 1912 г., тяжелейшим образом отразилась на физическом и душевном здоровье императрицы. Цесаревич Алексей был при смерти и медики фактически заявили о своем бессилии. Но после вмешательства Г. Е. Распутина (как искренне считала императрица) ребенок был спасен и она впервые за несколько недель позволила себе расслабиться после неимоверного напряжения. Император в письме к матери (20 октября 1912 г.) подчеркивал, что "Она лучше меня выдерживала это испытание".
      Новое испытание для здоровья императрицы было связанно с празднованиями, посвященными 300-летию династии Романовых. Еще не оправившаяся от ужаса осени 1912 г. в феврале 1913 г. она выглядела не лучшим образом. Бывший министр народного просвещения гр. И. И. Толстой записал в дневнике (21 февраля 1913 г.): "молодая императрица в кресле, в изможденной позе, вся красная, как пион, с почти сумашедшими глазами, а рядом с нею, сидя тоже на стуле, несомненно усталый наследник... Эта группа имела положительно трагический вид"26.
      В 1914 г. началась первая мировая война. Это заставило Александру Федоровну отвлечься от личных проблем, в том числе и от проблем, связанных с состоянием ее здоровья. Большинство современников в один голос утверждают, что она стала гораздо более энергичной, ее внешний вид изменился в лучшую сторону. После серьезных неудач на фронте весной 1915 г. у императора начинает вызревать решение занять пост Верховного главнокомандующего. В этом намерении Александра Федоровна горячо поддержала мужа. Генерал Ставки Ю. Н. Данилов утверждает: "Несомненно одно: решение было принято не только с одобрения императрицы, но и под ее настойчивым давлением"27. Собственно с этого момента начинается прямое участие императрицы в политической жизни страны.
      Поскольку с весны 1915 г. Александра Федоровна все плотнее втягивается в хитросплетения политической жизни России, состояние ее здоровья перестает быть делом только царской семьи, а становится объектом интереса публичной политики. А поскольку политика во все времена была достаточно грязной, то именно с этого времени все активнее муссируется в обществе тема психического нездоровья царицы. В эту уязвимую точку и для императора и для императрицы оппозиция без устали била на протяжении почти двух лет.
      Разность политических убеждений, в том числе и обращенных в прошлое, порождает множественность мнений. То, что Александра Федоровна была политическим деятелем, как по своему положению, так и фактически со второй половины 1915 г., в этом нет сомнений. Как у любого политика у нее были как противники, так и соратники. Поэтому приводимые ниже мнения уместно разделить как по временному признаку, так и по признаку политических предпочтений или человеческих симпатий.
      Уже в 1915 - 1916 гг. современники отчетливо понимали мифологизированность облика императрицы. Великий князь Андрей Владимирович писал в сентябре 1915 г.: "Почти вся ее жизнь у нас была окутана каким-то туманом непонятной атмосферы. Сквозь эту завесу фигура Аликс оставалась совершенно загадочной. Никто ее в сущности не знал, не понимал, а потому и создавали догадки, предположения, перешедшие впоследствии в целый ряд легенд самого разнообразного характера"28. Кшесинская писала о ней как о женщине больших душевных качеств и долга29. Сын Вильгельма II, наносивший визит царской чете в январе 1903 г., упоминает о ее нервности, подчеркивая, что она не могла "исправить" этого недостатка и при этом "казалась тоже недовольной и даже мрачной"30. Дочь П. А. Столыпина - М. П. Бок подчеркивает скованность Александры Федоровны в общении с малознакомыми людьми: "Красные пятна появились на ее щеках, и видно было, как она ищет тему, не находит ее, и отойти, поговорив лишь минуты две не хочет"31. О подобном же пишет в дневнике и посол Франции в России М. Палеолог. В июле 1914 г. он записал: "Но вскоре ее улыбка становится судорожной, ее щеки покрываются пятнами. Каждую минуту она кусает себе губы ... До конца обеда, который продолжается долго, бедная женщина видимо борется с истерическим припадком". Через месяц, в августе 1914 г., он вновь фиксирует внешний облик царицы: "Она едва отвечает, но ее судорожная улыбка и странный блеск ее взгляда, пристального, магнетического, блистающего, обнаруживает ее внутренний восторг"32.
      С чувством глубокого уважения и симпатии об Александре Федоровне отзывался председатель Совета министров в 1911 - 1914 гг. В. Н. Коковцов, подчеркивая, что "Это была в лучшем смысле слова, безупречная жена и мать"33. Вместе с тем, Палеолог, ссылаясь на Коковцова, упоминает, что в августе 1916 г. он говорил об Александре Федоровне как о больной, страдающей неврозом, галлюцинациями, "которая кончит мистическим образом и меланхолией"34. Великая княгиня Ольга Александровна добавляет, что "Аликс наиболее часто была объектом клеветы. С навешанными на нее ярлыками она так и вошла в историю"35. Подруга императрицы Лили Ден категорически заявляла: "я не замечала в ней ни малейших признаков истерии. Иногда Ее Величество охватывал внезапный гнев, но она обычно умела сдерживать свои чувства"36. Палеолог, собиравший слухи по великосветским гостиным, и сам распространявший их, во время обеда с великой княгиней Марией Павловной в октябре 1916 г. охарактеризовал императрицу следующим образом: "если не считать мистических заблуждений, более закаленный характер, чем у царя, более сильный ум, более авторитетная добродетель, душа более воинствующая, более властная"37.
      Среди мемуаристов были авторы, которые пытались объективно охарактеризовать то место и роль, которую сыграла Александра Федоровна в политической истории России. Английский посол Дж. Бьюкенен четко разделял ее личностные качества и политическую деятельность. Он писал: "Касаясь роли императрицы, я показал, что она, хоть и была хорошей женщиной, действовавшей по самым лучшим мотивам, послужила орудием ускорившим наступление окончательной катастрофы"38.
      В распространении негативных слухов об императрице немалую роль играли ее ближайшие родственники. Великая княгиня Мария Павловна в 1916 г. писала: "бывали дни, когда казалось, что ее состояние безнадежно ... она постепенно теряла психическое равновесие"39. Монархист В. М. Пуришкевич, считавший, что именно Александра Федоровна, приблизив к себе Распутина, подорвала престиж самодержавной власти в глазах народа, писал, что "царица страдала припадками в крайне тяжелой форме; эти припадки, по заключению профессора Бехтерева, были на нервной почве, как следствие тяжелого душевного состояния; услуги врачей были тщетны. Государь был в отчаянии. Ожидал, что императрица сойдет с ума. У нее появились на этой почве фантастическая религиозность и непонятная склонность к "странникам"40.
      Ф. Ф. Юсупов писал, что Александра Федоровна "страдала болезнью нервной системы и тяжелым неврозом сердца: это действовало на ее душевное состояние и часто омрачало атмосферу в царской семье"41. M. B. Родзянко пытался объективно разобраться в трагедии императрицы: "Причины такого ее душевного состояния объяснить, конечно, трудно. Было ли это последствием частого деторождения, упорной мысли о желании иметь наследника, когда у нее рождались все дочери, или крылось ли это настроение в самом ее душевном существе - определить я не берусь. Но факт ее болезненного мистического и склонного к вере в сверхъестественное настроения, даже к оккультному, - вне всякого сомнения". Он добавляет, что "по мнению врачей, в высшей степени нервная императрица страдала зачастую истерическими припадками, заставлявшими ее жестоко страдать, и Распутин применял в это время силу своего внушения и облегчал ее страдания... Явление чисто патологическое и больше ничего. Мне помнится, что я говорил по этому поводу с бывшим тогда председателем Совета Министров И. Л. Горемыкиным, который прямо сказал мне: "Это клинический вопрос""42. Одним из самых последовательных недоброжелателей императрицы был С. Ю. Витте. Свои воспоминания он написал еще при ее жизни, они пристрастны и субъективны, как всякие мемуары, но Витте и не стремился к объективности, он прямо высказывал свою негативную оценку личности и деятельности царицы. "Только ненормальность "истеричной" особы может служить если не оправданием, то объяснением многих ее действий и того пагубного влияния, которое она оказывала на императора"; "Он женился на хорошей женщине, но на женщине совсем ненормальной и забравшей его в руки, что было нетрудно, при его безволии"43.
      Есть одно свидетельство самого Николая II, которое часто цитируется. Об этих словах, сказанных царем П. А. Столыпину, мы узнаем из книги его дочери, то есть фактически через третьи руки. Бок передает слова отца: "Ничего сделать нельзя. Я каждый раз, как к этому представляется случай, предостерегаю государя. Но вот, что он мне недавно ответил: "Я с Вами согласен, Петр Аркадьевич, но пусть будет лучше десять Распутиных, чем одна истерика императрицы". Конечно, все дело в этом. Императрица больна, серьезно больна"44. Современники отмечали, что к распространению этих слухов причастно окружение Столыпина. Так, в 1911 г. А. А. Бобринский в дневнике писал: "не так императрица Александра Федоровна больна, как говорят. Столыпину выгодно раздувать ее неспособность и болезни, благо неприятна ему. Правые теперь будут демонстративно выставлять императрицу, а то, в угоду, как оказывается, Столыпину, ее бойкотировали и замалчивали и заменяли Марией Федоровной"45.
      Подогревало слухи о психическом нездоровье императрицы влияние на императрицу Распутина. В связи с этим в великокняжеской среде обсуждались различные прожекты - от заточения императрицы в монастырь, до отстранения царя от власти. В ноябре 1916 г. великий князь Николай Михайлович писал вдовствующей императрице Марии Федоровне: "Есть только один способ, каким бы неприятным он ни казался Сандро и Павлу, - самые близкие, т. е. Вы и Ваши дети, должны проявить инициативу, пригласить лучшие медицинские светила для врачебной консультации и отправить Ее в удаленный санаторий - с Вырубовой или без нее - для серьезного лечения. В противном случае будьте готовы ко всяким случайностям". После убийства Распутина в конце декабря 1916 г. он же писал: "Я ставлю перед Вами всю ту же дилемму. Покончив с гипнотизером, нужно постараться обезвредить А. Ф., т. е. загипнотизированную. Во чтобы то ни стало надо отправить ее как можно дальше - или в санаторий, или в монастырь. Речь идет о спасении трона - не династии, которая пока прочна, но царствование нынешнего Государя. Иначе будет поздно"46. За неделю до февральской революции Юсупов в письме к великому князю Николаю Михайловичу утверждал, что "с сумасшедшими рассуждать невозможно" и предлагал отправить Александру Федоровну в Ливадию47.
      Александра Федоровна в силу своего характера была не способна на компромиссы, неизбежные в политической жизни. Более того, она не понимала и не принимала их. По мнению современников,она была в большей степени проникнута духом абсолютной самодержавной власти, чем сам император. Что касается "сумасшествия", о котором постоянно твердили ее недоброжелатели, то можно утверждать, что его не было. Были неизбежные стрессы, от которых не застрахован ни один человек. Многочисленные слухи, окружавшие императрицу, были следствием напряженной политической борьбы вокруг первых лиц Империи и надо признать, что психологическое давление на императорскую чету было эффективным и принесло политические дивиденды в феврале 1917 года.
      Примечания
      1. БОХАНОВ А. Романовы и английский королевский дом: династические узы и политические интересы. - Отечественная история, 2000, N 3.
      2. МЕЙЛУНАС А., МИРОНЕНКО С. Николай и Александра. История любви. М. 1998, с. 86.
      3. КЕРЕНСКИЙ А. Ф. Россия на историческом повороте. М. 1993, с. 108.
      4. Великий князь Александр Михайлович. Книга воспоминаний. М. 1991, с. 151.
      5. ВИТТЕ С. Ю. Воспоминания. Т. 3. М. I960, с. 285.
      6. БЬЮКЕНЕН Дж. Мемуары дипломата. М. 1991, с. 216.
      7. КШЕСИНСКАЯ М. Воспоминания. М. 1992, с. 48.
      8. Отдел рукописей Российской национальной библиотеки (ОР РНБ), ф.7б, д. 248, л. 5.
      9. ТАНЕЕВА (ВЫРУБОВА) А. Страницы из моей жизни. Берлин. 1923, с. 41.
      10. БОХАНОВ А. Император Николай II. М. 1998, с. 116.
      11. МЕЙЛУНАС А., МИРОНЕНКО С. Ук. соч., с. 242.
      12. ОБНИНСКИЙ В. П. Последний самодержец. М. 1992, с. 61; МЕЙЛУНАС А., МИРОНЕНКО С. Ук. соч., с. 211.
      13. КУРОПАТКИН А. Н. Дневник. Н. Новгород. 1923, с. 103.
      14. СВЯТОПОЛК-МИРСКАЯ Е. А. Дневник. Август 1904 - октябрь 1905 г. Исторические записки. Т. 77. М. 1965, с. 284.
      15. КЕРЕНСКИЙ А. Ф. Ук. соч., с. 109.
      16. Российский государственный исторический архив (РГИА), ф. 525, оп. 1, д. 58, л. 1.
      17. МЕЙЛУНАС А., МИРОНЕНКО С. Ук. соч., с. 304.
      18. ВИТТЕ СЮ. Воспоминания. Т. З, с. 533, 534.
      19. БОГДАНОВИЧ А. В. Дневник. Три последних самодержца. М. 1924, с. 457, 466.
      20. ТАНЕЕВА (ВЫРУБОВА) А. Ук. соч., с. 20.
      21. МЕЙЛУНАС А., МИРОНЕНКО С. Ук. соч., с. 323.
      22. Великий князь Константин Константинович Романов. Дневники. Воспоминания. М. 1998, с. 323.
      23. МЕЙЛУНАС А., МИРОНЕНКО С. Ук. соч., с. 330.
      24. Из переписки Николая и Марии Романовых в 1907 - 1910 гг. Красный архив. Т. 1 - 2(50- 51). М. 1932, с. 193.
      25. БОБРИНСКИЙ А. А. Дневник. 1910 - 1911. Красный архив. Т. 1. М. 1928, с. 140.
      26. ТОЛСТОЙ И. И. Дневник. 1906 - 1916. СПб. 1997, с. 428.
      27. ДАНИЛОВ Ю. Н. На пути к крушению. М. 1992, с. 22.
      28. Дневник бывшего великого князя Андрея Владимировича. 1915 г. Л. 1925, с. 82.
      29. КШЕСИНСКАЯ М. Ук. соч., с. 38.
      30. Записки германского кронпринца. М. 1923, с. 61.
      31. БОК М. П. Воспоминания о моем отце П. А Столыпине. Нью-Йорк. 1953, с. 265.
      32. ПАЛЕОЛОГ М. Царская Россия во время мировой войны. Пг. 1923, с. 30, 111.
      33. КОКОВЦОВ В. Н. Из моего прошлого. Воспоминания 1911 - 1919. М. 1991, с. 404.
      34. ПАЛЕОЛОГ М. Распутин. Воспоминания. М. 1923, с. 87.
      35. ВОРРЕС Й. Последняя великая княгиня. М. 1998, с. 224.
      36. ДЕН ЛИЛИ. Подлинная царица. М. 1998, с. 26.
      37. ПАЛЕОЛОГ М. Распутин, с. 94.
      38. БЬЮКЕНЕН Дж. Ук. соч., с. 23.
      39. МЕЙЛУНАС А., МИРОНЕНКО С. Ук. соч., с. 455.
      40. ПУРИШКЕВИЧ В. Дневник. М. 1990, с. 130.
      41. Там же, с. 6.
      42. РОДЗЯНКО М. В. Крушение империи. Л. 1929, с. И, 18.
      43. ВИТТЕ С. Ю. Воспоминания. Т. 2, с. 474, 332.
      44. БОК М. П. Ук. соч., с. 331.
      45. БОБРИНСКИЙ А. А. Ук. соч., с. 144.
      46. Письма Великого князя Николая Михайловича вдовствующей Императрице Марии Федоровне. - Источник. 1998, N 4, с. 17, 21.
      47. МЕЙЛУНАС А., МИРОНЕНКО С. Ук. соч., с. 526.
    • Александра Федоровна Гессен-Дармштадтская
      Автор: Saygo
      Зимин И. В. Последняя российская императрица Александра Федоровна // Вопросы истории. - 2004. - №6. - С. 112-120.
    • Чудинов А. В. "Русский якобинец" Павел Строганов. Легенда и действительность
      Автор: Saygo
      Чудинов А. В. "Русский якобинец" Павел Строганов. Легенда и действительность // Новая и новейшая история. - 2001. - № 4. - С. 42-70.
      История про то, как граф Павел Александрович Строганов во время Французской революции конца XVIII в. под именем гражданина Очера вступил в Якобинский клуб, - популярный сюжет отечественной литературы. Об этом и о других эпизодах жизни юного русского аристократа в революционной Франции, где он оказался вместе со своим гувернером Жильбером Роммом, ставшим впоследствии видным монтаньяром, писали А. И. Герцен, Ю. Н. Тынянов и М. А. Алданов1. Часто к судьбе Строганова обращались и историки, посвятившие ему ряд статей и глав монографий2. Однако до сих пор еще никому из ученых не удавалось использовать все источники по теме исследования, рассеянные по архивам Франции, Италии и России3.
      Наиболее широким кругом таких документов обладал первый биограф Ж. Ромма Марк де Виссак4, купивший у потомков знаменитого монтаньяра его личный архив. Но де Виссак ввел в научный оборот лишь небольшую часть этого фонда. К тому же, не будучи профессиональным исследователем, он не давал ссылок на источники. Завершив работу над книгой, он продал бумаги Ромма. Часть их разошлась в розницу через аукцион, основную же массу приобрел российский историк, великий князь Николай Михайлович, работавший над трехтомной биографией П. А. Строганова5. Помимо упомянутых документов Николай Михайлович изучил и частично опубликовал переписку Ромма с родственниками его ученика, а также письма самого Павла отцу, графу Александру Сергеевичу Строганову, хранившиеся в архивных собраниях России. Однако значительная часть материалов как фонда Ромма, так и фонда Строгановых осталась вне поля зрения этого историка, а осуществленная им публикация источников, особенно русскоязычных, содержит, к сожалению, много неточностей и искажений текста оригинала.
      После Октябрьской революции 1917 г. значительная часть бумаг Ромма попала из России в Италию. Они-то и легли в основу его новейшей биографии, написанной итальянским исследователем А. Галанте-Гарроне6. Рассказывая о деятельности Ромма и Строганова в 1789-1790 гг., этот автор опирался прежде всего на переписку Ромма с его друзьями из Риома, хранящуюся ныне в миланском Музее Рисорджименто.
      В. М. Далин, посвятивший пребыванию П. А. Строганова в революционном Париже специальное исследование, которое неоднократно переиздавалось как на русском, так и на французском языках7, был лишен возможности работать в зарубежных архивах с соответствующими документами, но зато использовал официальную корреспонденцию российского посла во Франции И. М. Симолина из фондов Архива внешней политики Российской империи (АВПРИ), которая не была доступна западным специалистам.
      И только совсем недавно благодаря участию в работе международного коллектива историков над многотомной публикацией писем и путевых дневников Ромма автор этих строк получил счастливую возможность ознакомиться со всеми известными к настоящему времени материалами по интересующей нас теме, разумеется, кроме тех, что были утрачены после революции 1917 г. На их основе я ниже и попытаюсь максимально подробно восстановить историю пребывания П. А. Строганова в революционной Франции.

      Александр Сергеевич Строганов с женой Екатериной Петровной и детьми. 1778

      Павел Строганов. 1795

      Шарль-Жильбер Ромм

      Теруань де Мерикур

      Последние монтаньяры. Шарль Роно, 1882
      * * *
      Начало отношениям Ж. Ромма и П. А. Строганова было положено в 1779 г., когда граф А. С. Строганов нанял француза-учителя для воспитания семилетнего сына Попо. Союз этот оказался поистине удивительным: и ученик, и наставник в будущем сыграли видную роль в истории своих стран. Ромм стал крупным деятелем Французской революции, депутатом Законодательного собрания и Конвента, "цареубийцей", проголосовавшим за казнь короля, автором революционного календаря, лидером последних якобинцев, осужденным на смерть после прериальского восстания в 1795 г. Павел Строганов остался в российской истории как ближайший сподвижник императора Александра I, участник и идеолог либеральных реформ начала XIX в., умелый дипломат и талантливый полководец, отличившийся в кампаниях 1808-1809 и 1811-1814 гг.
      С конца 1779 г. и до середины 1786 г. Ромм и его воспитанник жили в России. Они много путешествовали - от Белого моря до Черного, от западной границы до Урала. С июля 1786 г. маршруты их странствий пролегали уже по странам Западной Европы: Германии, Швейцарии, Франции. Повсюду Ромма и Попо сопровождал художник Андрей Воронихин, бывший крепостной Строгановых, в будущем - великий архитектор, зодчий Казанского собора в Петербурге. С 1787 г. к ним присоединились также юный барон Григорий Строганов, троюродный брат Павла, в дальнейшем - видный русский дипломат, и его француз-гувернер Ж. Демишель, земляк и друг Ромма. В 1788 г. вся компания покинула Швейцарию и направилась во Францию.
      О том, когда именно это произошло, между историками согласия нет. Едва ли не по каждому аспекту пребывания Ромма и Строганова в революционной Франции исследователями высказывались разные, подчас весьма далекие друг от друга взгляды. По словам великого князя Николая Михайловича, "в первых месяцах 1789 года Жильбер Ромм нашел возможным перебраться со своими питомцами в Париж, чтобы там завершить свою задачу. Они отправились через Лион сначала снова в Риом, осматривая на пути шелковые фабрики, угольные копи, оружейные заводы, и вскоре прибыли в Париж"8. По мнению же Галанте-Гарроне, Ромм и Строганов пересекли швейцарско-французскую границу летом 1788 г., в подтверждение он ссылался на следующие строки из послания Ромма его другу, директору риомской почты Габриэлю Дюбрелю: "Мы покидаем Женеву в поисках новых сюжетов для образования. Остаток теплого времени года мы хотели бы провести во Франции, в южных областях"9. И хотя письмо не датировано, итальянский историк полагает, что оно написано в июне-июле 1788 г.10
      В действительности же Ромм и Строганов прибыли во Францию в последней декаде мая 1788 г. В письме отцу из Женевы от 10 (21) мая Павел, сообщив, что Демишель уже несколько дней, как отбыл в Овернь, добавил: "Мы тоже скоро поедем. Все приготовления к нашему отъезду готовы, мы только ожидаем выздоровления моей кобылы, которая была очень больна"11. А в конце мая, как отмечалось в одном из писем племянницы Ромма Миет Тайан, ее дядя с учеником находились уже в Лионе, откуда первый прислал своей матери весточку, предупреждая, что на какое-то время они еще задержатся в этом городе12. Но уже 3 (14) июня Павел написал отцу из Риома13.
      Этот родной город Ромма был избран для продолжительной остановки не только потому, что наставник Павла после долгой разлуки хотел увидеться с родными, но, возможно, и по причине более прозаической - из-за отсутствия средств для более далекого путешествия. Старый граф по какой-то причине задерживал очередной перевод денег, и Ромм из письма в письмо напоминал ему о необходимости выслать их как можно скорее, чтобы они с Павлом могли продолжить поездку14. В ожидании ответа учитель с учеником отправились погостить к матери Ромма в Жимо, деревню вблизи Риома, где поселились в доме, который Ромм еще в 1782 г. через посредников купил на полученное в России жалование.
      По свидетельству Миет Тайан, приезда необычной пары ждали уже с начала мая. Мать Ромма пригласила также и остальных своих детей, чтобы после долгих лет разлуки они смогли повидаться с братом. Гости стали съезжаться еще с конца мая, но Ромм и его ученик все не появлялись. Их уже почти отчаялись дождаться. Но вот 13 июня, когда Миет, жившая в то лето у бабушки, сидела над очередным посланием кузине, ее раздумья оказались прерваны громким шумом, доносившимся снаружи. Снедаемая любопытством, девушка быстро завершила письмо: "Во дворе происходит что-то необычное... Я слышу: лошади, карета. Собаки, гуси, старая Кату (служанка, бывшая нянька Ромма. - А. Ч.) - все голосят одновременно. Прощай. Пойду узнаю, из-за чего весь этот содом"15. Причиной переполоха стал приезд долгожданного сына мадам Ромм с воспитанником - "русским принцем". Так жители Жимо окрестили молодого Строганова.
      Миет донесла до нас яркий словесный портрет юного Павла Строганова. "Им нельзя не восхищаться. Он соединяет престиж высокого положения со всеми преимуществами физической привлекательности. Он высок, хорошо сложен, лицо веселое и умное, живой разговор и приятный акцент. Он говорит по-французски лучше, чем мы.
      Иностранного в нем - только имя да военная форма, красная с золотыми аксельбантами. Его пепельно-русые волосы, постриженные на английский манер, вьются от природы и слегка касаются воротника. Такая прическа очаровательна, она удачно подчеркивает восхитительную свежесть его лица. Все в молодом графе Строганове, вплоть до уменьшительного имени Попо, исполнено обаяния"16.
      В Оверни Ромм и Строганов пробыли до 19 августа, и все это время учеба Павла не прекращалась ни на один день. Вместе с ним на "уроках" присутствуют племянники Ромма - Бенжамен Ромм, Жан-Батист и Миет Тайаны. В корреспонденции Миет мы находим подробное описание педагогических методов, применявшихся их наставником: "Он не требует от своих учеников повторять то, что им излагает. Он хочет лишь, чтобы они все поняли. Для этого есть один верный способ. Его рассказ всегда сопровождается демонстрацией. Он сравнивает малые предметы с большими. На берегу пруда можно вообразить, что видишь море; плывущая утка дает представление о навигации; птица, рассекающая воздух, рептилия, ползущая по земле, деревья, плоды и цветы - все служит тому, чтобы запечатлеть в наших умах понятия различных наук. Такая манера учить, прогуливаясь, не может не дать положительного результата. С г-ном Роммом ни одного мгновения не пропадает без пользы. По вечерам, перед сном, он играет с нами в игры, требующие математических расчетов. Развлекаясь, мы учимся считать, что показалось бы нам очень скучным, если бы нас заставляли заниматься этим по обязанности"17.
      Овернь с ее разнообразными ландшафтами и обилием природных ресурсов открывала широкие возможности для занятий естественной историей. Ромм и Строганов пешком и в карете путешествовали по плодородной равнине Лимань, изучали расположенные вокруг нее потухшие вулканы, пили воду из минеральных источников, осматривали месторождения битума. Но и о других науках не забывали. Наблюдение за лунным затмением 23 июня 1788 г. стало наглядным уроком астрономии. В знаменитой военной школе, расположенной в местечке Эфиа, Павел и его наставник участвовали в опытах с электричеством. В типографии Клермон-Феррана они знакомились с печатным делом. При посещении замков и храмов Ромм рассказывал ученику об истории Оверни.
      Обо всем этом мы узнаем из переписки Миет Тайан. А что привлекало внимание самого Павла? К сожалению, среди архивных материалов, относящихся к овернскому периоду, мне не удалось найти путевой дневник ("журнал") Строганова, где он, как сообщалось им в письмах отцу, делал заметки обо всем увиденном. Та из тетрадей дневника, что имеется в нашем распоряжении, была начата как раз в день отъезда из Оверни, о чем свидетельствует первая же фраза: "19 августа 1788 г. в 7 часов 30 мин. мы покинули Риом, ни с кем не попрощавшись"18. О том, что из увиденного произвело на юного графа наибольшее впечатление, можно судить только по трем его письмам, отправленным за это время отцу. Впрочем, данный источник, несмотря на ограниченный объем содержащихся в нем сведений, имеет свои преимущества. Ведение путевого "журнала" составляло для Павла обязанность, ибо рассматривалось как часть учебного процесса. Дневниковые заметки в дошедшей до нас тетради сухи и формальны. Зато в личной корреспонденции, где юноша не был связан требованием отражать все увиденное, он имел возможность писать лишь о том, что действительно вызывало у него наибольший интерес.
      В первом из писем Павел рассказывал о религиозном празднике в Риоме: "Мы сюда приехали в день святого Амабля, празднуемый торжественно здешними обитателями, потому что сей святой почитается покровителем здешняго города. В оной день бывает великой крестной ход и на завтре ярманка; приезжает к этому ярманка из далека, даже из Лиона. Мы смотрели этой ход, который весьма изряден для такого маленького города. Я думаю, что не трудно найтить лутчаго хода, но трудно найтить, где б народ весел был, как здешный"19.
      Второе послание отцу содержит подробное описание системы церковной благотворительности в Риоме: "Во время, которое я к вам не писал, мы видели здесь достопримечательное заведение; некоторыя из здешных господ сообщились числом до тридцати, чтоб подавать помощь бедным семьям, в городе и в окрестностях обитающим. Они имеют собрания в первое воскресение каждаго месяца, в которых здешной господин cure (кюре. - А. Ч.) им подает роспись всех тех бедных семей и их недостатков, для коих те господа складываются деньгами, в течение года до семи тысяч ливров. Оныя деньги отдают сестрам щедрости, имеющим должность приготовить платье, пищу, лекарства и пр. и разносить по домам тех семей"20.
      Третье из писем целиком посвящено взаимоотношениям Павла с его учителем. Судя по приведенным письмам, наиболее живой интерес из всего увиденного юноша проявлял к аспектам, так или иначе связанным с религией. С детских лет Павла Строганова отличала глубокая религиозность. Во многом это было связано с особенностями воспитания. Родным языком он считал французский. Когда же семья вернулась в Россию, мальчика стали усердно учить русскому языку и основам православия. Разумеется, ни в том, ни в другом Ромм не был компетентен, и задача преподавания этих предметов легла на плечи русских учителей. Более того, согласно педагогической теории Ж.-Ж. Руссо, которую Ромм положил в основу своей системы воспитания, регулярные занятия с ребенком следовало начинать лишь с 12 лет. Вот почему Ромм и приступил к ним лишь в 1784 г. Следовательно, с 7 до 12 лет, когда ребенок особенно восприимчив к новым впечатлениям, Попо систематически изучал лишь русский язык и религию. Да и позднее, как свидетельствуют письма юного Строганова из Киева 1785-1786 гг., эти предметы занимали наибольшую часть его учебного времени в течение всего периода пребывания в России21. Не удивительно, что ко времени отъезда за границу, где Павлу предстояло интенсивно осваивать естественные и точные дисциплины, его религиозные убеждения были уже прочными. Как отмечал Ромм в одном из писем, "особенно живой интерес он проявляет к Священному писанию. В те моменты, когда мы можем заняться чтением, я ему предлагаю различные интересные произведения, которые он мог бы слушать с удовольствием, но он постоянно предпочитает Ветхий или Новый Завет"22.
      В литературе нередко встречается мнение, что воззрения Павла Строганова полностью определялись Роммом и совпадали со взглядами последнего. Так, советская исследовательница К. И. Раткевич писала: "Воспитанником своим Ромм завладел всецело. Мальчик говорил его словами, думал мыслями, подсказанными наставником, реагировал на впечатления внешнего мира в соответствии с его принципами. Так продолжалось и тогда, когда он стал юношей"23.
      В действительности же их сосуществование было далеко не столь гладким и подчас омрачалось острыми конфликтами. Вступая в должность гувернера, Ромм питал надежду создать из своего воспитанника того самого "естественного человека", которого Руссо изобразил в знаменитом трактате "Эмиль, или о воспитании". Подписав договор с графом А. С. Строгановым, Ромм 11 мая 1779 г. делился с Дюбрелем планами на будущее: "Мы увидим Петербург, Голландию, Пруссию, Англию, затем я представлю своим добрым друзьям в Риоме ученика, достойного их, поскольку хочу сделать из него человека. Именно таким он выйдет из моих рук"24. Характерно, что Ромм почти дословно цитирует Руссо: "Выходя из моих рук... он будет прежде всего человеком"25.
      Однако живой ребенок оказался совсем не похож на выдуманного Руссо Эмиля, особенно когда подошел к подростковому возрасту. В письмах старшему Строганову Ромм не раз жаловался то на "излишнюю живость" Попо, то на его "инертность и лень". Учитель и ученик ссорились, не разговаривали порою по много дней. Тогда Ромм переходил на письменное общение с воспитанником, сочиняя длинные обличительные послания, вроде следующего: "Отказавшись от моих забот ради своей самостоятельности, вы впали в невежество, чревоугодничество, лень, неучтивость и самую возмутительную неблагодарность. Несчастный! Если это будет продолжаться, вы скоро станете самым презренным, самым отвратительным существом"26. К концу пребывания в России Ромм даже обращался к А. С. Строганову с просьбой об отставке с поста воспитателя: "Господин Граф, я признаю свое бессилие. Я чувствую себя абсолютно неспособным достичь даже посредственных успехов на этом тернистом поприще. Опыт более чем семи лет дает мне право признаться в своей полной непригодности. Теперь я жалею о том, что столь долго занимал место возле вашего сына, которое кто-нибудь другой мог заполнить с большей пользой для него и к большему удовлетворению для вас и всех тех, кто заинтересован в его воспитании"27.
      Конфликты между Роммом и его подопечным не прекратились и после отъезда из России. Во время одного из них Павел даже просил у отца разрешения покинуть Женеву и отправиться в действующую армию на турецкий фронт28. Однако ссоры с воспитателем, как правило, заканчивались раскаянием юноши. Так, уже через три дня после этой отчаянной просьбы Павел писал родителю: "Вы знаете, что мой величайший порок до сих пор есть ленность. Господин Ром много трудился, чтоб во мне искоренить оной. В том, как и во многих других вещах, я был столь глуп, его не хотел слушать, на то вас покорно прошу мне его простить, ибо чувствую, что тем вам и всем моим родным буду очень не угоден. Я взял сильное намерение его во всем слушать и совершенно надеюсь на вашу отеческую милость". После чего Ромм добавлял: "Господин Граф, постскриптум Попо дает вам понять, что в отношениях между нами далеко не всегда царит полное взаимопонимание. Его легкомыслие, а особенно ощущение собственных сил, придающее ему с каждым днем все больше энергии, заставляют его порою возмущаться теми ограничениями, которыми я сдерживаю его переменчивые капризы. Разума, того единственного средства, коим я бы хотел на него воздействовать, всегда оказывается недостаточно"29.
      Внешне же отношения Ромма с его подопечным выглядели почти идеальными. Со стороны невозможно было догадаться о существовавшем напряжении между учителем и учеником. Миет Тайан с восхищением описывала кузине тот спартанский образ жизни, к которому приучал Павла Строганова его наставник: "Нет необходимости обладать миллионами, моя дорогая подруга, чтобы жить в таких лишениях, как г-н Граф. Его воспитание, вместо того, чтобы учить пользоваться своим достоянием, формирует привычку обходиться без оного. Выросший в суровых условиях, он сумеет выдержать превратности судьбы, не жалея о том, к чему привыкают богачи. Предназначенный к военной службе, он порой должен будет обходиться без самого насущного. Привыкнув с ранних лет к лишениям, он станет страдать от них меньше, чем другие. Ему не придется отказываться от перины, чтобы спать на голых досках; ведь он никогда не знал мягкой постели. Последний из солдат спит в лучших условиях, чем он. Г-н Ромм утверждает, что именно такому режиму г-н Граф обязан своим хорошим здоровьем. Когда он (Ромм. - А. Ч.) взялся за его воспитание, тот, как и все дети богачей, был слабым, капризным и злым, постоянно плакал, требуя исполнения все новых прихотей, которые иногда невозможно было удовлетворять. Он был обузой для него (Ромма. - А. Ч.) и для других. Терпение и большие способности г-на Ромма позволили избавиться от всех этих мелких недостатков: характер его улучшился, здоровье стало совершенным. Подобная счастливая перемена доказывает преимущества системы, против которой мы роптали. Я начинаю верить, что мой Дядя прав"30. В словах Миет отчетливо слышен тот апломб, с которым Ромм, очевидно, объяснял своим слушателям достоинства осуществлявшейся им системы воспитания.
      Обладая почти неограниченной властью над подопечным, Ромм охотно демонстрировал ее в присутствии родных и земляков, публично заставляя Павла отказываться даже от самых невинных удовольствий, не совместимых, по мнению учителя, со спартанским образом поведения. О нескольких таких случаях Миет сообщала в письмах: "Ты будешь весьма удивлена, моя дорогая подруга, когда узнаешь, что граф не может съесть ничего из того, что захочет, не посоветовавшись со своим воспитателем. Я опасалась, что наша кухарка окажется недостаточно искусна для столь богатого наследника; однако приготовить то, что ему позволено, смогла бы и самая последняя судомойка: жареное мясо, пареные овощи, сырые яйца, молоко и фрукты. Вино - никогда, тем более ликер, и никакого кофе. Вот примерно и все обычное меню молодого человека, который однажды получит состояние в несколько миллионов. Моя мать, не знавшая о режиме графа, предложила ему котлеты в пикантном соусе. Он взял их, не обратив внимания, и уже начал есть, когда это заметил г-н Ромм. Он (Ромм - А. Ч.) подал ему знак, выражая свое неудовольствие. Ученик послушно положил на тарелку кусочек, который уже собирался нести в рот, возможно, сожалея, что не успел осуществить это намерение. Мы восхищались покорностью графа и критиковали суровость г-на Ромма. [...] Г-н Ромм молча выслушал то, что семья считала вправе ему высказать. Когда все закончили говорить, он встал и торжественно заявил, что все сказанное ему по поводу ученика вызывает лишь досаду, но никоим образом не изменит план воспитания. Твердый в своих решениях и в своих принципах, он никогда не уступает чьим-либо просьбам. Как ты понимаешь, после этого каждый предпочитает держать свое мнение при себе. Мы позволяем себе лишь потихоньку жалеть молодого графа, у которого непреклонность наставника, похоже, не вызывает такого же протеста, как у нас. Он так ему доверяет, что легко подчиняется всем ограничениям, которые тот на него налагает.
      Поведаю тебе об одном случае, показывающем, какое влияние он (Ромм - А. Ч.) на него имеет. Вчера Бенжамен, мой брат, и я пошли в сад играть в волан. Г-н Граф нас увидел и захотел присоединиться. Он только начал партию, когда пробило три. Г-н Ромм показал ему на часы. Попо попросил еще две минуты, на что мудрый ментор отвечал: "Сударь, если вы предпочитаете удовольствие работе, можете остаться, я вас не удерживаю". Попо понял, что тот хотел сказать, бросил ракетку и безропотно последовал за ним. Не знаю, кто заслуживает большего восхищения: ученик или учитель"31.
      И все же покорность Павла носила в значительной степени лишь внешний характер. Если в это время дело не доходило до открытого конфликта, как было в Женеве, то сие отнюдь не означало, что юноша исполнился сознательной готовностью следовать предписаниям педагогической системы Ромма. Он весьма болезненно переживал размолвки с учителем, ибо считал, что, допуская их, проявляет непослушание воле отца и, соответственно, нарушает долг христианина. Однако конфликты не прекращались. "Милостивой государь и почтенный отец мой, - писал Павел. - Я получил вчерась ваше письмо, писанное ко мне мая 26 дня. В самом деле, я в Женеве был с два месяца нехотевши никаким образом слушать господина Рома и так его раздражил, что он было хотел ехать в Россию после его свидания с его родными, но я, узнав мою вину, и мы помирились. Ежели мне случается иногда еще ему не послушаться, я сколь скоро что узнаваю, в чем виновен, то я ему прощение спрашиваю, но я стараюсь ему всегда послушаться"32.
      Но, как свидетельствовала Миет Тайан, близко наблюдавшая Павла Строганова на протяжении более двух месяцев, юноша, оказываясь вне поля зрения учителя, пренебрегал его запретами. Так, на сельском празднике 23 июня, когда Ромм отправил своего питомца вместе с другими молодыми людьми разносить гостям крепкие напитки, Павел тайком опустошил полбутылки анисовки, сознательно нарушив требования наставника, не разрешавшего ему пить даже кофе33.
      * * *
      Лето подошло к концу, и Ромм с подопечным покинули Риом, отправившись в путешествие по Франции. Маршрут был намечен еще в Женеве, о чем Ромм сообщал Дюбрелю в упоминавшемся выше письме без даты: "Мы хотели бы посмотреть, какие предметы первой необходимости производятся в Лионе, увидеть бумажное производство в Аннонэ, лесоперерабатывающие заводы, замечательное предприятие Крезо в Бургундии, откуда поедем пожить в один из южных городов"34. Эту программу Ромм и Строганов выполнили полностью, за исключением последнего пункта, изменить который их заставили начавшиеся во Франции политические события.
      В отправленном из Лиона письме от 27 августа (7 сентября) 1788 г. Павел так рассказывал отцу о первом этапе их вояжа: "Мы выехали из Риома августа 9-го дня (правильно: 19-го. - А. Ч.) и были потом в Сент-Этиене, в Форе, где видели заводы огнестрельных ружьев. Оттуда мы проехали в Аннонэ, где видели бумажныя, для письма фабрики господ Montgolfier и Johannot, лутчия из всех нами виденных; а оттуда приехали в Лион 24-го дня, где и теперь находимся. Я вам не описываю здесь все, что мы видели в тех заводах, потому что это бы было слишком длинно; но я буду вам оное сообщать в моем журнале"35. О следующем отрезке путешествия нам известно из записных книжек Ромма: он и его ученик посетили знаменитый уже тогда центр металлургии - заводы Крезо, где ознакомились с самыми передовыми для Франции того времени технологиями. "Семь лет назад, - пометил в блокноте Ромм, - Крезо еще ничего из себя не представлял, а сегодня это только что появившееся предприятие привлекает к себе взгляды всех просвещенных людей"36.
      В конце октября Ромм и Строганов вернулись в Лион. Похоже, именно здесь и было принято решение об изменении дальнейшего маршрута. Вместо южных провинций, как это планировалось ранее, учитель и ученик направились в Париж. В письме из Лиона от 21 октября (1 ноября) молодой человек сообщал отцу: "Брат (Г. А. Строганов. - А. Ч.) поехал вчера поутру в южныя провинции Франции; а мы скоро поедем смотреть соляныя варницы, существующия в Франш-Конте, и думаем соединиться с ним в Париже чрез полтора месяца"37. Что побудило Ромма изменить первоначальные намерения?
      8 августа 1788 г. Людовик XVI постановил созвать 4 мая следующего года Генеральные штаты. Происходившие до того времени политические события во Франции не только никак не влияли на разработанный Роммом план учебы воспитанника, но даже не находили никакого отражения в корреспонденции обоих. Однако всплеск общественной активности, вызванный известием о предстоявших выборах, не остался незамеченным. Ну, а поскольку главной целью продолжавшихся уже без малого 10 лет путешествий Ромма и Строганова было прежде всего знакомство со всевозможными достопримечательностями, наставник и его подопечный не могли оставить без внимания такую редкость, как собрание представителей трех сословий, ранее состоявшееся в последний раз в 1614 г. Очевидно, желание своими глазами увидеть подготовку к этому историческому событию и заставило Ромма направиться с учеником в Париж. Он так объяснил изменение своих планов матери в письме от 24 октября: "Хотя мы не являемся людьми государственными и нам нечего делать на общенациональных собраниях, которые вскоре состоятся, они, однако, внесли кое-какие коррективы в наши намерения. Мы едем в Париж на четыре месяца раньше"38. По наблюдению Галанте-Гарроне, о возникшем тогда у Ромма интересе к общественным делам свидетельствовало и то, что впервые в списке приобретенных им книг в ноябре появилась политическая брошюра "Письма о нынешних волнениях в Париже"39.
      Павел Строганов, рассказывая тетке в письме от 21 октября (1 ноября) о ближайших планах, также связывал свой приезд в Париж с созывом Генеральных штатов: "Мой кузен отправился вчера утром в вояж по южным провинции Франции, который продлится около двух месяцев. Мы же тем временем осмотрим солеварни во Франш-Конте, откуда поедем через Овернь в Париж. Кузен присоединится к нам в Париже в начале года, когда соберутся Генеральные штаты. Я с нетерпением буду ждать этого момента"40. Последняя фраза относилась к встрече Павла с троюродным братом, а отнюдь не к началу работы Штатов. Политика занимала пока скромное место среди его интересов: в письме отцу, отправленном в тот же день, о Генеральных штатах вообще не упоминалось. Такое умолчание отнюдь не было связано с желанием уберечь родителя от треволнений. Весть о созыве Штатов большинство французов встретило с энтузиазмом, и никто не мог предвидеть последовавших вскоре революционных событий. Кстати, о них Павел в дальнейшем информировал отца весьма подробно и регулярно. Осенью же 1788 г. он пока еще не придавал политическим событиям большого значения.
      И все же именно с этого времени их отзвуки нет-нет да и появлялись в его корреспонденции наряду с привычным перечислением увиденных достопримечательностей. Так, в направленном из Безансона послании от 16 ноября юноша сообщал: "Мы выехали из Лиона сего месяца 4-го дня и уже видели соляныя варницы Франш-Конте, о которых я вам буду говорить в моем журнале. Мы находимся теперь в сем городе во время весьма достопримечательное, ибо собрание провинции сей, не бывшее от 1614 года, теперь началось и привлекло великое множество приезжих"41.
      В исторической литературе высказывались разные суждения о времени прибытия Ромма и Строганова в Париж. Великий князь Николай Михайлович датировал их появление там началом 1789 г. Вероятно, вслед за ним такого же мнения придерживался и Далин: "Не окажись Ромм и его воспитанник в Париже в первые месяцы 1789 г., кто знает, как сложилась бы его жизнь"42. А по утверждению Галанте-Гарроне, "Ромм приехал в Париж 24 ноября 1788 г."43 Впрочем, ни одна из этих версий не подтверждается документами. В письме от 16 декабря 1788 г. Павел извещал отца: "Уже три дня тому назад как мы в Париже"44. Ну, а поскольку он обычно датировал свои послания либо одновременно числами старого и нового стилей, разница между которыми составляла 11 дней, либо (как, очевидно, и на сей раз) только старого, то, произведя соответствующие вычисления (16-3 + 11), мы получим 24 декабря. Первое из парижских писем Ромма графу Строганову45 датировано 17 декабря 1788 г., очевидно, также старого стиля, которым Ромм нередко пользовался при отправке корреспонденции в Россию.
      Нет единства мнений среди исследователей и относительно цели появления Ромма и его ученика в Париже. Великий князь Николай Михайлович считал, что, направляясь в столицу, наставник юного графа уже имел твердое намерение сменить деятельность преподавателя на карьеру политика: "Ромм едва ли был чистосердечен, когда писал своей матери, что "мы люди не политические, и нам нет никакого дела до народных сборищ". Напротив, никто так не увлекся окружающим, так резко не отказался от своих любимых занятий наукой и так сразу не вошел в сферу огня, с увлечением и страстью, как Жильбер Ромм. Все прошлое было им забыто в одно мгновение"46. По словам этого автора, произведенная по инициативе учителя замена фамилии его воспитанника на псевдоним свидетельствовала о заранее выношенном замысле Ромма заняться политической деятельностью: "Если он, въезжая в Париж, нашел более осторожным переменить фамилию графа Строганова на Очер, то ясно, что Ромм сознавал необходимость этой меры, и еще в горах Оверни, в начале 1789 года, его мысль определенно работала в известном направлении, весьма отдаленном от воспитательской деятельности"47.
      Возражая великому князю Николаю Михайловичу, Галанте-Гарроне полагал, что Ромм, изменив намеченный маршрут путешествия по Франции, поехал в Париж именно для того, чтобы продолжить образование своего подопечного. Однако итальянский исследователь считал, что такое образование состояло прежде всего в приобретении юным графом политического опыта, необходимого для будущего государственного мужа. Принятое Роммом решение отправиться в столицу, по мнению этого историка, "не было результатом компромисса между обязанностями наставника и нарождающейся страстью к политике; тем более это не было изменой его прежней деятельности; оно было продиктовано искренним убеждением, что понаблюдать воочию за перипетиями столь великих событий может оказаться не менее полезно для образования молодого русского, чем посещать промышленные предприятия и изучать иностранные языки"48. Но перемену фамилии Строгановым Галанте-Гарроне тоже связывал с политической ситуацией: "Зачем потребовалась такая мера предосторожности? Вряд ли тогда еще Ромм предполагал, что его ученик окажется замешан в политических событиях, однако он, несомненно, считал, что имя наследника русского аристократического рода будет в Париже помехой в то время, когда французская буржуазия начала борьбу за свои права и общественное мнение раскалилось до предела. Для юного российского аристократа лучше было сохранить инкогнито, чтобы раствориться в огромной толпе народа, который уже поднял голову и преисполнился надеждой"49. Далин также полагал, что Павел Строганов принял псевдоним по политическим мотивам, но датировал это несколько более поздним временем:
      "Вскоре, 7 августа (1790 г. - А. Ч.), он получил диплом члена Якобинского клуба... Из предосторожности он присвоил себе имя Павла Очера (так называлась речка, у которой в Пермской губернии был расположен один из уральских заводов Строгановых)"50.
      Изучение всей совокупности известных к настоящему времени документов позволяет уточнить представление о том, с какими целями Ромм и Строганов прибыли в Париж. Все вышеназванные авторы, помня о последующей судьбе Ромма, переоце- нивали влияние политического фактора на его планы того времени. Хотя желание воочию узреть исторические события, связанные с созывом Генеральных штатов, и побудило Ромма изменить маршрут путешествия, главной целью для него по-прежнему оставалось образование воспитанника, прежде всего в области естественных и точных наук. А где, как не в Париже, имелись для этого наиболее благоприятные возможности? В дополнении к упомянутому выше письму Павла от 16 декабря 1788 г. Ромм делился с отцом ученика следующими педагогическими соображениями: "Ваш сын должен прослушать здесь такие необходимые для своего образования курсы, как естественная история и горная химия, к коим мы добавим также все то, что позволит сделать оставшееся от занятий ими время. Здоровье у него весьма крепкое. Он прошел сотни лье пешком по декабрьским холодам через Франш-Конте, изучая солеварни. Ростом он уже значительно превзошел меня и, думаю, вас тоже, насколько я могу судить по памяти"51. Об основательности педагогических планов Ромма свидетельствовало и его письмо А. С. Строганову от 12 (23) февраля 1789 г., где изложена развернутая программа обучения Попо52. Этот документ в значительной степени проливает свет на причины изменения Роммом фамилии Павла. Жизнь инкогнито должна была, по мысли наставника, избавить молодого человека от необходимости вращаться в светских кругах с их многочисленными соблазнами, а потому рассматривалась Роммом как необходимое условие нравственного воспитания юноши. Вот почему решение о перемене имени было принято одновременно с принятием решения о поездке в Париж - в октябре 1788 г., когда еще никому и в голову не приходило, что некоторое время спустя во Франции возникнет необходимость скрывать аристократическое происхождение по политическим мотивам. Впервые упоминание о псевдониме Павла Строганова появляется в письме Ромма Дюбрелю, отправленном из Лиона 4 октября 1788 г.: "Я счел уместным изменить имя Попо. Барон (Г. А. Строганов. - А. Ч.) также захотел изменить свое, о чем он известит вас лично. Попо выбрал имя "Очер" по названию одного из владений его отца в Сибири. Пожалуйста, примите это во внимание. Во время пребывания в Париже его надо называть просто г-н Очер. Графа Строганова там быть не должно"53. Павел известил об этом решении отца в письме из Лиона от 21 октября (1 ноября): "Как господин Ромм хочет, чтоб я был не известен в сем городе (Париже. - А. Ч.), то он мне присоветовал переменить мое имя, и я избрал Очер - имя вашего завода"54.
      В Париже учебные занятия Павла Строганова продолжались, как и прежде, а объем их, возможно, даже увеличился. Согласно записям в книге расходов, которую вел Ромм, сразу после их приезда был нанят учитель немецкого языка, а позже Павел и присоединившийся к нему Григорий Строганов стали посещать курсы военного искусства55. Круг их общения также составляли в основном люди, связанные с науками. В письме от 12 (23) февраля Павел отмечал: "Мы здесь часто видим господина de Mailli, и у него видели часть привезенных им из России руд, кои доказывают чрез их драгоценность его великим охотником и бывшим в дружестве с теми, которые имеют лутчия рудники в Сибири"56. В письме от 31 марта (11 апреля) он сообщает отцу о встрече со знаменитым швейцарским натуралистом и философом Горацием-Бенедиктом де Соссюром57, с которым познакомился еще в Женеве. Письма Павла и его учителя в Петербург зимой и весной 1789 г. не содержат ни малейшего упоминания о политических событиях. Другой источник, а именно - переписка Ромма с его риомскими друзьями, также свидетельствует о том, что и наставник, и его ученик до мая 1789 г. обращали на политику мало внимания, сосредоточившись в основном на занятиях науками58.
      В апреле пришло сообщение из Петербурга о смерти барона А. Н. Строганова, отца троюродного брата Павла. Григорий начал готовиться к отъезду в Россию. Письмо от 31 марта (11 апреля), которым Павел откликнулся на столь печальное известие, ярко показывает глубокую и очень искреннюю религиозность этого еще совсем молодого человека: "Милостивой государь и почтенной отец мой. Я весьма сожалею о смерти дядюшки; это великая потеря для всей его фамилии, а наипаче для братца, весьма несщастливо, что ему должно было оставить свои учения в такое время, в которое они ему больше б пользу могли принести. Я чувствую, что сия потеря должна и вас весьма оскорблять, а особливо нечаянностию, ибо дядюшка помер в таких летах, в которых обыкновенно человек бывает крепче. Но надобно думать, что сие к лутчему зделано, ибо Бог ничего не делает, которое бы не было весьма хорошо; в коего вера тем весьма утешительна, что, ежели, с одной стороны, мы оскорблены чем-нибудь, можем, с другой, нас утешать тем, что противное тому хуже б было"59.
      * * *
      В мае, с открытием Генеральных штатов, распорядок занятий Павла Строганова претерпел серьезные изменения. Ромм и его подопечный начали регулярно посещать Версаль, где с трибуны наблюдали за работой Штатов. Вероятно, первое время Ромм полагал, что ему удастся совмещать столь интенсивное увлечение политикой с продолжением систематического образования ученика. В мае он направил А. С. Строганову письмо с пространным планом дальнейшей учебы его сына. Без указания даты оно впервые было опубликовано великим князем Николаем Михайловичем60. По мнению Галанте-Гарроне, документ составлен в апреле 1789 г. - накануне отъезда на родину Г. А. Строганова, т.е. до начала работы Генеральных штатов, сразу после которого Ромм, как полагал итальянский историк, оставил все свои педагогические начинания61. Судя по тексту письма, его, скорей всего, действительно повезли с собой в Петербург Г. А. Строганов и Демишель. Однако из Парижа они уехали не в апреле, как думал Галанте-Гарроне, а 12 мая62 - неделю спустя после открытия Генеральных штатов. Впрочем, последнее обстоятельство пока еще ничуть не мешало Ромму строить новые планы в отношении своего питомца: "К концу года мы намереваемся проехать в южные провинции, оттуда направимся в Германию, Голландию и Англию, дабы продолжить занятия по различным дисциплинам [...]. Пребывание в Германии будет преследовать цель упрочить наши навыки в немецком и приступить к изучанию права. После овладения этим языком, знать который в России настоятельно необходимо, я хочу, чтобы он (Павел. - А. Ч.) освоил английский, дабы суметь прочесть вышедшие на нем несколько хороших книг по искусству. Изучение этих языков окажется для него менее трудным, поскольку он довольствуется освоением прозы, которая всегда проще, чем речь поэта"63.
      Столь замечательным прожектам суждено было остаться только на бумаге. Водоворот революционных событий все глубже затягивал и учителя, и ученика. В монографии Галанте-Гарроне детально показан процесс быстрой радикализации в мае-июне 1789 г. взглядов Ромма, прежде безразлично относившегося к политике. О воззрениях его подопечного известно гораздо меньше. Логично предположить, что резкая смена обстановки, когда юноша, которого долгое время воспитывали анахоретом, вдруг оказался в гуще политических страстей, произвела на него достаточно сильное впечатление. Если еще осенью предыдущего года политика имела для Павла более чем второстепенное значение, то с июня 1789 г. она стала регулярно появляться в его письмах к отцу. Так, 15 (26) июня 1789 г. Павел сообщал: "Мы здесь имеем весьма дождливое время, что заставляет опасаться великаго голода, который уже причинил во многих городах бунты. Теперь в Париже есть премножество войск собрано, чтобы от возмущений удерживать народ, который везде ужасно беден"64.
      А Ромм в посланиях старшему Строганову, напротив, вообще не касался политических тем, рассказывая преимущественно об успехах юноши в учебе. Так, в письме от 16 (27) июня он сообщал: "Ваш сын добился успехов в плавании: дважды он пересек Сену в достаточно широком месте"65. И даже в день парижского восстания и взятия Бастилии, т.е. 3 (14) июля, Ромм в письме, ни словом не упомянув о происходившем на улице, ограничился обсуждением исключительно учебы: "Я не могу не обратиться к Вам снова с просьбой, повторяя которую, уже наскучил, но оная для нас важна, а именно - прислать нам те предметы, которые уже давно собираете для нас и которые могли бы расширить познания Вашего сына в географии, истории и экономике его родины. Он находится в добром здравии и добился больших успехов в тех физических упражнениях, которыми занимается, но особенно в плавании"66.
      Однако события 14 июля получили огромный резонанс не только во Франции, но и далеко за ее пределами, а потому дальнейшее умолчание о них Ромма могло вызвать недоумение старого графа. И когда Павел 9 (20) июля известил отца о случившемся:
      "Вы, может быть, уже знаете о бывшем в Париже смятении, и Вы, может быть, неспокойны о нас, но ничего не опасайтесь, ибо теперь все весьма мирно"67, - Ромм от себя добавил: "Господин Граф, мы могли бы Вам писать чаще, чтобы предотвратить тревогу, которую у Вас могут вызвать сообщения газет о происходящем в Париже. Теперь же вокруг нас все в совершенном спокойствии"68.
      С этого времени мало какое из писем уже не только Павла Строганова, но и Ромма обходилось без того или иного упоминания о событиях революции. 24 июля (4 августа) Попо рассказывал о посещении с наставником разгромленной народом Бастилии69. Сам Ромм в тот же день направил А. С. Строганову письмо с объяснением причин их задержки в Париже: "Мы отложили наше путешествие в южные провинции, поскольку при этом всеобщем брожении умов, которые повсюду заняты исключительно вопросами власти и управления, мы не смогли бы там столь же успешно обеспечить себе образование, развлечение и безопасность. Г-н де Лафайет, главнокомандующий городской милицией Парижа, и г-н Байи, мэр города, установили прекраснейший порядок во всех кварталах. Повсюду здесь царит спокойствие, и пребывание в Париже теперь более безопасно, нежели во всей остальной Франции"70. Утверждая последнее, Ромм мог сравнивать положение в столице с ситуацией в его родной Нижней Оверни, охваченной в те дни, как, впрочем, и вся остальная Франция, "великим страхом". Дюбрель сообщал Ромму, что провинция взбудорожена слухами о появившихся неизвестно откуда таинственных разбойничьих шайках, одно известие о приближении которых вызывает страшную панику71.
      Между тем "политическое образование" Ромма и Строганова продолжалось, поглощая почти все их время. Все другие занятия оказались заброшены. Поездки в Версаль стали едва ли не ежедневными, а с 11 августа Ромм даже снял там квартиру, которую они с Павлом покинули лишь в октябре, с переездом Национального собрания в Париж72. В послании Дюбрелю от 8 сентября Ромм так описывал освоение нового и для учителя, и для ученика "предмета": "В течение некоторого времени мы регулярно посещаем заседания Национального собрания. Они мне представляются отличной школой общественного права для Очера. Он проявляет к ним живой интерес, все наши разговоры теперь только об этом. Получаемые нами со всех сторон знания обо всех важнейших сторонах политического устройства столь прочно завладели нашим вниманием и настолько заполняют наше время, что любое другое занятие для нас оказывается почти невозможным"73.
      В какой степени эти "уроки" были усвоены Павлом Строгановым? Политика действительно стала наиболее подробно освещавшейся в его корреспонденции темой. Особое внимание он уделял положению с продовольствием, считая основной причиной народных волнений недостаток хлеба. Едва ли не в каждом письме он так или иначе касался этой темы, сообщая, как обстоят дела со снабжением населения продовольствием: 9 (20) сентября 1789 г. - "Здесь жатва хотя и была хороша, однако же весьма трудно достать хлеба, и не знают, к чему сие приписать; говорят, что много вывозят для императора (хотя вывоз весьма строго запрещен)"74; 23 сентября (4 октября) - "Здесь все весьма тихо, хлеб не редок, как был прежде, и так народ не бунтуется"75. Любопытно, что уже на следующий день после того, как это было написано, в Париже начались волнения, вылившиеся в поход плебса на Версаль. И в дальнейшем продовольственная проблема постоянно находила отражение в письмах Павла: 11 (22) ноября 1789 г. - "Все мирно теперь в Париже и хлеб не редок"76, 2 (13) декабря - "Здесь все мирно и уверяют, что меры взятыя снабдили Париж хлебом на целую зиму"77. Письмо от 17 (28) декабря 1789 г. также показывает, что перспективу гражданского умиротворения во Франции Павел Строганов связывал с благоприятным урожаем грядущего года. В небольшой приписке к этому посланию Ромм добавлял: "Мы можем лишь повторить, что порядок и безопасность укрепляются с каждым днем, что все идет к установлению мира и что мы здесь пользуемся всеми благоприятными возможностями, которые нам предоставляются в данных обстоятельствах"78. Любопытно, что двумя неделями позже младший Строганов почти дословно повторил то же самое: "Я не имею ничего другого вам сказать, как только, что здесь все спокойно и в мире"79.
      И это далеко не единственное совпадение в оценках ситуации учителем и учеником. Так, в их письме от 25 ноября (6 декабря) Ромм описывал ее в выражениях, весьма схожих с приведенными выше высказываниями Павла: "Здесь царят порядок и мир; хлеб, столь необходимый для их поддержания в народе, обилен и хорош"80. Есть и другие примеры, свидетельствующие о близости взглядов Ромма и младшего Строганова. Выше уже приводилась положительная оценка Роммом деятельности маркиза де Лафайета и Байи81. Так же отзывается о роли Лафайета в событиях 5-6 октября и Павел Строганов, выражая в письме отцу от 4 (15) октября как собственное мнение, так и мнение наставника ("я с господином Ромом думаю"). Отметим также, что из всех существовавших тогда версий о причинах стихийного похода парижан на Версаль Павел приводил ту, которой придерживались наиболее последовательные сторонники революции, а именно - "заговор" противников реформ: "Теперь Париж весьма спокоен, меры, которыя взял маркиз de la Fayette для сего, не оставляют никакого страха для совершеннаго мира; нынешния мятежи меня ни под каким видом не удивляют, но, на против, кажутся весьма натуральными, ибо французской народ переменяет свою constitution, что и причиняет великое множество не довольных, которыя думают привесть паки древную чрез оныя, они желают внутренней войны, и есть многия, кой боятся, чтоб она не случилась, но я с господином Ромом думаю, что это совсем без основания, по хорошим мерам, которыя против ея взяты. Не давно что было еще в Париже великое смятение, причиненное одним пиром, данным королевскими лейб-гвардиями, в котором они произносили в пресудствии короля и королевы многия ругательства против l' assemblee nationale (Национального собрания. - А. Ч.) и народнаго банта, которой есть синяго, краснаго и белаго цветов, бросив его под ноги, и тем вооружали против себя около пятнадцати тысяч человек из парижскаго гражданскаго войска, пришедших в Версалию под предводительством маркиза de la Fayette, сии последния их прозбами принудили короля со всею его фамилиею переехать в Париж, где он и пребывает в Tuileries (Тюильри. - А. Ч), охраняем гражданским войском, а не лейб- гвардиями; с тех пор все в Париже в современном мире. L'assemblee nationale также от ныне пребудет в Париже. Я вам советую не тревожиться о нас, ибо я уверен, что нечего бояться"82.
      Неоднократно встречающиеся совпадения в оценках событий Роммом и его подопечным являются свидетельством значительного влияния на Павла Строганова взглядов наставника. И все же из этой констатации еще отнюдь не следует, что ученик смотрел на происходившее исключительно глазами учителя и полностью разделял его воззрения. С появлением нового и общего для обоих увлечения политикой прежние противоречия в их личных отношениях не только не исчезли, но даже усилились. Если еще осенью 1788 г., во время путешествия по Франш- Конте, Ромм сообщал старшему Строганову о том, что вполне удовлетворен поведением воспитанника, который проявляет все большую готовность к послушанию83, то уже летом 1789 г. конфликты между учителем и учеником возобновились. 19 (30) августа Павел писал в Петербург: "Милостивой государь и почтенной отец мой. Мы получили ваше письмо, писанное из Сарскаго села от 21-го июля; я весьма чувствителен к милостям, которые вы для меня всегда имеете, а наипаче в сем случае; хотя я не всегда их достоин. Я чувствую, что уже несколько времени, как я не имею с господином Ромом такое поведение, каковым я ему должен; я его не слушаю, как должен слушать; и чувствую, что, имевши с ним худое поведение, я не держу слова, которое вам дал, и, следовательно, против Бога грешу; рассмотря все сие, я возбужден сие письмо к вам написать и сделать сие исповедание, надеявшись на вашу милость меня в том простить, ибо я весьма в сем поведении раскаиваюсь"84.
      Ромм же в письмах старому графу не раз жаловался на "моральную инертность" своего воспитанника85. К сожалению, из корреспонденции не ясно, в чем именно проявлялись разногласия между Роммом и младшим Строгановым. Возможно, повзрослевший Павел все больше тяготился мелочной опекой со стороны наставника? А может, просто сказалась разница в темпераментах?86 Во всяком случае она весьма заметна в отношении каждого из них к происходившим вокруг событиям. Задумчивый, чувствительный и глубоко религиозный юноша далеко не в полной мере разделял тот революционный энтузиазм, которым все больше проникался Ромм. Наставник Павла ощущал себя полноправным участником революции. Начав с того, что добровольно взял на себя миссию информировать земляков о работе Национального собрания, он к концу 1789 г. уже являлся одним из наиболее активных вдохновителей "левых" своего родного города. В письмах Дюбрелю, которые в Риоме зачитывались вслух перед многочисленной аудиторией, Ромм оправдывал совершавшиеся в стране акты революционного насилия. По горячим следам событий 5-6 октября он, например, писал: "Доводы одного лишь разума способны повлиять только на слабых и добрых, надо, чтобы разуму предшествовал террор, способный переубедить всех"87. И даже в письмах А. С. Строганову, где Ромм умалчивал о своем личном участии в политике, он не скрывал сочувствия к происходившим переменам. Так, когда отец Павла попросил его выкупить заложенные некогда графиней Строгановой фамильные ценности, Ромм, обсуждая возможность этой операции, мимоходом дал понять, что считает намерения сторонников преобразований благом, даже если они грозят обернуться старому графу во вред: "При том желании реформ, которое овладело всеми во Франции, некоторые люди требуют ликвидировать лотереи и Mont de piete (ломбарды. - А. Ч.). Поскольку подобная ликвидация вполне вероятна и была бы весьма желательна для общественного блага, то, если она будет иметь место, не повлечет ли она частного зла для вас? (курсив мой. - А. Ч.)"88. В письме тому же адресату от 14 (25) января Ромм на конкретных примерах показывал, сколь благотворно, по его мнению, влияет революция на общественную мораль89.
      Настроения же Павла Строганова, выраженные в письмах к отцу, составляли удивительный контраст с восторженным энтузиазмом Ромма. При несомненной симпатии к переменам в общественном устройстве Франции юноша смотрел на них доброжелательно, но все же с позиции стороннего наблюдателя, не ощущая себя участником происходившего и в какой-то степени даже испытывая от него душевный дискомфорт. Что у него вызывало действительно сильные переживания, так это трудности, с которыми тогда столкнулась Россия, - войны со Швецией и Турцией, угроза внутренних неурядиц. Лейтмотив корреспонденции П. А. Строганова зимой и весной 1790 г. - это повторявшееся из письма в письмо желание скорейшего прекращения раздиравших Европу войн и мятежей, установления гражданского согласия во Франции и замирения России с соседями. Так, в письме от 30 декабря 1789 г. (10 января 1790 г.) он сообщал: "Я желаю так же, как и вы, чтоб войны, существующия против моего отечества, скоро прекратились"90. Различия в восприятии Роммом и Строгановым окружавшей действительности ярко проявились в их совместном письме от 14 (25) января 1790 г. Если написанная Роммом и упомянутая выше часть этого послания целиком посвящена благотворному влиянию революции на нравы, то Павел, напротив, высказывал обеспокоенность возможными беспорядками в России: "Я здесь слышал, что был великой бунт в Москве, но что его скоро утишили; великое несчастие бы было, чтоб к двум иностранным войнам присовокупились еще внутренныя мятежи, но надобно чаять, что все несчастия не совокупятся вдруг оскорбить Россию; я бы весьма желал, чтоб новой год, в которой вошли и с коим я имею честь вас поздравить, был не столь мятежен, как прошедший, что предвещается по крайней мере для здешной земли, ибо хоть иногда и приключаются маленькия мятежи, то тотчас и утишаются, и теперь не токмо в Париже, но и в провинции все в мире"91.
      Не менее ярко характеризует умонастроение Павла и письмо от 28 января (8 февраля), где он восхищался действиями французского монарха по умиротворению общества и выражал тревогу из-за возможной болезни русской государыни: "Здесь мир от часу больше утверждается и теперь основан не поколебимым образом чрез поступок короля его пришествием a 1'assemblee nationale; от коих пор весь Париж в превеликой радости; везде поют молебны, даже и посреди площади Карузельской пели, и присягают всенародно законам и королю, как мущины, так и женщины; в речи короля 1'assemblee nationale приметили особливо сии слова: "се bon peuple qui m'est si cher, et dont on me dit que je suis aime quand on veut me consoler de mes peines" ("этот добрый народ, который мне так дорог и которым, как говорят мне, когда хотят утешить меня в моих печалях, я любим". - А. Ч.). Но вы все это подробнее увидите в ведомостях. Я здесь слышал, что наша государыня больна, и, незнавши, ежели ето правда, вас покорно прошу не оставить меня в незнании о сем"92.
      К счастью, сведения о мятеже в России не подтвердились, и это известие дало Павлу Строганову еще один повод высказаться в письме от 12 (23) марта в пользу внешнего и внутреннего мира: "Мы получили вчерась от вас письмо, чрез которое вы нас уведомляете, что господин Демишель выехал уже из Петербурга; мы верно его увидим прежде пятнадцати дней. Я весьма рад был увидеть в вашем письме, что сказано ложно о смятении в Москве бывшем, это бы было великое нещастие, ежели б во время, когда мы имеем две войны на руках, еще б внутренней мятеж случился; говорят здесь, что теперь есть возмущение в Польше и что поляки переменяют некоторые части их constitution; а в немецкой земле смерть императора причиняет немало шуму, и так почти вся Европа в безпокойстве, а мы здесь в превеликом мире"93.
      Думаю, нет оснований полагать, что в письмах отцу молодой Строганов был неискренен. Это Ромму, который опасался неодобрения старым графом своих методов "гражданского воспитания" его сына, приходилось проявлять осторожность. В письмах в Петербург Ромм по возможности обходил молчанием острые темы политики, но потом полностью отводил душу в посланиях риомским друзьям. Павел же, кроме отца, не имел не только постоянных корреспондентов, но и по-настоящему близких людей, если не считать младшей сестры, еще совсем ребенка. С отцом он откровенно делился мыслями, чувствами и наиболее яркими впечатлениями. В отличие от Ромма у него не было оснований затушевывать в письмах к старому графу происходившее вокруг. Напротив, Павел старался максимально подробно рассказать об увиденном. Более того, не ограничиваясь этим, он высылал отцу десятки революционных изданий. В пользу предположения, что такая инициатива принадлежала, скорей всего, именно ему, а не учителю, как полагал Галанте-Гарроне94, свидетельствует тот факт, что именно Павел сообщал в письмах отцу о таких посылках95. Ромм же - никогда. Да и большая часть сохранившегося в личном архиве Ромма перечня отправлявшихся в одной из таких посылок книг составлена рукой Попо96. Учитывая столь высокий уровень откровенности в переписке между отцом и сыном, едва ли есть основания полагать, что младший Строганов кривил душой, заявляя в посланиях родителю о своем предпочтении мирного развития событий революционным и военным потрясениям.
      Такое постоянство во мнениях свидетельствует об уже сложившейся и устойчивой основе мировоззрения юноши. Ее не смогло поколебать никакое влияние революционной среды, которое существенно усилилось с начала 1790 г. Регулярно посещая заседания Национального собрания, Ромм и его воспитанник стали одними из завсегдатаев трибуны, отведенной для зрителей. Эти люди настроены были в большинстве своем весьма радикально. Днями напролет они наблюдали за парламентскими прениями, всегда готовые возгласами одобрения поддержать ораторов "левой" и ошикать "правых". О царившей в их среде атмосфере экзальтации можно судить по зарисовке, сделанной Павлом Строгановым и сохранившейся в бумагах Ромма: "11 февраля 1790 г. за полчаса или, по меньшей мере, за четверть часа до открытия заседания Национального собрания граждане, занимающие трибуну Фейянов, заметили четырех человек, одетых в неизвестную форму, которых депутат-кюре посадил в углу зала со стороны патриотов (слева. - А. Ч.). Все спрашивали друг друга, что это за форма, и кто-то ответил, что это четыре офицера национальной гвардии Ренна. Его слова тут же заставили вспомнить о патриотизме бретонцев и о той пользе, которую они принесли революции. Трибуну охватило всеобщее ликование. Однако еще не было полной уверенности в том, что они из Бретани. Их спросили, и утвердительный ответ вызвал аплодисменты той части трибуны, которая могла их видеть. Граждане, занимавшие не столь удобные места, стали кричать, что тоже хотят их увидеть. Эти господа вышли на середину зала, и, когда вся трибуна смогла их рассмотреть, раздались всеобщие рукоплескания, перемежаемые криками: "Да здравствуют бретонцы! Да здравствует национальная гвардия Ренна!". После того как аплодисменты два или три раза переходили в овацию, один из завсегдатаев трибуны потребовал тишины и объяснил, сколь сильно трибуна желала бы принять в свое лоно этих храбрых патриотов. Он потребовал потесниться так, чтобы в середине первого ряда образовались четыре места, которые можно было бы предложить этим господам. Предложение оказалось принято с энтузиазмом и готовностью, тем более удивительной, что все и так уже сидели крайне тесно. Места были тут же освобождены и предложены этим господам, они согласились, и несколько человек составили депутацию для их сопровождения. Они уселись под овацию трибуны и крики "Да здравствуют бретонцы! Да здравствует национальная гвардия Ренна!". Дабы сделать все наилучшим образом, рядом с ними поместили двух человек, постоянно посещающих заседания и способных ответить на любые вопросы о Собрании, какие только могут у них возникнуть. В конце заседания эти господа попросили тишины и через одного из посаженных рядом с ними людей поблагодарили граждан на трибуне за проявленное к ним внимание. П. Очер, очевидец "97.
      Продолжительное общение с революционными энтузиастами из числа постоянных посетителей Национального собрания привело Ромма к идее создания политического клуба. 10 января 1790 г. он и еще несколько завсегдатаев трибуны Фейянов основали "Общество друзей закона". Помимо самого Ромма, его племянника Ж. Б. Тайана и "гражданина Очера", в члены клуба вошли видный журналист Бернар Маре, ученый-естествоиспытатель Луи-Огюстен-Гийом Боек и еще около 20 их единомышленников. Наиболее же колоритной фигурой среди них, несомненно, была Теруань де Мерикур. Уроженка Люксембурга, красавица 26 лет, она прославилась своим активным участием в походе парижан на Версаль 5-6 октября 1789 г. В дальнейшем ее постоянно можно было встретить в кругу радикальных революционеров, в частности, на трибунах Национального собрания. Там-то она и познакомилась с Роммом и его учеником, предложив им создать политический клуб. Первые заседания "Друзей закона" проходили у нее дома. Ромм стал председателем Общества, Теруань де Мерикур - архивистом.
      История этого клуба детально исследована Галанте-Гарроне, что избавляет нас от необходимости ее подробного изложения. Коснемся лишь деятельности в обществе Павла Строганова. В опубликованных итальянским историком протоколах "Друзей закона", охватывающих время с 10 января по 16 апреля 1790 г., гражданин Очер ни разу не встречается среди участников дискуссий. Да и вообще его имя упоминается лишь четырежды: 3 февраля он единогласно избран библиотекарем клуба; 21 февраля его полномочия в этом качестве подтверждены; на том же заседании и потом еще 24 февраля ему вместе с тремя другими членами поручено формальное задание - собрать сведения о кандидатах на вступление в общество98. Как видим, деятельность Строганова в рядах "Друзей закона" отнюдь не отличалась активностью; он выглядел на заседаниях молчаливым статистом. Зато Ромм был подлинной душой и лидером общества, одним из главных вдохновителей всех дискуссий.
      И все же участие Павла в политическом клубе должно было производить на юношу большое впечатление. Всего годом ранее он по воле наставника жил в изоляции, ведя, в соответствии с учением Руссо, существование "простое и уединенное". Искусственно оттягивая адаптацию 17-летнего юноши к взрослой жизни, учитель ему "дозволял лишь те удовольствия, которые тот имел в детстве"99. Даже посещение провинциального театра в Клермон-Ферране, как заметила наблюдательная Миет Тайан, оказалось для молодого Строганова в диковинку: уберегая его от влияния света, учитель ранее избегал подобных зрелищ100. Теперь же, среди "Друзей закона", Павел мог держать себя на равных с людьми, которые были его намного старше, чувствовать себя одним из них. Возможно также, что именно в это время ему довелось познать еще одну сторону взрослой жизни. Как сообщил де Виссак, Павел влюбился в Теруань де Мерикур и оказался связан с ней интимными отношениями: "Очер не смог устоять перед чарами этой распутной Юдифь, тем более опасной для русского юноши, что в любви она была холодна, в противоположность неистовству своих политических взглядов"101. Опираясь на богатый документальный материал, в дальнейшем частично утраченный, де Виссак не делал подстрочных ссылок, из-за чего сегодня трудно судить, на чем основано это утверждение.
      Занятый политикой и революционным воспитанием ученика, Ромм, похоже, на какое-то время упустил из виду, что их новые занятия могут вызвать неодобрение не только старого графа, но и властей России, подданным которой был Павел Строганов. Небольшое происшествие 18 февраля, напомнившее Ромму об этом, явилось для него неприятной неожиданностью. В его записной книжке оно изложено так: "У нас появился какой-то человек, искавший барона Строганова. Сам он представился инспектором полиции [...]. Он мне сказал, что 15 дней тому назад у г-на Монморена, министра иностранных дел, видел некоего господина, вернувшегося из России. Он расспрашивал о нашем пребывании во Франции, желая знать его сроки. [...] И наконец он сказал, что узнал о нашем месте жительства от г-на Машкова102. Он не спрашивал графа Строганова, а спросил г-на Ромма. Этот человек показался мне шпионом, и я заношу сюда для памяти подробности, подтверждающие такое подозрение"103. Встревоженный Ромм сообщил о случившемся отцу Павла, но и для того происшествие оказалось неприятным сюрпризом: "Визит полицейского агента, - написал он 12 марта, - мне так же не понравился, как и Вам; не знаю, чему его и приписать. Впрочем, мой дорогой Ромм, я уверен, что Вы слишком осторожны, чтобы не предпринять после этого мер. Скоро наступит теплое время, и я полагаю, что Вы воспользуетесь им, дабы сделать несколько путешествий. Жду от Вас соответствующих известий. В нашей стране умы слишком возбуждены; вся Европа внимательно наблюдает за происходящим, и, уверяю Вас, ничего хорошего от этого не ждут"104.
      Более чем прозрачную рекомендацию А.С. Строганова покинуть Париж Ромм и не подумал выполнять. С конца мая он был занят организацией крупной политической акции - празднования первой годовщины клятвы в Зале для игры в мяч105, которую принесли 20 июня 1789 г. депутаты Национального собрания, пообещав не расходиться, пока не примут конституцию. Разумеется, ни о каком отъезде для него не могло быть и речи. Вместе с тем были предприняты некоторые шаги, чтобы успокоить старого графа. В корреспонденции ему ни Ромм, ни даже Павел больше ни словом не касались политики, зато оба вновь вспомнили о научных сюжетах, уже давно исчезнувших из их писем. Совместное послание учителя и ученика А. С. Строганову от 21 мая (1 июня) посвящено встрече с де Мейсом106, обладателем обширной коллекции рисунков минералов, а также произведенной накануне в Париже неудачной попытке запуска воздушного шара. А в последних строках Ромм даже мельком упомянул о якобы предстоявшей поездке в провинцию: "Срок действия Вашего кредитного письма истек 13 апреля, то есть уже больше месяца тому назад. Я с нетерпением жду, когда Вы пришлете новое. Если Вы имели любезность сделать это сразу же, как только я Вас о том попросил, то я должен вскоре его получить, еще до того, как мы уедем в провинцию"107. По-видимому, несколько более определенно он высказывался на эту тему ранее, в письме, до нас не дошедшем. О том, что такое сообщение имело место, можно узнать из полученного 9-10 июня ответа А. С. Строганова, о коем известно из письма Павла от 13 июня: "Милостивый государь и почтенной отец мой, мы получили около трех или четырех дней тому назад от вас письмо, в котором вы нам изъясняете удовольствие, что мы хочем маленькое путешествие предпринять, мы в самом деле думаем в июле месяце иттить в Руан"108.
      Похоже, Павел искренне верил в то, что они с наставником вскоре покинут Париж, как того требовал его отец. Однако во второй части этого послания, написанной Роммом, нет не только такой уверенности, но и вообще какой-либо определенности на сей счет. Напротив, выдвигался предлог, позволявший отсрочить расставание со столицей на неопределенно долгое время: "Уже прошло примерно два с половиной месяца, как я попросил Вас обновить кредитное письмо. Срок действия последнего истек 13 апреля ст. ст. Я ничего не могу предпринять, пока не получу от Вас ответа на данный вопрос. В Париже у меня еще были бы некоторые ресурсы, где-либо в другом месте - нет"109.
      В действительности Ромм не был заинтересован в отъезде. Подготовка к выше упомянутому празднеству, занимавшая все его время, вступила в заключительную стадию. 19 июня Ромм во главе депутации из 20 членов "Общества Клятвы в Зале для игры в мяч", созданного для подготовки к празднику, представил в Национальное собрание мемориальную доску, которая должна была увековечить память о происшедшем год назад историческом событии. На другой день в Версале состоялось публичное открытие этой мемориальной доски, сопровождавшееся торжественными речами и массовым шествием по городу. Вечером под председательством Ромма состоялся банкет на 250 персон, включая таких видных деятелей революции, как А. Барнав, братья Шарль и Александр Ламеты, А. Дюпор, М. Робеспьер, Ж. Дантон. Очевидно, в праздничных мероприятиях участвовал и П. Строганов, поскольку его подпись среди других стояла под принятым по итогам торжеств и представленным 3 июля в Национальном собрание обращением "Общества клятвы в Зале для игры в мяч"110.
      Праздник 20 июня имел общенациональный резонанс и принес Ромму как главному организатору широкую известность. Тот ликовал, но уже 16 июля ему пришлось пережить жестокое огорчение. В этот день - о чем есть пометка в записной книжке Ромма111 - пришло письмо А. С. Строганова от 10 июня, теперь уже не с советом, а с категоричным требованием покинуть Париж: "Никогда, мой дорогой Ромм, мое доверие к Вам не уменьшалось, и не уменьшится; у меня есть слишком много оснований для него, и самая горячая признательность запечатлена в моем сердце. То, что я Вам писал относительно Вашего отъезда из Парижа, обусловлено обстоятельствами, коим я должен подчиниться; те же самые обстоятельства вынуждают меня вновь обратиться к Вам с этой просьбой самым настоятельным образом. Почему бы Вам не отправиться в путешествие и не пожить в Вене? [...] Ради Бога, мой дорогой друг, взвесьте хорошенько все, что я Вам говорю. Повторяю, у меня есть самые серьезные основания умолять Вас покинуть страну, в которой Вы находитесь. Прощайте, мой добрый друг"112.
      На какие обстоятельства намекал старый граф? Входивший в ближнее окружение Екатерины II, он видел, как обеспокоена императрица возможностью пагубного влияния революции на умы находившихся во Франции русских подданных. Об этой опасности ее предупреждал российский посланник в Париже граф И. М. Симолин в депеше от 3 (14) мая 1790 г.: "Я могу с уверенностью сказать, что пребывание во Франции становится опасным для молодых людей других наций; умы их возбуждаются и проникаются принципами, которые могут причинить им вред при возвращении в отечество"113. Предостережение было услышано, и в депеше от 4 июня вице-канцлер И. А. Остерман известил Симолина о повелении государыни всем русским подданным "не медля покинуть эту страну"114. Очевидно, таким поворотом событий и объясняется настойчивость, с которой А. С. Строганов рекомендовал Ромму и Попо уехать в Австрию.
      Письмо старшего Строганова, хотя и было отправлено чуть позже, нежели упомянутое распоряжение императрицы, попало к адресату значительно раньше. Лишь 27 (по ст. ст. 16) июля Симолин сообщил Остерману: "Я получил письмо, которое ваше сиятельство оказало честь мне написать 4-го прошедшего месяца, чтобы довести до моего сведения высокие намерения ее императорского величества по отношению к ее подданным, живущим во Франции с начала волнений, которые потрясают это королевство"115. И все же отец Павла опоздал со своим предупреждением: его сын уже попал под подозрение. В той же депеше Симолин докладывал в Петербург: "Меня уверяли, что в Париже был, а может быть, находится и теперь молодой граф Строганов, которого я никогда не видел и который не познакомился ни с одним из соотечественников. Говорят, что он переменил имя, и наш священник, которого я просил во что бы то ни стало разыскать его, не смог этого сделать. Его воспитатель, должно быть, свел его с самыми крайними бешеными из Национального собрания и Якобинского клуба, которому он, кажется, подарил библиотеку. Г-н Машков сможет дать вашему сиятельству некоторые сведения по этому поводу. Даже если бы мне удалось с ним познакомиться, я поколебался бы делать ему какие-либо внушения о выезде из этой страны, потому что его руководитель, гувернер или друг предал бы это гласности, чего я хочу избежать. Было бы удобнее, если бы его отец прислал ему самое строгое приказание выехать из Франции без малейшей задержки. Есть основания опасаться, что этот молодой человек почерпнул здесь принципы, не совместимые с теми, которых он должен придерживаться во всех других государствах и в своем отечестве и которые, следовательно, могут его сделать только несчастным"116.
      Из текста донесения Симолина видно, что к тому времени русское посольство в Париже уже пыталось вести наблюдение за молодым Строгановым. Об этом свидетельствуют и полученные из неназванного источника сведения о связях юного графа с революционерами, а также о соответствующем влиянии на него наставника, и задание священнику установить его местонахождение, и ссылка на имевшуюся у Машкова дополнительную информацию на сей счет. Машков выполнял в посольстве различного рода деликатные поручения секретного характера, в частности, связанные с разведкой117. На него же ссылался полицейский агент, чей визит 18 февраля так встревожил Ромма.
      Таким образом, своим письмом А. С. Строганов лишь ненадолго предвосхитил то, что от него вскоре официально потребовали российские власти. Хотя он и выразил свою волю в форме просьбы, однако сделал это столь определенно, что лишил наставника сына всякой возможности и далее откладывать отъезд. Ромм был в ярости: во-первых, ему предстояло покинуть столицу как раз в то время, когда его революционная карьера обретала весьма многообещающие перспективы, во-вторых, безвозвратно рушился план революционного воспитания ученика. Письма Ромма тех дней выдают его сильнейшее раздражение. 17 июля он жаловался графине д' Арвиль, с которой много лет был связан дружескими отношениями: "Хотят, чтобы я на нивах рабства заканчивал воспитание юноши, коему я хотел уготовить судьбу свободного человека. Неужели ради того, чтобы вырастить раба, куртизана, льстеца, я пожертвовал двенадцатью самыми лучшими годами своей жизни, общением с друзьями, пристрастиями и даже обязанностями, каковые мне было бы так сладко исполнять, живя рядом с матерью, столь мною любимой и обладающей всеми правами на мою заботу, которой я ее лишил, отправившись за границу?"118.
      Столь же откровенное недовольство сквозило и в его письме А. С. Строганову от 22 июля. Однако на сей раз Ромм предпочел умолчать о планах "воспитания свободного человека" и лишь излил обиду на якобы выраженное ему недоверие: "Впервые за то время, что я имею честь состоять при Вашем сыне, Вы мне дали почувствовать огромную разницу между отцом и воспитателем. Своим письмом от 10 июня ст. ст. Вы сообщили мне свое решение, настолько противоречащее плану, которому я следовал до сих пор и который Вы сами одобрили, что оно не может не повлечь за собой крушения всех надежд. Умения, каковые Ваш сын развивал с некоторым успехом, останутся абсолютно неполными, бесполезными, а то и опасными, не будучи доведены до необходимой зрелости, достичь которой позволят лишь время, наши путешествия по разным странам Европы, внимательное отношение и поддержка. Ваше доверие питало мою уверенность и служило мне утешением. Теперь же Вы меня его лишаете по соображениям, которые называете весомыми, но которые мне не сообщаете".
      Если отвлечься от велеречивых жалоб на допущенную по отношению к нему несправедливость, то окажется, что в пространном послании Ромм так и не назвал никаких реальных причин, побуждавших его настаивать на дальнейшем пребывании во Франции, тем более что он как бы и не отрицал необходимости посещения других стран для продолжения учебы воспитанника. В действительности же Ромм не хотел покидать Париж лишь потому, что намеревался и далее участвовать в революции. Ни о каких учебных занятиях с Попо давно уже не было и речи. Признаться во всем этом старшему Строганову он не мог, а потому вынужден был отделываться туманными намеками и недомолвками: "Если бы Вы мне сообщили имя человека, побудившего Вас к столь неожиданному решению, я бы ему охотно разъяснил, как это делал Вам и как всегда был готов делать, мотивы нашего пребывания во Франции, мои взгляды, надежды и опасения относительно исполняемых мною функций. Результатом разумной дискуссии могли бы стать меры, более устраивающие всех, а для нас с Вашим сыном - и большая определенность. Но предоставленный сам себе, я считал своей обязанностью использовать при осуществлении моего плана сначала те ресурсы, что нам предоставляет Франция, и лишь затем отправиться в Германию, Голландию и Англию за другими знаниями, которые можно успешно усвоить, лишь приблизившись к их источнику; надлежащие условия и время должны были обеспечить изучение ряда запланированных мною предметов, но Ваше письмо заставило меня впервые проникнуться недоверием к себе самому". Вынужденный подчиниться воле старшего Строганова и покинуть Париж, Ромм, однако, не поехал с учеником в Вену, а сообщил, что будет в Жимо "дожидаться окончательного решения" старого графа119.
      И вот, когда стало ясно, что их скорый отъезд из столицы неминуем, тогда-то и произошло событие, которое многие историки считают кульминацией пребывания Павла Строганова в революционной Франции, а именно - вступление "гражданина Очера" в Якобинский клуб. Согласно сохранившемуся в бумагах Ромма сертификату общества, это произошло 7 августа120. А уже 10 августа департамент полиции Парижского муниципалитета выписал путешественникам паспорт для следования в Риом121. Спустя еще три дня они отправилась в путь122. Таким образом, Павел Строганов реально состоял членом Якобинского клуба менее недели и в этом качестве мог посетить лишь одно-два заседания. Какой же тогда был смысл ему вообще записываться в якобинцы? При полном отсутствии какой-либо практической значимости этого шага Ромм, очевидно, придавал ему прежде всего символическое значение. С одной стороны, этот акт становился логическим завершением курса "политического воспитания" юноши, осуществлявшегося наставником в течение предыдущего года, своего рода инициацией, посвящением в "свободные люди". С другой стороны, Ромм тем самым как бы мстил А. С. Строганову за свои рухнувшие планы, самым грубым образом нарушая волю старого графа. Это предположение подтверждается тем, что запись Павла в Якобинский клуб произошла именно после того, как было получено письмо его отца с требованием покинуть Францию. Ранее Ромм с воспитанником не раз посещали заседания якобинцев в качестве зрителей123, но лишь теперь, накануне отъезда, было принято решение о вступлении Очера в клуб. По мнению Галанте-Гарроне, сделать это ранее не позволял юный возраст Павла. Однако 18 лет тому исполнилось еще в июне, и тем не менее до начала августа вопрос о вступлении в клуб перед ним не стоял.
      В завершение своего пребывания в столице Ромм и его ученик посетили 9 августа Эрменонвиль, где поклонились могиле Руссо, а четыре дня спустя отправились в Овернь. Судя по их письму от 19 (30) августа 1790 г., отправленному уже из Жимо, они покидали столицу с разным настроением. Тон Павла спокоен и даже жизнерадостен: "Вышедши из Парижа августа второго дня (по старому стилю. - А. Ч.); мы довольно счастливо сделали наш путь пешком и прибыли сюда 16-го дня [...]. Пришли сюда все здоровы и мало уставшие. Мы намерены здесь остановиться, потому что будет спокойнее, нежели в Риоме, которой только за полторы lieu (лье. - А. Ч.) от сюда"124. Напротив, Ромм почти не скрывал раздражения и писал едва ли не вызывающе, подчеркнуто демонстрируя, что никоим образом не разделяет негативного отношения старого графа к происходящему во Франции: "Верные своему намерению, о котором мы известили Вас в своем последнем письме, мы покинули Париж. Мы прервали все полезные отношения, которые связывали бы нас в столь сложной ситуации с теми событиями, что стали для истории величайшим чудом, а для правителей - величайшим уроком"125.
      Возможно, отказавшись от поездки в Вену и избрав местом временного пребывания Жимо, Ромм еще надеялся, что отец его воспитанника переменит решение и позволит им остаться во Франции. Так, 5 (16) сентября он писал старшему Строганову: "Я узнал, что князь Голицын с сыновьями заняли оставленную нами квартиру. Мне сказали, что он собирается незамедлительно ехать в Россию, оставив, однако, сыновей в Париже. Подобное решение со стороны русского делает еще более загадочным то, которое вы приняли в отношении своего сына"126.
      Но от старого графа уже мало что зависело. Упоминавшаяся выше депеша Симолина от 16 (27) июля с известием о "неподобающем" поведении Павла Строганова достигла Петербурга 24 августа (н.ст.) и вызвала высочайший гнев. Екатерина II приложила к ней следующую резолюцию: "Читая вчерашние реляции Симолина из Парижа, полученные через Вену, о российских подданных, за нужное нахожу сказать, чтоб оные непременно читаны были в Совете сего дня и чтоб графу Брюсу поручено было сказать графу Строганову, что учитель его сына Ром сего человека младого, ему порученного, вводит в клуб Жакобенов и Пропаганда (sic), учрежденный для взбунтования везде народов противу власти и властей, и чтоб он, Строганов, сына своего из таковых зловредных рук высвободил, ибо он, граф Брюс, того Рома в Петербург не впустит. Приложите сей лист к реляции Симолина, дабы ведали в Совете мое мнение"127. О том, что случившемуся с младшим Строгановым императрица придавала весьма серьезное значение, свидетельствует и запись от 26 августа в дневнике ее кабинет-секретаря А. В. Храповицкого: "Повеление к Симолину, чтоб в Париже всем русским объявили приказание о скорейшем возвращении в отечество. Там сын гр. Александра [Сергеевича] Строганова с учителем своим вошли в члены клуба Жакобинов de Propagand Libertate (пропаганды свободы. - А. Ч.)"128.
      Из Франции же и далее продолжали поступать компрометировавшие Павла Строганова сообщения. 11 сентября пришла депеша Симолина от 14 (25) августа, в которой посланник, отвечая на запрос из Петербурга о возможном участии русских в манифестации "представителей народов мира" (в действительности это были просто ряженые) перед Национальным собранием, докладывал: "Я склонен думать, что все русские, живущие в Париже, воздержались от участия в такой сумасбродной затее. Единственно, на кого может пасть подозрение, это на молодого графа Строганова, которым руководит гувернер с чрезвычайно экзальтированной головой. Меня уверяли, что оба они приняты в члены Якобинского клуба и проводят там все вечера. Ментор молодого человека, по имени Ромм, заставил его переменить свое имя, и вместо Строганова он называется теперь г. Очер; покинув дом в Сен-Жерменском предместье, в котором они жили, они запретили говорить, куда они переехали, и сообщать имя, которое себе присвоил этот молодой человек. Я усилил свои розыски и узнал через священника нашей посольской церкви, что они отправились две недели тому назад пешком, в матросском платье, в Риом, в Оверни, где они рассчитывают остаться надолго и куда им недавно были отвезены их вещи"129.
      Участь Павла Строганова была решена. 21 сентября его отец написал Ромму: "Любезный Ромм, я давно противился той грозе, которая на днях разразилась. Сколько раз, опасаясь ее, я просил Вас уехать из Парижа и еще недавно совсем выехать из пределов Франции. Право, я не мог яснее выразиться. Вас не довольно знают, милый Ромм, и не отдают полной справедливости чистоте Ваших намерений. Признано крайне опасным оставлять за границей и, главное, в стране, обуреваемой безначалием, молодого человека, в сердце которого могут укорениться принципы, не совместимые с уважением к властям его родины. Полагают, что и Вы, по увлечению, не станете его оберегать от этих начал. Говорят, что вы оба состоите членами Якобинского клуба, именуемого клубом Пропаганды, или Бешеных. Распространенным слухам и общему негодованию я противопоставлял мое доверие к Вашей честности. Но, как я уже выше говорил, буря, наконец, разыгралась, и я обязан отозвать своего сына, лишив его почтенного наставника в то самое время, когда сын мой больше всего нуждается в его советах. С этой целью я посылаю моего племянника Новосильцева"130.
      Пока Ромм не узнал - это произошло лишь два месяца спустя - о неблагоприятном для себя решении, он все еще питал надежду переубедить старого графа и оставаться с воспитанником во Франции. 4 ноября Ромм писал А. С. Строганову: "Ваше молчание тем более огорчительно для меня, господин Граф, что своим предыдущим письмом Вы повергли нас в полнейшую неопределенность относительно наших дальнейших действий. Я ответил Вам 10 августа, объяснив мотивы, по коим я не принял или, по меньшей мере, принял не целиком то сопряженное с большими неудобствами предложение, которое Вы нам сделали и с которым я лично не мог согласиться, не встревожив моих родных, моих друзей, и не повредив образованию и будущему Вашего сына"131.
      И на сей раз, объясняя свое нежелание покинуть Францию заботой о дальнейшем образовании Попо, Ромм был не вполне искренен. Точнее было бы вести речь о "политическом образовании". Оно активно продолжалось и в Жимо. Учебные же предметы, как и в Париже, оказались почти полностью заброшены. Ценным источником сведений о жизни Ромма и его воспитанника в Оверни осенью 1790 г. служат письма Миет Тайан. Сообщив в конце августа кузине о прибытии в Жимо дяди Жильбера, который "поддерживает народное дело", Миет продолжала: "Г-н Граф разделяет взгляды своего гувернера. Юность любит перемены. Я, как и эти господа, с головой ушла в революцию. Мы читаем вместе все газеты и говорим только о государственных делах. Бабушка (мать Ромма. - А. Ч.) смеется над нами. Она ничего не понимает в политике и высмеивает все, что мы говорим. Санкюлотская мода дает ей широкий простор для критики. Я согласна с тем, что эта мода не слишком впечатляюща. Она придает простецкий вид всем и, особенно г-ну Ромму. Его невозможно узнать после того, как он отказался от пудры и облачился в куртку и брюки. В этом костюме он весьма напоминает сапожника с угла улицы. Однако его принципы облагораживают его больше, чем хорошая одежда. Тот, кто любит роскошь, любит и привилегии, а привилегии составляют несчастье народов. Равенство - естественное право. В основе общественного устройства лежат различия между людьми, которые не должны существовать. Законы не могут быть более благосклонны к одним за счет других. Мы все - братья и должны жить одной семьей. Дворяне, считающие себя иными существами, нежели крестьяне, никогда не примут подобную систему. У них в голове слишком много предрассудков, чтобы услышать голос разума. Они негодуют на философов, просветивших народ. Сеньоры, столь досаждавшие до революции г-ну Ромму своими знаками внимания, теперь даже не пришли к нему с визитом"132. Очевидно, эти же принципы Ромм прививал и своему воспитаннику.
      Наставник Павла не ограничивался беседами на политические темы в семейном кругу, он вел активную революционную пропаганду и среди местных крестьян. В АВПРИ хранятся два доноса на Ромма, поданные российскому посланнику в Париже правым депутатом Национального собрания Гильерми и переправленные Симолиным в Россию вместе с депешами от 24 сентября (5 октября) и 18 (29) октября 1790 г. Ссылаясь на своего родственника, земляка Ромма, Гильерми рассказывал о том, что наставник юного Строганова устраивает для жителей Жимо "архипатриотические проповеди", публично порицает священника, возносившего молитвы за короля, убеждает слушателей, что вся власть "принадлежит Национальному собранию и только оно заслуживает их почтения и признательности"133. По словам Гильерми, Ромм учил крестьян: "Все, что им (крестьянам. - А. Ч.) говорилось о религии, является сплошным вздором, что их держали в сетях фанатизма и деспотизма, что они обязаны платить налоги, установленные Национальным собранием"134. Свою главную задачу автор доносов видел в том, чтобы предостеречь российское правительство об опасных последствиях того воспитания, которое молодой Строганов получал от своего наставника: "Этот г-н Ромм связан с современными философами, мало религиозными и весьма революционными, он воспринял их систему с жаром, приближающимся к безумию; он вдалбливает ее в разум и сердце своего ученика и хочет убедить его в том, что наивысшую славу тот обретет, произведя революцию в России. Это, действительно, может сделать его знаменитым, но такую систему его родные, возможно, не разделяют, а ее применение на практике, вероятно, никому не придется по душе"135.
      Политические разговоры, очевидно, действительно имели место. Об этом косвенно свидетельствует письмо М. Тайан Ромму после отъезда Павла в Россию, Стараясь смягчить учителю горечь разлуки с учеником, Миет рисовала перспективу, которая, как ей, очевидно, представлялось из бесед с дядей, была бы для того наиболее утешительна: "Я убеждена, что он (Попо. - А. Ч.) никогда бы Вас не покинул, если бы не приказ императрицы, коему он подчинился, ропща на варваров, вырвавших его из Ваших объятий. Этой тирании граф отомстит. Он распространит среди порабощенного народа тот свет, который познал в Вашей школе, он принесет с собою в эти дикие края семя той свободы, что должна обойти весь мир. Ожидая, пока Ваши мудрые советы принесут свои плоды (курсив мой. - А. Ч.), Попо придется много пострадать, ведь он возвращается к себе в страну с идеями, которые сделают его врагом правящих там тиранов"136.
      В какой степени были оправданны подобные надежды? Выше мы уже не раз приводили свидетельства того, что Павел Строганов с симпатией относился к идеям Французской революции. Но означает ли это, что Ромм сумел превратить своего ученика в "деятельного" революционера, в "первого русского якобинца" не по форме, а по убеждению?137 Для такого вывода у нас оснований нет. Якобинизм русского графа - парадокс, оказавшийся столь привлекательным для литераторов, - в действительности лишь красивая романтическая легенда. Последние месяцы пребывания "гражданина Очера" во Франции лишний раз подтверждают это. Если Ромм в Оверни с головой был занят политикой в качестве революционного агитатора, а с ноября - и как член муниципалитета Жимо, то его подопечный и здесь, как ранее в Париже, лишь наблюдал за революцией, пусть даже с несомненной симпатией к ее принципам, но совершенно пассивно, не проявляя ни малейшего стремления принять в ней участие. Загруженность же Ромма общественными делами позволяла Попо больше времени уделять своей личной жизни. Письмо М. Тайан конца сентября 1790 г. показывает, сколь разные интересы определяли поведение учителя и ученика: "Ты знаешь, моя дорогая подруга, заговорили о том, чтобы избрать г-на Ромма депутатом. Такой выбор сделал бы честь патриотам. Народ получил бы в его лице ревностного защитника. В ожидании того времени, когда его голос зазвучит с трибуны, он пользуется им для просвещения сограждан. Каждое воскресенье он собирает вокруг себя множество крестьян, которым читает газеты и объясняет новые законы. Я присутствовала на нескольких таких встречах и была удивлена тишиной, в коей они проходят, и вниманием, с которым его слушают. Священники и дворяне высмеивают эти собрания. Они приписывают г-ну Ромму такие амбиции, каковых у него в действительности нет. Они не верят, что он творит добро ради самого добра.
      Г-н Граф, пока его гувернер разглагольствует перед обитателями Жимо, пользуется моментом, чтобы развлекаться с юными селянками. Маблот мне говорила, что он обнимает и целует ее всякий раз, как они остаются наедине. Он не осмеливается на подобную вольность со мной, но смотрит на меня такими глазами, что мне становится страшно. Он очень изменился со времени предыдущего приезда. Теперь это уже не ребенок, с которым можно играть, не опасаясь последствий"138.
      Корреспонденция М. Тайан позволяет также по-иному, нежели это было сделано в ряде исследований, осветить историю с похоронами швейцарца Клемана, служившего у Строганова. Вот как интерпретировал этот эпизод великий князь Николай Михайлович: "Преданный слуга молодого графа, Клеман, серьезно заболел и умер. Верного спутника многих лет не стало. Ромм не допустил к ложу умирающего священника, и Клеман скончался без утешения религии. Даже похороны были гражданские. Слугу похоронили в саду Роммовского домика [...]. Весть об этих похоронах проникла в Париж, а оттуда дошла и до России. Конечно, это овернское "событие" вызвало в Петербурге больше удивления, чем негодования. Подпись русского графа, вместе с его псевдонимом, была обнаружена, а доверие графа А. С. Строганова к гувернеру его сына окончательно поколеблено"139. Де Виссак также придал гражданским похоронам Клемана характер антирелигиозной демонстрации140. В действительности же, как можно понять из писем М. Тайан, дело обстояло гораздо проще. Уроженец Женевы, Клеман принадлежал к протестантскому вероисповеданию, из-за чего местный кюре и не разрешил похоронить его на католическом кладбище. Ну, а поскольку протестантских кладбищ в окрестностях не было, Ромм и Строганов приняли решение устроить погребение в саду, напротив дома матери Ромма141. До сих пор в муниципалитете Жимо хранится книга записей за 1790-1791 гг., где зафиксировано официальное разрешение властей на захоронение покойного таким образом. Акт скреплен подписями мэра, муниципальных должностных лиц, местных нотаблей, а также Ж. Ромма, "Поля Очера", А. Воронихина, Дюбреля, Ж. Б. Тайана, всего 20 человек142. Тем самым организаторы похорон постарались придать церемонии максимально легальный характер, дабы, насколько это возможно, компенсировать вынужденное отступление от ее традиционного порядка. Иначе говоря, о какой-либо антирелигиозной демонстрации не было и речи.
      Существовала, однако, и такая область политики, к которой юный Строганов неизменно сохранял самый живой интерес. Его письма к отцу показывают, что и в Оверни, как прежде в Париже, он жадно ловил вести о международных делах России и прежде всего о ее войнах с Турцией и Швецией. Так, 5 (16) сентября он писал: "Я узнал с превеликою радостию, что Россия помирилась с Швециею, и весьма желаю, чтобы она также помирилась с турками"143. А вот строки из его послания от 4 ноября (н. ст.):
      "Я читал здесь в ведомостях, что было в Петербурге великое празднество на случай мира, заключенного со Швециею, и всегда с удовольствием слушаю, что радуются для одно (sic) примирения. Я его больше люблю, нежели радования, которых иногда делают для одной победы, в которой по большей части побеждающий теряет столько же, сколько и побежденный. Я слышал также, что помирились с турками, что весьма желательно"144.
      В начале ноября, после трех месяцев отсутствия вестей из России относительно будущей судьбы юного Строганова, до Риома дошли первые отголоски реакции российских властей на действия Ромма и его ученика. Эти тревожные новости поступили из Страсбурга от Демишеля, который остался там жить после возвращения из Петербурга. 27 октября он сообщил Ромму, что встретил знакомого гувернера, получившего накануне из России письмо от друга, где говорилось следующее: "Один француз, имя которого я забыл и который путешествовал с молодым графом Строгановым, был здесь всеми уважаем, но теперь его весьма порицают за поступок, предпринять каковой он заставил своего ученика, а именно - подписать вместе с другими русскими обращение к Национальному собранию, дабы получить место на трибунах в день праздника национальной федерации. Говорят даже, что, если слухи подтвердятся, молодой граф не сможет вернуться в Россию: сей шаг вызвал крайнее недовольство Двора"!145.
      Это предостережение Демишеля побудило Павла Строганова ответить ему пространным письмом со своего рода программным изложением своих политических взглядов. Этот документ был полностью опубликован великим князем Николаем Михайловичем146. Послание обильно насыщено риторикой, характерной для революционной эпохи, в чем, несомненно, сказалось влияние той среды, в которой юноша вращался на протяжении предыдущих полутора лет. Тут и гневные тирады против "деспотизма", и прославление "народа, поднявшего знамя свободы". И все же ключевой для характеристики его воззрений в целом является следующая фраза: "В письме, которое я с частной оказией отправил отцу и где соответственно мог ему открыться, я сообщил, как я восхищаюсь Революцией, но в то же время дал ему знать, что полагаю подобную революцию непригодной для России" (курсив мой. - А. Ч.).
      12 ноября в Страсбург прибыл Новосильцев, о чем Демишель двумя днями позже известил Ромма, как и о предрешенном отъезде Павла Строганова в Россию147. Получив эту весть, Ромм и его подопечный направились в Париж навстречу Новосильцеву. Расставание стало нелегким испытанием и для учителя, и для ученика. Хотя их отношения складывались порой весьма непросто, все же за те 12 лет, что воспитатель и воспитанник провели бок о бок, они крепко привязались друг к другу. Однако Павел не мог допустить и мысли о том, чтобы, оставшись, нарушить свой сыновний и гражданский долг. В начале декабря, уже на пути в Россию, он написал отцу из Страсбурга: "Я получил ваше письмо, и не без печали в нем читал, что мне надобно разстаться с господином Ромом после двенадцатигодового сожития, но сие повеление, сколь ни тягостно для меня, вы не должны сумневаться о моем повиновении и будте уверены, что все пожертвую, когда надо будет исполнить ваши повеления"148. И Ромм поддержал воспитанника в этой решимости. В первых числах декабря Новосильцев и младший Строганов покинули Париж. Пока путешественники добирались до границы, Павел и оставшийся в Париже Ромм еще продолжали обмениваться письмами149. Однако их дороги уже разошлись навсегда.
      Отколе Телемак к нам юный вновь явился
      Прекрасен столько же и взором и душей?
      Я зрю уже, что ток слез радостных пролился,
      Из нежных отческих Улиссовых очей!
      Се юный Строганов, полсвета обозревший,
      В дом ныне отческий к восторгу всех пришел;
      Граф юный, трудности путей своих презревший,
      Родителя в дому во здравии обрел.
      А что же Мантор с ним уже более не зрится?
      Как Фенелонова Минерва он исчез,
      Так баснь сия во яве совершится,
      Он Телемаковых достоин будет слез150.
      Примечания
      Работа выполнена при финансовой поддержке Российского гуманитарного научного фонда. Исследовательский грант 98-01-00089.
      1. См.: Герцен А. И. Доктор, умирающий и мертвые. - Герцен А. И. Собр. соч. в 30 т., т. 20, кн. 2. М., 1960, с. 520-555; Тынянов Ю. Н. Гражданин Очер. - Прометей, вып. 1. М., 1966; Алданов М. Юность Павла Строганова. - Алданов М. Очерки. М., 1995.
      2. Подробный анализ историографии темы см.: Чудинов А. В. "Русский принц" и француз-"цареубийца" (История необычного союза в документах, исследованиях и художественной литературе). - Исторические этюды о Французской революции. Памяти В. М. Далина (К 95-летию со дня рождения). М., 1998.
      3. Подробнее см.: Tchoudinov A. V. Les papiers de Gilbert Romme aux archives russes. - Gilbert Romme (1750-1795). Actes du colloque de Riom (19 et 20 mai 1995). Paris, 1996, p. 79-87; idem. Annales historiques de la Revolution francaise, 1996, N 304, p. 257-265.
      4. Vissac M. de. Romme Ie Montagnard. Clermont-Ferrand, 1883.
      5. Николай Михайлович, вел. кн. Граф Павел Александрович Строганов, т. 1-3. СПб., 1903.
      6. Galante Garrone A. Gilbert Romme. Storia di un rivoluzionario. Torino, 1959; idem. Gilbert Romme. Histoire d' un revolutionnaire (1750-1795). Paris, 1971.
      7. Далин В. М. Жильбер Ромм, Павел Строганов и Санкт-Петербургский двор. - Вопросы истории, 1966, N 6, с. 207-213; его же. Первый русский якобинец. - его же. Люди и идеи. М., 1970, с. 9-21; Daline V. M. Gilbert Romme, Pavel Stroganov et la Cour de Saint-Petersbourg. A propos du retourde Stroganov et Russie. - Gilbert Romme (1750-1795) et son temps. Actes du Colloque tenu a Riom et Clermont (10-11 juin 1965). Paris, 1966, p. 69-80; idem. Le premier jacobin russe. - idem. Hommes et idees. Moscou, 1983, p. 7-21.
      8. Николай Михайлович, вел. кн. Указ. соч., т. 1, с. 61.
      9. Museo del Risorgimento di Milano (далее - MRM), Romme MSS, carton 1, d. 19.
      10. Galante Canone A. Gilbert Romme. Histoire d' un revolutionnaire, p. 149.
      11. Российский государственный архив древних актов (далее - РГАДА), ф. 1278 Строгановы, оп. 1, д. 348, л. 112. Здесь и далее письма П. А. Строганова на русском языке публикуются с сохранением орфографии оригинала, проставлена лишь пунктуация, отсутствующая в изначальном тексте. Послания, написанные на французском, даны в переводе.
      12. Bouscayrol R. Les lettres de Miette Tailhand-Romme. Clermont-Ferrand, 1979, p. 28. Пользуясь случаем, благодарю семью покойного Р. Бускейроля, предоставившую в мое распоряжение это редкое издание.
      13. РГАДА, ф. 1278 Строгановы, оп. 1, д. 348, л. 113-113об.
      14. Там же, л. 114, 116. См., например, письма Ромма А. С. Строганову от 20 июня, 20 июля и др.
      15. Bouscayrol R. Op. cit., p. 31-32.
      16. Ibid., p. 32.
      17. Ibid., p. 38-39.
      18. РГАДА. ф. 1278 Строгановы, oп. 1, д. 345, л. 2.
      19. Там же, д. 348, л. 113-113об. П. А. Строганов - А. С. Строганову, 3 (14) июня 1788 г.
      20. Там же, л. 115.
      21. Там же, л. 25. П. А. Строганов - А. С. Строганову, 5 октября 1785 г.
      22. Там же, л. 277об. Ж. Ромм - А. С. Строганову, 5 (16) апреля 1787 г.
      23. Раткевич К. И. К биографии Жильбера Ромма. (Его рукописное наследство в архивах СССР). - Ученые записки Ленинградского государственного университета. Л., 1940, N 52. Серия исторические науки, вып. 6, с. 265. Ср.: "Его моральное влияние на Строганова было огромным". - Далин В. М. Первый русский якобинец, с. 10.
      24. MRM. Romme MSS, carton 1, d. 11.
      25. Руссо Ж.-Ж. Эмиль, или о воспитании. - Руссо Ж.- Ж. Педагогические сочинения. М., 1981, с. 30.
      26. Николай Михайлович, вел. кн. Указ. соч., т. 1, с. 49-51.
      27. Там же, с. 258.
      28. РГАДА, ф. 1278 Строгановы, оп. 1, д. 348, л. 107-107об. П. А. Строганов - А. С. Строганову, 23 февраля (5 марта) 1788 г. См. также: Николай Михайлович, вел. кн. Указ. соч., т. 1, с. 353.
      29. РГАДА, ф. 1278 Строгановы, оп. 1, д. 348, л. 108об. - 109. П. А. Строганов и Ж. Ромм - А. С. Строганову, 8(19) марта 1788 г.
      30. Bouscayrol R. Op. cit., p. 36-37.
      31. Ibid., p. 35-36.
      32. РГАДА. ф. 1278 Строгановы, оп. 1, д. 348, л. 117.
      33. Bouscayrol R. Op. cit., p. 43.
      34. MRM. Romme MSS, carton 1, d. 19. См. также: Galante Garrone A. Gilbert Romme. Histoire d'un revolutionnaire, p. 149.
      35. РГАДА. ф. 1278 Строгановы, oп. 1, д. 348, л. 118.
      36. MRM. Romme MSS, carton 2, d. 48.
      37. РГАДА, ф. 1278 Строгановы, oп. 1, д. 348, л. 119.
      38. MRM. Romme MSS, carton 1, d. 29.
      39. См. Ibidem.; Galante Carrone A. Gilbert Romme. Histoire d' un revolutionnaire, p. 156.
      40. РГАДА, ф. 1278 Строгановы, oп. 1, д. 348, л. 120-120 об. Оригинал по-французски.
      41. Там же, л. 122-122об.
      42. Далин В. М. Первый русский якобинец, с. 9.
      43. Galante Carrone A. Gilbert Romme. Histoire d' un revolutionnaire, p. 157 (ср. р. 162).
      44. РГАДА, ф. 1278 Строгановы, oп. 1, д. 348, л. 124.
      45. Там же, л. 299-299об.
      46. Николай Михайлович, вел. кн. Указ. соч., т. 1, с. 63.
      47. Там же, с. 64.
      48. Galante Carrone A. Gilbert Romme. Histoire d' un revolutionnaire, p. 155.
      49. Ibid., p. 157.
      50. Далин В. М. Первый русский якобинец, с. 10.
      51. РГАДА, ф. 1278 Строгановы, oп. 1, д. 348, л. 125.
      52. Там же, л. 301-302. Полный русский перевод текста письма см.: Чудинов А. В. Ж. Ромм и П. Строганов в революционном Париже (1789-1790 гг.). - Россия и Франция XV1II-XX вв., вып. 2. М., 1998, с. 56-58.
      53. MRM. Romme MSS, carton 1, d. 19.
      54. РГАДА, ф. 1278 Строгановы, oп. 1, д. 348, л. 119.
      55. MRM. Romme MSS, carton 2, d. 36. См. также: Galante Garrone A. Gilbert Romme. Histoire d' un revolutionnaire, p. 162.
      56. РГАДА, ф. 1278 Строгановы, oп. 1, д. 348, л. 126.
      57. Там же, л. 128. См. также: Николай Михаилович, вел. кн. Указ. соч., т. 1, с. 354. Подробнее о швейцарских связях Ж. Ромма и П. А. Строганова см.: Tchoudinov A. Les voyages de Gilbert Romme et Pavel Stroganov en Suisse (1786-1788) d' apres les archives russes. - Les conditions de la vie culturelle et intellectuelle en Suisse romande au temps des Lumieres. Annales Benjamin Constant, v. 18-19. Lausanne, 1996.
      58. См. Galante Garrone A. Gilbert Romme. Histoire d' un revolutionnaire, p. 162-167.
      59. РГАДА, ф. 1278 Строгановы, oп. 1, д. 348, л. 128.
      60. Николай Михайлович, вел. кн. Указ. соч., т. 1, с. 273-275.
      61. Galante Garrone A. Gilbert Romme. Histoire d' un revolutionnaire, p. 162.
      62. "Барон и г-н Демишель уехали 12 числа сего месяца, 18-го я узнал от Демишеля, что они благополучно прибыли в Страсбург и находятся в добром здравии". - РГАДА, ф. 1278 Строгановы, оп. 1, д. 348, л. 304. Ж. Ромм - А. С. Строганову, 14(25) мая 1789 г.
      63. Николай Михайлович, вел. кн. Указ. соч., т. 1, с. 274-275.
      64. РГАДА, ф. 1278 Строгановы, оп. 1, д. 348, л. 130. См. также: Николай Михаилович, вел. кн. Указ. соч., т. 1, с. 355.
      65. РГАДА, ф. 1278 Строгановы, оп. 1, д. 348, л. 305.
      66. Там же, л. 307.
      67. Там же, л. 131. См. также: Николай Михайлович, вел. кн. Указ. соч., т. 1, с. 356.
      68. РГАДА, ф. 1278 Строгановы, оп. 1, д. 348, л. 131 об.
      69. Там же, л. 133. См. также: Николай Михайлович, вел. кн. Указ. соч., т. 1, с. 356.
      70. РГАДА, ф. 1278 Строгановы, оп. 1, д. 348, л. 308.
      71. См. "Великий страх" в Оверни. Публ. К. И. Раткевич. - Красный архив, М., 1939, N 3(94), с. 255-259.
      72. MRM. Romme MSS, carton 2, d. 36. См. также: Galante Garrone A. Gilbert Romme. Histoire d' un revolutionnaire, p. 167.
      73. MRM. Romme MSS, carton 1, d. 20. См. также: Galante Garrone A. Gilbert Romme. Histoire d' un revolutionnaire, p. 176-177.
      74. РГАДА, ф. 1278 Строгановы, oп. 1, д. 348, л. 136. См. также: Николай Михайлович, вел. кн. Указ. соч., т. 1. c. 357.
      75. РГАДА, ф. 1278 Строгановы, оп. 1, д. 348, л. 138. См. также: Николай Михайлович, вел. кн. Указ. соч., т. 1. c. 357.
      76. РГАДА, ф. 1278 Строгановы, оп. 1, д. 348, л. 142.
      77. Там же, л. 146.
      78. Там же, л. 148-148об. Полностью опубликовано: Чудинов А. В. Ж. Ромм и П. Строганов в революционном Париже, с. 58-59.
      79. РГАДА, ф. 1278 Строгановы, оп. 1. д. 348, л. 150.
      80. Там же, л. 144 об.
      81. С таким же уважением Ромм отзывался о них и в письмах Дюбрелю. См. Galante Carrone A. Gilbert Romme. Histoire d' un revolutionnaire, p. 173.
      82. РГАДА, ф. 1278 Строгановы, oп. 1, д. 348, л. 140-140об. См. также: Николай Михайлович, вел. кн. Указ. соч., т. 1, с. 358.
      83. РГАДА, ф. 1278 Строгановы, оп. 1, д. 348, л. 123.
      84. Там же, л. 134.
      85. Там же, л. 308, 146об. См., например, письма от 24 июля (4 августа) и от 2(13) декабря 1789 г.
      86. Ромм и ранее высказывал недовольство по поводу "чрезмерной" медлительности воспитанника, его склонности к созерцательности и долгим размышлениям. - Николай Михайлович, вел. кн. Указ. соч., т. 1, с. 323.
      87. MRM. Romme MSS, carton 1, d. 20.
      88. РГАДА, ф. 1278 Строгановы, оп. 1, д. 348, л. 135.
      89. Там же, л. 152об. Полностью опубликовано: Чудинов А. В. Ж. Ромм и П. Строганов в революционном Париже, с. 60.
      90. РГАДА, ф. 1278 Строгановы, оп. 1, д. 348, л. 150.
      91. Там же, л. 152. См. также: Чудинов А. В. Ж. Ромм и П. Строганов в революционном Париже, с. 59-60.
      92. РГАДА, ф. 1278 Строгановы, оп. 1, д. 348, л. 154. См. также: Николай Михайлович, вел. кн. Указ. соч., т. 1,с.359.
      93. РГАДА, ф. 1278 Строгановы, оп. 1, д. 348, л. 156. См. также: Николай Михайлович, вел. кн. Указ. соч., т. 1, с. 360.
      94. Galante Carrone A. Gilbert Romme. Histoire d' un revolutionnaire, p. 236.
      95. См. его письма от 24 июля (4 августа) ("мы вам зделаем, может быть, скоро одну посылку, в которой я вам много книжек пошлю о нынешних делах") и от 4(15) октября ("я при сем прилагаю явочное письмо о посылке, вам уже известной"). - РГАДА, ф. 1278 Строгановы, оп. 1, д. 348, л. 133-133 об., 140 об.
      96. См. MRM. Romme MSS, carton 1, d. 5.
      97. Ibidem. Оригинал по-французски.
      98. Galante Carrone A. Gilbert Romme. Histoire d' un revolutionnaire, p. 462, 467, 469.
      99. РГАДА, ф. 1278 Строгановы, oп. 1, д. 348, л. 301. Ж. Ромм - А. С. Строганову, 12(23) февраля 1789 г.; Чудинов А. В. Ж. Ромм и П. Строганов в революционном Париже, с. 56.
      100. Bouscayrol R. Op. cit., p. 54.
      101. Vissac M. de. Op. cit., p. 122.
      102. А. Машков - секретарь российской дипломатической миссии в Париже. См. Желтикова С. О., Турилова С. Л. Состав российского дипломатического представительства во Франции в XVIII веке. - Россия и Франция XVIII-XX вв., вып. 3. М., 2000, с. 82, 87.
      103. MRM. Romme MSS, carton 2, d. 36.
      104. Николай Михайлович, вел. кн. Указ. соч., т. 1, с. 251.
      105. Galante Garrone A. Gilbert Romme. Histoire d' un revolutionnaire, p. 225.
      106. Записная книжка Ж. Ромма содержит указание: "Де-Мейс - художник по миниатюре" и его парижский адрес. - MRM. Romme MSS, carton 2, d. 38.
      107. РГАДА, ф. 1278 Строгановы, oп. 1, д. 348. Полностью опубликовано: Чудинов А. В. Ж. Ромм и П. Строганов в революционном Париже, с. 61-62.
      108. РГАДА, ф. 1278 Строгановы, оп. 1, д. 348, л. 160.
      109. Там же, л. 161.
      110. Galante Carrone A. Gilbert Romme. Histoire d' un revolutionnaire, p. 227-234.
      111. Ibid., p. 237 note 4; MRM. Romme MSS, carton 2, d. 38.
      112. Государственный архив Российской Федерации (далее - ГАРФ), ф. 728, on. 1, т. 1, д. 312, л. 30-31. См. также: Николай Михайлович, вел. кн. Указ. соч., т. 1, с. 251-252.
      113. Французская революция 1789 г. в донесениях русского посла в Париже И.М. Симолина. - Литературное наследство, т. 29/30. М., 1937, с. 430.
      114. Архив внешней политики Российской империи (далее - АВПРИ), ф. Сношения России с Францией, оп. 93/6, д. 480, л. 50-50 об. См. также: Далин В. М. Первый русский якобинец, с. 10.
      115. Французская революция 1789 г. в донесениях русского посла, с. 435.
      116. Там же, с. 436.
      117. См. Желтикова С. О., Турилова С. Л. Указ. соч., с. 82.
      118. Цит. по: Galante Garrone A. Gilbert Romme. Histoire d' un revolutionnaire, p. 238.
      119. См. Николай Михайлович, вел. кн. Указ. соч., т. 1, с. 275-278.
      120. MRM. Romme MSS, carton 1, d. 4.
      121. Ibid., d. 5.
      122. См. цитируемое ниже письмо П. А. Строганова отцу от 19(30) августа 1790 г. В.М. Далин почему-то датировал уход Ромма и Строганова из Парижа "последними числами июля", хотя всего двумя страницами ранее сам же отметил, что Павел получил диплом члена Якобинского клуба 7 августа. - Далин В. М. Первый русский якобинец, с. 10-12.
      123. Galante Carrone A. Gilbert Romme. Histoire d' un revolutionnaire, p. 235, note 1.
      124. РГАДА, ф. 1278 Строгановы, оп. 1, д. 348, л. 162-162об.
      125. Там же, л. 163.
      126. Там же, л. 165.
      127. Французская революция 1789 г. в донесениях русского посла, с. 437.
      128. Дневник А. В. Храповицкого. М., 1901, с. 202.
      129. Французская революция 1789 г. в донесениях русского посла, с. 441.
      130. ГАРФ, ф. 728, oп. 1, т. 1, д. 312, л. 28-29; Николай Михайлович, вел. кн. Указ. соч., т. 1, с. 252-253. М. де Виссак, а вслед за ним П. И. Бартенев и В.М. Далин ошибочно датировали это письмо 21 ноября. См.: Vissac M. de. Op. cit., p. 133-134; Бартенев П. И. Жильбер Ромм (1750-1795). К истории русской образованности нового времени. - Русский архив, 1887, N 1, с. 26; Далин В. М. Первый русский якобинец, с. 15.
      131. РГАДА, ф. 1278 Строгановы, оп. 1, д. 348, л. 169.
      132. Bouscayrol R. Op. cit., p. 108.
      133. АВПРИ, ф. Сношения России с Францией, оп. 93/6, д. 479, л. 205-208об. Цит. по: Daline V. M. Le premier jacobin russe, p. 12; см. также: Далин В. М. Первый русский якобинец, с. 13-14.
      134. АВПРИ, ф. Сношения России с Францией, оп. 93/6, д. 479, л. 321-322. Цит. по: Daline V. M. Le premier jacobin russe, p. 15.
      135. Цит. по: Daline V. M. Le premier jacobin russe, p. 15.
      136. Bouscayrol R. Op. cit., p. 113.
      137. Ср.: Далин В. М. Первый русский якобинец, с. 10, 17, 21.
      138. Bouscayrol R. Op. cit., p. 110.
      139. Николай Михайлович, вел. кн. Указ. соч., т. 1, с. 73-75.
      140. Vissac M. de. Op. cit., p. 132-133.
      141. Bouscayrol R. Op. cit., p. 111-112.
      142. Municipalite de Gimeaux. Registre municipal. 1790-1781, p. 11.
      143. РГАДА, ф. 1278 Строгановы, оп. 1, д. 348, л. 164.
      144. Там же, л. 168.
      145. Bibliotheque Nationale. Nouvelle Acquisitions Rrancais (далее - BN. NAF), 4790.
      146. Николай Михайлович, вел. кн. Указ. соч., т. 1, с. 301- 304.
      147. BN NAF, 4790. Ж. Демишель - Ж. Ромму, 14 ноября 1790 г.
      148. РГАДА, ф. 1278 Строгановы, оп. 1, д. 348, л. 170. Датировка этого письма П.А. Строгановым ошибочна: "декабря с. ш. 11-го 1790 года, н. ш. 1-го". По-видимому, правильно - 1(12) декабря.
      149. Опубликованы в кн.: Николай Михайлович, вел. кн. Указ. соч., т. 1, с. 304-308, 311-318. См. также анализ этих документов: Galante-Garrone A. Gilbert Romme. Histoire d' un revolutionnaire, p. 246-248.
      150. РГАДА, ф. 1278 Строгановы, oп. 1, д. 348, л. 17. Надпись, сочиненная 1791 года на случай приезда из чужих краев в Петербург графа Павла Александровича Строганова.
    • Успенский В. С. Павел Александрович Строганов
      Автор: Saygo
      Успенский В. С. Павел Александрович Строганов // Вопросы истории. - 2000. - № 7. - С. 85-103.
      В июле 1769 г. барон Александр Сергеевич Строганов женился на дочери сенатора князя П. Н. Трубецкого 20-летней красавице Екатерине. После свадьбы супруги решили уединиться от суеты Петербурга в приобретенном ими в парижском предместье Сен-Жермен доме. Здесь и появился на свет их единственный сын Павел 7 июня 1772 г., до него родилась дочь Наталья, скончавшаяся в раннем возрасте.
      По прошествии нескольких лет, посещая в Париже дом графа А. Г. Головкина, Строганов познакомился с преподавателем сына графа, наставником в точных науках. Это был внешне невзрачный, неуклюжий человек маленького роста, с большой головой, покрытой длинными прямыми волосами с челкой, на желтом лице - глубоко сидящие подслеповатые глаза. Но все эти недостатки вовсе не замечались при близком общении с ним. Его речь была ясной, мысли - четкими, обнаруживалась редкая эрудиция во многих областях науки, искусства и явный талант воспитателя. Это и был будущий воспитатель Павла Жан Жильбер Ромм, родившийся в маленьком французском городке Оверни и получивший у монахов солидное образование. Барон Строганов посчитал этого француза вполне достойным быть учителем своего единственного сына и 1 мая 1779 г. подписал с ним долгосрочный договор о преподавании наук и воспитании Павла до его 18-летнего возраста. Заключив этот контракт, барон с женой и сыном выехали в Петербург, а Ромм стал готовиться к отъезду в Россию1.
      Семейная жизнь Александра Сергеевича Строганова складывалась драматически. Первой его супругой была дочь государственного канцлера графа М. И. Воронцова фрейлина государыни Анны. Обручение состоялось 20 сентября 1757 г., по желанию самой императрицы Елизаветы Петровны, в Петербурге, в покоях деревянного дворца на Невском проспекте во время придворного бала в присутствии знатных особ. Свадьбу сыграли в феврале 1758 года. Невесте в ту пору было 15 лет, а жениху - 24. Однако супружество с молодой, красивой, кроткого нрава женой оказалось несчастливым. После смерти Елизаветы на престол взошел внук Петра I - Петр III, при нем канцлер Воронцов был первым человеком в государстве. Он был верен ему. Оставался верен и после того, как Петр III был низложен своей супругой и убит в Ропше. Взгляды Воронцова разделяла и его дочь Анна, в то время, как ее супруг был убежденным приверженцем деяний новой государыни Екатерины II. Эти противоречия отразились и на семейных отношениях, участились ссоры, доходившие до громких скандалов. Анна вернулась в дом родителей. Обращение к Екатерине II с просьбой разрешить расторгнуть этот брак не имело результата в течение нескольких лет. Закончилась эта тяжба только со скоропостижной смертью 27-летней бездетной Анны в феврале 1769 года.

      Павел Строганов. Жан-Батист Грёз, 1772

      Павел Строганов. Элизабет Виже-Лебрен, 1790-е

      Павел Строганов. Джордж Доу

      А. П. Строганов (сын графа). Варнек А. Г., 1812

      Софья Владимировна Голицына (урожденная Голицына) в трауре. 1820
      Александру Сергеевичу не повезло и во втором браке. Вернувшись из Парижа в Петербург, его жена, мать Павла, всерьез увлеклась фаворитом Екатерины II 24-летним красавцем, обладавшим к тому же великолепным тенором, Иваном Корсаковым, которого властительница держала при себе более полутора лет. Узнав об этой любовной связи, государыня разгневалась и отослала Корсакова в Москву. За ним, признавшись во всем мужу, отправилась и Екатерина Петровна. Глубоко переживая эту семейную драму и все еще любя жену, Строганов, в силу своего благородного характера, оставил жене дом в Москве, подмосковное имение Братцево и выделил значительную сумму денег. Таким образом, законный супруг в 46 лет сделался как бы "полувдовцом". Теперь его заботой было воспитание сына, который оставался при нем.
      Приезд гувернера Ромма в Петербург совпал с отъездом матери Павла в Москву. Отец причину этого отъезда старался, насколько это возможно, скрыть от мальчика хотя бы на время и, чтобы не травмировать сына, отправил его с новым гувернером в длительную поездку по России, по своим поместьям. Кроме этой, предложенной отцом поездки, Павел Строганов в сопровождении Ромма побывал на берегу Белого моря, в Олонецкой губернии, в Новгороде, Вологде, Москве, Туле, Киеве, Керчи, Крыму, преодолев разнообразный и длительный маршрут, и это все в каретах да колясках. До приезда из Франции Павел не знал русского языка - говорил и писал по-французски. Таким образом, Павлу и Ромму пришлось постигать русский язык вместе.
      Ромм приехал из Парижа, когда Павлу исполнилось семь лет. Французу во дворце Строганова было предоставлено несколько комнат с обширной библиотекой, физическим, минералогическим и другими кабинетами для занятий. Ромм - всегда сдержанный, подтянутый, педантичный - старался воспитывать сына вельможи в спартанском духе. Заявив себя как опытный педагог, Ромм был приглашен давать уроки и в другие дома петербургской знати. В 1781 г. он был удостоен высокой чести быть представленным Екатерине II. В память об этом дне он через барона Строганова передал императрице изготовленную им самим необыкновенную чернильницу с двигающимися Солнцем, Луной и фигурками, обозначающими месяцы и дни.
      Когда Павлу исполнилось 15 лет, он вновь покинул великолепный трехэтажный фамильный дворец, что красуется в Петербурге у Полицейского моста на углу Невского проспекта и реки Мойки. На этот раз он уезжал в Швейцарию. Несмотря на то, что он был еще совсем неопытным юношей, он, поскольку принадлежал к именитым людям, был назначен в звании поручика в Преображенский полк и зачислен адъютантом к князю Г. А. Потемкину. Отправился Павел в эту дальнюю дорогу также со своим гувернером, следившим за воспитанием сына барона вот уже почти восемь лет.
      Ромм был доволен своим воспитанником. По мнению Ромма, он умный, устремленный, незаурядный молодой человек, хотя и не лишенный некоторых недостатков. Попо (так по-домашнему, на французский манер называли Павла его родные и близкие) "по природе дик, невнимателен, не сосредоточивается ни на чем. У Попо часты минуты нетерпения, забывает о своем долге и сам собой недоволен, ему хочется сделать лучше и он ищет вдохновения. Он более горд и независим - советуется когда ему хочется, сам обсуждает и разбирает данный ему совет без уважения к собеседнику и без доверия к его здравым доводам и отвергает советы, как ему вздумается"2. Эти качества убеждают Ромма в самостоятельности Попо, в его твердом характере: "Я хочу из него сделать человека, и он будет таковым, когда я его выпущу из своих рук"3.
      Ромм, наблюдая и возмущаясь весьма предосудительным поведением матери Павла, пишет графине, что он в отсутствие отца или его не намерен допускать к ней сына, так как это может отрицательно повлиять на нравственного мальчика3.
      К отъезжающим был представлен слуга Попо швейцарец Франц-Иосиф Клеман. Вместе с ними отправлялся в путь и бывший крепостной человек барона, проявивший редкие способности в архитектуре и живописи, Андрей Воронихин. Этому любознательному самородку предоставлялась возможность познать новое не только в архитектуре и живописи, но и в механике, математике, в естественных науках. Андрей был почти на 13 лет старше Павла, но эта, казалось бы, значительная разница в возрасте не была особенно ощутимой, так как их многолетнее общение в семье барона и обоюдное влечение к наукам обнаруживали немало схожих интересов.
      Когда барону Строганову, тяготевшему к гуманитарным наукам, любившему искусство, живопись, скульптуру, литературу и театр, стало известно о 18-летнем сыне дворового человека, проявившем незаурядные способности в рисовании, он отправил юношу в Москву учиться живописи и архитектуре. Андрею повезло - ему удалось получить знания у таких видных архитекторов, как Василий Баженов и Михаил Казаков. Через два года Андрей вернулся в Петербург, показал Строганову свои рисунки и эскизы, и тот без колебаний поручил ему некоторые работы в пострадавших от пожара интерьерах своего дворца на Невском проспекте, построенного самим Варфоломеем Растрелли, В 1786 г. Воронихину исполнилось 27 лет. По совету и настоянию Ромма, осуждавшего крепостничество, Строганов вручает Воронихину вольную. И в этот же год он с сыном барона отправляется в Швейцарию.
      Около двух лет они пробыли в этой стране. Местом постоянного их пребывания была Женева. Здесь они посещали занятия в аудиториях университета и школы изящных и прикладных искусств, слушали лекции, которые читали самые лучшие ученые. Изучали химию, физику, ботанику, знакомились с производством на заводах и фабриках, свободное время отдавали развлечениям, фехтованию, верховой езде. В эти дни юный Павел, переживая ход событий объявленной Турцией войны с Россией, преисполненный патриотических чувств, писал отцу из Женевы: "Я вам сделаю просьбу, которая верно вас удивит. Я с тех пор как услышал, что война с турками началась, чрезвычайно желаю ехать в Россию, дабы мне соединиться с полком, и вас покорно прошу мне оное дозволить. Во Франции один 12-летний юноша был удостоен ордена святого Людовика, а мне уже скоро будет 16 лет. Война в моем отечестве, а я не еду служить в моем месте; мне стыдно здесь мундир носить... Ежели вы будете согласны на мое желание, то прошу купить 3 или 4 лошади; я бы желал, чтобы они не были стары, к огню привычны, а особливо, чтобы они были крепки в голове и послушны. Когда мы были в Украине, у графа Петра Александровича Румянцева, то он обещал взять меня адъютантом; ежели бы я смел чаять это, я бы весьма был счастлив. Я вас покорно прошу рассмотреть мою просьбу, которую я вам делающие как шутку. Вы не можете вообразить, какую радость вы мне учините, позволивши ехать". Ясно, что отец отказался удовлетворить благородный порыв юного сына.
      Пополнив запас знаний, Павел и Ромм вернулись в Петербург, но ненадолго. Уже весной 1789 г. они уезжают вновь, на этот раз - во Францию, в Париж. Для Попо этот город особенно знаменателен, ибо именно здесь он появился на свет и провел семь первых лет своей жизни.
      Итак, молодой Строганов после десятилетнего перерыва снова в Париже. Теперь ему 17 лет. Его приезд во Францию совпал с тревожными событиями, повлиявшими на дальнейшую историю этой страны. Еще в 1788 г. начались волнения крестьян, выступления обнищавших горожан, протесты буржуазии - все это так называемое третье сословие объединилось в желании свергнуть феодально-абсолютистский строй Франции. Теперь же обстановка получила наибольший накал - усилился конфликт между королевским двором, привилегированным обществом и третьим сословием. Была создана Нижняя палата Национального собрания. В письме к отцу 15 июня 1789 г. Павел сообщал: "Мы здесь имеем весьма дождливое время, что заставляет опасаться великого голода, который уже причинил во многих городах бунты. Теперь в Париже премножество войск собрано, чтобы от возмущения удерживать народ, который везде ужасно беден"4.
      Оказавшись в водовороте этих событий, Ромм принял в них самое деятельное участие на стороне недовольных властью - это соответствовало его убеждениям. К нему без колебаний присоединились и его русский воспитанник, и Андрей Воронихин. Лавина вооруженного народа направилась в Сент-Антуанское предместье на штурм крепости-тюрьмы Бастилии. Грозная мрачная крепость казалась неприступной. Но несмотря на то, что комендант крепости велел стрелять в осаждавших, они, преодолев рвы, в нелегком сражении 14 июля 1789 г. взяли Бастилию. Строганов, Воронихин и Ромм были свидетелями штурма этой цитадели. В письме к отцу Павел сообщал: "Мы недавно ходили смотреть Бастилию, которая, как вы знаете, была последним возмущением парижанами приступом взята, и по взятии оной теми же парижанами решено, чтобы ее сломать, что теперь и исполняют; всем позволено туда входить, когда работников нет; то есть ежедневно, после семи часов вечера и по воскресеньям; мы видели там несколько тюрем, снабженных одним камельком, стулом, столиком, одной постелью и одним судном в той же самой комнате; они освещены одним окном сквозь стену шести футов толщины, имеющую три больших железных решетки. Между прочим, видели одну тюрьму, которая длины имеет только, чтобы одному человеку лечь, и не имеет более трех футов ширины; в углу имеет нужник и один столик без стула и без постели, но в одном месте с укрепленною в стене железной цепью; сия маленькая комната очень темна; на стене оной много очень написано, но я не мог ничего разобрать по причине темноты. Я вам не скажу ничего больше о Бастилии, ибо мы вам сделаем, может быть, скоро одну посылку, в которой я вам много книжек пришлю о нынешних делах, где найдете об оной описано"5.
      При штурме крепости и в другие дни этих событий среди толпы выделялась чрезвычайно экзальтированная, красивая, молодая, стройная женщина в яркой красной амазонке, в большой шляпе, украшенной перьями, за широкий пояс были заткнуты сабля и два пистолета. То там, то здесь она появлялась перед толпой и произносила зажигательные речи. Ее знали многие парижане. Это была Теруань де Мерикур - актриса и певица, родившаяся в бедной деревушке близ Льежа. 17-летний Павел с восторгом следил за этой необычной воительницей.
      Бастилия пала - это послужило началом Великой французской революции. В Париже за продовольствием стояли огромные очереди - наступал голод. В начале октября большие толпы обнищавших парижан, в основном женщин - работниц бедных кварталов, вооруженных пиками, саблями, тянущих за собой пушки, двинулись к королю в Версаль, решив, что если король будет находиться в Париже, тогда он и его сторонники будут лишены возможности осуществить контрреволюционный переворот. Группа женщин сумела проникнуть во дворец, и некоторые из них были допущены к Людовику XVI. Ему были переданы требования о его немедленном переезде в столицу. Король был вынужден пойти на это. Таким образом, переехав в парижский дворец Тюильри, он оказался пленником французского народа. Переехало из Версаля и Национальное собрание.
      Это событие было отражено в письме Павла к отцу 4 октября 1789 г.: "Недавно, что было еще в Париже великое сметение, причиненное одним пиром, данным королевскими лейб-гвардиями, в котором они произносили в присутствии короля и королевы многие ругательства против L'Assamblee Nationale и народного банта, который есть синего, красного и белого цветов, бросив его под ноги, и тем вооружили против себя около 15.000 человек из парижского гражданского войска, пришедших в Версалию под предводительством маркиза de la Fayette. Сии последние их просьбами принудили короля со всею его фамилию переехать в Париж, где они прибывают в Tuileries, охраняем гражданским войском, а не лейб-гвардиями. С тех пор в Париже все в совершенном мире. L'Assamblee Nationale так же отныне прибудет в Париже. Я вам советую не тревожиться о нас, ибо уверен, что нечего бояться"6.
      Всегда степенный, сосредоточенный, молчаливый, даже не пьющий вина, рано лысеющий Жильбер Ромм теперь словно переродился - появилась быстрота в движениях, открылся взрывной темперамент. Ему теперь было не до наук, которыми он всегда жил, - отныне он озабочен идеями революции во имя свержения монархии. В январе 1790 г. Ромм вместе с единомышленниками основывает "Общество друзей закона". Не отстает от него и молодой Строганов - пример воспитателя заразителен, он с юношеским азартом следует за Роммом. Почти каждый день ездит с ним в Национальное собрание, где порой и сам принимает участие в жарких дискуссиях. Павел восхищен деятельностью наиболее активных вождей революции, ему нравится Жан Поль Марат - видный ученый-физик, естествоиспытатель, доктор медицины, исследователь в области оптики, который так же, как и Ромм, оставил науку и целиком отдался политической борьбе.
      Казалось немыслимым, чтобы молодой российский аристократ - барон, числящийся офицером гвардии императрицы, сын сенатора, предводителя санкт-петербургского дворянства, богатейшего человека России, владельца поместий, крепостных, хозяина над наемными рабочими своих предприятий, будет захвачен идеями революционно настроенных французов. Видимо, Павел Строганов несмотря на молодой возраст объективно сравнивал истинное положение французов всех сословий при монархическом правлении, с тем, что видел в России.
      Строганов вступает в "Общество друзей закона", где ему поручают обязанности библиотекаря. В списках общества не значится фамилия Воронихина. Надо полагать, что его деятельность в революционных событиях не была столь активной, он старается уделять больше времени своим профессиональным занятиям - изучению древней и новейшей архитектуры, живописи, ботаники, физики и истории Парижа.
      Поскольку Павел прекрасно владел французским языком, то никто и предположить не мог, что он русский. Но на всякий случай, чтобы скрыть его истинную принадлежность к российской аристократии, Ромм предложил Павлу изменить имя. Теперь его знали как Поля Очера. Очер - это название места и реки под Пермью, где отец Павла имел заводы.
      Членом "Общества друзей закона" становится и Теруань де Мерикур, которой доверено заведовать архивом этого общества. Молодой россиянин счастлив соседству с красивой француженкой - это, кажется, его первое по-настоящему страстное увлечение. Те, кто видят вместе Очера и Теруань, недвусмысленно намекают на более интимные отношения между ними.
      Россия сведения о тревожных революционных событиях во Франции получает через свое посольство в Париже, которое возглавляет И. М. Симолин. Вице-канцлер гр. Остерман 4 июня 1790 г. в зашифрованном письме писал из Петербурга в Париж: "Русские подданные, находящиеся в Париже, со времен беспорядков, потрясающих это королевство, не остались спокойными наблюдателями: одних побудили к выступлению в Национальную гвардию, другие оказались так или иначе вовлеченными в это всеобщее брожение умов". Более подробные сообщения содержатся в газетах "Петербургские ведомости" и "Московские ведомости". Екатерина Вторая чрезвычайно озабочена происходящим во Франции. По ее указанию отправляется зашифрованное распоряжение о немедленном возвращении всех русских, находящихся в этой стране. Ее тревожит возможность русских попасть под влияние антимонархических настроений. Она отчетливо помнит волнительные переживания в дни пугачевского бунта, находящегося в ссылке грозного писаку Александра Радищева, автора крамольного, с ее точки зрения, сочинения "Путешествие из Петербурга в Москву". Известны ей и другие настроения, которых надо опасаться. Так что нечего делать россиянам во взбунтовавшейся Франции.
      В эти дни Жильбер Ромм вступает в политический клуб, именовавшийся "Якобинским", поскольку его заседания проходили в помещении церкви монашеского ордена, именовавшегося "Jacobins". Был принят в клуб, конечно, и Поль Очер. Ему вручили диплом за подписью президента этого клуба Антуана Барнава и с печатью из красного воска, на которой значилось: "Vivre libre on mourir!" ("Жить свободным или умереть!").
      Теперь Очер, первый и, пожалуй, единственный русский якобинец разгуливает в костюме, ставшим модным для якобинцев: широкие холщовые штаны, короткая куртка, свободная рубашка без жабо с небрежно повязанным галстуком, деревянные башмаки, а на голове красный фригийский колпак с трехцветной кокардой. Порой Очеру и Ромму не хватает средств на жизнь, но их выручают наиболее бережливые и экономные Андрей Воронихин и слуга Клеман.
      Под влиянием бурных парижских событий и идей своего воспитателя Очер с волнением размышляет о будущем России: "Лучшим днем в моей жизни будет день, когда я увижу Россию, обновленную такой же революцией. Может быть, я буду играть там ту же роль, какую здесь играет гениальный Мирабо"7. Это - о графе Оноре Габриеле Мирабо, который, обладая выдающимся даром оратора, в начале революции смело обличал абсолютизм.
      Посол Симолин, стараясь как можно точнее выполнить приказ императрицы, составляет список россиян, находящихся во Франции. В этот список попадает и Павел Строганов, о деятельности которого догадывалась королевская полиция и донесла в русское посольство. В июльском 1790г. очередном донесении в Петербург Симолин извещал о сообщенной ему фамилии Строганов: "Я его никогда не видел, и он не сообщал о себе никому из своих земляков... Говорят, что он изменил фамилию"8.
      Екатерина II, получив донесение, в котором сообщалось о нежелательной деятельности отпрыска барона Строганова и о пагубном влиянии на него француза Ромма, разгневалась: мало того, что во Франции революция, так там еще подвизается российский дворянин, активно поддерживающий эту революцию. И она велит отцу немедленно отозвать сына-якобинца. На доносе о Павле Строганове имеется карандашная надпись рукой Екатерины II: "Покажите Строганову, дабы знал, как и к чему сына его готовят"9.
      Александру Сергеевичу очень не хотелось идти на разрыв с Роммом, но гнев государыни и беспокойство за будущее сына, вынудили его решиться на это. В июне он написал письмо Ромму в мягких уважительных тонах, где объяснял причину отзыва сына и сопровождавшего его Воронихина: "Я долго сопротивлялся, мой дорогой Ромм, грозе, которая на днях разразилась... и я вынужден отозвать своего сына, лишить его уважаемого воспитателя как раз в то самое время, когда сын мой наиболее нуждается в его советах"10.
      В ответном письме Ромм успокаивал отца, уверяя, что Павел правильно воспитывается в духе свободы и независимости. Еще пытаясь задержать отъезд Павла в Воронихина, Ромм, в угоду барону, увозит их подальше от революционного Парижа. Все четверо, вместе со слугой, тайно покидают дом в предместье Сен-Жермен, где они обитали. Чтобы не быть узнанными, они надели матросские одежды и с минимумом багажа, в августовскую жару пешком отправились в неблизкий путь на родину Ромма в Оверни. По дороге в Эрменовиле они посещают могилу французского просветителя Жан Жака Руссо.
      В Жим о Ромм продолжает активную деятельность: проводит беседы с населением, пропагандируя те идеи, к которым он привержен, убеждает, что теперь власть принадлежит не королю, а Национальному собранию. В этом городке неожиданно умирает Клеман, прослуживший при Павле 15 лет. Его похороны вылились в демонстрацию, над могилою звучали революционные речи Ромма и Очера. На памятнике усопшего значилось: "Франц-Иосиф Клеман, служил Полю Очеру - графу Строганову". Текст этот появился в газетах. Таким образом, псевдоним Павла был раскрыт. Об этом стало известно послу Симолину, который спешно послал донесение в Петербург, после чего последовало более строгое указание немедленно вернуть Павла Строганова в Россию.
      Александр Сергеевич отправляет за сыном своего племянника полковника Н. Н. Новосильцева, который прибывает в Париж 1 декабря, узнает о местонахождении Павла и дает о себе знать в Оверни. Ромму приходится с тяжелым сердцем выдать своего воспитанника, ставшего теперь его близким соратником и единомышленником.
      В первых числах декабря 1790 г. Поль Очер, а теперь снова Павел Строганов, готовится покинуть Париж. Новосильцев торопит. После прощального обеда в ресторане Ришье, Строганов и Воронихин расстаются с Роммом навсегда. На следующий день после их отъезда Ромм писал одному из друзей: "Он уехал вчера вечером... не требуйте от меня никаких подробностей об этом горестном расставании. Я сейчас слишком ошеломлен тем горем, которое все это мне причинило"11. Ромм долго хранил при себе портрет Попо, где он был запечатлен мальчиком.
      Удрученный своим отъездом 18-летний Павел на пути в Россию писал 12 декабря 1790 г. отцу: "Сколь скоро, что господин Ромм и я, быв в Оверни, узнали, что вы послали Николая Николаевича Новосильцева с письмами для нас, то мы и поехали на его встречу в Париж, где я получил ваше письмо и не без печали в нем читал, что мне надобно расстаться с господином Роммом, после двенадцати годового сожития; но сие повеление, сколь ни тягостно для меня, вы не должны сомневаться в моем повиновении и будьте уверены, что все пожертвую, когда надо будет исполнить ваши повеления.
      Ежели я вам не писал из Парижа, это для того, что суеты очень скорого отъезда мне не дали времени. Мы приехали сюда сего утра, в добром здравии; наша коляска в таком худом состоянии, что мы принуждены ее здесь оставить и другую купить. Мы думаем ехать отсюда в Вену столь скоро, сколь нам можно будет, и что может случиться 4-го сего месяца по старому штилю; я вам буду писать из Вены"12.
      Прибыв в Страсбург, Строганов 14 декабря отправил письмо Ромму, в котором искренне сожалел об отъезде из Парижа: "Я вспоминаю об этой прекрасной революции, свидетелями которой мы были... и с ужасом приподнимаю край завесы, скрывающей от меня будущее, страшный призрак деспотизма. Это зрелище мне ненавистно, и тем не менее я должен к нему приблизиться... Я видел целый народ, восставший под знаменем свободы, и я никогда не забуду этого мгновения"13.
      По возвращении Павла в Петербург случилось то, чего он опасался, - ему запрещено жить в столице. Его отправили под присмотром того же Новосильцева на постоянное жительство в подмосковное имение Братцево, которое принадлежало его матери, проживающей теперь в Москве.
      Немного известно о периоде пребывания Павла Александровича в Братцево. Известно только, что жил он там более пяти лет, сблизился с домом княгини Н. П. Голициной, увлекся ее дочерью Софьей и просил ее руки. По поводу невесты Г. Р. Державин сочинил такие стихи: "О, сколь, Софья! Ты приятна. // В невинной красоте своей, // Как чистая вода прекрасна, // Блистая розовой зарей!" Богатую свадьбу справили в Братцево. От этого брака в 1795 г. родились сын, названный в честь деда Александром и через год - дочь Наталья.
      Счастливый год рождения первого ребенка омрачился сообщением из Парижа о необычной смерти Жильбера Ромма. Находясь далеко от Франции, Строганов постоянно и внимательно следил за всеми событиями, происходившими в этой стране. К тому времени Франция, переживавшая бурные революционные события, оказалась еще и в состоянии войны с Австрией.
      В эти дни Ромм - деятельный якобинец - ратует за обучение народных масс, а став членом Законодательного собрания, решает вопросы законодательства, кроме того, нередко председательствует в Национальном Конвенте. В истории Великой французской революции он оставил значительный след, предъявив в Конвент тщательно разработанный им вместо существующего григорианского календаря совершенно новый - республиканский с иным названием месяцев и дней. Особенность этого календаря состояла в том, что он делился на 12 месяцев по 30 дней в каждом. Оставшиеся в конце года пять или шесть дней были посвящены какому-либо особенному празднику. Введение календаря с 22 сентября 1792 г. сопровождалось торжественными церемониями и карнавалами. Календарь французской революции действовал более 13 лет. Пользовались им, после отмены, вновь через 65 лет в дни Парижской коммуны.
      Когда власть в Конвенте захватили так называемые термидорианцы - контрреволюционная буржуазия, это вызвало новое возмущение народных масс и возникновение одно за другим двух восстаний, названных жерминальским и прериальским (по названию месяцев революционного календаря). Восставшие требовали возврата якобинской конституции, работы, хлеба, борьбы с продовольственной спекуляцией. Якобинцев преследовали, арестовывали. Оба восстания были жестоко подавлены - правители Франции приступили к новому терроту. Группа арестованных якобинцев, в которую попал и Ромм, была отправлена подальше от Парижа под усиленным экскортом и заключена в крепость Торо в департаменте Финистер. Буквально за несколько дней до ареста вечный холостяк Ромм, которому уже было под 45 лет, женился на вдове, оказавшейся беременной. Что теперь ждало жену арестованного якобинца и будущего приемного ребенка?
      Когда члены Конвента решили, что новых волнений ожидать не следует, арестованных вернули в Париж и предали суду. Шестерых главных обвиняемых приговорили к смертной казни - к гильотине. Такую казнь все осужденные посчитали постыдной. После того как их вывели из зала суда и оставили в помещении для арестантов, приговоренный Гужон достал из одежды добытый невесть каким способом кинжал и закололся. Вынув кинжал из тела товарища, закололся и Ромм. Так же поступили остальные четверо. Ромм, Гужон и Дюкенуа скончались сразу, трое других - Дюруа, Бурботт и Субрани еще были живы, когда их тела взвалили на телегу, привезли к эшафоту на площади Революции и уложили под нож гильотины. Это свершилось 17 июня 1795 года. Узнав о такой самоотверженной смерти всех шестерых, Павел Строганов был потрясен14.
      В 1796 г., незадолго до кончины Екатерины II, Павлу Строганову разрешено было покинуть Братцево. Закончился этот принудительный "карантин", надо полагать, потому, что утихла опасность новых революционных волнений во Франции. "Провинившийся" с женой переезжает в Петербург, во дворец отца на Невском проспекте. В эти дни ему присваивается, пока еще низшее, придворное звание камер-юнкера.
      Взошедший на престол после смерти матери Павел I в 1798 г. жалует Александра Сергеевича Строганова титулом графа. Должно заметить, что этот титул он уже имел, но не русского происхождения. Еще в 1761 г., будучи в Вене по случаю бракосочетания эрцгерцога Иосифа, австрийская императрица Мария Терезия одарила его титулом графа Священной Римской империи. Теперь Строганов стал российским графом. Соответственно становится графом и его сын Павел, получивший к тому времени звание действительного камергера с правом носить парадный мундир, на фалдах которого изображены были золотые ключи15.
      Его неистовый отец - любитель искусств - еще интенсивнее занимается пополнением своих и без того богатых коллекций. Им собрано множество картин, скульптур, эстампов, медалей, камней, монет. Его как одного из виднейших знатоков в этой области и крупного мецената Павел I назначает президентом Академии художеств. С 1800 г. граф с достоинством занимает эту должность. При нем деятельность Академии ожила, были привлечены лучшие художественные силы России, виднейшие профессора живописи, светила отечественного зодчества. Это был взлет русского классицизма. Период президентства Строганова называют "Золотым веком" Академии. В этом же году он получает еще одну не менее важную должность - директора Императорской библиотеки. Обе эти должности Строганов занимает до конца своих дней.
      Значительные изменения произошли и в жизни Андрея Воронихина Проявив себя как зрелый архитектор во многих работах, он в год вступления графа Строганова в Академию художеств получает звание архитектора и право преподавать в Академии. Устроилась и его семейная жизнь Женой его стала дочь пастора в Петербурге англичанка Мери Лонд - художница чертежница, достаточно сведущая в архитектуре. Супруги получили жилье в здании Академии художеств. В это же время за картину "Вид на строгановскую дачу" Воронихин удостоился звания академика перспективной и миниатюрной живописи.
      Пребывание Павла Строганова в Петербурге ознаменовалось близким общением со старшим сыном Павла I Александром. Во время их разговоров выявилась общность их взглядов - оба они осуждали положение России, в котором она находится при Павле I. В беседах нередко затрагивались вопросы государственных преобразований. Строганов охотно без опаски, делился теми революционными идеями, которые были близки ему и которые он лично защищал будучи во Франции. Наследник сочувственно относился к этим взглядам, что видно из писем Александра к своему воспитателю в детстве Фредерику Сезару Лагарпу: "Мне думалось, что если когда-либо придет и мои черед царствовать, то, вместо добровольного изгнания себя, я сделаю несравненно лучше, посвятить себя задаче даровать стране свободу и тем не допустить ее сделаться в будущем игрушкой в руках каких-либо безумцев. Это заставило меня передумать о многом и мне кажется, что это было бы лучшим образцом революции, так как она была бы произведена законной властью, которая перестала бы существовать, как только конституция была бы закончена, и нация избрала бы своих представителей. Вот в чем заключается моя мысль. Я поделился ею с людьми просвещенными, со своей стороны много думавшими об этом. Всего-навсего нас только четверо, а именно: Новосильцев, граф Строганов и молодой князь Чарторийский, мой адъютант, выдающийся молодой человек"16.
      Правление Павла I с его полицейским режимом, армейской муштрой, строжайшей цензурой, нервозности, доходящей порой до самодурства, было неугодно многим. Большая группа дворян, гвардейских офицеров, чиновников составила заговор, чтобы убрать императора и заменить его другим. Наследник знал об этом заговоре и не противился тому. Не было ли тут некоторого влияния революционно настроенного Павла Строганова и примера свержения Людовика XVI?
      И когда в ночь с 11 на 12 марта 1801 г. в покоях Михайловского замка, окруженного каналами с подъемными мостами, был задушен российский император, его наследник, названный теперь Александром I, скрыв истину, сообщил в официальном манифесте: "Судьбою Всевышнего угодно было прекратить жизнь Любезного Родителя Нашего государя императора Павла Петровича, скончавшегося скоропостижно апопликсическим ударом в ночь с 11-го на 12-е число сего месяца"17. Коронование Александра I состоялось в сентября.
      Новому государю было 24 года. Молодой правитель благоволил к Павлу Строганову, часто посещал его дом. В дружбе с женой Павла состояла и супруга императора. Появились завистники. Так, некто Ф. Ф. Вигель замечал о Строганове: "Приятное лицо и любезный ум жены его сблизили с ним императора Александра, а его добродетель не могла после разлучить с ним. Ума самого посредственного, он мог только именем и фортуной усилить свою партию". Суждение явно предвзятое, ибо знавшие его были совсем противоположного мнения: очарователен, благороден внешне, прост в отношении с другими, без зазнайства - человек дела. Его девиз на личной печати "пес timeo, пес spero" (не боюсь, не надеюсь) можно расценивать так: "Не боюсь трудностей, преград, не надеюсь ни на кого, все должен осуществлять только сам". На сохранившихся портретах его лицо и осанка вдохновенны, взгляд открытый.
      В беседах император и молодой граф, увлеченные прекрасными идеями, обсуждали возможности новых реформ на пользу государства. Одна из идей Строганова была изложена в записке императору от 9 мая 1801 года. В ней предлагалось учредить "Негласный комитет" сторонников этих реформ, в котором обсуждались бы возможности государственных преобразований. Делать этот комитет негласным, с секретными заседаниями надлежало для того, чтобы не возбуждать у деятелей прошлых лет - противников нового - преждевременных кривотолков и нежелательного сопротивления.
      Приводим выдержку из довольно пространной записки Строганова императору, написанную по-французски: "В последнем разговоре, который я имел с Вашим Величеством, я старался уяснить себе некоторые из высказанных Вами мыслей по поводу важного вопроса о государственных преобразованиях; а так как раньше, прежде чем приступить к постройке этого сооружения, необходимо привести в порядок накопившиеся соображения и собрать в одно целое, я полагал, если только я верно понял Ваши намерения, что не будет излишним представить Вашему Величеству общий вывод переданных мне Ваших желаний относительно этого великого дела... Итак, если я верно понял мысль Вашего Величества, можно установить следующее: реформа должна быть созданием государя и тех, которых он выберет своими сотрудниками, и никому постороннему не должно быть известно, что Ваше Величество взяли на себя почин такого дела. За сим мы установили, что реформа должна коснуться всех отраслей администрации и что возможное создание конституции могло бы быть следствием этой предварительной работы... Ваше Величество, надо полагать, желаете свободу, при неприкосновенности имущества, ввести управление справедливое, на почве нужд родной страны, и этим подготовить умы, принять даруемое, без опасений и с радостью, как закон, оберегающих всех и каждого от произвола на общее благо".
      В это же время был представлен и общий вывод основных положений об организации комитета для взаимной работы по преобразовательной реформе: "Для полноты труда, первоначальное назначение которого переработать порочное управление, затем заменить его законами, долженствующими остановить действие существующего произвола, дать ряд мудрых мер, с теми изменениями, которые потребуют обстоятельства, все это имеет первенствующее значение и может быть разрешено с успехом особым комитетом, специально созданным для этой цели.
      Предстоит двойная задача: с одной стороны, щадить умы от нежелательного предубеждения против реформ, с другой - понять настолько настроение общества, чтобы не возбуждать неудовольствия напрасно. Это требует заседаний секретных... Сложность предстоящих занятий и необходимости войти во все подробности мелочей потребует усидчивого и последовательного труда со стороны Вашего Величества... Обратив внимание на опасность увлечения теорией, идущей часто в разрез с практикой, надо отдать предпочтение опытности, которая скорее разберется в злоупотреблениях. А поэтому следует пригласить людей сведущих и хорошо знающих различные отрасли управления... думаю, надо держаться следующих начал: Необходимо создать комитет. В основе своей организации и по способу работы он должен быть негласным. Для единодушной связи при занятиях необходимо руководство Вашего Величества"18.
      Понимая недостатки прошлого правления, Александр I одобрил создание "негласного комитета", этого неофициального совещательного органа. В него входили приближенные к царю, так называемые молодые друзья, помогающие ему в реформаторской деятельности: П. А. Строганов - 29 лет, А. Е. Чарторыйский - 31 год, В. П. Кочубей - 33 года, Н. Н. Новосильцев - 39 лет. Н. К. Щильдер рассказывал: "После кофе... император удалялся, но пока остальные гости разъезжались, четыре избранника вводились через особый вход в небольшую туалетную комнату, смежную с покоями их величеств. Туда приходил государь и там в его присутствии и при его участии происходили оживленные и продолжительные прения по вопросам о реформе безобразного здания"19.
      Члены комитета отстаивали новые общественные идеи, которые имели место во Франции и изменяли европейскую жизнь. Наиболее активным среди них был "самый пылкий" - Строганов. Памятуя о провозглашенной в дни Великой Французской революции "Декларации прав человека и гражданина", он ратовал за законное признание прав человека в России, заботился об улучшении жизни крестьян, доказывал необходимость отмены крепостного права, занимался вопросами народного просвещения, резко отзывался о дворянстве, замечая, что "это сословие самое невежественное, самое ничтожное и в отношении к своему духу - наиболее тупое"20. Ему же принадлежит мысль о замене устаревших петровских Коллегий Комитетом министров. Противники этих преобразований - старшее поколение - называли реформаторов вольтерьянцами и якобинцами.
      "Негласный комитет" просуществовал с 1801 по 1803 г., и с его "подачи" в правление Александра I было осуществлено немало полезных преобразований. И когда в 1802 г. произошла реформа административного управления России, был издан манифест об учреждении министерств. Министром внутренних дел стал В. П. Кочубей, а обязанности товарища этого министра были возложены на П. А. Строганова. При этом назначении он получил чин тайного советника и звание сенатора.
      Министром юстиции назначили Г. Р. Державина. Ему в ту пору было около 60 лет. Заседая в Сенате, в горячих спорах, отстаивая некоторые старые взгляды, он расходился с графом А. С. Строгановым, а что касается "дружной четверки" при Александре, так он их просто ненавидел и в своих заметках увековечил: "Тогда все окружающие государя были набиты конституционным французским и польским духом, как-то: князь Чарторыйский, Новосильцев, граф Кочубей, Строганов"21. Державин величал их "коварными и корыстными" или "якобинской шайкой". Он даже осмеял всех в басне "Жмурки"22. Павел Строганов был огорчен такой суровой оценкой поэта, который когда-то сочинил добрые стихи по поводу его бракосочетания. Он осуждал его сенаторскую деятельность, замечая: "После мнения Державина, представленного письменно в Сенат им самим, нельзя ничего ожидать от его ложных идей"23. Конечно, при новых порядках нашлось много людей, осуждающих поведение Гаврилы Романовича, и, по совету государя, ему пришлось оставить пост министра, на котором он пребывал не более одного года.
      Не всем предлагаемым реформам суждено было осуществиться. Незыблемой оставалась царская монархия и крепостное право с его обычными порядками. Даже такой либеральный политический деятель, как М. М. Сперанский, имевший близкие отношения с императором, предлагавший большую программу реформ и составивший разумный "План государственного преобразования", и тот не смог осуществить своих замыслов. Будучи несправедливо оклеветанным перед царем, он был уволен с должности и выслан из Петербурга - в Нижний Новгород. Если Александр I в начале своего правления уделял достаточно много внимания делам внутренней политики государства, то к 1803 г. он ко всему этому стал относиться прохладнее, реформаторский пыл царя поостыл. Он мог поддержать в помыслах своих сторонников, но когда дело доходило до осуществления предлагаемого, то он мог, в силу свойственной ему осторожности, нерешительности, дать задуманному, что называется, задний ход. В этом - причина незаконности некоторых реформ, которые он намечал в начале царствования. Теперь в дискуссиях с императором надлежало быть весьма осторожным и осмотрительным. Строганов замечал: "Вступив в спор с императором, следовало опасаться, чтобы не заупрямился, и благоразумнее было отложить возражение до следующего случая"24. Любопытно свидетельство современников - до конца жизни Александр I не мог о каком-нибудь сложном предмете вести разговор по-русски.
      Теперь императора больше заботила внешняя политика и, главным образом, события во Франции, где пришедший к власти корсиканец провозгласил себя в 1804 г. императором Наполеоном Первым, деятельность которого сопровождается захватническими тенденциями. К этому времени Наполеон основными противниками, согласно своим стратегическим планам, считал Англию, Австрию и Россию. Обстановка накалялась, и начались военные действия этих стран против Наполеона. Руководил этой компанией со своими советниками, главным образом, 28-летний Александр I, еще не имевший достаточного опыта в этом деле, как искушенный и талантливый 35-летний стратег Наполеон.
      Граф Павел Строганов, осознавая, в какой опасности находится отечество, свои заботы о переустройстве правления России несколько отодвигает, и все его помыслы теперь направлены к военной карьере. Он просит царя освободить его от должности товарища Министра внутренних дел. Александр дал согласие при условии, что в походах он будет находиться в штабе при его особе. С этого времени он участвует в сложных и незначительных боях под пушечными ударами противника, восхищаясь при этом мужеством отважных русских солдат.
      2 декабря 1805 г. П. А. Строганов командует отрядом в кровопролитном генеральном сражении в Моравии в районе г. Аустерлиц, кончившимся разгромом русских и австрийских войск, попавших в ловушку (английские войска в военных действиях не участвовали). Часть русских соединений была оттеснена на замерзшие пруды, под ударами ядер противника лед провалился, и много русских солдат погибло. Строганов в этих первых в жизни боях несмотря на то, что не имел специального военного образования, показал себя с самой лучшей стороны, обнаружив незаурядный талант командира. В. А. Жуковский заметил: "Наш смелый Строганов Хвала! // Он жаждет чистой славы: // Она из мира извлекла // Его на путь кровавый!"25.
      А Наполеон торжествовал победу. Объезжая свои войска после сражения, он воскликнул: "Этот вечер самый прекрасный в моей жизни!"26. По сей день в Париже, в соборе Дома инвалидов, где похоронен Наполеон, находится алтарь с прозрачными желтыми стеклами, который в память этой победы называется "Солнце Аустерлица".
      Вскоре после аустерлицкого сражения Александр I отзывает несправившегося со своей миссией полномочного посла в Великобритании графа С. Р. Воронцова и на его место направляет в Лондон П. А. Строганова с поручением объяснить английскому правительству положение Европы после Аустерлицкого боя. Новый русский посланник, не имеющий опыта дипломата, с успехом уладил много спорных вопросов. Один из них - дело барона П. Я. Убри, немца по происхождению. В свое время Екатерина II, а затем и Александр I подписали русско-английский союзный оборонительный трактат. К этому трактату присоединилась и Австрия. Наполеон, окрыленный победами, в своей дипломатической тактике пытался поссорить союзников и заключить соглашение с Англией и Австрией без России, пригласив их представителей на переговоры в Париж. Союзники отказались вести эти переговоры без России. В Париж со стороны Англии поехал лорд Ярмут, а со стороны России князь Чарторыйский, управлявший тогда Министерством иностранных дел, рекомендовал Строганову послать "со светлой головой и благородным чувством" барона Убри.
      Этот посланник, напуганный, как и многие, успехами Наполеона, особенно после Аустерлица, вопреки данным императором инструкциям, в нарушение министерских предписаний, тайком от английского уполномоченного лорда Ярмута, 8 июля 1806 г. подписал мирный трактат России с Францией.
      Через некоторое время, осмыслив ужасный промах содеянного, в письме к Строганову он сознавался в нарушении высочайших указов, надеясь, что ввиду особых обстоятельств ему будет прощен этот проступок: "Нахожу [необходимым] оправдать свое поведение, противное полученным мною инструкциям, и сегодня же еду в Петербург, куда везу свой трактат и свою голову на плаху, если я поступил дурно"27.
      По этому поводу Строганов послал сообщение Александру I, указав, какие меры он предпринял для обезвреживания последствий поступка Убри. Таким образом, в результате умелых действий Строганова трактат, подписанный Убри, был аннулирован, и тесный союз России и Англии в борьбе против Наполеона устоял. Миссия Строганова в Лондоне увенчалась полным успехом.
      Военные действия России, Англии, Австрии и присоединившейся к ним Пруссии против французской армии нарастали. Строганов, вынужденный время от времени находиться при персоне Александра I, был ущемлен в свободе действий при тех ситуациях, в которые он попадал во время военных сражений. Кроме того, ему претили интриги и каверзы среди жаждущих быть в свите императора, поэтому он подал прошение Александру и, получив разрешение, поступил волонтером, то есть добровольцем, в действующий авангардный отряд опытного воина, служившего ранее под командованием А. В. Суворова, атамана Донского казачьего войска М. И. Платова. Таким образом, в этом отряде впервые появился высокопоставленный вельможа в чине тайного советника и сенатора. Платов был польщен таким пополнением и доверил Строганову командовать одним из казачьих полков. Это доверие было полностью оправдано.
      По разработанному плану воины строгановского полка 24 мая 1807 г. неожиданно напали на обоз одного из виднейших наполеоновских маршалов Луи Даву. Французы отчаянно защищались, но были смяты, оставив на поле боя свыше 300 убитых и раненых. Много французов было взято в плен. Казаки захватили канцелярию Даву, его экипаж и несколько личных вещей: мундир маршала, шляпу, футляр маршальского жезла. Все эти вещи долго хранились в семье Строгановых, кроме футляра, который был передан в новоотстроенный Казанский собор при его освещении.
      Генерал Л. Л. Беннигсен писал в донесении: "Граф П. А. Строганов оказал вчера отличный подвиг с атаманским казачьим полком, который генерал-лейтенант Платов отдал под его начальство; перейдя вплавь реку Алле, он мгновенно атаковал неприятеля, разбил его, положил на месте по крайней мере до 1000 человек и взял в плен 4 штаб-офицера, 21 офицера и 360 рядовых"28. Он же сообщил отцу Павла в Петербург: "Мне весьма приятно уведомить Ваше сиятельство, что сын ваш, хотя и не служа в военной службе, отличился необыкновенным образом, сделав знаменитейший подвиг... Позвольте мне Ваше сиятельство поздравить вас с толико достославным сыном вашего подвигом"29.
      Как правило, Строганову в военных действиях приходилось участвовать в авангарде. Так было и при сражении под Гейльсбергом. За военные успехи он был награжден орденом Георгия 3-й степени и получил звание генерал-майора.
      26 июня 1807 г. между воюющими сторонами был заключен мир в местечке Тильзит. Этот мир был выгоден и для России и для Франции. Наполеон надеялся использовать эту передышку для подготовки нового наступления на Россию, а Александру было необходимо перевооружить армию и найти новых надежных союзников во внешней политике; кроме того, Тильзитский договор позволил укрепить российские позиции на Берегах Балтийского моря.
      Но недолгой была передышка, в 1808 г. Россия вступила в войну со Швецией. Строганов назначается командиром лейб-гренадерского полка в корпусе П. И. Багратиона. Его полк получает сложнейшее задание - перейти по льду на Аландские острова, через которые возможен путь к Стокгольму. Багратион писал Строганову: "Я согласен, что переход этот довольно труден; но я уверен, что Ваше сиятельство не пропустит случая, который принесет вам большую честь и увенчает начатую экспедицию несомненным успехом"30. Строганов оправдал доверие. В это время шведы запросили мира, и пришлось с неменьшими трудностями пройти обратный путь, покинув эти острова. Эта война завершилась присоединением провинций, населенных финнами. На этой территории было создано в составе России Великое княжество Финляндское с автономным управлением.
      Едва были улажены отношения со Швецией, как начался новый конфликт - с Турцией. Багратион был назначен командующим Молдавской армией. Следуя за ним на театр военных действий, Строганов снова оказался в отряде под командованием Платова и вместе с ним занял Кюстенджи. В одной из операций против Великого визиря, пытавшегося освободить Силистрию, отряд Строганова обратил в бегство большое соединение турок, преследуя их на протяжении 15 верст. Пытавшийся освободить Силистрию визирь в июне-июле 1810 г. был вновь разбит. За эти операции Строганов получил значительное количество наград: золотую шпагу с надписью "За храбрость", орден Святой Анны с алмазными знаками к ней и орден Владимира 2-й степени.
      После удачной компании против турок князь Багратион был отозван из Молдавской армии, и на его место назначили графа Каменского, человека сложного характера, неуживчивого, завистливого. Строганов, исполнительный, откровенный в своих мнениях, не привыкший льстить и подлаживаться даже к вышестоящему начальству, не найдя с Каменским понимания, отказался находиться под его началом.
      Багратион, наверное, знал об этой размолвке и писал 2 сентября 1811 г. Строганову из Житомира "для передачи собственноручно": "Я бы желал, чтобы вас назначили ко мне в армию. Я был всегда преисполнен моею благодарностью за службу вашу. Если вам угодно служить со мною, есть вакантныя здесь 3 дивизии, то есть и то командуют, но настоящего нет. Попросите министра, я уверен, что он не откажет; тем паче, что всякому желает он доброго"31.
      Строганов, видимо, отказался от этого предложения и уехал в Петербург. Его приезд в столицу совпал со значительным событием - закончилось строительство Казанского собора, предназначенного для перенесения в него древней иконы Казанской богоматери, считавшейся покровительницей дома Романовых и русского воинства. Архитектором собора был Андрей Воронихин. Строительству предшествовал строгий конкурс, на котором было представлено несколько проектов таких выдающихся зодчих, как Ч. Камерон, Дж. Кваренги, Н. Львов, Ж. Т. де Томон, художник П. Гонзаго. Павлу I вариант Камерона показался более совершенным, и он был склонен его утвердить, но 14 ноября 1800 г. по настоянию председателя комиссии по строительству собора, президента Академии художеств графа А. С. Строганова государь изменил свое мнение и утвердил другой проект, разработанный еще мало известным архитектором, бывшим крепостным графа Андреем Воронихиным.
      Прошло со дня закладки собора десять напряженных лет. Все это время, неустанно, вникая во все мелочи, следил за строительством А. С. Строганов. И вот на Невском проспекте воздвигнуто величественное здание с обильной колоннадой, облицованное желтым пористым известняком. Павел Строганов искреннее радовался успеху Воронихина. За многие годы общения с ним он видел, как долго и с каким упорством тот постигал искусство архитектуры. И вот теперь, по его проекту воздвигнут лучший собор в Петербурге!
      Торжественное освящение собора состоялось 15 сентября 1811 года. По окончании этой церемонии граф А. С. Строганов, приятно возбужденный и разгоряченный, в сопровождении приятелей направился пешком в свой дворец на Невском, благо это было почти рядом. Во дворце по случаю открытия собора был дан великолепный бал, на который собралась вся знать города.
      Путь графа от собора до дворца в скверную, ветреную, промозглую погоду оказался роковым, граф занемог - простудился и через несколько дней скоропостижно скончался. Ему было 78 лет. Отпевали графа под сводами нового собора. При скорбном обряде присутствовал Александр I с императрицей.
      После смерти графа в строгановском дворце хранилось обрамленное в серебряную рамку на подставке с двумя женскими фигурками, одна с крестом, другая с чашей в руках, письмо к сыну: "Павел, сын мой, я тебе повторял сто раз - и днем и ночью, во всякое время и всюду, нужна вера в единого и истинного Бога. Он на небесах, он везде, без Него все ничто и все исполнено Им. Он велик. Он добр, я верю в Него. Сверх того, будь добрым русским, подчиняйся требованиям страны, где родились все твои. Будешь ли ты начальником или подчиненным, будешь ли ты при Дворе или не будешь, имей в глубине своего сердца следующия, многократно тебе мною говоренные слова: будь добр, будь прям, будь уверен, сын мой, что когда желаешь того, что достижимо, достигнешь всего, чего пожелаешь. Мое самое большое желание, сын мой, чтобы цель твоей жизни заключалась в любви к правде, ко всему возвышенному, ко всему прекрасному"32. Сын всегда помнил строки этого письма и старался следовать наказу отца.
      Павлу Строганову досталось огромное наследство: много земель, лесов, заводов, соленых варниц, крепостных людей и прочего, не говоря о художественных ценностях. Но наряду с этим богатым наследством достались и немалые долги, и это у богача, о котором Екатерина II говорила: "Вот человек, который целый век хлопочет, чтобы разориться, но не может".
      После ухода второй жены Александр Сергеевич вел широкую светскую жизнь, не жалея денег: покупал картины, скульптуры, другие произведения искусства, пополняя свою и без того богатую коллекцию. Долгов оказалось около 3 млн рублей. У сына покойного графа таких денег не было, пришлось искать взаимодавцев, но это оказалось непросто. Выручил Государственный Заемный банк, ссудив нужную сумму.
      Казанский собор был освещен 15 сентября 1811 г., а 19 октября состоялось не менее значительное событие- открылся Царскосельский лицей. Это событие имеет отношение к нашему повествованию, поскольку служить в этом мужском учебном заведении, предназначенном для детей дворянской знати и государственных чиновников, был приглашен опытный преподаватель французской словесности, как это ни парадоксально, брат одного из главных руководителей Великой Французской революции Жан Поля Марата, Давид Мара. Мара - такова настоящая фамилия этой многочисленной семьи выходцев из Швейцарии, состоящей из отца, матери, четырех сыновей и двух дочерей. Давид Мара, родившийся на 13 лет позже Жан Поля, по своему образованию принадлежал к числу передовых людей того времени; он встречался с Вольтером, участвовал в восстании женевских демократов. После поражения этого движения 28-летний Давид бежал в Россию, где был принят гувернером в семью русского барина В. П. Салтыкова. Когда же разгорелись события Французской революции, было довольно рискованно признавать себя братом грозы монархического строя Жан Поля Марата. Давид сменил фамилию. Это произошло, видимо, в 1793 г., когда в Париже был убит его брат. А. С. Пушкин в небольшой заметке вспомнил: "Будри, профессор французской словесности Царскосельского лицея, был родной брат Марата. Екатерина II переменила ему фамилию по просьбе его, придав ему аристократическую частицу de, которую Будри тщательно сохранял. Он родом из Будри. Он очень уважал память своего брата"33.
      Подобная смена фамилии произошла и с Павлом Строгановым, когда он, в свое время, стал Полем Очером.
      К сожалению, пока не обнаружено документальных данных, но, размышляя логически, можно вполне предположить, что Павел Строганов мог встречаться с Будри, братом того, с кем общался во время бурных событий в Париже, тем более, что Давид переписывался с братом вплоть до смерти последнего.
      К тому времени, когда Будри поступил на службу в Царскосельский лицей, проработав до этого в Институте благородных девиц ордена св. Екатерины и в Петербургской губернской гимназии, он стал уже располневшим господином с солидной лысиной, покрытой париком. Примерный его облик можно представить по карикатуре лицеиста Алексея Илличевского. Его приятель Александр Пушкин весьма одобрительно отзывался о своем преподавателе французского языка и, надо думать, в беседах с ним не ограничивался только учебной программой.
      В рапорте о лицейских воспитанниках в 1813 г. Будри замечает о Пушкине: "Он понятлив и даже умен. Крайне прилежен, и его очень заметные успехи столь же плод его суждений, сколь и прекрасной памяти, ему место среди первых в классе по французскому языку"34.
      Но вернемся к графу Павлу Строганову, который на время оставил военное поприще. Едва он упорядочил дела в своих владениях, как Россию облетело новое тревожное известие: в ночь с 23 на 24 июня 1812 г., без объявления войны, французские войска осуществили дерзкую переправу через реку Неман. У границы России сосредоточилось более половины наполеоновской армии - 640 тыс. человек. Началась Отечественная война.
      Граф Строганов, покинув поместье, немедленно выехал к западной границе в соединение под командованием генерал-лейтенанта А. А. Тучкова, где принял сводную дивизию. Под натиском войск Наполеона дивизии пришлось отступить к Смоленску. 4-6 августа французы начали штурмовать город, но русское командование, сосредоточив большое количество войск, отбило этот штурм, однако под натиском превосходящих сил противника русские войска были вынуждены оставить Смоленск. В боях за этот город наиболее сильный натиск врага пришелся на дивизию Строганова, располагавшуюся на старой Смоленской дороге у дер. Утица. Под началом Строганова солдаты этой дивизии сражались особенно самоотверженно.
      26 августа состоялось новое крупнейшее сражение неподалеку от Можайска, при селении Бородино. В распоряжении М. И. Кутузова было 120 тыс. войск, у Наполеона - 135 тысяч. Ожесточенная битва, которую впоследствии Наполеон назовет "битвой гигантов", началась в 5 часов утра. О подробностях этого беспримерного сражения написано много, мы же отметим здесь самое активное, смелое участие в нем всех подразделений, которыми командовал Строганов. Это кровопролитное сражение, продолжавшееся 15 часов, закончилось огромными потерями наполеоновской армии - в 60 тыс. человек и отступлением на исходные рубежи. Русские войска, отстояв свои позиции, потеряли 40 тыс. убитыми. Наполеону был нанесен настолько сильный удар, что он уже не смог от него оправиться, - это был переломный момент в ходе всей войны. За успешные действия в боях при Бородино граф Строганов был произведен в генерал-лейтенанты.
      После изгнания французов из Москвы Кутузовым был разработан новый план преследования наполеоновской армии. На время некоторого затишья на Калужской дороге в дер. Тарутино был создан лагерь для отдыха войск. В это время Строганов командовал 1-ой гренадерской дивизией, входящей в состав 3-го пехотного корпуса генерал-лейтенанта Тучкова. После гибели генерала командовать корпусом назначили Строганова.
      Недолгой была передышка в Тарутино. 6 октября здесь завязался ожесточенный бой, через шесть дней состоялось еще более ожесточенное 18-часовое сражение под Малоярославцем, 4 и 5 ноября в тяжелых боях под Красным селом также участвовал корпус Строганова. За длительное время без отдыха, в походах, в труднейших сражениях, особенно после боев под Красным, здоровье 40-летнего Строганова расстроилось, тревожили легкие, пришлось сделать передышку и уехать в Петербург лечиться.
      Приезд Строганова домой был радостью для близких. Он оказался в окружении семейного уюта и заботы. Супруга Павла Александровича Софья Владимировна была женщиной необыкновенного ума, разностороннего образования, причем никогда не кичилась своим высоким происхождением и положением. В своем доме она была рада принять и простых людей - литераторов, ученых, людей искусства. Она усердно занималась литературой, языками, даже перевела часть "Божественной комедии" Данте Алигьери "Ад". Преданная семье и домашним устоям, она, кроме сына Александра, родила еще четырех дочерей, вышедших замуж за состоятельных людей своего круга: Аглаида - за князя Голицина, Елизавета - за князя Салтыкова, Ольга - за графа Ферзена, а Наталья - за своего родственника барона С. Г. Строганова.
      В эту вынужденную от боев паузу Павлу Александровичу необходимо было упорядочить дела своей семьи, а их накопилось предостаточно. В составленном им майоратном акте значилось в Пермском, Оханском, Соликамском, Кунгурском и Екатеринбургском уездах Пермской губ. 45 875 душ мужского пола!35. Не говоря о Петербурге и других уездах.
      Но граф Строганов не мог заниматься своими имениями в то время, когда изгнанный с территории России Наполеон еще оставался на землях Польши и Пруссии. И он снова едет в Действующую армию, но теперь не один, а вместе с 18-летним сыном Александром. Он появляется с ним на тех участках фронта, где против Франции, кроме России, выступают Пруссия, Швеция и Австрия. Действуя в авангарде польской армии с 23 сентября по 6 октября 1813 г., П. А. Строганов успешно командовал егерской бригадой генерал-майора Глебова. С 6 октября отряды Строганова двигались к Лейпцигу. 16-18 октября под Лейпцигом произошло грандиозное сражение, названное позже "Битвой народов". Наскоро собранная французская армия потерпела сокрушительное поражение. Мужественно сражался, находясь в войсках под командованием Беннигсена, и молодой Александр Строганов, чудом оставшийся в живых,- под ним была убита лошадь. За участие в этом бою он был награжден орденом св. Александра Невского.
      В дальнейших преследованиях французской армии, командуя дивизией в войсках наследного принца шведского в компании 1813г., Строганов очищает от французов Гановер, крепость Штаде и ниже Гамбурга - устья рек Эльбы и Везера. Затем он участвует в военных действиях уже на территории Франции под Шампобером, Монмарелем и Вошаном.
      23 февраля под Крайоном началось сражение, которым руководил сам Наполеон. В этой операции французов насчитывалось до 30 тыс., а в отрядах генерал-лейтенантов Строганова и Воронцова - не более 16 тыс. человек. В этом кровопролитном сражении французы потеряли 8 тыс. убитыми и ранеными, а россияне - 1 529 убитыми и 3 256 ранеными. Во время этого свирепого боя находящемуся в отряде князя И. В. Васильчикова Александру Строганову ядром противника снесло голову. Сын был убит почти на глазах отца. В рапорте генерала барона Сакена М. Б. Барклаю-де-Толли от 27 февраля 1814 г. о количестве жертв сказано: "Юноша храбрый и милый граф Строганов тут же жизнь свою положил, и многие другие офицеры". В скорбном стихотворении писатель С. Н. Глинка замечал: "Во дни сии, средь грозных боев, // Пал юный Строганов! ... он пал, // в глазах отца, в рядах героев: // Расцвел, блеснул, погас, увял..."36.
      Несмотря на тягчайшее потрясение и горе, как бы ища своей смерти и движимый желанием отомстить за сына, Строганов нашел в себе силы вновь сразиться с неприятелем в Лаонском бою. Это сражение почти на подступах к Парижу. Оказавшись на территории Франции, он мечтал вступить в Париж вместе с сыном, с русскими войсками. Ему хотелось привести сына на то место, где он родился, показать улицы, где проходили его юные годы. Но смерть перечеркнула эти мечтания. Теперь он с прахом сына через Германию возвращался в Петербург. 19-летнего Александра Строганова с почестями похоронили в Александро-Невской Лавре.
      На этом же кладбище Строганову пришлось возложить цветы еще на одну, почти свежую могилу. За два дня до гибели его сына под Красном, в Петербурге скончался от апоплексического удара его верный спутник молодых лет, близкий ему человек - архитектор Андрей Воронихин.
      Потеря сына, болезнь легких, да ко всему этому неблагоприятный петербургский климат вконец подорвали здоровье Павла Александровича. Он переживал, что не может больше участвовать в походах. И все же, как мог, он старался быть причастным к армейским делам. В 1814 г. он стал активным членом Комитета по вспомоществованию неимущим увечным воинам. И он был очень рад, когда узнал, что в марте 1814 г. русские войска и их союзники вошли в Париж. Порадовало его и известие, что Наполеон отрекся от престола и был сослан на остров Эльбу.
      После покорения Парижа к многочисленным наградам графа Строганова прибавилась еще одна - орден св. Георгия 2-ой степени. Всякое событие во Франции Строганов воспринимал всем сердцем. С огорчением он узнал о побеге Наполеона с Эльбы, следил за "стодневным" его правлением и вновь радовался победе англо-голландских и прусских войск в Бельгии при Ватерлоо, где Наполеон был вконец разбит.
      20 ноября 1815 г. в Москве скончалась мать Павла Александровича, оставив сына ее и Ивана Корсакова Василия, который был сводным братом П. А. Строганова и носил фамилию Ладомирский.
      Между тем болезнь графа прогрессировала, врачи окончательно определили - чахотка. Решено было отправить больного на лечение в теплые края в Португалию, в Лиссабон. В мае 1817 г. он в сопровождении жены и племянника барона А. Г. Строганова отплывает на корабле из Кронштадта. Достигнув Копенгагена, Строганов понял, что ему становится хуже. Предчувствуя недоброе, Павел Александрович, любя жену и не желая ее огорчать своей болезнью, притворяясь, что не так уж сильно болен, настоял на том, чтобы она сошла на берег. Через некоторое время после того, как судно покинуло Копенгаген, больному стало хуже, и он скончался на руках племянника. Сухопутный воин расстался с жизнью в море.
      Графа Павла Александровича Строганова похоронили 5 июля 1817 г. в Александро-Невской лавре рядом с сыном. На похоронах присутствовали Александр I, императрица, великие князья и высокопоставленные лица. Архимандрит Филарет произнес пространное надгробное слово.
      Среди множества тесно соседствующих захоронений в настоящее время можно найти два гранитных надгробия семейства Строгановых. На одном можно с трудом разобрать, что там похоронены Сергей Григорьевич и Александр Сергеевич Строгановы. Несколько лучше разбираются буквы на другом надгробье: "С упокоением Того Который есть Воскресении живот. Преданы Здесь Земле граф Павел Александрович Строганов Его императорского Величества Генерал Адъютант Генерал Лейтенант командовавший Лейб, гвардии 2-ю пехотной Дивизии в прежней его гражданской службе. Тайный советник, Сенатор Министр внутренних дел. Товарищ и главного управления Училищ: член многих российских и разных иностранных Орденов. Кавалер. Родившийся во Франции 1774 годе июня в 7 день37. Скончавшийся близ Копенгагена в 1817 года июня в 10-й день" и "Единственный сын его граф Александр Павлович Строганов - христолюбивый воин положивший жизнь за свое отечество во Франции под Крайоном 23 февраля 1814 года в кровопролитнейшей битве между 15-ю тысячами российских войск Войск, которыми предводительствовал Его родитель и слишком 50-ти тысячною неприятельскою армией под личным начальством Наполеона Бонапарт" (грамматика надписи сохранена).
      Граф Строганов прожил всего 44 года, но его короткая жизнь вместила множество событий. С детства постоянные переезды, путешествия, военные сражения, кратковременный отдых на биваках, почти всегда - напряженные тревожные дни, но и в этой суетной жизни Павел Строганов, склонный к свободолюбию, патриот своего Отечества, сделал достаточно, чтобы оставить заметный след в истории России.
      Примечания
      1. НИКОЛАЙ МИХАЙЛОВИЧ вел. князь. Граф Петр Александрович Строганов. В 3-х тт. СПб. 1903. Т. 1, с. 59.
      2. Там же.
      3. Там же, с. 283.
      4. Там же, с. 60.
      5. Там же, с. 62.
      6. Там же, с. 61.
      7. PINGANT L. Les francais en Russie et les russes en France. 1886.
      8. НИКОЛАЙ МИХАЙЛОВИЧ, вел. князь. Ук. соч. Т. 1, с. 231-233.
      9. ДАЛИН В. М. Люди и идеи. М. 1970, с. 14.
      10. НИКОЛАЙ МИХАЙЛОВИЧ, вел. князь. Ук. соч. Т. 1, с. 75.
      11. Там же, с. 78.
      12. Там же, с. 301.
      13. Там же, с. 303.
      14. Там же, с. 88.
      15. Полное Собрание Законов. Т. XXXVI, N 19, 779.
      16. НИКОЛАЙ МИХАЙЛОВИЧ, вел. князь. Ук. соч. Т. 1, с. 99.
      17. Там же, с. 92, 94.
      18. Там же, с. 95-96.
      19. Там же, с. 97.
      2. Русский биографический словарь. СПб. 1909.
      21. НИКОЛАЙ МИХАЙЛОВИЧ, вел. князь. Ук. соч. Т. 1, с. 118.
      22. ДЕРЖАВИН Г. Р. Сочинения. Т. 3. СПб. с. 554.
      23. НИКОЛАЙ МИХАЙЛОВИЧ, вел. князь. Ук. соч. Т. 1, с. 119.
      24. Там же, с. 105.
      25. Стихотворение В. А. Жуковского "Певец во стане воинов", написанное им в 1812 году.
      26. SOREL A. L'Europe et la Revolution France. Vol. VI, p. 519.
      27. НИКОЛАЙ МИХАЙЛОВИЧ, вел. князь. Ук. соч. Т. 3, с. XVI.
      28. Там же. Т. 1, с. 178.
      29. Там же, с. 179.
      30. Там же, с. 181.
      31. Там же. Т. 3, с. 258.
      32. Там же. Т. 1, с. 34.
      33. ПУШКИН А. С. Полное собрание сочинений. Т. 12. М. 1949, с. 166.
      34. Летопись жизни и творчества Пушкина. Л. 1991, с. 68.
      35. Русский биографический словарь. СПб. 1909.
      36. Русский вестник, 1817, ч. 2, NN 13, 14.
      37. Дата 1774 г. считается ошибочной. Сам П. А. Строганов признавал 1772 год. См. НИКОЛАЙ МИХАЙЛОВИЧ, вел. князь. Ук. соч. Т. 1, с. 37.
    • Казаков В. П. Иполито Иригойен: президент-реформатор Аргентины (20-е годы XX века)
      Автор: Saygo
      Казаков В. П. Иполито Иригойен: президент-реформатор Аргентины (20-е годы XX века) // Новая и новейшая история. - 2009. - № 2. - С. 164 - 176.
      Иполито Иригойен - выдающийся государственный деятель Аргентины XX в. Как лидер радикальной партии - Гражданского радикального союза (ГРС) - он сыграл главную роль в демократизации политической жизни страны. Период его правления, Иригойен дважды занимал пост президента (1916 - 1922, 1928 - 1930), ознаменовался попытками перестройки модели экономического развития, проведения реформ, открывавших путь к самостоятельному капиталистическому развитию Аргентины. Будучи президентом, он боролся за обновление аргентинского общества на принципах социальной справедливости. Широко известным стало его заявление в послании конгрессу: "Демократия состоит не только в гарантии политической свободы, одновременно она содержит возможность для всех достигнуть хотя бы минимума счастья"1.
      В аргентинской истории первой половины XX в. не было политического деятеля столь любимого и в то же время столь ненавидимого, как Иригойен. О нем не было половинчатых мнений. Его принимали или отвергали целиком. Противники называли Иригойена "идолом толпы". Для них он был демагогом, невежественным, мстительным, смешным до нелепости и не способным на малейшее доброе чувство. Своим сторонникам лидер радикалов представлялся воплощением лучших человеческих качеств: великодушным, скромным, благородным, искренним и милосердным до святости.
      Оценки современников нашли отражение в исторической литературе. Историки-радикалы называют Иригойена "святым мирянином" из-за монашеской строгости его жизни, целиком посвященной обновлению аргентинского общества2. В трудах западных историков он предстает как популистский лидер, чья оппозиция олигархическому режиму объясняется личными мотивами и который использовал ГРС для прихода к власти3.






      Иполито Иригойен родился 12 июля 1852 г. в предместье Буэнос-Айреса Бальванера. Он был третьим ребенком в семье иммигранта, французского баска Мартина Иригойена и креолки Марселины Алем. Дед Иполито по материнской линии Антонио Алем являлся активным сторонником диктатора Х. М. Росаса. Едва Иригойен появился на свет, как в семье произошла трагедия, связанная с политической борьбой в стране. После свержения Росаса Алема вместе с другими сторонниками диктатора судили и расстреляли на центральной площади Буэнос-Айреса, его труп несколько часов провисел на виселице. Впоследствии была установлена невиновность деда Иригойена (его обвинили в причастности к смерти нескольких унитариев). Но для политических противников Иригойен остался внуком "повешенного", так же, как его дядя Леандро Алем - будущий основатель аргентинского радикализма - сыном.
      Трагическая смерть деда наложила печать на детство Иригойена. Он рос грустным и замкнутым ребенком. У него не было друзей. Первые годы он провел со своими братьями и сестрами: Роке и Мартином, Амалией и Марселиной. В 1861 г. Иполито отдали в колехио, где учились дети небогатых басков. Первое время он отставал в учебе, но вскоре вышел в первую десятку. Сын унаследовал от отца упорство и настойчивость, стойкость в преодолении трудностей. Через год его перевели в колехио "Америка дель Суд". К этому времени Мартин Иригойен нажил небольшое состояние на торговле скотом, что позволило ему дать всем пятерым детям образование.
      На формирование мальчика большое влияние оказывал Л. Алем. Будучи на десять лет старше своего племянника, он выступал в роли старшего брата, заступника и покровителя. Алем же был одним из его учителей. В колехио "Америка дель Суд" он преподавал философию. От него Иригойен впервые услышал о философии И. Канта, познакомился с его этикой. В то время Кант был мало известен в Аргентине. Его произведения стали новинкой в Буэнос-Айресе. Алем читал некоторые работы немецкого философа в переводе на французский и испанский.
      Старший Иригойен хотел, чтобы сын выучил французский, но очень скоро выяснилось, что у Иполито нет склонности к иностранным языкам. В свободное от учебы время Иригойен помогал отцу, с детства познав каждодневный труд. Это воспитало в нем дисциплинированность, организованность и методичность в работе. Он рано начал самостоятельную жизнь. Его тяготила зависимость от отца, с которым он не ладил. Поэтому, еще не закончив колехио, Иригойен начал работать. Алем помог ему устроиться в адвокатскую контору переписывать бумаги.
      По окончании колехио, в неполные 18 лет Иригойен вслед за Алемом занялся политической деятельностью. Вместе с Алемом в политику пришло новое поколение (А. дель Валье, И. Иригойен), которое заявило о себе как о продолжателях дела Майской революции 1810 г.: борьбы за свободу. Новое поколение политиков ставило главной целью утверждение в стране политической демократии. Идея суверенитета народа стала центральной темой всех программных документов будущих радикалов, начиная с клубов "Равенства", "25 Мая" и республиканской партии, написанных Алемом и под которыми также стоит подпись Иригойена. Зарождение демократического движения было ответом на усиление консервативных начал в политике правящих кругов, стремившихся положить конец и той ограниченной демократии, которая существовала прежде всего в Буэнос-Айресе, после свержения диктатуры Росаса и до федерализации Буэнос-Айреса в 1880 г.
      В 1872 г., когда Алема избрали депутатом законодательного собрания провинции Буэнос-Айреса, он выхлопотал для племянника место комиссара полиции Бальванеры. Иригойену только что исполнилось 20 лет. Несмотря на свою молодость, он вскоре заставил уважать себя как подчиненных, так и преступников, которые поначалу не принимали всерьез юного комиссара. Иригойен был высоким, крепкого телосложения и выглядел старше своих лет. Но не физической силой и отвагой, которыми он, несомненно, обладал, завоевал новый комиссар авторитет в своем участке, населенном погонщиками скота и рабочими скотобоен, многие из которых были не в ладах с законом.
      Здесь впервые проявилась способность Иригойена привлекать и убеждать людей. Среди преступников он развернул настоящую проповедническую работу: беседовал с ними, заставляя их задумываться о своих поступках, обещать, что они изменят свое поведение. И многие из них уходили от него раскаявшимися, полными почтения к этому юноше, более похожего на священника, чем на полицейского.
      Впоследствии Иригойен признавал, что годы работы комиссаром были чрезвычайно полезными для него. Он научился разбираться в людях, узнал методы работы полиции, с которыми позже, уже будучи во главе ГРС, ему пришлось бороться, готовя вооруженные восстания.
      Работа в полиции оказалась полезной и еще в одном отношении. Хорошо оплачиваемая, она позволила Иригойену продолжить учебу. В 1873 г. он был зачислен на юридический факультет университета Буэнос-Айреса. Его не прельщала карьера адвоката, однако юридическое образование открывало дорогу в большую политику.
      Иригойену не было и 21 года, когда он влюбился в дочь полицейского, но не женился на ней. Однако когда у него родилась дочь Елена, он не бросил ее. Со временем он дал дочери хорошее образование. Позднее Елена стала членом семьи Иригойена и оставалась с отцом до самой его смерти. В жизни Иригойена было много женщин, но он так и не женился ни на одной из них. Политические противники усматривали в этом свидетельство его глубокой аморальности. Сторонники объясняли одиночество Иригойена тем, что он посвятил всего себя политической борьбе и у него не оставалось времени на семью.
      В 1877 г. в результате неудачных для республиканцев губернаторских выборов Иригойен лишился места комиссара полиции. Однако республиканская партия включила его в списки кандидатов на выборах в провинциальную легислатуру и в 1878 г., пока он сдавал последние экзамены на факультете, его избрали депутатом.
      Два года продолжалось депутатство Иригойена. Он не принимал активного участия в дебатах, выступив лишь однажды при обсуждении бюджета. В 1880 г. при поддержке А. дель Валье он стал депутатом национального конгресса. Его деятельность в конгрессе была столь же незначительной, как и в легислатуре. Он часто отсутствовал и редко выступал. Запомнилось его выступление против повышения зарплаты депутатам. Он был единственным, кто выступил против, обосновав свою позицию доводами общественной морали.
      Пассивность Иригойена объяснялась политическими причинами. Он быстро понял, что установившийся после федерализации Буэнос-Айреса олигархический режим свел роль представительных органов к нулю. Быть декоративной фигурой Иригойен не желал, и он ушел из политики, как незадолго до этого сделал Алем, несогласный с федерализацией Буэнос-Айреса. Прекратила свое существование и республиканская партия.
      Иригойен не мог принять установившиеся в стране порядки: повсеместную коррупцию в правящих кругах, когда в стремлении к обогащению любой ценой исчезла всякая совестливость и щепетильность. Многие его знакомые пошли по этому пути и разбогатели или увеличили свои состояния. Иригойен не собирался незаконно обогащаться. Не стал он заниматься и юридической практикой, понимая, что заработать этим большие деньги можно, лишь защищая неправые дела. Иригойен решил посвятить себя делу просвещения.
      В 1881 г. Иригойен стал преподавать историю и философию в женском педагогическом училище. Его педагогическая деятельность продолжалась 25 лет и все эти годы он жертвовал свою зарплату учителя в пользу детской больницы и приюта. Письмо Иригойена с соответствующей просьбой директриса училища без его ведома опубликовала в газетах. У многих читателей это вызвало удивление, другим такой поступок представлялся как образец поведения в эпоху всеобщей коррупции. Однако никто не последовал его примеру.
      Поведение Иригойена вытекало из его морально-этических воззрений. В эти годы завершилось становление его идейно-политических взглядов, на которые большое влияние оказал К. Ф. Ф. Краузе, сделавший моральные принципы лейтмотивом своей философии. Иригойен не читал самого Краузе и усвоил морально-политическую сторону учения немецкого философа через работы его испанских последователей: Хулиана Саенса дель Рио, Эмилио Кастельяра, Николаса Сальмерона и Франциско Пи и Моргаля. Краусизм имел широкое распространение в Испании и Латинской Америке во второй половине XIX в. Краусисты были последовательными демократами, они верили во всеобщее избирательное право как панацею от всех общественных зол. Краусизм Иригойена отличался от классического, который ратовал за отделение церкви от государства, за развод. Напротив, Иригойен стремился придать ему католический оттенок. Он выступал против развода и отделения церкви.
      В это же время изменилось социально-экономическое положение Иригойена. 1880-е годы были периодом экономического бума и депутату национального конгресса не составляло труда получить кредит в банке и купить две эстансии. Он стал специализироваться на инвернаде - покупке скота и его откорме в течение зимы с последующей прибыльной продажей. Дела пошли успешно, сказался, видимо, опыт, приобретенный в годы, когда он помогал отцу в торговле скотом. Ему нравилась сельская жизнь. Однажды он напишет: "Работа была законом моей жизни и труд на природе - способом моего существования"4. Иригойен быстро погасил долг банку, а на полученную прибыль купил еще одну эстансию. Его состояние оценивалось в несколько миллионов песо. Иригойена никогда не прельщало богатство как таковое. Оно было нужно ему для осуществления его идеалов. Впоследствии он тратил свое состояние на нужды радикальной партии в борьбе с олигархическим режимом. Так, для финансирования восстаний 1893 и 1905 гг. он продал две эстансии. Отношения в эстансиях строились на патриархальной основе, когда пеоны были не просто работниками, а частью семьи. Они получали значительно большую зарплату, чем это обычно было принято. Помимо зарплаты рабочие участвовали в прибылях в соответствии с трудовым вкладом каждого.
      Начавшийся в 1889 г. экономический и последовавший за ним политический кризис побудили Алема и Иригойена вернуться к политической деятельности. С возникновением демократического движения Иригойен присоединяется к нему, участвует в антиолигархическом восстании в Буэнос-Айресе в июле 1890 г. Несмотря на его поражение продолжает вместе с Алемом борьбу за установление демократического режима. После образования в 1891 г. ГРС во главе с Алемом Иригойен руководит его организацией в провинции Буэнос-Айрес. В серии вооруженных восстаний радикалов 1893 г. наибольшей организованностью отличалось выступление в провинции Буэнос-Айрес под руководством Иригойена.
      В это время проявились характерные черты Иригойена как политика. Он не был публичным политиком, предпочитая действовать из-за кулис. Иригойен не участвовал в уличных манифестациях, не выступал перед массами, а вел рутинную организационную работу. В практической деятельности он вел самостоятельную политику, не считаясь с центральным руководством. Он отдавал должное Алему как народному трибуну и организатору легальной борьбы партии, но, наблюдая его в дни июльского восстания 1890 г., пришел к выводу, что его дядя не обладал качествами, необходимыми для руководителя вооруженной борьбой. Несмотря на расхождения с Алемом, он никогда не критиковал его, всегда отзывался о нем с уважением.
      Отсутствие единства в руководстве ГРС имело роковые последствия для исхода вооруженных восстаний, которые не вылились в общенациональную борьбу против олигархического режима и были быстро подавлены армией.
      После поражения восстаний ГРС вступил в полосу кризиса. Какую политическую линию должны выработать радикалы в изменившихся условиях, когда начавшееся хозяйственное оживление способствовало стабилизации политического положения в стране и сохранению олигархического режима? Ясного и определенного ответа у Алема не было. Видимо, в эту пору начался его душевный кризис, который привел лидера ГРС к самоубийству в 1896 г.
      Смерть Алема обострила наметившиеся ранее противоречия внутри радикальной партии. ГРС оказался перед выбором: превратиться в оппозиционную партию в рамках существующей политической системы или продолжить борьбу с олигархическим режимом. Большинство в руководстве ГРС выбрало первый путь, несмотря на решительную оппозицию Иригойена, который не надеялся переубедить своих оппонентов. Для борьбы с ними он избрал другой путь: роспуск ГРС Буэнос-Айреса. Его действия не привели к расколу. С прекращением деятельности крупнейшей организации и в условиях слабости ГРС в других провинциях радикальная партия просто исчезла с политической сцены, а ее верхушка интегрировалась в режим. Тем самым был расчищен путь для воссоздания ГРС на принципах непримиримости к олигархическому режиму.
      В течение пяти лет Иригойен готовил возрождение ГРС. Любой другой на его месте уже давно бы отказался от этого из-за массы трудностей. Но его оптимизм, упорство и настойчивость не уменьшались с годами. В Буэнос-Айресе в доме на улице Бразиль он принимал сотни посетителей. Через своих бесчисленных эмиссаров он связывался со всей страной. Посетители отмечали силу его убеждения, идеализм. Он неустанно проводил главную мысль: необходима свобода выборов, это панацея от всего плохого.
      Реорганизация ГРС завершилась в 1904 г., когда было образовано руководство - Национальный комитет во главе со старейшим деятелем радикализма П. Молиной. Иригойен стал почетным президентом. Однако для всех было ясно, что именно он является истинным лидером партии. Власть Иригойена происходила не от занимаемого поста, а из авторитета его личности, цельности, силы и постоянства его убеждений.
      Обновленный ГРС взял курс на вооруженное свержение режима. Иригойен считал восстание морально оправданным, когда оно происходит быстро и без пролития крови. Он привлек к выступлению многих молодых офицеров. Организованное им восстание произошло 4 февраля 1905 г. Планам Иригойена на бескровный переворот не суждено было сбыться. Власти, заранее уведомленные о дне восстания, приняли энергичные меры. Верные правительству войска заняли столичный арсенал и под угрозой немедленного расстрела на месте вынудили восставших офицеров сдаться. После поражения в столице радикалы, несмотря на победу в ряде провинций, сложили оружие. Иригойен не желал, чтобы борьба с режимом переросла в гражданскую войну.
      Несмотря на поражение восстание имело широкий общественный резонанс. Страна узнала, что тысячи людей как гражданских, так и военных готовы жертвовать жизнью во имя своих убеждений. Везде говорили об Иригойене, о скромности, в которой живет этот "аскет демократии", о его жизни, посвященной борьбе за идеалы свободы. В народе его стали считать "Апостолом свободы", пророком, который возвещает приход счастья. Военное поражение обернулось моральной победой радикалов.
      После 1905 г. стали быстро расти ряды ГРС. Радикалы стремились объединить в своих рядах представителей практически всех общественных классов и социальных групп, людей с различным мировоззрением: от крупных землевладельцев до пеонов, от предпринимателей и лиц свободных профессий до рабочих, от католиков до атеистов, но только аргентинских граждан. Радикалы не вели работу среди иммигрантов.
      Установка Иригойена на радикализм как общенациональное движение, отказ от выработки конкретной программы, помимо требования соблюдения конституции, вызвала острые разногласия в ГРС, которые приняли доктринальный характер. Группа руководящих деятелей во главе с Молиной выразила несогласие с проводимой Иригойеном политикой и покинула ГРС.
      Разногласия не привели к кризису ГРС и остались бы эпизодом внутрипартийной борьбы, если бы не реакция Иригойена: он единственный раз в своей жизни вступил в публичную полемику. Авторитет Молины, видимая сила его аргументов вынудили лидера радикалов сделать это, чтобы избежать дезориентации своих единомышленников. Полемика Иригойен - Молина длилась всю вторую половину 1909 г. и содержит шесть писем: по три с каждой стороны, которые сразу же публиковались в периодической печати. Эти письма, а также написанная впоследствии Иригойеном книга "Моя жизнь и моя доктрина" стали важнейшим развитием радикализма как концепции жизни и предназначения нации, которая получила по имени своего создателя название иригойенизма.
      Иригойенизм, ставший доктриной ГРС, способствовал его консолидации как общедемократического движения вокруг фигуры Иригойена, который, не занимая официального поста партийного руководителя, был его вождем и идеологом.
      Краеугольным камнем иригойенизма была идея "морально-этического исправления" аргентинского общества. Иригойен видел корень зла в повреждении общественной морали5. В этом крылась причина как недопущения властями свободных выборов, так и апатия народа. Зло не могло быть вылечено в рамках режима. Нужна была революция. Иригойен рассматривал ее как состояние духовного восстания6. В такой трактовке насилие носило, прежде всего, моральный характер и являлось частью триады: революция, непримиримость и абсентеизм.
      Вся триада, по мысли Иригойена, имела революционный характер. Непримиримость воспитывала сознание недопустимости соглашения с режимом. Абсентеизм означал отказ радикалов от участия в мошеннических выборах. Эти способы политического действия комбинировались в рамках радикальной революции, которая совершалась как мирным, так и вооруженным путем и преследовала цель морального возрождения нации, восстановления ее институтов и суверенитета7.
      Задача установления демократии могла быть решена только общенациональным движением8. Необходимость революции радикализма вытекала из предшествующего развития страны. В истории Аргентины Иригойен выделял три важнейших события: независимость, национальную организацию и появление радикализма. Этим событиям соответствовали три революции: против Испании - за независимость, против диктатуры Росаса - за свободу, против олигархического режима - за суверенитет народа. Радикализм призван был не только завоевать власть и освободить народ от господства олигархии, но и внести в него гражданское сознание9.
      Таким образом, конституционные установления, которые существовали сами по себе, вне сознания человека, стали бы существовать в нем самом. Формирование политического сознания через этику вело к формированию гражданина вне зависимости от его классовой принадлежности, прививало чувство надклассовой общности - нации. Национализм Иригойена носил демократический характер, служил средством распространения прав и обязанностей "общей гражданской жизни" на все общественные классы и преследовал цель "положить конец антагонизму между народом и правительством"10.
      Взгляд Иригойена на ГРС как общенациональное движение - "мы сама родина" - имел характер гражданской религии. Иригойен видел себя не политическим руководителем, а проповедником, представлял свою деятельность как "апостольскую миссию", а "радикализм как освободительную религию", который дал "новую политическую мораль и внушил чувство моральной ответственности за судьбу человека"11.
      Из морально-этической концепции Иригойена органично вырастали патриотизм и интернационализм, неприятие войн. "Народы священны для народов, - утверждал Иригойен, - а люди священны для людей"12. Эти взгляды Иригойена впоследствии в немалой степени обусловили его политику нейтралитета во время Первой мировой войны и стали отправной точкой в развитии радикализма как антиимпериалистического движения.
      В доктрине Иригойена нация реализовалась в государстве, которое носило надклассовый характер, регулировало взаимоотношения различных классов и слоев аргентинского общества. Оно было обязано соблюдать интересы всего общества, а не только его состоятельной части, быть защитником и покровителем трудящихся, проводить политику социальной справедливости13. Отсюда - один шаг до превращения его в двигатель национального развития, что нашло отражение в действиях Иригойена позднее на посту президента страны.
      Борьба ГРС во главе с Иригойеном за демократизацию политической системы увенчалась успехом в 1912 г., когда аргентинский конгресс принял закон о всеобщем избирательном праве при обязательном и тайном голосовании. В 1916 г. на первых демократических выборах Иригойен был избран президентом Аргентины.
      В атмосфере народного энтузиазма и ликования 12 октября 1916 г. Иполито Иригойен занял президентский пост. Первого демократически выбранного президента приветствовала стотысячная толпа, собравшаяся на площади Конгресса, балконах и крышах близлежащих зданий. Когда Иригойен поднялся в парадную карету, чтобы следовать в Розовый дом, толпа распрягла лошадей и сама повезла карету по улицам, заполненным народом, который приветствовал "апостола свободы". Иностранные дипломаты отмечали необычный характер церемонии, далеко вышедший за рамки протокола и не сравнимой с аналогичными представителями, которые им приходилось наблюдать в других странах при вступлении в должность президентов или коронации монархов.
      С победой Иригойена в политическую жизнь пришел народ. Суть перемен выразил секретарь сената, который, как и все консерваторы с осуждением смотрел на вторжение "плебса" в политику: "Мы перешли с легких туфель на альпаргату (Альпаргата - полотняная обувь на подошве из пеньки, которую носили бедняки. - В. К.)"14. Консервативная оппозиция развернула кампанию по дискредитации Иригойена. Высшие классы считали себя обделенными, лишенными того, что как они полагали, им принадлежит по праву - управление страной. Для них Иригойен со своими сторонниками были "сбродом". Иригойен оскорбил общество, правя со "сбродом", а не с "приличными людьми". Его скромность, аскетизм стали поводом для насмешек, зубоскальства. Иригойена считали гаучо и называли касиком. Все его действия объяснялись предвыборными соображениями.
      Иригойен на посту президента остался верен своим моральным принципам. Он не использовал власть для личного обогащения. Свое президентское жалованье он жертвовал в пользу неимущих. Будучи президентом, Иригойен продолжал жить в скромном доме, по всеобщему мнению никак не соответствовавшему его высокому положению, который получил у его политических противников название "пещеры на улице Бразиль". Он не изменил своего образа жизни. Как и прежде, Иригойен избегал публичности, не позволял себя рисовать и показывался перед публикой только на официальных церемониях.
      В личной жизни Иригойен продолжал быть отшельником, не посещал театров, кино. Он был, по-видимому, одним из немногих, кто не видел фильмов с участием Чарли Чаплина. Он был мягким в обращении, никто не слышал от него грубого слова. Он никогда прямо не отказывал. Одному депутату, который хотел стать интендантом (главой городской власти) Буэнос-Айреса, он ответил: "Подождите, что я буду делать без вас в палате?" А интенданту, переизбрания которого на новый срок он не хотел, он сказал: "Ваше счастье, что заканчивается ваш срок и вы можете отдохнуть". Он был верным и хорошим другом, если не ставились под вопрос политические интересы. Одного близкого он упрекнул: "Вы хотите быть политиком и говорите, что можете рисковать для друга. У меня нет друзей"15.
      Внешность и манеры Иригойена внушали доверие, располагали к себе. Это впечатление усиливалось, когда он начинал говорить. Кто-то заметил, что его голос "производит театральный эффект, не будучи напыщенным". Знавшие Иригойена считали, что он обладал "дьявольским искусством очаровывать и привлекать". В его присутствии самый последний из простонародья чувствовал себя удобно. Это искусство приблизить к себе собеседника делало Иригойена чрезвычайно симпатичным. Но это не значит, что он не поддерживал дисциплину и иерархию среди своих сторонников. Никто не обращался к нему на "ты". Для всех он был "доктором Иригойеном".
      С первого дня президентства Иригойен сосредоточил все нити управления в своих руках, стараясь вникать во все вопросы. Он быстро схватывал суть дела. Специалисты отмечали легкость, с которой он все понимал. Людей удивляла его универсальность: "Он знает все". Он обладал наполеоновской памятью. Никогда не забывал ни людей, ни имен. Политические противники называли его правление персоналистским. Он же был убежден, что выполняет провиденциальную миссию.
      Когда Иригойен стал президентом, в мире третий год шла война. С вступлением США в войну большинство латиноамериканских стран последовало их примеру. Иригойен, несмотря на сильное давление как внутри страны, так и вне ее, не позволил втянуть Аргентину в войну. По его глубокому убеждению мировая война противоречила национальным интересам Аргентины. В самом факте нейтралитета не было ничего необычного. Из всех государств тогдашнего мира далеко не одна Аргентина оставалась нейтральной.
      В отличие от других стран нейтралитет Аргентины не был пассивным. Иригойен постарался превратить его в орудие перестройки международных отношений. Имелись в виду межамериканские отношения. Перед лицом давления великих держав Иригойен попытался объединить вокруг аргентинской позиции оставшиеся нейтральными латиноамериканские страны. С этой целью планировался созыв Конгресса нейтралов в Буэнос-Айресе в январе 1918 г. На конгрессе предполагалось выработать совместную позицию латинской части американского континента в отношении войны и послевоенного устройства. Иригойен был убежден, что в противном случае победители не посчитаются с законными устремлениями и национальными интересами латиноамериканских стран16.
      Паниспаноамериканизм Иригойена, как стали называть позицию аргентинского президента, вступал в явное противоречие с панамериканизмом США. Под давлением последних конгресс не состоялся17.
      По окончании войны Иригойен занял самостоятельную позицию в отношении послевоенного устройства. Первоначально он поддержал предложение президента США В. Вильсона о создании Лиги Наций. Но Лиги Наций, независимой от Версальской системы. Иригойен мыслил ее как инструмент международного мира, а не орудия в руках победителей для его нового передела. Отсюда идея Лиги Наций как универсальной международной организации, без деления их на победителей и побежденных18. Соответствующие предложения аргентинская делегация внесла на Женевской конференции по созданию Лиги Наций19. После того как они были отклонены, делегация по настоянию Иригойена покинула конференцию. По существу этим шагом аргентинский президент дал понять, что не принимает новый мировой порядок, установленный победителями.
      Требование "исправления" касалось практически всех сторон жизни. Предложенная Иригойеном программа реформ затрагивала экономическую структуру, общественные отношения, систему образования. Ее проведение он мыслил в рамках солидарности, согласования интересов различных социальных групп и классов, в активном участии государства в экономической жизни.
      Уже первые инициативы Иригойена ясно показали его стремление поставить экономику страны на службу национальным интересам. Он констатировал ее слабое развитие в условиях частной инициативы. По существу речь шла о пересмотре основополагающего принципа экономического либерализма - "государство наихудший администратор", которому следовали все предыдущие правительства.
      Пересмотру подвергся и другой краеугольный камень прежней экономической политики: "благотворная" роль иностранного капитала. Иригойен критически оценивал результаты его деятельности, которая, по его словам, "не решила наших жизненных проблем в той степени, в какой это требует нация". Президента беспокоило отсутствие в обществе "понятия национального интереса". Задачу своего правительства он видел в "его поддержании и распространении"20.
      Иригойен понимал всю важность аграрного вопроса и прямо связывал дальнейший прогресс страны с его успешным решением. Правительственная политика ограничивалась пресечением дальнейшей концентрации земельной собственности, освоением новых земель и кредитной помощью фермерским хозяйствам, насаждение которых стало ее главной целью. В 1916 - 1922 гг. был разработан целый ряд законопроектов о колонизации государственных земель, создании кооперативов, сельскохозяйственного банка. Принятый конгрессом закон о сельскохозяйственной аренде увеличивал срок действия арендных договоров с 1 - 2 до 3 - 5 лет21. Закон впервые ставил границы принципу абсолютной свободы контракта и частной собственности.
      Президент наметил политику, нацеленную на национализацию железных дорог, считая, что государство должно постепенно получить преобладающие позиции в предприятиях общественного пользования. Он утверждал право нации на транспорт как общественную службу22.
      Иригойен считал, что "богатство земли, так же как и минеральные недра республики не могут, не должны быть объектом ничьей собственности, как только самой нации"23. В годы первого президентства Иригойен еще не выдвигал требование национализации нефти. Вместе с тем правительство добилось расширения государственного участия в нефтедобыче и создания в 1922 г. ЯПФ - первой за пределами Советской России нефтяной государственной компании.
      Иригойен видел во всеобщем просвещении народа залог существования в Аргентине демократической республики. Она не могла возникнуть вне национальных традиций. Идеалы демократии, гражданственности должны органично слиться с любовью к родине, патриотизмом. Главная роль возлагалась на школы, количество которых в стране значительно возросло. Президент стремился поднять общественный статус учителя, окружить престижем, который соответствовал "возложенной на него высокой миссии", создать достойные условия существования, обеспечив ему материальное благополучие24. Иригойен активно поддержал начавшееся в 1918 г. движение за университетскую реформу, вмешавшись в забастовку на стороне студентов. Реформа преследовала цель демократизировать обучение путем участия студентов в управлении университетом. Университеты получили новые уставы, где гарантировалась их автономия25.
      Политика Иригойена вызвала ожесточенное сопротивление консерваторов. Завоевав исполнительную власть, радикалы оставались в меньшинстве в конгрессе. До 1920 г. они не имели твердого большинства в палате депутатов, а сенат так и остался под контролем консерваторов, что позволило им блокировать многие начинания правительства. Власть в большинстве провинций также находилась в руках консервативных политических группировок. Для смещения консерваторов Иригойен широко пользовался конституционным правом "интервенции", что позволило радикалам оттеснить консерваторов от власти в ряде провинций.
      По убеждению Иригойена, политическая демократия должна быть дополнена социальной справедливостью. В основе его рабочей политики лежал принцип "всеобщего блага", и она преследовала цель, чтобы "под аргентинским небом не было ни одного обездоленного"26. Иригойен видел смысл своей политики в установлении равновесия "между двумя великими силами, всегда находящимися в борьбе: капиталом и трудом"27. Взаимоотношения между ними призвано регулировать законодательство, которое не должно ущемлять интересов ни одной из сторон. В задачу государственной власти входило наблюдение за правильным и взаимным выполнением обязанностей и прав тех и других. Свой идеал социального устройства Иригойен выразил в следующих словах: "И таким образом, капиталист смог бы подсчитать свои доходы с большей уверенностью, и рабочий, в свою очередь, имел бы гарантию, что будут использованы его труд и продукт его труда, и обе сущности - капитал и труд - в гармоничном сотрудничестве своих сил способствовали бы созданию всеобщего благосостояния"28.
      Президентство Иригойена пришлось на время подъема забастовочной борьбы пролетариата в 1917 - 1921 гг., совпавший с Октябрьской революцией в России, которая оказала большое идейное влияние и на передовых аргентинских рабочих. В основе стачечной борьбы лежали экономические причины.
      Иригойен с пониманием отнесся ко многим забастовкам, поддержал требования рабочих о повышении заработной платы и улучшения условий труда. Забастовщики перестали быть "преступниками" и получили возможность свободной деятельности. Президент стал принимать рабочие делегации и активно участвовать в разрешении трудовых споров.
      Угроза забастовок вынудила крупнейшие предпринимательские организации, а также иностранные компании объединиться и создать в 1918 г. Национальную ассоциацию труда, которая потребовала от президента подавления забастовок. В ответ на это Иригойен заявил олигархам: "Поймите, сеньоры, что привилегиям в стране пришел конец. Отныне вооруженные силы нации не двинутся, как только в защиту ее чести и целостности"29.
      Дальнейшее развитие забастовочной борьбы, кульминацией которой стала всеобщая забастовка пролетариата Буэнос-Айреса в январе 1919 г., сопровождавшаяся вооруженными столкновениями рабочих с полицией, и вошедшая в историю страны под названием "трагическая неделя", заставило Иригойена занять определенную классовую позицию. В Буэнос-Айрес вошли войска. На всеобщую забастовку господствующие классы ответили созданием полувоенной террористической организации - "Патриотической лиги", объединившей в борьбе с рабочим движением все имущие слои от латифундистов до мелкой буржуазии, в том числе радикалов. Создание "Патриотической лиги" отражало широко распространенный среди имущих классов взгляд, что Иригойен не может контролировать забастовки и своими действиями, точнее бездействием, открывает дорогу революционному движению. Среди части генералитета обсуждались планы военного переворота. От попытки военного переворота Иригойена спасло то, что командующий гарнизоном Буэнос-Айрес являлся его сторонником.
      В последующие несколько лет, вплоть до спада забастовочной борьбы в конце 1921 г., "Патриотическая лига" оставалась наиболее могущественной политической силой в стране, препятствуя Иригойену добиваться мирного решения трудовых конфликтов и заставляя его прибегать к репрессиям, как, например, во время забастовки батраков в Патагонии.
      Вынужденное изменение поведения Иригойена объяснялось также противодействием его рабочей политике внутри самой радикальной партии. Уступкой правому крылу ГРС стало выдвижение Иригойеном на президентских выборах 1922 г. кандидатуры М. Т. де Альвеара. Приход к власти Альвеара создал благоприятную для правых радикалов возможность бросить открытый вызов реформизму Иригойена, его политике "исправления". В 1924 г. единый прежде ГРС раскололся на ГРС персоналистов - сторонников Иригойена и ГРС антиперсоналистов - его противников.
      Истинная причина раскола ГРС лежала не в персонализме Иригойена, а имела социальные корни, касалась путей дальнейшего развития страны. Антиперсоналисты выступали против превращения радикализма в широкое социальное движение. Это были те самые радикалы, которые в 1917 г. ратовали за вступление Аргентины в мировую войну на стороне союзников и выступали против провозглашенной Иригойеном политики национального обновления.
      Консервативные силы могли быть довольны правительством Альвеара. Его министры принадлежали к высшему столичному обществу. Из Розового дома исчезли толпы просителей и вернулись спокойствие и тишина времен консервативного режима. Не случайно новому президенту при появлении его на бегах, где обычно собирался "высший свет", устроили овацию.
      Деятельность правительства Альвеара (1922 - 1928), чей демократизм ограничивался формальным соблюдением прав и свобод, записанных в конституции, пришлась на период экономической стабилизации. В стране в основном соблюдались демократические свободы и легально действовали общественно-политические организации самой различной ориентации.
      Поначалу Альвеар, казалось, следовал курсу Иригойена, но вскоре стал отходить от него. Новое правительство свернуло начатое Иригойеном строительство государственных железных дорог во внутренних провинциях, призванных сыграть важную роль в развитии внутреннего рынка и в переориентации аргентинской внешней торговли на латиноамериканские страны. Прекратилось возвращение государству незаконно отчужденной земли. Принятие закона о сельскохозяйственных кооперативах не сопровождалось созданием широкого дешевого кредита для фермерских хозяйств. Расширялась деятельность иностранных нефтяных компаний, особенно после открытия новых месторождений нефти в провинции Сальта.
      Правительство Альвеара отказалось от дальнейшей разработки и принятия социального законодательства, а уже принятые законы подверглись изменениям в сторону ущемления прав рабочих. Столь же консервативный курс был взят в отношении университетской реформы. Формальное признание университетской автономии сопровождалось правительственными интервенциями в университеты, носившими откровенно антиреформистский характер. Альвеара и Иригойена отличало разное понимание места Аргентины в мире. В отличие от своего предшественника Альвеар стремился следовать в фарватере великих держав. Отсюда его настойчивое, но безуспешное стремление вернуть Аргентину в Лигу Наций.
      Президент Альвеар первоначально солидаризировался с антиперсоналистами, но затем занял компромиссную позицию, желая воссоздать единый ГРС. Поэтому он не оказал поддержки антиперсоналистам на выборах 1928 г.
      Большинство радикалов осталось с Иригойеном. На президентских выборах 1928 г. единый фронт антиперсоналистов и консерваторов потерпел поражение. Победа досталась Иригойену, который, выражая общенациональные требования, выступил с призывом национализировать нефть. По существу выборы превратились в плебисцит: за или против Иригойена. 12 октября 1928 г. Иригойен в возрасте 76 лет во второй раз вступил в должность президента.
      Второе президентство Иригойена продолжило ранее намеченную лидером радикалов политику реформ, а борьба за национализацию нефти и государственную монополию на ее разработку и сбыт означала выход за рамки обычной реформы. По существу речь шла о серьезном структурном преобразовании, которое могло иметь многообразное влияние как на экономику, так и политику страны. Нефтяные предложения Иригойена давали всей его программе тот стержень, которого не хватало ей в годы первого президентства, когда многочисленные проекты реформ так и остались на бумаге. Успешное проведение в жизнь нефтяной политики Иригойена открыло бы перед Аргентиной перспективу самостоятельного экономического развития и выхода за рамки агроэкспортной экономики, которая к концу 20-х годов XX в. вступила в полосу кризиса.
      Иригойен постарался извлечь уроки из собственного печального опыта 1917 - 1921 гг., когда единый фронт олигархии и иностранного капитала сорвал многие его прогрессивные начинания. Избежать повторения такого развития событий в отношении нефти стало его важнейшей целью. Для успеха имелись серьезные основания. Нефть не занимала важного места в системе интересов могущественного в стране британского капитала и тесно связанной с ним олигархии, чьи интересы преимущественно сосредоточивались в Пампе. Кроме того, лидирующее положение в нефтедобыче среди частных компаний занимал американский капитал, что только усиливало традиционное англо-американское соперничество. К тому же сложилась любопытная ситуация: национализация нефти затрагивала интересы прежде всего американского капитала, но у аграрных магнатов возникли серьезные торговые противоречия с американцами, поскольку США закрыли доступ аргентинскому мясу на американский рынок.
      Используя эту ситуацию, Иригойен постарался выказать себя не только защитником национального суверенитета, но и поборником интересов господствующих классов. Правительство активно поддержало выдвинутый аргентинским сельскохозяйственным обществом лозунг "Покупай у тех, кто покупает у нас". Предупреждая возможный нефтяной бойкот со стороны международных монополий, ЯПФ начала переговоры с советским акционерным обществом "Южамторг" о закупке по твердым ценам советской нефти в обмен на аргентинскую сельскохозяйственную продукцию30.
      В 1929 г. представлялось, что Иригойену удалось разъединить своих потенциальных противников и обеспечить благоприятные условия для национализации нефти. Все изменилось с первыми потрясениями, вызванными мировым экономическим кризисом. Кризис привел к ухудшению жизненного уровня широких слоев населения, что сразу сказалось на популярности ГРС среди избирателей. Мартовские выборы 1930 г. в конгресс явились серьезным предупреждением для радикалов, которые впервые утратили большинство в столице.
      Антикризисные меры правительства Иригойена - отмена конвертируемости песо, инфляционная политика - серьезно затронули интересы господствующих классов. 25 августа в совместном меморандуме сельскохозяйственное общество, промышленный союз и торговая биржа потребовали от правительства значительно сократить государственные расходы, восстановить конвертируемость песо и положить конец его обесценению31. Несколько ранее консерваторы, антиперсоналисты и независимые социалисты в совместном манифесте обвинили правительство в бездеятельности перед лицом "серьезного экономического кризиса, в результате обесценения нашей валюты"32.
      К этому времени в армии созрел заговор во главе с генералом Х. Ф. Урибуру с целью свержения Иригойена.
      Кризис охватил и саму радикальную партию. Далеко не все радикалы следовали моральным принципам своего лидера. Коррупция, злоупотребление властью затронули и многих руководителей ГРС. Но Иригойен не верил этому. В малейшей критике своих соратников он усматривал интриги людей "режима". Сам президент дряхлел на глазах, годы брали свое. Он уже не мог работать как прежде и контролировать деятельность министров, оказался изолированным своим окружением от внешнего мира.
      Иригойен был убежден, что его популярность в народе достаточна, чтобы преодолеть все трудности. Тем же, кто настойчиво высказывал озабоченность создавшимся положением, он неизменно отвечал: "Ничего не произойдет. Это временное политическое возбуждение, последствие последних выборов, которое пройдет"33.
      Результаты мартовских выборов не были серьезно проанализированы радикалами. Вместо этого различные фракции внутри ГРС и правительства стали плести интриги, которые сводились к следующему: чтобы преодолеть кризис и удержаться у власти, необходимо пожертвовать президентом. Началась борьба за место наследника Иригойена. 5 сентября Иригойен в связи с болезнью передал свои полномочия вице-президенту Э. Мартинесу.
      Пользуясь разбродом в ГРС, военные во главе с Урибуру 6 сентября совершили государственный переворот. В этот день на улицах Буэнос-Айреса неистовствовала толпа. Был подожжен и разграблен дом Иригойена. Сам он был арестован и помещен на остров Мартин Гарсия в устье Ла-Платы.
      Больной, покинутый своими сторонниками Иригойен стойко переносил испытания. Окружающие не слышали от него жалоб. Своим близким он сказал, что "нужно начинать все сначала". Возражая тем, кто утверждал, что переворот направлен против него, он говорил: "Нет, переворот был не против меня, а против достигнутых завоеваний"34.
      Иригойен умер 3 июля 1933 г. Его похороны превратились в огромную народную манифестацию. Сотни тысяч людей шли за его гробом. Рабочие многих предприятий прекратили работу. Среди провожавших Иригойена в последний путь раздавались возгласы: "Он был отцом бедных! Он был создателем нашей демократии!"
      После смерти Иригойена и прихода к руководству радикальной партии Альвеара ГРС остался в орбите либеральной политики, не смог ответить на вызов времени и утратил ведущие позиции в политической жизни страны, открыв тем самым путь для появления перонистского движения. Перон стал наследником и продолжателем дела Иригойена. По существу оба лидера преследовали одну и ту же цель: построение социально справедливой, политически суверенной и экономически независимой Аргентины. В исторической ретроспективе иригойенизм предстает как первая, по времени возникновения, форма национал-реформизма, который в последующие десятилетия получил широкое распространение в странах Латинской Америки, встав во многих из них у руля государственного управления.
      Примечания
      1. Yrigoyen H. Pueblo y gobierno, t. I - XII. Buenos Aires, 1956, t. IV, р. 260.
      2. Luna F. Yrigoyen. Buenos Aires, 1954, р. 13, 12.
      3. Rock D. Politics in Argentina. 1890 - 1930. The Rise and Fall of Radicalism. Cambridge, 1975, р. 52.
      4. Galvez M. Vida de Hipóito Yrigoyen. Buenos Aires, 1973, р. 70.
      5. Yrigoyen H. Pueblo y gobierno, t. II, р. 120 - 121.
      6. Yrigoyen H. Mi vida y mi doctrina. Buenos Aires, 1984, р. 79.
      7. Ibid., р. 108.
      8. Yrigoyen H. Pueblo у gobiemo, t. II, р. 123 - 125.
      9. Yrigoyen H. Mi vida у mi doctrina, р. 84, 131, 124.
      10. Ibid., р. 125.
      11. Ibid., р. 49, 91, 121.
      12. Ibid., р. 60.
      13. Ibid., р. 50.
      14. Roque A. Poder militar y sociedad politica en la Argentina. Buenos Aires, 1978, р. 138.
      15. Galvez M. Op. cit., р. 211, 220.
      16. Yrigoyen H. Pueblo y gobierno, t. VII, р. 33 - 34.
      17. Foreign Relations of the United States. 1917. Supplement I. Washington, 1931, н. 289; Peterson H. F. Argentina and the United States. 1810 - 1964. New York, 1964, р. 333.
      18. Yrigoyen H. Pueblo у gobierno, t. X, р. 38, 106 - 108, 208 - 211.
      19. League of Nations. The Records of the First Assembly. Plenary Meetings. Geneva, 1920, р. 90 - 91.
      20. Argentina. Congreso nacional. Camara de diputados. Diario de sesiones. 1917, t. II. Buenos Aires, 1917, р. 371 [Diputados].
      21. Diputados 1916, t. IV. Buenos Aires, 1917, р. 2789 - 2790; Diputados. 1919, t. II. Buenos Aires, 1919, р. 615; Diputados. 1921, t. IV. Buenos Aires, 1922, р. 451 - 452.
      22. Argentina. Congreso nacional. Camara de senadores. 1920, t. II. Buenos Aires, 1922, р. 4 - 5 [senadores].
      23. Historia argentina contemporanea, 1862 - 1930, v. 1, sec. II. Buenos Aires, 1963, р. 256.
      24. Yrigoyen H. Pueblo y gobierno, t. IV, р. 292.
      25. Walter R. T. Student Politics in Argentina. New York, 1964, р. 40 - 53.
      26. Kamia D. Entre Yrigoyen e Ingenieros. Buenos Aires, 1957, р. 19.
      27. Yrigoyen H. Mi vida y mi doctrina, р. 50.
      28. Yrigoyen H. Pueblo y gobierno, t. IV, р. 133.
      29. Senadores. 1925, t. II. Buenos Aires, 1926, р. 328.
      30. Российский государственный архив социально-политической истории, ф. 17, оп. 162, д. 9, л. 11.
      31. Там же, ф. 495, оп. 134, д. 176, л. 12.
      32. Sarobe J. M. Memorias sobre la revolucidn de septiembre de 1930. Buenos Aires, 1957, р. 272.
      33. Del Mazo G., Etchepareborda R. La segunda presidencia de Yrigoyen. Buenos Aires, 1983, р. 133.
      34. Galvez M. Op. cit., р. 437 - 438.