Чиняков М. К. Жан де Дье Сульт

   (0 отзывов)

Saygo

О военных заслугах маршала империи Жана де Дьё Сульта, герцога Далматского, его жизни и характере в отечественной литературе сказано немного. Одна из главных причин кроется в том, что он не участвовал в Русской кампании (Отечественной войне) 1812 г., хотя и сражался против русских войск в кампаниях 1805 и 1807 годов. Единственным исключением является недавно вышедшая книга В. Шиканова о маршалах Наполеона, где судьба Сульта рассмотрена вместе с судьбами других маршалов империи. Однако и там биография маршала явно теряется на фоне более громких имен наполеоновского генералитета1. Вместе с тем Сульт занимает важное место среди полководцев Первой империи как один из самых известных "лейтенантов Наполеона" после Л.-Н. Даву и А. Массена. Неслучайно император назвал Сульта "лучшим мастером маневра в Европе"2.

 

С конца XV в. семья будущего маршала империи восходила к буржуазии среднего достатка. Первоначально фамилия предков Жана была Сульц (Soulz). Ее носил, например, негоциант Пьер Сульц, живший во второй половине XV в. и Арно Сульц (1500 - не ранее 1554 г.), - муниципальный чиновник, ставший протестантом. Лишь только Жан Сульц (умерший в 1719 г.) стал писать свою фамилию как Сульт (Soult). По другим сведениям, фамилия маршала произносилась как Со или Сольт (Sault).

 

Дед маршала, Жан Сульт, в 1724 г. купил должность королевского нотариуса и адвоката в городке Сент-Аман-Ла-Бастид (провинция Лангедок); в 1724 - 1726 гг. исполнял должность сборщика тальи3. В 1765 г. его старший сын, тоже Жан, женился на Мари-Брижит де Гренье де Лапьер (1743 - 1834), - потомке ветви известной дворянской семьи. 29 марта 1769 г. у четы Сульт появился второй ребенок, мальчик - будущий маршал. Как свидетельствует современный французский исследователь Н. Готтери, автор фундаментальной биографии маршала, запись в церковной книге гласила о том, что будущий герцог Далматский записан под именем Жан де Дьё Сульт (четыре поколения Сультов носили имя Жан). Никакого второго имени "Никола" не зарегистрировано. Вместе с тем современные французские справочники (в т.ч. крупнейший словарь генералов и маршалов Франции конца XVIII - начала XIX века французского ученого Ж. Сие), равно как и современные отечественные энциклопедические издания, до сих пор присваивают маршалу имя Никола-Жана, хотя даже словарь, изданный при жизни Сульта, называл его именно как Жан де Дьё4.

 

Всего у маршала было три брата и две сестры: Мари Сульт (1765 - ?); Пьер-Бенуа (1770 - 1843), будущий адъютант маршала, барон империи и дивизионный генерал; Жан-Франсуа (1771 - 1823) - консул в США; Софи (1773 - 1854) и Антуан-Луи (1775 - ?). Потомство от них оставила только Мари, но оно угасло в 1906 году.

 

Жан Сульт-старший стремился дать старшему сыну образование, соответствующее достаточному положению в обществе. Однако в 1772 г. отец будущего маршала скончался, оставив супруге долги и шестерых детей. Жан де Дьё учился без всякого интереса, используя малейший повод, чтобы прогулять занятия.

 

Однажды подросток обнаружил в родном доме чиновников для взимания тальи с его матери. Чтобы ее уплатить семье требовалось продать имущество. Тогда вместе со своим товарищем Жан отправляется на заработки, и в замке Ларамберг, где находился капитан-вербовщик из пехотного полка, записался рядовым в пехоту. Поставив подпись под контрактом, Жан возвратился домой и отдал свой аванс (10 экю) матери для уплаты тальи5. Позже маршал гордо вспоминал: "В феврале 1785 г. мне не было и 16 лет, когда я решил исполнить мечту своего детства - служить в армии"6.

 

Как бы то ни было, 16 апреля 1785 г. Жан стал рядовым Королевского пехотного полка (с 1791 г. 23-й пехотный полк). В июне 1787 г. Сульт получил капральские нашивки. Про будущего маршала говорили, что он ужасно любил изучать уставы7. Вскоре военная служба наскучила Сульту, и в чине капрала Сульт оставил Сен-Жан д'Анжели, где квартировал полк, решив освоить профессию булочника (пекаря).

 

Великая Французская революция и последующая полоса революционных войн способствовали карьере Сульта. Он вернулся в армию, в марте 1791 г. став капралом-фурьером, в июле - сержантом, в январе следующего года - инструктором в чине суб-лейтенанта в роте гренадер 1-го батальона волонтеров Верхнего Рейна. В этом же батальоне в июле 1792 г. его назначили батальонным начальником штаба. На этом посту Сульт прошел хорошую школу управления войсками. Будучи маршалом, Сульт вспоминал: "Обычно меня назначали командовать батальоном, и тогда все офицеры выполняли мои приказы, словно я был не начальником штаба батальона, а его командиром... Конечно, командир батальона имел авторитет среди солдат, но ему не хватало пока умения командовать войсками. ... Я также не мог похвастаться большим опытом, но мне больше доверяли"8.

 

В боях при Оберфлерсхайме и Уберфельшайне в марте 1793 г. он зарекомендовал себя как хладнокровный и отважный офицер. Именно в этот период Сульт получил известность не только как смелый солдат, но и как оратор: он обратился к жителям немецкого города Лайман (Баденское герцогство) с призывом объединиться с французами для создания "непреодолимого препятствия на пути наглых аристократов, осмелившихся ввергнуть в бездонную пучину счастливую систему социального равенства, основанную на правах человека"9.

 

В декабре 1793 г. командующий Мозельской армией Л.-Л. Гош назначил недавно произведенного в капитаны Сульта начальником штаба левого фланга армии. При преемнике Гоша Журдане (будущий маршал Наполеона), в январе 1794 г. Сульт оказался начальником штаба при Лефевре (другой будущий маршал), командовавшего авангардом Мозельской армии, в мае - штабным бригадным командиром (полковником штаба) дивизии того же Лефевра. В составе этой дивизии Сульт принял участие в победоносном для республиканской Франции сражении при Флерюсе (26 июня 1794 г.), когда была устранена угроза вторжения во Францию австрийцев. Отряд бригадного командира Сульта остановил неприятеля на своем участке, позволив Ф.-С. Марсо перегруппировать остатки дивизии10. Бой был невероятно ожесточенным: под Сультом было убито пять лошадей. После победы Лефевр не забыл отважного офицера, и 11 октября 1794 г. Сульт получил эполеты бригадного генерала.

 

Во время походов и боев в Германии, в начале 1796 г., он разместил свою штаб-квартиру в Золингене, в доме у некоей вдовы Берг. Поскольку Сульту приходилось общаться с хозяевами не зная немецкого языка, то ему помогала одна из дочек хозяйки - Луиза, единственная в семье говорившая по-французски. Это общение закончилось тем, что 27-летний Сульт 27 апреля 1796 г. женился на 25-летней Луизе Берг (1771 - 1852), которая принесла ему богатое приданое. Всего у супругов родилось три ребенка: Наполеон-Эктор (1802 - 1857), Гортензия (1804 - 1862) и Каролина (1817, умерла в младенчестве). Титул герцога Далматского угас со смертью сына Сульта, не оставившего мужского потомства, но внук маршала по линии Гортензии, т. е. племянник Наполеона-Эктора по женской линии, Пьер де Морней, в 1858 г. добился его восстановления. К детям Сульт относился с любовью: переписывался с ними, интересовался их успехами и достижениями. С Пиренейского полуострова, откуда он отправлял Луизе вместе с бутылками хереса полотна испанских и итальянских художников, маршал присылал подарки детям: Наполеон-Эктор получил от отца породистого коня по кличке Гвадалаквир, а Гортензия - попугайчиков.

Nicolas_Jean_de_Dieu_Soult.jpg

 

Marechal-soult.jpg

 

Minist%C3%A8re_Soult.jpg

 

Супруга Сульта была боевой женщиной. После сражения при Дрездене (1813 г.) Наполеон отдал распоряжение маршалу убыть в Испанию. Однако, уверяя императора в своей готовности, Сульт не уезжал. Как вспоминал император на Св. Елене, "он умолял меня прежде всего поговорить с Луизой, которая не отпускала его". Разгневанная Луиза, узнав о приказе Наполеона, тут же бросилась к императору, громогласно заявив о том, что она не отпустит мужа в Испанию, поскольку он всей своей службой давным-давно заслужил отдых и покой. "Мадам, я не намерен выслушивать ваши претензии, тем более вы не моя супруга", - резко ответил Наполеон, и мадам Сульт мгновенно замолчала11. Не удивительно, что Наполеону, не терпящему вмешательство женщин в военное дело и политику, этот брак был не по душе. Тем не менее, Сульт был редким из маршалов, который имел только одну жену.

 

В конце 1798 г. против республиканской Франции сформировалась новая, вторая коалиция. Союзники предполагали вторгнуться в страну с двух сторон - с севера и юга. С этой целью в августе 1799 г. в Голландии высадился англо-русский экспедиционный корпус, а в Северную Италию прибыли русские войска, которые должны были взаимодействовать с австрийцами под общим командованием фельдмаршала А. В. Суворова.

 

Кампания 1799 г. для бригадного генерала Сульта началась в составе Майнцской армии Журдана, где Сульт служил в дивизии Лефевра. 20 марта он отважно участвовал в боях против "красных плащей" - так французы называли хорватов, которых опасались больше самих австрийцев, поскольку хорваты никогда не брали пленных и сражались с небывалой смелостью. Сульт защищал деревню Острах (20 - 21 марта) и лично со знаменем в руках неоднократно ходил в атаки, воодушевляя бойцов. По приказу Журдана Сульт заменил раненого Лефевра на его посту, и 21 апреля 1799 г. получил эполеты дивизионного генерала - высшего чина во французской армии (чин маршала был отменен Конвентом 21 февраля 1793 г.). Теперь он стал командиром дивизии в Дунайской армии, которая вместе с Гельветической (Швейцария) находилась под общим командованием дивизионного генерала Массены.

 

В сентябре 1799 г. началась кампания Массены против русско-австрийских войск, в которой участвовал и 30-летний генерал Сульт, разбивший войска австрийского генерала Д. Хотце в сражении при Линте (25 - 26 сентября). Французам достались 3000 пленных, 20 пушек и вся австрийская флотилия на Цюрихском озере; самого Хотце, погибшего в бою, Сульт похоронил с воинскими почестями. Значение побед Массены и действовавшего под его командованием Сульта трудно переоценить. Не случайно Массена с явным удовлетворением сообщал в Париж: "Я должен воздать должное генералу Сульту, который умело и успешно исполнил поставленные перед ним задачи"12.

 

Конец 1799 г. ознаменовался важным событием во внутренней политической жизни Франции, оказавшим влияние на дальнейший ход исторических процессов не только в этой стране, но и во всей Европе - приходом к власти генерала Бонапарта. Однако смена политического режима во Франции не означала окончание войны со странами второй коалиции. Хотя угроза вторжения во Францию иностранных войск была ликвидирована, опасность военного поражения Франции еще существовала.

 

В начале апреля 1800 г. Сульт по настоянию Массены стал командующим правым крылом его армии в Италии. Однако при вторжении 100-тысячной Лигурийской армии австрийского генерала М. Меласа Массена допустил ряд ошибок, и часть его армии оказалась заперта в Генуе (апрель - июнь 1800 г.); Сульт стал правой рукой главнокомандующего. Во время обороны Генуи Сульт вписал самые славные страницы своей военной карьеры. Невзирая на крайнюю нехватку боеприпасов, Сульт совершал частые и успешные вылазки. 11 мая он захватил полторы тысячи пленных, продовольствие и с триумфом, под звуки военного оркестра, возвратился в город. Сульта встречал Массена, который на глазах всего гарнизона обнял смелого генерала.

 

Окрыленный успехом, Сульт продолжал действовать; новая атака была предпринята через два дня, 13 мая. Две колонны французских войск выдвинулись в направлении селения Монтекретто, которое было быстро захвачено. Именно тогда Сульт и получил единственное серьезное ранение за всю свою карьеру - пулевое ранение в ногу. Неприятель нажимал, как никогда, и французам пришлось отступить. "Солдаты хотели меня унести с собой, но наши ноги скользили по мокрой земле крутых горных склонов, и я понял, что со мной они далеко не уйдут... Я приказал солдатам оставить меня и отдал им свою шпагу, которую они должны были передать Массене"13. Вместе с раненым Сультом остались его адъютанты - его младший брат эскадронный командир Пьер-Бенуа и лейтенант Э. Юло (оба останутся его адъютантами до получения генеральских званий). 13 мая 1800 г. Сульт попал в плен. Итальянская кампания для Сульта и его товарищей завершилась, свободу они увидят только после победы Бонапарта при Маренго (14 июня 1800 г.).

 

В сентябре этого же года Первый консул назначил Сульта военным губернатором Пьемонта, где тот навел порядок, быстро договорившись с наводившими ужас на окрестности Barbets (местных горцев), убедив их в прекращении борьбы. После заключения Люневильского мирного договора с Австрией (февраль 1801 г.) Сульт отправился в Неаполитанское королевство, где энергично взялся за обустройство военно-морской базы. По Амьенскому миру с Англией (март 1802 г.) генералу после 13-месячного пребывания в г. Таранто пришлось вывести войска с территории королевства.

 

После окончания войны со второй коалицией, в июне 1802 г., Сульт с супругой впервые приехал в столицу, где встретил друзей (Лефевра, А.-Э. Мортье), а Массена познакомил его с Первым консулом, дав Сульту лучшие рекомендации. 4 марта 1802 г. 33-летний Сульт был назначен одним из четырех генерал-инспекторов (генерал-полковников) Консульской гвардии. Когда у Сульта родился первенец, нареченный Наполеоном-Эктором, свидетелями его рождения стал Первый консул с супругой, а в декабре мальчика крестил кардинал Ж. Капрара (вместе с сыном Луи Бонапарта и дочерьми Жозефа Бонапарта, А.-Ж. Савари и Ж.-А. Жюно).

 

19 мая 1804 г. - день высшей степени признательности от Первого консула, ставшего императором французов: 35-летний Жан де Дьё Сульт, сын нотариуса, стал маршалом империи! Имя Сульта в т.н. первом списке маршалов значилось на восьмом месте, после Журдана и Массены, но выше Лефевра. 2 февраля 1805 г. Сульт стал кавалером высшей степени ордена Почетного легиона, оставаясь на посту генерал-инспектора уже императорской гвардии.

 

По отношению к Наполеону Сульт постоянно будет придерживаться лояльной позиции, не занимаясь интригами. Если некоторые маршалы позволяли себе критически оценивать Бонапарта и проявлять недовольство его амбициями (как Массена или Ожеро), Сульт целиком и полностью находился на стороне императора. Впрочем, подобное поведение не было удивительным - Сульт обладал поразительной способностью приветствовать новую власть столь же восторженно, как предыдущую. Сульт не забывал льстить императору при удобном случае. Из-за этого накануне Аустерлица он вызвал гнев Ланна, бросившего в адрес Сульта фразу: "Вы презренное ничтожество!"14. С другой стороны, мадам К.-Э. Ремюза, бывшая придворная дама супруги Бонапарта Жозефины, утверждала, что маршал был склонен к проявлению амбиций: "Он всегда перечил повелителю и оспаривал его доводы"15. Но даже если Сульт когда-либо и осмеливался возражать императору, необходимо заметить, что подобное поведение не являлось главной чертой его характера.

 

После 1802 г. Наполеон готовился к вторжению в Англию, собрав войска в Булонском лагере, ставшим колыбелью для Великой армии. В августе 1805 г. военный лагерь Сент-Омер, которым с августа 1803 г. командовал Сульт, был преобразован в IV армейский корпус Великой армии. Этим корпусом маршал будет командовать вплоть до 1807 года. На новом посту Сульт, ровесник императора, проявлял невиданную энергию. Строки воспоминаний его адъютанта генерала графа Сен-Шамана красноречиво свидетельствуют: "Сульт принял меня в своем кабинете, где мне приходилось работать в течение многих часов в день, даже ночью... Я проникся глубоким уважением к своему начальнику, который, невзирая на молодость, пренебрегал отдыхом и удовольствиями, постоянно вникая в самые мельчайшие детали военной службы. Изо дня в день маршал инспектировал войска или присутствовал на строительстве военных объектов, ... три раза в неделю летом он заставлял войска маршировать более 12 часов в день!"16. К тому же Сульт вел спартанский образ жизни, проживая в примитивном домике, построенным практически из одной соломы; один из французских военных историков остроумно назвал эту лачугу "хижиной, похожей на хижину дикаря"17. Рабочим кабинетом маршала служила комната круглой формы с большим столом посередине в окружении складных стульев.

 

Сульт был чрезвычайно серьезным человеком: никто не видел, чтобы он смеялся или пел. Вместе с тем, он вызывал симпатию окружающих характерными строгими и мужественными чертами, высоким ростом (178 см); хотя не всем был приятен его взгляд. "Маршал имел от природы натуру очень энергичную, но вместе с тем скрытное и жестокое выражение лица. Его взгляд, совершенно необычный для меня, не мог выражать ничего, кроме как того, что на латыни именуется Torvus (Torvus (лат.) - косой, угрожающий (о взгляде). - М. Ч.)" - свидетельствует мадам де Шатенэ18.

 

По отношению к своим войскам Сульт проявлял невиданную строгость и жесткость, имея прозвище "Железная рука"; даже сам император как-то раз не выдержал и упрекнул Сульта за его суровый нрав, на что маршал ответил: "Кто не вынесет трудностей и тягот, которые я и сам разделяю ежедневно вместе с моими солдатами, отправятся обратно в казармы и избавят меня от лишних хлопот. Остальные пойдут со мной до конца и завоюют весь мир"19. И маршал доказал справедливость собственных слов. Когда началась Австрийская кампания 1805 г., Наполеон совершил знаменитый бросок от Ла Манша до Рейна, преодолев за 28 дней около 600 км: среди семи корпусов, входивших в Великую армию, только два преодолели этот путь без дезертиров и отстающих - IV корпус Сульта и III корпус Даву. Наполеон по достоинству оценил их высокую подготовку.

 

В сражении при Аустерлице IV корпусу была поставлена задача - нанести удар по центру вражеской позиции и занять Праценские высоты, в то время как Даву будет оттягивать на себя силы атакующего противника. В 7 час 30 мин утра Наполеон получил донесение от Даву, что союзники обходят его, и обратился к Сульту: "Сколько вам нужно времени, чтобы занять эти высоты вашими дивизиями?" "Двадцать минут", - последовал спокойный ответ. "В таком случае, подождем еще четверть часа"20. Вскоре Сульт нанес мощный удар дивизией Сент-Илера по Праценским высотам, сбив русские полки и отразив контратаки австрийцев. 4-я союзная колонна русского генерала М. А. Милорадовича и австрийского генерала И. К. Коловрата перестала существовать. Трофеями дивизий Сульта стали 40 знамен, 120 пушек и множество пленных. После победы Наполеон, удовлетворенный действиями маршала, признал его "лучшим мастером маневра в Европе", на что Сульт с явным подобострастием ответил: "Если ваше величество так утверждает, я верю в это"21.

 

В следующем году Сульту довелось участвовать в кампании против Пруссии. Во главе того же IV корпуса он сражался при Йене (14 октября 1806 г.), действуя на правом фланге французских сил. Под руководством Наполеона маршал по-прежнему действует смело и решительно, удивляя всех высокой маневренностью: с 7 по 15 октября его корпус прошел 385 км, почти 26 км в день22. После разгрома прусской армии маршал вместе с Бернадоттом и Мюратом успешно преследовал остатки вражеских войск Г. Л. Блюхера, заставив капитулировать противника у Любека (7 ноября). Однако война продолжалась - на помощь Пруссии спешили союзные ей русские войска. Началась кампания 1807 г., в которой Сульт участвовал также активно. Однако, в самых кровавых сражениях кампании - при Прёйсиш-Эйлау (7 - 8 февраля) и при Хайльсберге (10 июня) Сульт понес большие потери, не достигнув значительных результатов.

 

После Тильзитского мира (июль 1807 г.) Сульт вернулся во Францию. Наполеон, покорив Пруссию и заключив мир с Россией, торжествовал победу и награждал своих соратников; от него не отставали зависимые от него правители, желавшие польстить Бонапарту. 29 июня 1808 г. Наполеон даровал Сульту титул герцога Далматского; в это же время маршал стал кавалером баварского, испанского и шведского орденов (в 1830-е годы он будет удостоен орденов Бельгии, Бразилии и Греции).

 

После установления Континентальной блокады взоры Наполеона обратились к Испании, и в 1808 г. он сменил короля Испании Карла IV на Хосе I (Жозефа Бонапарта). Вопреки мнению Наполеона, привыкшего кроить карту Европы по собственному желанию, его дела по ту сторону Пиренеев пошли не по задуманному плану. Страна разделилась на две части: представители высшей власти и часть генералов встали на сторону французов, подавляющая часть испанской армии и общества - на сторону патриотов.

 

В октябре 1808 г. Сульт получил предписание императора возглавить II корпус французских войск на Пиренейском полуострове. Началась 5-летняя испано-португальская эпопея Сульта (с октября 1808 по апрель 1814 г., с перерывом на март-июнь 1813 г.), которая удалила предприимчивого маршала от главного театра военных действий с участием императора. Австрийская (1809), Русская (1812), Французская (1814) - эти важные кампании периода Наполеоновских войн будут проходить без него. Важнейшими противниками Сульта теперь станут англичане, не считая испанцев и португальцев.

 

Начало новой кампании (Галисийской) в 1808 г. оказалось для герцога Далматского удачным. 8 ноября он прибыл в Галисию и вступил в должность командира II корпуса, а через два дня уже приступил к активным действиям: захватил испанский город Бургос, изгнал англо-испанские войска из нескольких городов, захватив большие запасы продовольствия, и фактически открыл дорогу основным силам во главе с Наполеоном.

 

После взятия Мадрида в декабре война не окончилась. Английские войска с генералом Дж. Муром, находившиеся на территории Испании, действовали на французских коммуникациях. Наполеон решил разбить их, завершив тем самым завоевание Испании, и двинулся на Мура. Англичане с остатками испанских войск отступили в Галисию. Император бросил за ними Сульта и Нея. Как в 1806 г. Сульт упорно преследовал пруссаков, так же упорно он преследовал англичан: за 14 дней (в т.ч. три дня отдыха) французы прошли 315 км, т.е. почти 29 км в день. Англичане прозвали маршала "Проклятым герцогом" ("Duke of Damnation").

 

Отступая, Мур сумел оторваться от преследования и 11 января прибыть в Корунью. На следующий день к городу подошли французы. Зная решимость британцев, Сульт осторожничал, подтягивая подкрепления. 17 января разгорелось упорное сражение, которое для Мура стало последним: он получил смертельное ранение в плечо осколком артиллерийской гранаты. Бросив тело главнокомандующего, и перебив свыше 800 лошадей на пляже, тем не менее, его войска сумели сесть на корабли. В знак уважения к погибшему противнику Сульт воздвигнул памятник на могиле британского полководца23.

 

Поражение экспедиционного корпуса Мура вызвало уныние на берегах "туманного Альбиона". Былой "пиренейский энтузиазм" у англичан заметно угас. Однако утверждать, что, разгроми Наполеон англичан, он одержал бы внушительную победу и заставил бы английский парламент отказаться от вотирования дальнейших расходов на войну против наполеоновской Франции, представляется более чем поспешным и неверным. Соперничество между Лондоном и Парижем являлись смертельной схваткой между этими двумя державами, цель которой состояла в господстве над Европой, а значит и над миром. Никакие поражения никогда не заставили бы англичан отказаться от военного противостояния с Францией, ибо от этой борьбы зависела дальнейшая судьба и самое существование Англии. Ставка в этой борьбе была больше, чем жизнь тысяч солдат в красных мундирах - солдат, которые носили яркое прозвище "подонков нации", а дисциплина среди них поддерживалась розгами.

 

21 января 1809 г., в Валладолиде, маршал получил очередной боевой приказ, - император решил захватить Португалию, - Виктор должен был двигаться прямо на Лисабон с востока, Сульт - с севера, вдоль побережья, захватить Брагу, Опорту (Порту) и войти в Лисабон. По расчетам императора Сульту надлежало занять город к 5 февраля, и соединиться в португальской столице с Виктором к 16-му.

 

С первых же дней вторжения яростное сопротивление оказали португальцы, сражавшиеся до последнего человека, и испанцы, которых Сульт загнал сюда из Галисии. После упорного штурма, с трудом преодолевая баррикады на городских улицах, 29 марта Сульт занял Опорту. "До сих пор наши войска действовали по законам войны. Город и жителей не трогали. Но, возвращаясь, возбужденные, после штурма епископского дворца, наши солдаты увидели на большой площади три десятка своих товарищей, которых португальцы захватили накануне. Им вырвали глаза, язык, изуродовали с жестокостью, достойной каннибалов!.. И большинство этих несчастных французов были еще живы!.. При виде такой жестокости солдаты думали уже только о мести. Начались ужасные репрессии, которые маршал Сульт, генералы, офицеры и более спокойные солдаты с трудом остановили"24.

 

После захвата Опорту Сульт остановил продвижение на Лисабон, оставаясь в городе свыше месяца. Задержка в наступлении оказалась значительной, но у Сульта были и весомые причины: усталые войска, наличие 80 тыс. горожан, готовых взбунтоваться, необходимость подтянуть подкрепления, отсутствие коммуникаций и связи с Виктором25.

 

Тем временем в апреле 1809 г. в Лисабон прибыл генерал Уэлсли, будущий герцог Веллингтон, который направил основной удар против корпуса Сульта. Английские войска быстро форсировали реку Дуэро (Дору) в период разлива, которую маршал считал непреодолимым препятствием, и легко сбили слабые неприятельские заслоны. Не вступая в бой, французы тут же отступили, а командующий британскими войсками сел за обед, приготовленный для Сульта.

 

Однако англичанам не удалось уничтожить армию герцога Далматского. Повторилась ситуация конца 1808 - начала 1809 года, но с точностью до наоборот: теперь преследовали англичане, а французы отступали, и в не меньшей спешке. Несмотря на неожиданный успех противника, Сульт подтвердил реноме "лучшего мастера маневра в Европе" и спас армию. Но какой ценой! Ему пришлось бросить пушки, обозы, больных, раненых. К тому же маршал перенес практически на ногах тяжелейший приступ лихорадки.

 

Шестнадцатитысячное войско в течение восьми дней двигалось наикратчайшим маршрутом через горную местность, при нехватке пищи, боеприпасов, под сильными проливными дождями, проходя по 25 км в день. По словам Сен-Шамана, "маршал, безостановочно шагая вдоль колонн, выказал небывалую твердость характера и присущую военному человеку энергию. Он поднимал боевой дух у солдат и находил небывалые внутренние резервы, о существовании которых у него никто не подозревал"26. Тем не менее, итог второй Португальской кампании оказался плачевным: Сульт проиграл ее. Примечательно, что репутация маршала, несмотря на поражение, ничуть не пострадала, - несмотря на тяжелые обстоятельства, он сумел сохранить ядро армии27. Император продолжал доверять Сульту: 12 июня вышел его приказ о подчинении Сульту трех корпусов, двумя из которых командовали маршалы Мортье и Ней. Особенно большое недовольство этим проявил Ней, которого вскоре пришлось отозвать во Францию.

 

К португальскому периоду жизни Сульта относится история о, якобы, имевших место попытках маршала надеть корону Португалии. Французский биограф маршала Готтери опровергает данную версию28. Самый известный источник о претензиях Сульта на корону Португалии - мемуары умершего в 1846 г. генерала П.-Ш. Тьебо, изданные его родственниками после смерти маршала. Источник сомнительный и ненадежный. Неосведомленность Тьебо налицо: во-первых, он не был с Сультом в Португальскую кампанию 1809 г.; во-вторых, он говорил о Сульте как о претенденте на корону Португалии под именем Николая I (хотя маршала звали Жан де Дьё). Все обвинения в адрес Сульта покоились на слухах29.

 

Единственное в действительности существующее доказательство увлечения Сульта короной Португалии - циркуляр начальника штаба II корпуса генерала Э.-П. Рикара от 19 апреля 1809 г., направленный дивизионным генералам корпуса с призывом поддержать действия маршала. Копия этого документа была доставлена военному министру в Париж. В документе говорилось, что городская администрация Браги и других португальских городов по собственной инициативе направила делегации к Сульту, дабы выразить желание навести порядок с целью умиротворения населения, а также, чтобы сам император создал систему правления, отвечающую его интересам и интересам населения. "В ожидании решения его величества, его высокопревосходительство герцог Далматский покорнейше сообщает, что он возьмет в свои руки все полномочия гражданской власти, а также будет представлять суверена и облачаться во все атрибуты верховной власти. Со своей стороны, народ, изъявивший желание быть верным его высокопревосходительству, клянется поддерживать его начинания, а также защищать жизнь его и благосостояние против всех его врагов, в том числе против мятежников из других провинций вплоть до полного подчинения (французами. - М. Ч.) королевства"30. Далее начальник штаба от имени маршала отрицал какие-либо амбиции. То же самое Сульт сообщил лично императору 30 и 31 мая 1809 года.

 

26 сентября того же года Наполеон, находившийся в Австрии, написал герцогу Далматскому небольшое послание: "Кузен мой, я недоволен вашим поведением. Мое недовольство основано на основании распоряжения вашего начальника штаба... Это распоряжение - настоящее преступление, которое вынуждает меня, несмотря на мою привязанность к вам, рассматривать его как оскорбление его величества (т.е. Наполеона. - М. Ч.) и, если вы действительно намереваетесь присвоить себе всю верховную власть, я должен полагать вас виновным в посягательстве на мою власть. ... Как вы могли думать, что я соглашусь дать вам возможность править от чьего бы то ни было имени кроме моего? ... Вы роете подкоп под фундамент моей власти". Зато в последнем абзаце император внезапно меняет тон послания: "Однако я должен выказать вам свое доверие (выделено мной. - М. Ч.). Я прекрасно помню о том, что вы сослужили мне прекрасную службу при Аустерлице и при других обстоятельствах, что, в конечном счете, и возымело верх. Я забуду прошлое, и надеюсь, что это вам послужит хорошим уроком на будущее"31.

 

Наполеон в тот же день, 26 сентября 1809 г., приказал военному министру А.-Ж. Кларку передать Жозефу, что "Сульт должен командовать всеми маршалами, находящимися в Испании, и, в случае необходимости, Сульт вправе взять под свое командование один или два корпуса, и предпринять активные действия по уничтожению неприятеля"32. В январе 1810 г. Наполеон в личном послании к мадам Сульт засвидетельствовал уважение к ее супругу, - знак удовлетворения службой маршала.

 

Не секрет, что Сульт, как и некоторые другие маршалы, был слаб к деньгам и славе. При этом, все Сульт понимал, что Мюрат превратился из великого герцога Бергского и Клевского в короля Неаполитанского (15 июля 1808 г.) лишь будучи венценосным родственником. Одним словом, если даже Сульт действительно мечтал о короне Португалии, вряд ли он стал бы предпринимать реальные шаги в этом направлении.

 

После катастрофы в Опорту Сульт прибыл в Галисию, где с января 1809 г. "царствовал" Ней; отношения между собратьями императора по оружию не отличались приязненностью. Более того, если верить воспоминаниям английского офицера, в день встречи между Сультом и Неем их беседа приобрела характер ссоры: Ней осыпал Сульта многочисленными оскорблениями и обвинениями, и, в конце концов, со словами "Подлец! Защищайся!", вытащил шпагу из ножен. Маршалы фехтовали, и неизвестно, чем бы все закончилось, если бы не вошел генерал Д.-М. Матье де Сен-Морис, который сумел их разъединить33.

 

Победа Наполеона над Австрией в 1809 г. не принесла мир на полуостров. Борьба французов против англо-испано-португальских войск продолжалась. 16 сентября Сульт сменил Журдана на посту начальника штаба Арагонской армии и одержал очередную победу над испанцами при Оканье (19 ноября). В тот день испанцы потеряли 18 тыс. солдат, 600 офицеров и 30 орудий; французы - около 2 тыс. человек. Чуть позже победители захватили весь вражеский обоз, в т.ч. 45 орудий и 26 тыс. пленных. Без участия императора в кампании Сульт упрочил Жозефу на троне короля Испании.

 

В целом кампания 1809 г. в Испании закончилось для французов удачно, и, в частности, благодаря действиям Сульта. Воодушевленный победами французов, Жозеф ринулся на юг. Первоначально военные действия развивались в пользу французов, занявших без сопротивления в январе 1810 г. Кордову и Гренаду, но Кадис, временная столица непокоренной Испании, остался в руках испанцев. Разгром англичан, который Наполеон планировал на 1810 г., не удался. Третья Португальская экспедиция также закончилась поражением французов.

 

Действиям Сульта, назначенного 14 июня 1810 г. командующим французскими войсками в Андалузии, сопутствовал успех: 11 марта он взял Бадахос - город в Западной Испании, позволяющий контролировать испано-португальскую границу. Однако 16 мая маршал проиграл сражение при Альбуэре с англо-испанскими войсками под командованием генерала У. Карра, виконта Бересфорда, отойдя на Севилью. Впрочем, англичане понесли большие потери. Веллингтон по этому поводу воскликнул: "Еще одно такое сражение уничтожит нас!"34.

 

В июне 1811 г. армия Сульта соединилась с армией Мармона, что заставило Веллингтона отступить. Однако в дальнейшем мнения маршалов на ход военных действий разделились - Сульт решил спасать Севилью с Гренадой и ушел от Мармона, который, в свою очередь, перешел к пассивным действиям, упустив шанс нанести удар по Веллингтону силами двух армий.

 

В начале 1812 г. англичане взяли Сьюдад-Родриго (январь), открыв дорогу в Северную Испанию, и Бадахос (апрель), что позволило взять под контроль Западную Испанию. Узнав о взятии Бадахоса, Сульт пришел в дикую ярость, переколотив всю посуду в доме. Веллингтон, со своей стороны, захватив стратегическую инициативу, при Саламанке (Арапилах) разбил армию Мармона (22 июля), и 12 августа вошел в брошенный Жозефом Мадрид.

 

Вторую половину августа и начало сентября Сульт действовал на британских коммуникациях, делая вид, что покидает Андалузию, в то время как Жозеф действительно просил этого. Но Сульт преследовал только одну цель - заставить Веллингтона разделить свои силы35.

 

Противоборство Сульта с Веллингтоном в 1812 г. закончилось в пользу первого. Веллингтону, находящемуся в центре страны, пришлось выбирать: либо наступать, подвергая армию фланговым ударам, либо, бросив столицу, срочно уходить. Победитель Мармона допустил серьезную ошибку - он разделил силы, направившись к Бургосу, но гарнизон выстоял, а Сульт объединился с Жозефом. В итоге в 1812 г. англичане были отброшены из Испании.

 

К кампании 1812 г. относится любовная история маршала. Сульт вместе с маршалом Виктором нашли себе двух хорошеньких сестер из Севильи, которых содержали за собственный счет; армия иронически называла их любовниц "маршальшами". Муж старшей был полковником испанской армии, младшая "еще пользовалась свободой". Последняя и была пассией Сульта. Она бежала вместе с французами и в декабре 1812 г. родила маршалу ребенка (о его судьбе ничего не известно). Впрочем, она была не первой любовницей Сульта. Еще в 1800 г., в Турине, он давал "много красивых балов, перемежавшихся с ужином", устраиваемых в честь одной певицы, "встревожившей его сердце"36.

 

В марте 1813 г. по приказу Наполеона Сульт прибыл из Испании и в апреле возглавил Старую гвардию, а в мае - свой бывший IV корпус. Однако, узнав о серьезном поражении Журдана от Веллингтона при Виттории (21 июня), Наполеон срочно направил Сульта в качестве генерального наместника Испании (титул, который был присвоен только Мюрату перед провозглашением королем Испании Жозефа Бонапарта) с огромными полномочиями: в подчинение Сульту переходили не только армейские части, но и гвардейские, включая союзнические испанские части; Сульту разрешалось самому выбирать генералов для новой армии в Испании. Маршал отбыл в Испанию инкогнито, под именем одного из своих адъютантов. Герцогу Далматскому предписывалось удержать Северную Испанию от вторжения закаленной в боях 90-тысячной англо-испано-португальской армии Веллингтона37. На Сульта император делал большую, можно сказать, последнюю, ставку. 12 июля Сульт прибыл в Байонну.

 

В кратчайшие сроки Сульт провел работу по реорганизации войск, сформировав 70-тысячную армию, получившую название Пиренейской: навел дисциплину, обеспечил войска своевременной доставкой продовольствия и боеприпасов, уменьшил количество обозов, изгнал из армии офицерских слуг, жен и любовниц солдат и офицеров. Затем, располагая 18-летними солдатами, в период с июля 1813 г. по апрель 1814 г. он с успехом оперировал против Веллингтона, несмотря на количественное и качественное превосходство англичан. Однако, в итоге герцог Далматский оставил Испанию.

 

Удаленность от основного театра военных действий помешали Сульту быть в курсе дел, происходивших в Париже. 10 апреля 1814 г. - когда император уже четыре дня перестал быть таковым - герцог Далматский дал Веллингтону последние сражение под Тулузой. Несмотря на поражение, войска Сульта, устоявшие практически на всем протяжении позиций, оставили Тулузу, а британцам по-прежнему не удалось уничтожить войска маршала. Позднее (в сентябре 1835 г.) Веллингтон оправдывал Сульта, обвиняемого в том, что он сражался, имея в кармане текст отречения императора38. Действия Сульта получили высокую оценку императора: в 1816 г. "пленник Европы" на Св. Елене о действиях маршала скажет: "Кампания Сульта в Южной Франции была превосходна"39.

 

Первая Реставрация обошлась мягко с наполеоновскими маршалами, в том числе и с Сультом. Он получил титул пэра Франции, командорскую степень ордена св. Людовика и возглавил 13-й военный округ. 3 декабря Людовик оказал маршалу высокую честь, назначив его военным министром. На этом посту Сульт действовал энергично: только с 9 по 30 декабря он разработал и представил королю 25 проектов по разным организационным вопросам.

 

Во времена Реставрации Сульт не изменил себе в отношении власть предержащих: он словно решил доказать всем, что является бульшим роялистом, чем кто-либо из дворян, вернувшихся из эмиграции. В конце 1814 г. он сформировал комиссию для возведения двух монументов в память жертвам-эмигрантам на полуострове Киберон в 1795 году. В январе 1815 г. Сульт в торжественной речи по поводу строительства памятника произнес слова, заставившие покраснеть даже самых ярых монархистов: "Славная смерть вырвала из наших сплоченных рядов в боях за алтарь и французский престол самых невинных жертв христианства, которые... умирали со словами любви к королю и своей родине". Одним словом, "память об этих доблестных рыцарях должна занять подобающее место в наших сердцах и нашей памяти"40.

 

Вместо ревностного республиканца и сподвижника императора герцог Далматский превратился в ярого легитимиста. Знаменитый французский писатель Ф.-Р. Шатобриан поделился своими впечатлениями о маршале во время Первой Реставрации: "Некий глупец рассказывал за столом о жизни Людовика XVIII в Хартвелле (английский замок, в котором будущий король Франции провел последние восемь лет изгнания. - М. Ч.) маршал (Сульт. - М. Ч.) слушал и после каждой фразы приговаривал: "Это войдет в историю!"

 

- "Его Величеству приносили домашние туфли". - "Это войдет в историю!" - В постные дни король выпивал перед завтраком три сырых яйца".

 

- "Это войдет в историю!" Ответы Сульта поразили меня"41.

 

Будучи военным министром маршал не отступил от правил, когда после высадки Наполеона издал приказ (опубликованный в "Монитёре" от 9 марта 1815 г.), раболепство которого возмутило даже роялистов: "Солдаты! Человек, недавно отрекшийся на глазах у всей Европы от узурпированной власти... человек, принесшей нам столько горя, высадился на французскую землю... Наш король, живое воплощение выдающихся добродетелей французских рыцарей, счастливое возвращение которого на нашу родину уже один раз изгнало этого узурпатора, сегодня лично возглавит нас и единственно своим присутствием разрушит все его жалкие козни!"42.

 

Однако даже столь льстивый приказ не снял подозрений с военного министра, и 11 марта 1815 г. Людовик XVIII отправил подозреваемого в силу чрезмерного непостоянства маршала в отставку. Позже Сульт извинялся перед императором, говоря в приказе от 9 мая, уже к императорской армии: "Все усилия нечестивой лиги (т.е. монархий Европы. - М. Ч.) заставят нас соединить воедино интересы нашего великого народа с интересами гения, самые блестящие военные триумфы которого заставляли дрожать вселенную!"43.

 

Во время Ста дней Наполеон крайне нуждался в былых помощниках и поэтому с легкостью простил всех маршалов. "Я знал, что Сульт был верен королю, но все его действия свидетельствовали о расположении ко мне"44.

 

Прибыв в Париж, Наполеон сделал Сульта начальником штаба Северной армии (11 мая) и пэром Франции (4 июня). На новой должности герцог Далматский оказался довольно слабым, оказавшись не в силах заниматься кропотливой работой, что с успехом демонстрировал ранее Бертье. Известно изречение Наполеона, когда он узнал, что для передачи приказа Сульт послал только одного офицера: "Бертье отправил бы двадцать пять человек!"45.

 

Неточные действия начальника штаба Северной армии Сульта внесли путаницу в управление войсками. В ночь накануне сражения при Ватерлоо маршал не издал приказа о дислокации войск, и дивизии занимали позиции на свое усмотрение. Позднее Наполеон говорил: "Сульт не служил мне при Ватерлоо так, как требовалось. Организация его штаба, несмотря на все мои приказы, не была достаточно продуманной. Бертье делал все намного лучше"46. Однако списать поражение Наполеона в Ватерлоо на неповоротливость Сульта будет явно несправедливо. Не только Сульт не оказался на высоте прежних времен, прежде всего - сам Наполеон, звезда которого к лету 1815 г. уже закатилась окончательно.

 

После катастрофы при Ватерлоо Сульт собрал остатки армии в Лаоне, временно возглавив Северную армию. После получения известия о втором отречении он уехал в свои земли, где стал заниматься составлением писем с изъявлением покорности и верноподданнической любви к новой власти. Пытаясь оправдать собственное поведение в Ста днях исключительно любовью к Франции, которой грозила внешняя опасность, Сульт опубликовал специальное послание к королю, не постеснявшись даже заявить: "армия прекрасно знает, что мое недовольство этим человеком (Наполеоном. - М. Ч.) я глубоко хранил в своей душе; армия также прекрасно знает, что хотя я неоднократно выказывал ему усердие и верность, никто ненавидел его тиранию так яростно, как я"47.

 

Но подобные заявления не спасли маршала - его имя находилось в проскрипционных списках, и 12 января 1816 г. Сульту с семьей пришлось уехать из Франции к родственникам жены; сначала в Дюссельдорф, а в начале ноября 1817 г. - в герцогство Берг, в г. Бармен (совр. Вупперталь). В Пруссии отнеслись к маршалу довольно добродушно, а ее король в марте этого же года позволил Сульту проживать в Бармене. Хотя Сульты заняли трехэтажный особняк, жили они довольно скромно, продавая все, вплоть до серебряной посуды, а маршальше пришлось расстаться со своими бриллиантами.

 

28 мая 1819 г. Людовик XVIII, приглядывавший за маршалом даже вне пределов Франции, разрешил герцогу Далматскому вернуться на родину - на тот момент Сульт оставался единственным маршалом империи, которого королевское правительство еще держало на удалении. Правда, и вина Сульта была немалой среди десятка маршалов, присоединившихся к "узурпатору" - из военного министра короля он стал начальником штаба императора.

 

Как только Сульт узнал о разрешении вернуться во Францию, он немедленно собрал вещи и 5 июня 1819 г. отбыл во Францию. Ввиду своего положения прощеного преступника Сульт жил по-прежнему скромно, работая над мемуарами. В начале января 1820 г. его восстановили почти во всех прежних званиях и должностях; 6 июня ему вручили жезл маршала Франции, а в 1825 г. - высший королевский орден Франции Св. Духа. Однако полиция по-прежнему следила за Сультом, особенно после его публичных высказываний в 1823 г. против ввода французских войск в Испанию.

 

После 1815 г. судьба маршалов Первой империи складывалась довольно стандартно: они все оказались не более чем красивыми осколками прошлой славы. Однако среди них нашлись два человека, чьи имена продолжали оставаться на слуху у общественности - прежде всего Гувьон Сен-Сир (организатор военной реформы 1816 г.) и Сульт.

 

Хотя в глазах Бурбонов Сульт по-прежнему оставался подозрительным, преемник Людовика XVIII Карл X милостиво обошелся с маршалом и привлек его к церемонии своей коронации (наряду с Б.-А. Монсеем, Журданом и Мортье), во время которой Сульт держал скипетр. 5 ноября 1827 г. король возвел герцога Далматского в сан пэра Франции, - последнего из маршалов империи. Отныне Сульт заседал в Палате пэров в Люксембургском дворце, выступая, как правило, по военным вопросам. Однако Карл, планируя захват Алжира, не удосужился привлечь Сульта к планированию операции.

 

Сульт одним из первых присоединился к представителю Орлеанской ветви Капетингов Луи-Филиппу I, в отличие, например, от маршала Виктора, сохранившего верность Бурбонам. Луи-Филипп, как и Наполеон в период Ста дней, имел необходимость в громких именах, и назначил его в октябре 1832 г. премьер-министром (с ноября 1830 г. - военным министром). Маршал оказался в новых условиях в неспокойное для Франции время - время катаклизмов (1830 - 1840), когда правительства сменяли друг друга так быстро, что можно было подумать, что он соревнуются между собой, кто быстрее уйдет со сцены.

 

Во время правления Луи-Филиппа (1830 - 1848) и инкарнации наполеоновского культа Сульт стал сдерживать набожность и превратился в необходимый "атрибут" королевских правительств (король словно хотел сделать из Сульта "французского Веллингтона"48). С ноября 1830 г. по сентябрь 1847 г. (с перерывом в июле 1834 г. - мае 1839 г. и в мае-октябре 1840 г.) маршал был трижды председателем Совета министров, трижды военным министром и один раз министром иностранных дел (некоторые должности он совмещал). Поскольку Сульт не обладал данными дипломата, он часто превращался в объект насмешек политиков и политиканов, и в действительности вместо него правили А. Тьер или Ф.-П. Гизо, с которыми Сульт находился в вечной ссоре. Именно Сульт дал прозвище Тьеру "маленький сопляк"49.

 

Во время своего первого правительства (одновременно исполняя обязанности и военного министра), в конце 1832 г. Сульт отправил маршала М. -Э. Жерара во главе 70-тысячной армии на осаду Антверпена. Город был занят войсками голландского короля Вильгельма I, отказывавшегося признать провозглашенную годом раньше независимость Бельгии. Эта экспедиция, завершившаяся победой для Франции, способствовала увеличению престижа Луи-Филиппа. Впрочем, в июле 1834 г. Сульта все равно отправили в отставку.

 

Вечером 12 мая 1839 г., когда в Париже было подавлено восстание Общества времен года во главе с О. Бланки, Сульт во второй раз возглавил правительство Франции. Зная герцога Далматского, Луи-Филипп назначил маршала, исполняющего обязанности военного министра, премьером. Второе правительство Сульта оказалось еще менее коротким: он не учел антикоролевских настроений в обществе и в марте 1840 г. был вынужден уйти в отставку. Уже в октябре того же года 71-летний Сульт возглавил правительство в третий раз. С этого момента он выполнял свои обязанности чисто формально, да и сам пост премьер-министра уже становится почетной обязанностью. В сентябре 1847 г. 78-летний маршал предложил королю свою отставку, которую тот удовлетворил.

 

Намного успешнее Сульт проявил себя на поприще военного министра. Ему удалось увеличить и превратить остатки наполеоновских войск в боеспособную 400-тысячную армию. В частности, Сульт подготовил ордонансы (февраль-октябрь 1831 г.), посвященные реорганизации кавалерии, пехоты, артиллерии, инженерных войск, жандармерии. Он провел большую подготовительную работу по двум законам: о наборе в сухопутные силы (март 1832 г.) и о вопросах по продвижению унтер-офицерских чинов в офицеры (апрель 1832 г.); подготовил реформу Генерального штаба (август 1839 г.).

 

Немногие знают, что столь Иностранный легион возник именно благодаря инициативе герцога Далматского. В 1820-е годы во Францию прибывало много европейских политических эмигрантов или дезертиров - немцы, поляки, итальянцы, испанцы, которым необходимо было найти применение, пока они не нашли его себе сами. Проект о создании Иностранного легиона был внесен 21 февраля 1831 г. на рассмотрение французского парламента. После бурных дебатов, постановление было принято 235 голосами против 51-го в Палате депутатов (нижняя палата), в Палате пэров (верхняя палата) - 86 против 6; один бюллетень остался незаполненным. Закон о формировании этой воинской части вышел 9 марта 1831 года. Легион должен был сражаться вне пределов Франции и состоять из иностранцев и туземцев50.

 

Маршал активно участвовал в колонизации завоеванного Алжира, будучи сторонником решительной борьбы с эмиром Абд эль-Кадиром, создавшим собственное государство. Сульт выступал за наведение железного порядка на оккупированной территории и введение там военного правления51.

 

Настоящий триумф ждал маршала в стране, с которой он так долго боролся в Испании и Португалии. Летом 1838 г. король отправил маршала в Англию в качестве главы чрезвычайного посольства представлять Францию на коронации королевы Виктории. Англичане приняли Сульта с большим восторгом. 7 июля 1838 г. внучка Сульта написала своей тетке Гортензии из Лондона: "То, что можно прочитать в местных газетах о радости англичан по поводу прибытия на берега Альбиона маршала, только слабо представляет истинное положение дел. Радость англичан неописуема!"52. Вечером в день коронации Сульт виделся с министром иностранных дел лордом Г. Дж. Пальмерстоном, но отклонил приглашение лондонских "отцов города", поскольку встречался с Веллингтоном. Рассказывали, что при первой встрече с Сультом Веллингтон ухватил маршала за рукав и с улыбкой произнес: "Наконец-то я вас поймал!" Англичане так тепло встречали маршала, что он смог уехать на родину только в конце июля. Местные газеты удивлялись энергичности 69-летнего маршала и говорили о нем, что он был словно самый молодой среди своей свиты.

 

Роль Сульта на государственных должностях была неоднозначна, но, тем не менее, 27 сентября 1847 г. король Луи-Филипп, отправляя 78-летнего Сульта в отставку, восстановил исключительный титул "главный маршал", который носили великие полководцы Франции А. Тюренн, К.-Л. Виллар и Мориц Саксонский, и присвоил его Сульту. Впоследствии этот титул не присваивался.

 

Остаток жизни Сульт провел в построенном им замке Сультберг, в одном километре от родного городка Сент-Аман-Ла-Бастид, названном в честь маршала Сент-Аман-Сультберг. Этой же чести удостоился ранее только Мюрат - его родной Ла-Бастид-Фортюньер переименовали в Ла-Бастид-Мюрат. Именно в Сультберге 29 марта 1849 г., во время правления президента Франции Луи-Наполеона, Сульт встретил свой 80-летний юбилей.

 

13 ноября 1851 г. маршал заболел воспалением легких. Вечером 26 ноября Сульту стало совсем плохо, и он потерял сознание. В 22 часа 30 мин один из знаменитых соратников Наполеона 82-летний главный маршал Франции Жан де Дьё Сульт испустил последний вздох в своей кровати. 6 декабря 1851 г. состоялись похороны его. На траурной церемонии присутствовали все должностные лица департамента Тарн. Под залпы орудия останки маршала захоронили на кладбище Сент-Аман-Сульта, где его прах покоится до настоящего времени. Супруга Сульта не вынесла горечь утраты и последовала за мужем через три месяца (12 марта 1852 г.). Через десять месяцев после смерти маршала (14 сентября 1852 г.) скончался его непримиримый оппонент - герцог Веллингтон, сумевший пережить Наполеона и всех его маршалов.

 

Через полгода после смерти Сульта, с 19 по 22 мая 1852 г., состоялась распродажа знаменитой картинной галереи маршала, насчитывавшей 167 единиц. По количеству картин испанских мастеров она не имела равных среди частных коллекций в Европе: в ней находилось пятнадцать лучших работ кисти Б. Э. Мурильо, восемнадцать лучших полотен Ф. Сурбарана, картины Ф. Рибальта, Ф. Эрреры старшего, А. Санчеса Коэльо, Л. де Моралеса и даже одно произведение Тициана53. Общая выручка от продаж составила астрономическую сумму.

 

Безусловно, маршал империи и главный маршал Франции Жан де Дьё Сульт оставил большой след в военной истории. С его именем связан значительный период Наполеоновских войн - боевых действий в Испании в 1808 - 1814 годов. Именно там, на южном фланге Первой империи, Сульт, проигрывая сражения англичанам, так и не дал им уничтожить боевое ядро французских войск. Думается, Веллингтон несколько лукавил, принижая способности Сульта54: как ни старался английский полководец, он так и не смог сокрушить герцога Далматского; ни одно громкое поражение французов в Испании (Талавера, Витория, Арапилы) не связано с именем Сульта. В любом случае, маршал империи Жан де Дьё Сульт стал для мировой военной истории яркой и примечательной личностью, достойной внимательного изучения.

 

Примечания

 

1. КУРИЕВ М. М. Маршалы Наполеона: групповой портрет. - Very Important Person. 1991, N 1, с. 60 - 63; ТРОИЦКИЙ Н. А. Маршалы Наполеона. - Новая и новейшая история, 1993, N 5, с. 172; ШИКАНОВ В. Н. Созвездие Наполеона. М. 1999.
2. REGENBOGEN L. Napoleon a dit. P., 1998, р. 410.
3. Талья - постоянный прямой налог во Франции в XV-XVIII вв.
4. GOTTERI N. Soult. Marechal d'Empire et homme d'Etat. Besancon, 1991, p. 20; VALYNSEELE J. Les Marechaux de Premier Empire. P. 1957, p. III, 114, 122; Большая Советская энциклопедия, M., 1976, т. 25, с. 65; Советская военная энциклопедия. М., 1979, т. 7, с. 594; Советская историческая энциклопедия. М., 1971, т. 13, с. 951; Военная энциклопедия. М., 2003, т. 7, с. 707 (в этом издании автор статьи присвоил Сульту имя "Николо", словно маршал был итальянцем); Grand Larousse universel. P., 1989, t. 14, p. 9720; SIX G. Dictionnaire biographique des generaux et amiraux francais de la Revolution et de PEmpire (1792 - 1814). P., 1989, т. 2, p. 471; Biographie nouvelle des contemporaines. P., 1827, t. 19, p. 255.
5. Dictionnaire de Napoleon. P., 1987, p. 1584.
6. SOULT. Memoires du marechal-general Soult, due de Dalmatie (1792 - 1800), P., 1854, t. 1, p. 3. Собственно маршал написал сам почти три тома (до 1800 г.), работая над мемуарами в 1816 - 1830 гг., т.е. до того момента, как был вовлечен Луи-Филиппом I в политическую жизнь Франции. Концовку третьего тома (1801 - 1802) дописывал уже сын маршала, но под руководством отца. Ранняя смерть прервала творческие планы Сульта-младшего, намеревавшегося издать шесть томов воспоминаний отца. Последующие мемуары, указанные ниже, написаны частично самим маршалом, частично дописаны по его бумагам родственниками.
7. SOBOUL A. Dictionnaire historique de la Revolution francaise. P., 1989, p. 992.
8. SOULT. Op. cit, p. 7.
9. Цит. по: Dictionnaire de Napoleon, p. 1584.
10. Прибыв к Марсо, бригадный командир Сульт, якобы, сказал знаменитому тогда дивизионному генералу: "Ты хочешь умереть, Марсо, поскольку твои солдаты обесчестили тебя. Лучше верни их на поле боя и одолей врага!". (SOULT. Op. cit., p. 162).
11. LAS-CASES E. Memorial de Sainte-Helene. P., 1999, t. 1, p. 629.
12. Цит. по: SALLE A. Vie politique du marechal Soult. P., 1834, p. 16 - 17. См. также: КЛАУЗЕВИЦ К. Швейцарский поход Суворова. 1799. М., 1939, с. 92 - 96; SOULT. Op. cit., P., 1854, t. 2, p. 231.
13. Ibidem. P., 1854, t. 3, p. 131. См. также: МАРБО М. Мемуары. М., 2005, с. 74. По другим сведениям, опубликованным при жизни маршала, солдаты, отступая, просто бросили его, сочтя убитым (SALLE A. Op. cit., p. 22; Biographie nouvelle, p. 266).
14. DAMAMME J. -С. Les soldats de la Grande Armee. P., 2002, p. 350; CHARDIGNY L. Les Marechaux de Napoleon. P., 1977, p. 151 - 152. Этот эпизод французские историки заимствовали из воспоминаний генерала П. -Ш. Тьебо, враждебно настроенного к Сульту. (THIEBAULT. Memoires. Р., 1894, t 3, р. 446 - 447, 456).
15. REMUSAT. Memoires. Р., 1880, t. 1, р. 371.
16. Цит. по: GOTTERI N. Op. cit, p. 137 - 138.
17. ЛАШУК А. Гвардия Наполеона. М., 2003, с. 76.
18. CHASTENAY. Memoires. P., 1896, t. II, р. 416.
19. Цит. по: Biographie nouvelle, p. 269 - 270.
20. Цит. по: СОКОЛОВ О. В. Аустерлиц. Наполеон, Россия и Европа. 1799 - 1805 гг. М., 2006, т. 2, с. 41. Этот ставший в русскоязычной литературе знаменитый диалог Наполеона с маршалом заимствован, вероятно, у Тьебо (THIEBAULT. Op. cit., p. 457). Во французских работах, вышедших при жизни Сульта (SALLE A. Op. cit., p. 34 - 36; Biographie nouvelle, p. 271), а также в биографии маршала (GOTTERI N. Op. cit., p. 165) и некоторых других работах французских исследователей, посвященных Аустерлицу, этот диалог не упоминается. Применительно к Аустерлицу там приводится следующая фраза Наполеона Сульту, высказанная им накануне сражения в присутствии других маршалов: "Вам, господин маршал, я не даю никаких указаний, поскольку вы и так знаете, что вам следует делать".
21. Цит. по: BUCQUOY E. -L. Les uniformes du ler Empire. La Garde imperial. Troupes a pied. P., 1977, p. 114.
22. ЛЕТТОВ-ФОРБЕК О. История войны 1806 и 1807 годов. Варшава, 1896, т. 2, с. 133 - 134.
23. SOULT. Memoires du Marechal Soult. Espagne et Portugale. P., 1955, p. 55; ЧАНДЛЕР Д. Военные кампании Наполеона. Триумф и трагедия завоевателя. М. 1999, с. 407; ЛАШУК А. Ук. соч., с. 192; HUMBLE R. Napoleon's Peninsular Marshals. N. -Y., 1973, p. 94 - 96.
24. МАРБО М. Ук. соч., с. 421.
25. SOULT. Campagnes de Galice et de Portugale (1809). P., 1851, p. 23 - 24; GOTTERI N. Le Marechal Soult et la royaute de Portugal en 1809. - Bibliotheque de l'Ecole des chartes. P., 1990, t. 148 (janvier-juin), p. 118.
26. Цит. по: GOTTERI N. Marechal d'Empire.., p. 259.
27. МАРБО М. Ук. соч., с. 427. Этот факт признает и Тьебо (THIEBAULT. Op. cit., t. 4, p. 336).
28. GOTTERI N. Marechal d'Empire.., p. 20 - 21, 260 - 275; lui-meme. Le Marechal Soult.., p. 115 - 139; МАРБО М. Ук. соч., с. 422. См. также: ТЮЛАР Ж. Наполеон, или Миф о "спасителе". М., 1997, с. 293; HAYMAN P. Soult. Napoleon's Maligned Marshal. London, 1990, p. 101 - 123.
29. THIEBAULT. Op. cit. P., 1895, t. 4, p. 339 - 341; GOTTERI N. Le Marechal Soult.., p. 130; TULARD J. Bibliographie critique des Memoires sur le Consulat et l'Empire ecrits ou traduits en francais. Geneve, 1971, p. 163.
30. Цит. по: GOTTERI N. Le Marechal Soult.., p. 132.
31. Correspondance de Napoleon. P., 1866, t. 19, p. 527 - 528.
32. Ibidem., p. 519.
33. SOULT. Memoires du Marechal Soult. Espagne et Portugale, p. 14 - 16 (preface).
34. Цит. по: КУРИЕВ М. М. Герцог Веллингтон. М., 1996, с. 94. См. также: HUMBLE R. Op. cit, p. 163.
35. КУРИЕВ М. М. Герцог Веллингтон.., с. 105; CLERC. Campagne du marechal Soult dans les Pyrenees occidentales en 1813 - 1814. P., 1894, p. 16 - 18.
36. BRICE R. La Femme et les Armees de la Revolution et de l'Empire (1792 - 1815). P., s.a., p. 175; GRIOIS L. Memoires. P., 1909, t. 1, p. 130.
37. Correspondance de Napoleon. P., 1868, t. 25, p. 447.
38. STANHOPE Ph. H. Notes of Conversations with the Duke of Wellington (1831 - 1851). London, 1888, p. 66.
39. REGENBOGEN L. Op. cit., p. 411.
40. SALLE A. Op. cit., p. 91 - 92.
41. ШАТОБРИАН Ф. Р. де. Замогильные записки. М., 1995, с. 275.
42. Цит. по: DAMAMME J. -C. Op. cit., p. 350.
43. SALLE A. Op. cit., p. 108.
44. Цит. по: КУРИЕВ М. М. Герцог Веллингтон, с. 140.
45. THIEBAULT. Op. cit, t 4, p. 415 (note); STANHOPE Ph. H. Op. cit, p. 65.
46. REGENBOGEN L. Op. cit, p. 411; ЛАШУК А. Наполеон: походы и битвы. 1769 - 1815. М" 2004, с. 854.
47. SOULT. Memoire justificatif de M. le marechal Soult, due de Dalmatie. P., 1815, p. 27.
48. ЕГЕР О. Новейшая история. М. -СПб, 1999, с. 464.
49. GUIRAL P. Adolphe Thiers ou De la necessite en politique. P., 1986, p. 176; BROGLIE G. de. Guizot. P., 1990, p. 144, 182; CHARDIGNY L. Op. cit, p. 443 (note N 31).
50. GOTTERI N. Marechal d'Empire.., p. 554 - 555; БРЮНОН Ж., МАНЮ Ж. Иностранный легион (1831 - 1955). М., 2003, с. 19. Первым командиром первого депо легиона был батальонный командир Сикко - ветеран Наполеоновских войн, участник сражения при Бородино (БРЮНОН Ж., МАНЮ Ж. Иностранный легион, с. 19 - 20).
51. Conquete et pacification de l'Algerie. P., 1931, p. 260 - 265.
52. Цит. по: GOTTERI N. Marechal d'Empire.., p. 569.
53. Catalogue raisonne des tableaux de la galerie de feu M. le Marechal-general Soult due de Dalmatie. P., 1852, p. V.
54. STANHOPE Ph. H. Op. cit, p. 19. Современный английский историк высоко оценивает способности Сульта во время войны в Испании: HUMBLE R. Op. cit, p. 189.




Отзыв пользователя

Нет отзывов для отображения.


  • Категории

  • Темы на форуме

  • Сообщения на форуме

  • Файлы

  • Похожие публикации

    • Бессонов В. А. Генерал-майор Владимир Михайлович Яшвиль
      Автор: Saygo
      Бессонов В. А. Генерал-майор Владимир Михайлович Яшвиль // Российская история. - 2014. - № 3. - С. 44-61.
      В некрополе козельской Введенской Оптиной пустыни среди многочисленных захоронений людей, известных своей духовной жизнью или оставивших заметный след на служебном поприще, выделяется могила грузинского князя Владимира Михайловича Яшвиля, чьё имя в историческом сознании оказалось тесно связано с убийством российского императора Павла I. О роли, которую сыграл в этой зловещей истории В.М. Яшвиль, современный человек может составить исчерпывающее представление по многочисленным научным и популярным изданиям, посвящённым царствованию Павла I или обстоятельствам его гибели. Имя В.М. Яшвиля как одного из главных участников цареубийства 11 марта 1801 г. можно встретить в книге Н.Я. Эйдельмана, в сборнике «Со шпагой и факелом...», составленном Н.А. Бойцовым, в книге историка-эмигранта гр. В.П. Зубова1. Этот перечень можно продолжить. Однако, несмотря на существующее в историографии единодушие, вопрос о причастности В.М. Яшвиля к заговору остаётся открытым. Связано это, прежде всего, с встречающимися в мемуарах противоречивыми данными: возможно, участником цареубийства был не Владимир Михайлович, а его родной брат Лев.
      Следует подчеркнуть, что воспоминания являются главным источником, позволяющим восстановить ход событий 11 марта 1801 г. Никаких делопроизводственных документов, касавшихся заговора против Павла I, составлено не было, так как официального расследования причин смерти императора не проводилось, да и сам факт убийства тщательно скрывался. До революционных событий 1905 г. писать об обстоятельствах гибели Павла I было запрещено, всякие попытки историков обнародовать какие-либо сведения об этом пресекались цензурой. В воспоминаниях же как в источнике субъективном, отражающем окружающую действительность через призму авторского восприятия, существенно снижается достоверность передаваемой информации, что заставляет исследователя критически оценивать содержащиеся в них факты. Учитывая то обстоятельство, что именно воспоминания являются главным носителем информации о заговоре против Павла I, следует особенно тщательно сверять свидетельства разных мемуаристов, пытаясь объяснить встречающиеся расхождения и выявить данные, отражающие реальную картину событий. При этом, как справедливо отмечал Н.Я. Эйдельман, из десятков мемуарных свидетельств на эту тему большая часть оказалась «записана людьми, находившимися далеко от дворца, порою даже в других городах, но запомнивших рассказы очевидцев; немало и “свидетелей третьей степени”, то есть тех, кто зафиксировал рассказ лица, в свою очередь пересказывавшего версию участника»2. Из непосредственных участников событий записки оставили только барон Л.Л. Беннигсен и К.М. Полторацкий.
      Согласно большинству воспоминаний, одним из деятельных участников убийства Павла I был князь Яшвиль. В ряде мемуаров указываются только его фамилия и титул. Например, современник событий барон К.Г. Гейкинг, перечисляя заговорщиков, пишет, что среди них был «князь Яшвиль», который после отказа императора подписать отречение «крикнул “Ты обращался со мною, как тиран, ты должен умереть!” При этих словах другие заговорщики начали рубить государя саблями и ранили его сперва в руку, а затем в голову»3. Служивший в 1801 г. в лейб-гвардии Конном полку А.Ф. Воейков в записке «Генерал граф Беннигсен» отмечал, что на императора «кинулись Татаринов, Скарятин, князь Яшвиль»4. Другой современник Д.П. Рунич писал, что когда Павел I спрятался за ширму, вошедшие в комнату заговорщики растерялись, «но Яшвиль, грузинский князь, или Бог знает, кем он был, приблизился к ширмам, за которыми увидел скрывавшуюся жертву5. Как видно, эти свидетельства не дают возможности определить, кто из братьев Яшвилей принимал участие в убийстве императора.
      Вместе с тем, имеются воспоминания, содержащие более обширную информацию о Яшвиле, которая могла бы помочь в идентификации личности участника заговора. Но прежде чем анализировать мемуарные свидетельства, необходимо обратиться к биографиям братьев и выяснить, в каких чинах и на каких должностях они состояли к 11 марта 1801 г.6 Здесь возникают определённые сложности. Если данные о службе Льва Михайловича хорошо известны, то найти формулярный список его старшего брата до сегодняшнего дня не удалось. Восстановить основные вехи биографии Владимира Михайловича оказалось возможным благодаря обращению к Высочайшим приказам, отражавшим главные изменения в служебном положении офицеров российской армии7.
      Согласно надписи на надгробном памятнике с могилы В.М. Яшвиля в Оптиной Пустыни, он родился 15 июля 1764 г.8, ещё в детстве был вывезен из Грузии вместе с младшим братом Л.М. Яшвилем и находился при Екатерине II. Обучался в Артиллерийском и инженерном шляхетском кадетском корпусе, откуда в 1782 г. был выпущен штык-юнкером в полевую артиллерию9. В.М. Яшвиль принял участие в русско-турецкой войне 1787-1791 гг. и Польских походах 1792 и 1794 гг., при формировании в 1795 г. конных рот артиллерии назначен командиром 4-й роты10. 7 октября 1796 г. он был награждён орденом Святого Владимира 4-й степени, в 1797 г. имел уже чин майора11. 19 августа 1797 г. Павел I пожаловал его орденом Святой Анны 3-й степени12. Высочайшим приказом от 30 ноября 1798 г. подполковник артиллерийского Амбразанцова батальона князь Яшвиль был произведён в полковники13. С назначением новых шефов батальон, в котором служил Владимир Михайлович, менял свои названия. С 1 октября 1799 г. он стал артиллерийским Карабьина батальоном, а с 13 ноября 1799 г. - Булыгина14. Согласно Высочайшему приказу от 12 января 1800 г., полковник Яшвиль был назначен его командиром в батальоне Булыгина15, а после переименования батальонов в полки с 20 апреля 1800 г. - командиром артиллерийского Булыгина полка16. 13 сентября 1800 г. этот полк был переименован в 6-й артиллерийский. 13 ноября 1800 г. последовал приказ о произведении Яшвиля в генерал-майоры с назначением флота цейхмейстером17, со старшинством с 8 октября того же года18. 13 января 1801 г. Владимир Михайлович был уволен в отпуск на 28 дней19.

      Лев Михайлович Яшвиль родился в 1768 г. (по другим данным, в 1772 г.)20. Воспитывался в Артиллерийском и инженерном шляхетском кадетском корпусе, откуда 12 мая 1786 г. выпущен штык-юнкером в Бомбардирский полк. Участвовал в русско-турецкой войне 1787-1791 гг. За отличие при взятие Очакова был награждён чином подпоручика. Принял участие в Польских походах 1792 и 1794 гг. За отличия в бою при Мацеевицком замке и штурме Праги (предместья Варшавы) награждён орденами Святого Владимира 4-й степени и Святого Георгия 4-го класса. 20 июня 1794 г. получил чин поручика. С 17 декабря 1794 г. служил в 4-й конно-артиллерийской роте. При уравнении артиллерийских и армейских чинов 11 января 1797 г. Лев Михайлович был переименован в штабс-капитаны, 17 декабря 1797 г. получил чин капитана, а 12 апреля 1799 г. переведён в лейб-гвардии Артиллерийский батальон. Из гвардейской артиллерии 5 мая 1800 г. капитан Яшвиль был определён полковником в конный Богданова батальон21, который 13 сентября 1800 г. получил название 8-го артиллерийского полка. За отличие по службе 2 февраля 1801 г. Л.М. Яшвиль был награждён орденом Святого Иоанна Иерусалимского.
      Следовательно, к 11 марта 1801 г. Владимир Михайлович в чине генерал-майора состоял цейхмейстером флота, а Лев Михайлович был полковником 8-го артиллерийского полка. Зная чины и должности братьев, следует внимательно проанализировать мемуарные свидетельства, содержащие дополнительные сведения о Яшвиле - участнике убийства Павла I.
      Пожалуй, самым важным источником информации о смерти императора являются записки Беннигсена, который был одним из активных участников заговора. Он писал, что 11 марта 1801 г. в спальню императора вошли офицеры, среди которых был «подполковник Яшвиль, брат артиллерийского генерала Яшвиля22. Из этой фразы следует, что рядом с Беннигсеном находился Лев Михайлович Яшвиль, который действительно был братом генерал-майора Владимира Михайловича. При этом Л.М. Яшвиль ошибочно назван подполковником, хотя в то время он уже имел чин полковника. Но, несмотря на эту неточность, приведённая Беннигсеном формула «Яшвиль - брат генерала» однозначно указывает на Льва Михайловича как участника убийства.
      Рассказы Беннигсена о событиях 11 марта 1801 г. были положены в основу многих мемуарных свидетельств, в том числе и Э. фон Веделя. В его записках, опубликованных в Санкт-Петербурге в 1908 г., рассказывается, что Беннигсен, покидая спальню императора, приказал Яшвилю охранять Павла I. Описывая убийство, Ведель отметил, что падение ширм привело императора в чувство и он «без умолку громким криком звал на помощь. Он с силою оттолкнул державшего его Яшвиля и попытался вырваться. При этом они оба упали на землю. В это страшное мгновенье гвардейский офицер Скаллерет (?) сорвал с себя шарф и обвил им шею императора, а Яшвиль крепко держал голого, с отчаяньем боровшегося императора». В своих записках Ведель пишет, что заговорщиком был «князь Яшвиль (брат того, который впоследствии был генералом)»23. В данном случае можно предположить, что речь идёт о Владимире Михайловиче, так как его брат Лев стал генералом в 1808 г.
      Вместе с тем в изданном в 1908 г. московском сборнике «Время Павла и его смерть. Записки современников и участников события 11 марта 1801 г.» была опубликована анонимная работа «Правда об убийстве императора Павла I. По рассказу графа Беннигсена». По своей структуре, содержанию, описываемым деталям и сделанным акцентам это мемуарное свидетельство практически полностью идентично записке фон Веделя. Сходно и упоминание Яшвиля: «князь Ашвилли (брат артиллерийского генерала)»24. Но в этом случае мы вновь встречаем формулу Беннигсена - «брат генерала», которая указывает на Льва Михайловича как на участника заговора. Можно предположить, что в руках санкт-петербургских и московских издателей были либо разные переводы записки, либо отличные списки, сделанные с одного и того же источника25. Нельзя исключать и возможной редакторской правки, изменившей в угоду историографической традиции при публикации записок Веделя, формулу Беннигсена «Яшвиль - брат генерала» на противоположную.
      Не обошёл молчанием фигуру Яшвиля и М.А. Фонвизин, составивший описание заговора по рассказам очевидцев. Он пишет, что удар, нанесённый Н. Зубовым в висок Павла I золотой табакеркой, стал сигналом, «по которому князь Яшвиль, Татаринов, Горданов и Скарятин яростно бросились на него, вырвали из его рук шпагу: началась с ним отчаянная борьба». Свои записки Фонвизин снабдил списком заговорщиков, который начинается словами: «Вот кто были лица, мне и всем в то время известные». Среди перечисленных людей можно увидеть и артиллериста - «полковника князя Яшвиля»26. Это прямое и точное указание на участие в заговоре Льва Михайловича.
      Косвенно на Льва Михайловича показывают ещё два мемуариста. Так, например, граф А.Ф. Ланжерон, записавший в 1826 г. рассказ Беннигсена, среди офицеров гвардии - участников заговора упоминает «князя Яшвиля из артиллерии»27. Известный драматург, директор петербургского Императорского немецкого театра А.Ф.Ф. фон Коцебу, составивший записку об императоре Павле I и его смерти «по горячим следам» (основные сведения об убийстве он мог собрать в течение месяца, так как в апреле 1801 г. уже выехал за границу), пишет, что среди главнейших заговорщиков были «различные гвардейские офицеры, между прочим грузинский князь Яшвиль и Мансуров, оба незадолго перед тем выключенные из службы». Коцебу отмечает, что Яшвиль был очень пьян. Когда заговорщики вошли в комнату перед спальней, их встретили два вооружённых камер-гусара. «Один из них был поражён сабельным ударом, нанесённым ему Яшвилем, и упал наземь». В спальне императора, после того, как Павел I был повален на пол, «все ринулись на него. Яшвиль и Мансуров накинули ему на шею шарф и начали душить»28. Как видно, оба мемуариста пишут о том, что Яшвиль был гвардейским офицером. На самом деле к 11 марта 1801 г. ни один из братьев Яшвилей не служил в гвардии и не находился в отставке. Но, если Владимир Михайлович никогда не был офицером гвардии, то Лев Михайлович до своего назначения полковником в конный Богданова батальон служил капитаном в лейб-гвардии Артиллерийском батальоне более года (с 12 апреля 1799 г. до 5 мая 1800 г.).
      О причастности Льва Михайловича к убийству Павла I можно судить и по «Автобиографическим запискам» А.О. Смирновой-Россет, составленным в 1870-1881 гг. Это видно из описания событий, относящихся к 1818 г. (Владимир Михайлович к тому времени уже умер): «Вскоре получилось известие, что князь Яшвиль приедет делать смотр 17-й конной артиллерии. Лицо Яшвиля было очень неприятное, что-то суровое и холодное, и он участвовал в страшном убийстве в Михайловском дворце»29.
      Иначе, чем вышеприведённые мемуаристы, определяет князя Яшвиля современник событий А.Н. Вельяминов-Зернов. Касаясь подготовки заговора, он пишет, что к нему привлекались военные и «преимущественно начальники частей», среди которых был «начальник конногвардейской артиллерии, полковник князь Владимир Яшвиль»30. Вельяминов-Зернов называет Яшвиля по имени, но при этом указывает совершенно отличные от действительности должность и чин. Как указывалось выше, к началу 1801 г. в лейб-гвардии Артиллерийском батальоне, состоявшем из пяти пеших и одной конной рот, Яшвилей не было. Раньше в гвардии служил лишь Лев Михайлович. Он же в период заговора в чине полковника состоял в конной артиллерии (8-й артиллерийский полк), но не являлся полковым командиром. Как видно, в записке оказались совмещены в одно целое имя Владимира Михайловича и служебное положение Льва Михайловича. При этом важно отметить, что по контексту записок для Вельяминова-Зернова была важна должность Яшвиля, которую он тщательно, хотя и с ошибками, прописал, а не его имя.
      Д.В. Давыдов в записках «Анекдоты о разных лицах, преимущественно об Алексее Петровиче Ермолове» кратко пересказывает ход событий 11 марта 1801 г. со слов А.М. Каховского, которому, «в свою очередь, рассказывали Беннигсен и Фок». При этом Давыдов пишет: «Во время умерщвления Павла князь Владимир Михайлович Яшвиль, человек весьма благородный, и Татаринов задушили его, для чего шарф был с себя снят и подан Яковом Фёдоровичем Скарятиным». Степень достоверности записок Давыдова о заговоре, как «свидетеля третьей степени», не может быть высока. Это подтверждается и серьёзными разночтениями приводимых им данных в сравнении с другими источниками31.
      Оригинальную версию событий 11 марта 1801 г. передаёт в своих воспоминаниях, написанных со слов «товарищей и знакомых», М.П. Леонтьев. В его интерпретации Павел I принял предложение заговорщиков и согласился подписать отречение, «но в сие время свирепый генерал князь Юшвиль вскричал Зубову: “Князь, полно разговаривать! теперь он подпишет всё, что вы хотите, а завтра головы наши полетят на эшафоте!” - и с сими словами ударил государя табакеркой в висок»32. Как видно, автор прямо указывает, что участником заговора был генерал-майор Владимир Михайлович Яшвиль.
      Таким образом, анализ рассмотренных выше воспоминаний показывает, что из десяти мемуаристов только два (Давыдов и Леонтьев) однозначно пишут об участии в убийстве Владимира Михайловича. При этом оба автора черпали свою информацию о заговоре из «вторых рук». Двояко представлен Яшвиль в воспоминаниях Вельяминова-Зернова. Особняком стоят воспоминания фон Веделя, который, основываясь на свидетельстве Беннигсена, изменяет использованную им формулу «Яшвиль - брат генерала». Из оставшихся шести мемуаристов четверо (непосредственный участник событий Беннигсен, Фонвизин, близкий к фон Веделю аноним, Смирнова-Россет) прямо и два (Коцебу, Ланжерон) косвенно называют участником заговора Льва Михайловича Яшвиля. Внимательное прочтение воспоминаний, содержащих информацию о заговоре против Павла I, показало, что большинство мемуаристов указывают на то, что в убийстве императора непосредственное участие принимал не Владимир, как это традиционно считается, а Лев Яшвиль.
      Сложившееся в отечественной историографии мнение об участии в заговоре против Павла I Владимира Михайловича в своих истоках, по всей видимости, связанно с именем А.Б. Лобанова-Ростовского. В 1877 г. известный историк подготовил к изданию мемуары Коцебу, которые впервые были опубликованы в количестве шести экземпляров только в 1900 г.33 В дополнительных примечаниях к записке Коцебу Лобанов-Ростовский приводит краткие биографические сведения о причастных к заговору лицах. При этом он, называя участником событий 11 марта 1801 г. Владимира Михайловича, приписывает ему чины и место службы Льва Михайловича. После чего пишет, что у Владимира Михайловича был старший брат - Лев, и в свою очередь даёт ему почти в полном объёме служебные характеристики Владимира34. При этом все данные о службе совершенно точны. Эта ошибка, заложившая основу традиционного отождествления участника заговора с Владимиром Михайловичем, появилась, видимо, вследствие знакомства Лобанова-Ростовского с воспоминаниями Давыдова, опубликованными за границей в 1863 г. и Вельяминова-Зернова, которые он сам и обнаружил в одном из иностранных архивов35. Не имея возможности тщательно проанализировать источник, историк пошёл за мемуарной версией, поменяв для этого местами биографии братьев Яшвилей.
      Подобная тенденция, связанная с добавлением в сведения о жизни Владимира Михайловича данных о службе Льва Михайловича в 1800-1801 гг., сохранилась на протяжении всего последующего времени. В статье профессора Берлинского университета Шимана речь идёт о «полковнике князе Владимире Яшвиле из конно-гвардейской артиллерии»36. «Русский биографический словарь» утверждает, что Владимир Михайлович «в 1800 г., будучи капитаном гвардейской артиллерии... был переведён, с чином полковника, в конный батальон Богданова 2-го»37. Эйдельман пишет о Владимире Михайловиче как о полковнике38.
      Такое устойчивое желание произвести Владимира Михайловича в полковники 8-го артиллерийского полка (сформированного из конного Богданова батальона) связано, вероятно, с тем, что эта часть в 1800-1801 гг. квартировала в Санкт-Петербурге39, и тем самым не могло возникнуть сомнения в способности Яшвиля участвовать в заговоре. В этом случае предположительно может быть объяснён и мотив выступления против императора, которым стала личная месть. В своих записках Гейкинг свидетельствует, что его уверяли, будто Павел I в запальчивости побил Яшвиля40. Это происшествие косвенным образом находит подтверждение и в воспоминаниях Н.А. Саблукова, когда он даёт характеристику императора. «Однажды, впрочем, - пишет Саблуков, - на одном параде он так разгорячился, что ударил трёх офицеров тростью и, увы, жестоко заплатил за это в последние минуты своей жизни»41.
      На самом деле полковником 8-го артиллерийского полка был Лев Михайлович, к которому можно отнести все эти обоснования участия в заговоре против императора. Правда, справедливости ради следует сказать, что конная рота полковника князя Яшвиля 8-го артиллерийского полка в январе 1801 г. находилась в городе Вендене в Лифляндии42. Однако неизвестно, когда она вернулась в Санкт-Петербург, и был ли при ней сам полковник Яшвиль. В то же время доказать присутствие Владимира Михайловича в Санкт-Петербурге в период подготовки и осуществления заговора непросто. До 13 ноября 1800 г., когда последовал приказ о производстве Владимира Михайловича в генерал-майоры, он служил в 6-м артиллерийском полку (сформированном из артиллерийских батальонов Булыгина и Батурина), который не квартировал в Санкт-Петербурге. Его фамилия не встречается среди военных чиновников в «Санкт-Петербургском адрес-календаре» за 1800 и 1801 гг. По всей видимости, исполняя должность цейхмейстера, Владимир Михайлович находился в одном из портовых городов на побережье Балтийского моря. Будучи с 13 января 1801 г. в отпуске, он, по сведениям, публиковавшимся в «Санкт-Петербургских ведомостях», не выезжал из столицы. Это ещё раз подтверждает то, что В.М. Яшвиль не служил в Санкт-Петербурге. Вместе с тем известно, что по окончании отпуска он выехал из Москвы в период с 8 по 12 февраля 1801 г. в Санкт-Петербург43, откуда должен был в назначенный срок вернуться к месту своей службы. Своевременное прибытие из отпуска, который давался Высочайшим приказом, являлось обязательным условием беспорочного прохождения службы. Поэтому у Владимира Михайловича, состоявшего в должности цейхмейстера, не было оснований находиться в марте 1801 г. в столице. Следовательно, исходя из имеющихся в нашем распоряжении сведений, нельзя по месту службы объяснить причастность Владимира Михайловича к заговору против Павла I, в то же время вероятность участия Льва Яшвиля в убийстве императора получает дополнительное обоснование.
      Вместе с тем приходится констатировать, что в мемуарной литературе имеется определённая тенденция, послужившая основанием для историографической традиции отождествления Владимира Михайловича с участником заговора. Появление её, по всей видимости, было связано с тем, как сложились после смерти Павла I судьбы братьев Яшвилей.
      Вступив на престол, Александр I подписал 16 марта 1801 г. приказ, которым флота цейхмейстер Владимир Михайлович Яшвиль был переведён в лейб-гвардии Артиллерийский батальон генерал-майором44. 27 августа 1801 г. артиллерийские полки были разделены на батальоны, и Владимир Михайлович получил назначение шефом 10-го батальона, расположенного в Херсоне45.
      В период подготовки коронационных торжеств в Москве инспектор артиллерии А.И. Корсаков сообщил 12 июля 1801 г. московскому военному губернатору графу П.П. Салтыкову фамилии артиллерийских генералов и офицеров, которые должны были прибыть на коронацию. Среди них назван и генерал- майор князь Яшвиль46. Однако ему не суждено было присутствовать на этих торжествах 15 сентября 1801 г. Согласно собственноручной приписке Салтыкова к отношению, адресованному министру внутренних дел графу В.П. Кочубею от 23 марта 1803 г., ему было дано «повеление Яшвиля и полковника Татаринова выслать из Москвы в Высочайшем присутствии во время коронации»47. Упоминание фамилий двух известных по мемуарным свидетельствам участников заговора против Павла I позволяет говорить о том, что к сентябрю 1801 г. Александр I получил информацию об их активном участии в убийстве его отца. При этом под подозрением оказался именно Владимир Михайлович Яшвиль, а не его брат. Следует ещё раз подчеркнуть, что официально никаких расследований по этому делу не проводилось, и более того, обстоятельства гибели Павла I держались в тайне. Поэтому Александр I черпал информацию от близких к нему людей и, конечно, не от непосредственных участников заговора. Князь А. Чарторыйский, входивший в дружеский круг императора, утверждал: «Что касается ближайших участников убийства, то имена их долгое время были ему неизвестны, и он узнал их только через несколько лет»48. Следовательно, факт признания императором Александром I В.М. Яшвиля участником заговора не может являться доказательством его причастности к убийству. Однако недопущение генерал-майора Яшвиля к коронации и последующая ссылка под надзор полиции стали для некоторых современников основанием для отнесения Владимира Михайловича к числу заговорщиков. Впоследствии эта мемуарная тенденция, получившая наиболее полное отражение в воспоминаниях «свидетелей третей степени», переросла в историографическую традицию.
      Недоверие, выраженное Александром I В.М. Яшвилю, заставило последнего подать прошение об отставке, которое было удовлетворено Высочайшим приказом от 13 октября 1801 г. Но на этом постигшая Владимира Михайловича опала не закончилась. Из сохранившегося в фонде Особенной канцелярии Министерства внутренних дел ГА РФ «Алфавита секретным делам, переданным из Канцелярии Санкт-Петербургского военного губернатора и от Особенной канцелярии министра полиции, производившимся с 1797 г.», видно, что 17 декабря 1802 г. было начато дело «О генерал-майоре князе Яшвиле»49. Эти следственные материалы, попавшие вместе с другими документами в III Отделение собственной его императорского величества канцелярии, были утрачены ещё до 1846 г.50, и познакомиться с содержанием секретного дела на сегодняшний день не представляется возможным. Однако его отголоски дошли до нас в переписке о князе Яшвиле, которая велась между министром внутренних дел Кочубеем, московским военным губернатором Салтыковым и калужским гражданским губернатором А.Л. Львовым.
      10 марта 1803 г. Кочубей сообщил Салтыкову, что император выразил неудовольствие частыми посещениями Москвы генерал-майором Яшвилем. В связи с этим министр внутренних дел уведомил военного губернатора о получении Высочайшего повеления «сообщить Вашему сиятельству, чтоб запретить ему таковые приезды, подтвердили ему, чтоб он в столицах не являлся, а чтоб жил в деревне»51. Получив это распоряжение, Салтыков предписал 15 октября московскому обер-полицмейстеру выяснить, когда и где жил Яшвиль в Москве. В ответ 18 октября обер-полицмейстер сообщил, что «означенный князь Яшвиль 1802 г. в феврале месяце находился в Москве и жительство имел в Сретенской части в доме г[осподина] Крокова и в том же феврале месяце переехал в Басманную часть в наёмную квартиру, а оттуда того ж 1802 г. в апреле месяце уехал в деревню, состоящую в Калужской губернии и уезде в село Муромцево расстоянием от Калуги в 20 вёрст, из которой и по сие время в Москву не въезжал»52. Получив эти сведения, Салтыков направил 23 марта 1803 г. отношение калужскому губернатору с указанием Высочайшей воли о запрещении Яшвилю приезжать в столицы, а жить в деревне под наблюдением губернатора53. В тот же день Салтыков сообщил Кочубею о своих действиях, подчеркнув особо, что «о не въезде ему (В.М. Яшвилю. - В.Б.) в Москву я доселе ниоткуда повеления не имел», кроме того, что Яшвилю запрещалось быть в Москве во время коронации54.
      Как видно, Владимир Михайлович не был сразу сослан под надзор полиции. Первоначально, к сентябрю 1801 г., император запретил ему находиться в первопрестольной во время своей коронации. После этого, надо полагать, никаких специальных распоряжений о Яшвиле сделано не было и он, выйдя в отставку, продолжал ездить в Москву без каких-либо ограничений. Но император, узнав об этом, решил довести дело до конца и через министра внутренних дел в 1803 г. официально запретил Яшвилю въезжать в столицы, сослав его на жительство в деревню под надзор полиции. Из этого следует, что только в 1803 г. отставной генерал-майор Яшвиль подвергся наказанию, и то произошло это во многом случайно. Если бы его визиты в Москву не попали в поле зрения императора, то жизнь его, возможно, сложилась бы иначе. При этом отношение Александра I к В.М. Яшвилю показывало, что и в 1803 г. он продолжал считать его заговорщиком.
      В конечном счёте, Высочайшая воля была доведена до сведения В.М. Яшвиля, который по этому поводу собственноручно написал записку, до сегодняшнего дня хранящуюся в Государственном архиве Калужской области, в фонде гражданского губернатора: «1803 году апреля 9 числа дал сию подписку перемышльскому земскому исправнику господину] майору Даниле Фёдорову Филатову по объявленному от него мне ордеру не въезжать столичные города в чём и подписуюсь, генерал-майор князь Владимир Ешвиль»55.
      С этого момента Владимир Михайлович оказался под надзором полиции в сельце Еремеевском, Муромцево тож, Перемышльского уезда Калужской губернии, которое в документах конца XVIII - начала XIX в. называли также селом Еремеевским и Муромцевым56. Такое разночтение связано было, видимо, с тем, что между сельцом Еремеевским и селом Варнавино, где располагалась церковь Николая Чудотворца, было всего пол версты. Следует отметить, что в исповедных ведомостях этой церкви фамилия Яшвиля, как проживавшего в сельце Еремеевском, появляется только с 1806 г.57 Само сельцо Еремеевское к 1803 г. находилось во владении жены Яшвиля - Варвары Александровны, урождённой Сухово-Кобылиной58. На отсутствие у Владимира Михайловича в Калужской губернии имений указывает «Список наряженных с помещичьих и владельческих душ конных и пеших воинов во внутреннее ополчение 1812 г.», в котором среди владельцев показана только его жена59.
      Появление Яшвиля в Калужской губернии связывают ещё с одним документом, который нередко используется в качестве доказательства традиционного мнения о причастности Владимира Михайловича к событиям 11 марта 1801 г. Речь идёт о хорошо известном в историографии письме князя Яшвиля Александру I. Содержание этого письма дошло до нас в двух списках, составленных примерно во второй половине XIX - начале XX в. Эти документы хранятся в фонде Н.К. Шильдера Российской Национальной библиотеки и собрании рукописей Зимнего дворца ГА РФ60. Впервые копия письма из архива Шильдера была опубликована с сокращениями в журнале «Русская старина»61. Этот же опубликованный текст документа использовал в своих работах о В.М. Яшвиле его биограф И.Г. Антелава62. Полностью список письма, хранящегося в фонде Шильдера, был опубликован Эйдельманом в монографии «Герцен против самодержавия»63. Все эти публикации имеют незначительные разночтения с архивным документом. Другой вариант письма, близкий к сохранившейся в ГА РФ копии, опубликовал в своей книге великий князь Николай Михайлович64. Ещё в 1909 г. этот список пытался использовать в своей работе, посвящённой истории гвардейской конной артиллерии, капитан Борисевич, которому было «безусловно воспрещено» воспользоваться обнаруженным документом65. Наиболее полной из известных является копия, сохранившаяся в архиве Шильдера. Именно её содержание и использовалось историками для обоснования причастности Владимира Михайловича Яшвиля к заговору 11 марта 1801 г.
      Недатированное обращение Яшвиля к императору Антелава относит к началу 1803 г., когда Владимир Михайлович был отправлен под надзор в Калужскую губернию. Исследователь строит своё предположение на фразе из письма «удаляюсь в свою деревню»66. Однако такое объяснение трудно принять. В Калужской губернии, куда был отправлен на жительство Яшвиль, у него не было владений, а годы опалы он провёл в имении жены - сельце Еремеевском. Кроме того, в письме есть другие слова, неизвестные Антелаве по сокращённым публикациям: «И как в настоящую минуту осталось одно средство - убийство, мы за него взялись». По этому выражению, письмо может быть датировано временем, очень близким к событиям 11 марта 1801 г. Но если принять во внимание слова об отъезде в деревню, то можно предположить, что Владимир Михайлович писал императору уже после своей отставки, последовавшей 13 октября 1801 г. Раньше этой даты он не мог по своему произволу, без Высочайшего дозволения, демонстративно оставить службу и уехать в деревню. Следует также заметить, что обе приведённые выше «датирующие» фразы отсутствуют в другом списке письма.
      Основываясь на полученной по «списку Шильдера» дате, можно утверждать, что письмо Яшвиля не могло стать причиной его опалы, так как Владимир Михайлович впал в немилость раньше, ещё к сентябрю 1801 г. Факты говорят о том, что после отставки и отъезда в деревню, как обещал Яшвиль императору, он не удалился, а продолжал время от времени жить в Москве, пока сам Александр I не определил его под надзор полиции. Как видно, текст письма во многом вступает в противоречие с биографией В.М. Яшвиля и дата его написания никак не укладывается в последовательность событий его жизни.
      Однако именно упоминание об отъезде в деревню послужило основанием связать авторство письма с Владимиром Михайловичем, хотя все списки озаглавлены как письмо князя Яшвиля к Александру I, без дополнительных указаний на то, о каком из братьев идёт речь. Но в любом случае получается, что это обличающее монархию письмо никому из них не принесло дополнительных неприятностей (Владимир Михайлович уже попал в опалу до своей отставки, а Лев продолжал службу)67. Кроме того, совершенно не понятна цель этого письма, в котором в жёсткой форме критикуются монархический строй и российские императоры, а действия заговорщиков возвеличиваются и оправдываются благой целью - борьбой с самодержавием. Такая политическая декларация кажется совершенно бессмысленной, и, кроме царской немилости, она ничего принести автору не могла. Попытка связать письмо с конституционными идеями Яшвиля, сделанная Антелавой, малоубедительна, потому что в письме, кроме антимонархического пафоса, нет никаких конституционных предложений.
      Все эти противоречия позволяют высказать предположение о подложности письма, адресованного князем Яшвилем Александру I68. В пользу фальсификации говорит и сохранившееся в РГАДА подлинное письмо Владимира Михайловича к императору Павлу I, написанное 18 марта 1797 г.69 В нём Яшвиль просил монаршей милости для себя и своего брата. Письмо отличает наличие характерных для XVIII в. витиеватых оборотов, а главное, демонстрирует неумение Владимира Михайловича ясно выразить свою мысль. Даже поверхностное сравнение стиля, формы изложения и способа передачи информации позволяет усомниться в том, что автором рассматриваемых писем было одно и то же лицо.
      Несоответствия видны с первых строк: «Августейший монарх! Государь всемилостивейший! - пишет В.М. Яшвиль Павлу I, - неупустительная Вашего величества попечительность о благе сынов отечества казалась бы довольною обеспечить каждого и остановить притекающих, чтоб щадить важнейшие минуты толь обременительного государя»70. В письме к Александру I по смыслу и содержанию мы видим совершенно иные слова: «Государь, с той минуты, когда несчастный безумец, Ваш отец, вступил на престол, я решился пожертвовать собой, если нужно будет, для блага России, несчастной России»71. Показательны и обращения к императору в этих письмах. Павлу I, у которого Владимир Михайлович просит монаршей милости, он пишет «Ваше величество» и «ты», а в бестактном письме к Александру I, где эти формы отсутствуют, мы видим лишь вежливое «Вы».
      Судя по содержанию, письмо Яшвиля могло быть фальсифицировано во второй половине XIX в. Целью подлога, вероятно, было желание вложить в уста цареубийцы обличительную речь, направленную против самодержавия и оправдывающую борьбу с ним. О событиях 11 марта 1801 г. и его участниках уже тогда можно было узнать из литературы, публиковавшейся за границей. При этом среди исполнителей заговора фигурировала и фамилия Яшвиля. Так, например, Розенцвейг в своей книге «Тайные истории и загадочные личности», изданной в Лейпциге в 1850 г., пишет: «Для будущих поколений останутся памятны имена графа Николая Зубова, генерала Чичерина, Мансурова, Татаринова и Яшвиля, как главных виновников катастрофы»72.
      Можно предположить, что первоначально в списках ходило письмо, близкое по содержанию к рукописи, сохранившейся в ГА РФ. После опубликования в 1881 г. переписки М.И. Кутузова и Александра I по поводу принятия Владимира Михайловича в Калужское ополчение73, подложное письмо Яшвиля могло быть дополнено новыми деталями. При этом фальсификатору не было известно, когда именно Яшвиль был выслан под надзор. Вероятно, поэтому в письме между собой оказались связаны события 11 марта 1801 г. и отправление Яшвиля в деревню. Следовательно, письмо Яшвиля к Александру I нельзя рассматривать как исторический источник, и все попытки использовать его для доказательства причастности Владимира Михайловича к заговору не могут быть признаны обоснованными.
      После официального запрещения выезжать в столицы Владимир Михайлович большую часть времени проводил в сельце Еремеевском, но иногда, с разрешения губернатора, он приезжал и в губернский город. Так, уже 10 августа 1803 г. В.М. Яшвиль просил калужского губернатора о личной встрече и, получив на это согласие, 21 августа покинул имение. А 29 августа губернатор направил ордер перемышльскому земскому исправнику о том, что Яшвиль выехал из Калуги к месту своего жительства и требовал возобновить за ним наблюдение. Ездил Яшвиль в Калугу и в сентябре 1803 г.74 Но специальное разрешение посещать по необходимости губернский город Владимир Михайлович получил только 3 января 1812 г., когда министр полиции сообщил о последовавшем по этому вопросу Высочайшем решении калужскому губернатору. При этом особо указывалось, чтобы губернатор «обращал особенное внимание и надзор на поступки его (В.М. Яшвиля. - В.Б.)»75.
      В ходе Отечественной войны 1812 г., когда театр военных действий приблизился к Калужской губернии, семья Яшвиля покинула имение и переехала в Пензу. Примерно в августе 1812 г. Варвара Александровна написала письмо министру полиции А.Д. Балашову с просьбой исходатайствовать у императора разрешение об отправлении в Пензу и её мужа. 6 сентября последовало Высочайшее дозволение о переезде Яшвиля в Пензу и учреждении за ним полицейского надзора76. Соответствующие распоряжения были направлены 11 сентября Пензенскому и Калужскому губернаторам77, но Владимиру Михайловичу воспользоваться этим дозволением не удалось.
      30 августа 1812 г. командующий войсками в Калужской губернии В.Ф. Шепелев направил Кутузову рапорт с просьбой принять находившегося под надзором отставного генерал-майора Яшвиля в ополчение78. 17 сентября главнокомандующий разрешил Владимиру Михайловичу вступить в службу, и 20 сентября Шепелев сообщил это распоряжение калужскому губернатору П.Н. Каверину79. Последний 23 сентября уведомил министра полиции о снятии надзора с Яшвиля на основании решения Кутузова, чьи распоряжения он был обязан выполнять беспрекословно, и сообщил главнокомандующему о своих действиях80. Через три дня, 26 сентября, Кутузов направил рапорт Александру I с объяснением своего решения о назначении Яшвиля в ополчение. В своё оправдание главнокомандующий писал, что ему не было известно о полицейском надзоре, установленном над отставным генерал-майором81.
      В этом случае Кутузов говорил неправду. О положении Яшвиля главнокомандующий знал. Несмотря на указание Шепелева о том, что Владимир Михайлович находится под полицейским надзором, Кутузов разрешил последнему вступить в ополчение. После предупреждения Каверина главнокомандующий не только не изменил своего решения, но даже не воспротивился назначению отставного генерал-майора начальником отряда и в рапорте императору пытался доказать необходимость использования его в ополчении. Поведение Кутузова вызвало негодование Александра I. 3 октября 1812 г. он отправил главнокомандующему рескрипт, в котором сделал резкий выговор за принятие Яшвиля в Калужское ополчение и предписал выслать его в Симбирск. На обложке отпуска он написал «какое канальство»82, видимо, обвинял Кутузова в мошенничестве за попытку ввести императора в заблуждение, искажая действительность. В таком контексте фраза «Вы употребили на службу находящегося в ссылке известного Яшвиля, невзирая даже на донесение, которым губернатор известил Вас, что он под присмотром»83, указывает на то, что Кутузов был знаком с положением Владимира Михайловича в губернии и, вероятно, знал причину его опалы. Но больше всего возмутило императора то, что главнокомандующий по своему усмотрению распорядился судьбой Яшвиля, высланного по Высочайшему повелению под надзор полиции, превысив тем самым свои полномочия.
      Пока решалась судьба Владимира Михайловича, он принял живейшее участие в боевых действиях в Смоленской губернии и покрыл себя славой спасителя города Ельни. Ему, как боевому генералу, был поручен в командование отряд для занятия Ельни и наведения там порядка из прикрывавшего Брянск «корпуса» Шепелева. Направленный к Ельне отряд Яшвиля насчитывал 2 122 человека и состоял из двух казачьих полков Андриянова 1-го и 3-го (1 тыс. человек), 2-го батальона 3-го егерского полка (442 человека), одного батальона ополчения (вероятно, 1-го пешего полка) с четырьмя орудиями легкой роты № 61. Для восстановления порядка в Ельнинский уезд была направлена почти половина «корпуса». Примерно 47% отряда составляли иррегулярные части и четверть - регулярные войска с артиллерией. Можно предположить, что, командируя такие значительные силы к Ельне, генерал Шепелев надеялся на успех. Однако в отличие от обычных противников - партий мародёров и фуражиров - войскам Яшвиля пришлось столкнуться с регулярными частями неприятельской армии - дивизией графа Л. Барагэ д’Илльера численностью около 5 тыс. человек. Она была составлена по приказу Наполеона в октябре 1812 г. для обеспечения дороги от Смоленска к Ельне. Дивизия должна была состоять из трёх маршевых полубригад, полка кавалерии и не менее шести орудий артиллерии. Выполняя приказ Наполеона, в десятых числах октября дивизия Барагэ д’Илльера под командованием бригадного генерала барона Ж.П. Ожеро заняла Ельню.
      14 октября на подходе к Ельне части из отряда Яшвиля столкнулись с войсками противника. В результате встречного боя, проходившего с применением артиллерии и кавалерии, неприятель отступил в Ельню, а отряд Яшвиля отошёл на семь-восемь вёрст от города. Не имея сил выбить численно превосходящего противника, Яшвиль блокировал его в Ельне, устроив пикеты и казачьи разъезды. Эффективность выбранной тактики обеспечивалась наличием в отряде значительного числа казаков. В последующие дни к отряду Яшвиля прибыли подкрепления, и его численность возросла примерно до 3 500 человек. Однако и с этими силами Яшвиль уступал Барагэ д’Илльеру. Он был вынужден ограничиваться пассивной блокадой, пресекая попытки выхода противника на фуражировки в окрестности города. 20 октября под Ельней произошёл крупный бой. Войска Барагэ д’Илльера с кавалерией и артиллерией вышли из города, оттеснили пикеты и вынудили Яшвиля занять оборонительную позицию при деревне Пронино (примерно в десяти верстах восточнее Ельни). Приведя войска в боевой порядок, Яшвиль начал наступление на закрепившегося в сельце Михелевке противника и через 2 часа вынудил его вернуться в Ельню. После этого боя Яшвиль принял решение ещё больше усилить свой отряд и предписал командиру 4-го пешего полка Калужского ополчения прибыть к нему. Эти части прибыли к Ельне 23 октября, а 24 числа в 3 часа ночи дивизия Барагэ д’Илльера оставила город. Узнав об этом, Яшвиль организовал преследование противника: казаки следовали за ним 20 вёрст84.
      29 октября 1812 г. В.М. Яшвилю был преподнесён адрес от имени «ельнинского дворянства предводителя, городничего, членов земской полиции и всего находящегося в наличности дворянства». В нём выражалась «чувствительная» благодарность Владимиру Михайловичу за спасение Ельни. В адресе особо подчёркивалось, что «трудами и попечением Вашего сиятельства город Ельня и оного уезд, освободясь от неприятельских войск, получил прежнее существование»85. Но эти заслуги Яшвиля никак не отразились на его дальнейшей судьбе.
      Не смог оказать Владимиру Михайловичу помощь и явно покровительствовавший ему Кутузов. Предполагая, что император не одобрит его решения, главнокомандующий распорядился зачислить Яшвиля в ополчение и не отменил его назначения начальником отряда, направленного на прикрытие Брянска, считая, видимо, что отличия в боевых действиях позволят добиться монаршей милости. Поэтому он не торопился возвращать отставного генерал-майора в прежнее состояние. Лишь получив рескрипт Александра, в котором предписывалось отправить Яшвиля в Симбирск, он отстранил его от службы, доложив об этом 31 октября императору86. Но и в этом случае Кутузов пошёл наперекор Высочайшему повелению. В отношении дежурного генерала П.П. Коновницына к Каверину от 2 ноября 1812 г. указывалось, что Яшвиль по болезни возвращается на прежнее место жительства, и по воле императора за ним должен быть восстановлен надзор87. Однако, несмотря на покровительство Кутузова, Владимир Михайлович 21 января 1813 г.88 по предписанию министра полиции калужскому губернатору89 оказался в Симбирске, откуда по просьбе его жены90 9 июля 1813 г. вернулся в Калужскую губернию91.
      Здесь 27 июня 1815 г. Яшвиль скончался. В метрической книге церкви Николая Чудотворца в селе Варнавино сказано, что он умер от неизвестной болезни и был похоронен «при сей церкви»92. Однако через какое-то время тело Владимира Михайловича перенесли в Оптину пустынь Козельского уезда и захоронили на территории монастыря. На новой могиле был установлен гранитный памятник, средняя, выполненная в форме куба, часть которого сохранилась до наших дней. На трёх гранях памятника были выбиты надписи, рассказывавшие грядущим поколениям о жизни этого человека: «Здесь покоится прах в Бозе почивающего артиллерии генерал-майора и кавалера Владимира Михайловича Яшвиля, родившегося в 1764 году июля 15 дня, скончался 1815 года июня в 27 день, жил 50 лет и И месяцев и 12 дней»93 и «Господи, прими дух мой с миром». Последней была выбита трогательная эпитафия: «Он счастьем в мире сем душевным наслаждался, // Семейству верным другом был, // Спокойный совестью с сей жизнию расстался, //И в мир бессмертия с надеждой воспарил».
      В отличие от старшего брата, Лев Михайлович Яшвиль после смерти Павла I успешно продолжал свою службу. 21 марта 1801 г. он был переведён в лейб-гвардии Артиллерийский батальон, а 17 июня 1803 г. - в 1-й конно-артиллерийский батальон. При переформировании артиллерийских частей 23 августа 1806 г. Лев Михайлович был зачислен в 4-ю артиллерийскую бригаду, участвовал в войнах с Францией 1805 г. и 1806-1807 гг. За проявленные отличия в сражениях при Вишау, Аустерлице, Прейсиш-Эйлау, Гутштате и Фридланде получил ордена Святого Владимира 3-й степени, Святой Анны 2-й степени с алмазами, шпагу с надписью «за храбрость», шпагу, украшенную алмазами, и орден Святого Георгия 3-го класса. 16 марта 1808 г. Яшвиль был произведён в генерал-майоры и 5 апреля 1809 г. назначен начальником артиллерийской бригады 4-й дивизии.
      В период Отечественной войны 1812 г. Лев Михайлович служил начальником артиллерии 1-го пехотного корпуса графа П.Х. Витгенштейна, участвовал в обороне крепости Динабург. За отличия в сражениях при Якубове, Клястицах, Головчице 18 июля 1812 г. получил чин генерал-лейтенанта. Яшвиль участвовал в сражении под Полоцком (5, 6 августа и 6, 7, 8 октября), в боях при Смолянах, Борисове и Студянке, за что был награждён орденами Святого Владимира 2-й степени и Святой Анны 1-й степени с алмазами. В ходе Заграничных походов 5 мая 1813 г. Лев Михайлович был назначен начальником артиллерии Главной действующей армии. За сражение при Люцене и Бауцене получил орден Святого Александра Невского и алмазные знаки к нему за взятие Парижа. В 1815 г. был с войсками во втором походе во Францию. Участвовал в Высочайшем смотре на полях Шампани. За порядок в артиллерии Лев Михайлович пожалован орденом Святого Владимира 1-й степени.
      При разделении войск на две армии 11 января 1816 г. Яшвиль получил назначение начальника артиллерии 1-й армии, 1 января 1819 г. был произведён в генералы от артиллерии, участвовал в Польской кампании 1831 г. 11 июля 1832 г. Лев Михайлович был назначен членом Военного совета, а 5 мая 1833 г. уволен от должности «впредь до выздоровления». Многолетняя служба Яш- виля 6 декабря 1833 г. была Высочайше оценена орденами Святого Андрея Первозванного и Белого Орла. Как видно, за свою долгую жизнь Л.М. Яшвиль принял участие практически во всех войнах, которые вела Россия, достиг высших чинов и наград.
      Умер он 19 апреля 1836 г. и был похоронен в Киево-Выдубицком монастыре. На его могиле была установлена массивная чугунная плита с эпитафией, подчёркивающей его военные заслуги: «Во след орлов парил он с грозными громами, // Лев именем и Львом в кровавых был битвах, // Душевной Доблестью сроднился он с сердцами, // Здесь прах его, а жизнь - осталася в делах».
      Сравнивая эпитафии на могилах братьев Яшвилей, невольно замечаешь, что они во многом стали отражением их непростых судеб. Вывезенные из Грузии детьми, они практически одновременно начали службу в российской армии и уверенно шли друг за другом по лестнице чинов Табели о рангах. Впереди старший брат - Владимир, а за ним младший - Лев. Но после 11 марта 1801 г. судьбы братьев пошли разными путями. Лев Михайлович продолжил службу, покрыл себя славой военных подвигов и сделал блестящую карьеру, а Владимир Михайлович, испытав на себе немилость вступившего на престол Александра I, был вынужден выйти в отставку. Подозрение в убийстве Павла I стало приговором, омрачившим его земную жизнь и преследующим его до сегодняшнего дня. Насколько это справедливо, можно судить по дошедшим до нас воспоминаниям о заговоре против Павла I. Большая часть мемуаристов прямо или косвенно называют участником убийства Льва Михайловича. Для того чтобы говорить о причастности к заговору Владимира Михайловича, веских оснований нет. Более того, вполне вероятно, что он не был 11 марта 1801 г. среди убийц, и страдать ему впоследствии пришлось не за свои деяния, а за поступок своего младшего брата.
      ПРИМЕЧАНИЯ
      1. Эйдельман Н.Я. Грань веков. Политическая борьба в России. Конец XVIII - начало XIX столетия. М., 1982. С. 301,304, 316, 320, 323, 326, 344; Со шпагой и факелом: Дворцовые перевороты в России 1725-1825. М., 1991. С. 589; Зубов В.П. Павел I. СПб., 2007. С. 81, 130-132, 261, 263.
      2. Эйдельман Н.Я. Указ. соч. С. 177-178.
      3. Записки барона Гейкинга// Цареубийство 11 марта 1801 г. СПб., 1907. С. 247, 250, 251.
      4. Из записок А.Ф. Воейкова // Исторический сборник Вольной русской типографии в Лондоне. Кн. 2. М., 1971. С. 131. Титул графа Беннигсен получил в 1813 г., следовательно, записка Воейкова не могла быть составлена ранее этого времени.
      5. Рунич Д.П. Убийство императора Павла // Былое. 1906. № 6. С. 180.
      6. Краткие биографии В.М. и Л.М. Яшвилей см.: Отечественная война 1812 г.: Энциклопедия. М., 2004. С. 824.
      7. Автор выражает признательность С.Н. Селёдкиной (РГИА) и Н.В. Зиновкиной (Государственный архив Калужской области, далее - ГА КО) за помощь в выявлении документов, а также особую благодарность И.С. Тихонову (ГА РФ) за ценные советы и поддержку.
      8. ОР РГБ, ф. 213, оп. 11, д. 6, л. 12 об.-13. Средняя часть памятника, на которой были выбиты надписи, сохранилась до сегодняшнего дня.
      9. Ломан Н.Л. Историческое обозрение 2-го кадетского корпуса. СПб., 1862. С. X.
      10. Крылов В.М. Кадетские корпуса и российские кадеты. СПб., 1998. С. 154, 155.
      11. РГАДА, ф. 1239, оп. 3, д. 64681, д. 2.
      12. Награды В.М. Яшвиля даются по изданию: Придворный месяцеслов на лето от Рождества Христова 1806. СПб., [1806]. С. 266, 369.
      13. Московские ведомости. 1798. № 99. С. 1918.
      14. [Висковатов А.В.] Историческое описание одежды и вооружения Российских войск. Ч. 7. СПб., 1900. С. 33.
      15. Санкт-Петербургские ведомости. 1800. № 5. С. 161.
      16. Там же. №34. С. 1343.
      17. Цейхмейстер - должность генерала морской артиллерии, командовавшего береговой артиллерией (Смирнов А.А. Краткий артиллерийский военно-исторический лексикон, или терминологический словарь всего, преимущественно до русской полевой артиллерии начала XIX столетия касаемого. М., 2006. С. 187).
      18. Санкт-Петербургские ведомости. 1800. № 95. С. 3968.
      19. Там же. 1801. №6. С. 189.
      20. Здесь и далее биографические сведения о Л.М. Яшвиле даются на основе следующих источников и публикаций: РГАДА, ф. 1239, оп. 3, д. 64681, л. 1; Военная галерея 1812 г. СПб., 1912. С. 288-289 (Формулярный список о службе Л.М. Яшвиля 1834 г.); Столетие Военного министерства 1802-1902. Т. 3. Отд. 4. СПб., 1907. С. 133-136; Меньшов Д. Могилы участников Отечественной войны // Русский инвалид. 1912. № 178. С. 5; Русский биографический словарь. Т. Яблоновский-Фомин. СПб., 1913. С. 210; Антелава И.Г. Генералы Яшвили в Отечественной войне 1812 г.// Труды Сухумского государственного педагогического института. Кн. 5. Сухуми, 1949. С. 11-49; он же. Грузины в Отечественной войне 1812 г. Тбилиси, 1983. С. 51-72.
      21. Санкт-Петербургские ведомости. 1800. № 38. С. 1489.
      22. Из записок графа Беннигсена // Цареубийство 11 марта 1801 г. С. 119.
      23. Из записок майора Фон-Веделя об убиении Павла I // Там же. С. 166, 168-169.
      24. Время Павла и его смерть. Записки современников и участников события 11 марта 1801 г. Ч. 2. М., 1908. С. 202.
      25. Текст, идентичный запискам фон Веделя, встречается и в исследовании Т. Бернарди. Ср.: Шиман Т., Брикнер А. Смерть Павла Первого. М., 1909. С. 130.
      26. Из записок Фонвизина // Цареубийство 11 марта 1801 г. С. 157, 158, 166.
      27. Из записок графа Ланжерона // Там же. С. 142.
      28. Записки Августа Коцебу // Там же. С. 325, 333, 334, 337.
      29. Смирнова-Россет А.О. Дневник. Воспоминания. М., 1989. С. 116.
      30. Цареубийство И марта 1801 г. С. 121; Исторический сборник Вольной русской типографии в Лондоне. Кн. 2. М., 1971. С. 37.
      31. Давыдов Д.В. Сочинения. М., 1962. С. 475, 476, 576.
      32. Леонтьев М.П. Мои воспоминания или события в моей жизни // Русский архив. 1913. № 9. С. 321,324.
      33. Сапожников А.И. С.И. Панчулидзев и его сочинение «И марта 1801 г.» // Источниковедческое изучение памятников письменной культуры. СПб., 1994. С. 48.
      34. Цареубийство 11 марта 1801. С. 370-371.
      35. Записки Дениса Васильевича Давыдова, в России цензурою не пропущенные. Лондон; Брюссель, 1863; Исторический сборник Вольной русской типографии в Лондоне. Кн. 3. М., 1971. С. 104.
      36. Шиман I, Брикнер А. Указ. соч. С. 29.
      37. Русский биографический словарь. Т. Яблоновский - Фомин. СПб., 1913. С. 210.
      38. Эйдельман Н.Я. Указ. соч. С. 323.
      39. Санкт-Петербургский адрес-календарь. СПб., 1800. С. 34; СПб., 1801. С. 43.
      40. Записки барона Гейкинга. С. 247.
      41. Записки Н.А. Саблукова // Цареубийство 11 марта 1801 г. С. 58.
      42. РГВИА, ф. 26, оп. 1, д. 102, л. 730.
      43. Московские ведомости. 1801. № 13. С. 310.
      44. Санкт-Петербургские ведомости. 1801. № 26. С. 990; Московские ведомости. 1801. № 26. С. 623.
      45. Московские ведомости. 1801. № 68. С. 1624.
      46. ЦИАМ, ф. 16, он. 226, д. 386, л. 122, 124.
      47. Там же, оп. 3, д. 270, л. 8 об.
      48. Записки князя Адама Чарторыйского // Цареубийство 11 марта 1801 г. С. 239.
      49. ГА РФ, ф. 1165, оп. 1, д. 636, л. 165.
      50. Там же, д. 642; Сидорова М.В. Архивы центральных органов политического розыска России XIX - начала XX вв. (III Отделение с.е.и.в. канцелярии и Департамента полиции МВД). Автореф. дис. ... канд. ист. наук. М., 1993. С. 9.
      51. ЦИАМ, ф. 16, оп. 3, д. 270, л. 1.
      52. Там же, л. 7.
      53. Там же, л. 9; ГА КО, ф. 32, оп. 19, д. 133, л. 1.
      54. ЦИАМ, ф. 16, оп. 3, д. 270, л. 8.
      55. ГА КО, ф. 32, оп. 19, д. 133, л. 4.
      56. Там же, ф. 66, оп. 1, д. 282, л. 232 об.-233; ф. 261, оп. 1, д. 799, л. 1; д. 885, л. 1.
      57. Там же, ф. 33, оп. 1, д. 1332, л. 1 (1806 г.); д. 1448, л. 1 (1807 г.); ф. 261, оп. 1, д. 1171, л. 78 (1808 г.); д. 1192, л. 45 (1809 г.); д. 1215, л. 43(1811 г.); д. 1339, л. 41 (1813 г.); д. 1365, л. 13 (1814 г.).
      58. Там же, ф. 33, оп. 1, д. 1332, 1448; ф. 261, оп. 1, д. 1115, 1171, 1192, 1215, 1339, 1365. Данные о владельцах сельца Еремеевское получены на основе метрических и исповедных ведомостей, так как других источников о владельческой принадлежности сельца выявить не удалось. В исповедной ведомости за 1803 г. владельцем сельца Еремеевского показан В.М. Яшвиль, но, вероятно, это ошибка, так как в метрической книге за тот же год говорится о людях вотчины В.А. Яшвиль. Ср.: ГА КО, ф. 261, оп. 2, д. 215; оп. 3, д. 59.
      59. Булычов Н.И. Архивные сведения, касающиеся Отечественной войны 1812 г. по Калужской губернии. Калуга, 1910. Приложение. С. 59.
      60. ОР РНБ, ф. 859.22.14, л. 26, 27; ГА РФ, ф. 728, он. 1, д. 693, л. 1-2.
      61. Письмо князя Яшвиля к императору Александру I // Русская старина. 1909. № 1. С. 212.
      62. Антелава И.Г Генералы Яшвили в Отечественной войне 1812 г. С. 4; он же. Грузины в Отечественной войне 1812 г. С. 45-46.
      63. Эйдельман Н.Я. Герцен против самодержавия. Секретная политическая история России ХVIII-ХIХ вв. и Вольная печать. М., 1984. С. 122.
      64. Николай Михайлович, вел. кн. Император Александр I: Опыт исторического исследования. Пг., 1914. С. 17.
      65. РГИА, ф. 472, оп. 43, д. 20, л. 46-49. В этом деле находится копия со списка, хранящегося в ГА РФ.
      66. Антелава И.Г. Генералы Яшвили в Отечественной войне 1812 г. С. 5; он же. Грузины в Отечественной войне 1812 г. С. 46.
      67. Сомнения в том, что Александр I получал письмо Яшвиля, высказывает и великий князь Николай Михайлович {Николай Михайлович, вел. кн. Указ. соч. С. 17, 18).
      68. По сведениям вел. кн. Николая Михайловича, копия письма хранилась у потомков Яшвиля {Николай Михайлович, вел. кн. Указ. соч. С. 17). Возможно, в этом кругу и следует искать автора мистификации.
      69. РГАДА, ф. 1239, оп. 3, д. 64683, л. 3.
      70. Там же, д. 64681, л. 1.
      71. ГА РФ, ф. 728, оп. 1, д. 693, л. 1.
      72. Цит. по: Шиман Т, Брикнер А. Указ. соч. С. 132.
      73. Князь Яшвиль // Русская старина. 1881. № 11. С. 665-666.
      74. ГА КО, ф. 32, оп. 19, д. 133, л. 21, 23, 28.
      75. ГА РФ, ф. 1165, оп. 1, д. 173, л. 11.
      76. Там же, л. 4.
      77. Там же, л. 1-2.
      78. Шильдер Н.К. Император Александр I. Его жизнь и царствование. Т. 3. СПб., 1905. С. 122; Антелава И.Г. Генералы Яшвили в Отечественной войне 1812 г. С. 7; он же. Грузины в Отечественной войне 1812 г. С. 47.
      79. ГА КО, ф. 32, он. 19, д. 133, л. 47-48.
      80. ГА РФ, ф. 1165, он. 1, д. 173, л. 9, 11.
      81. Кутузов М.И. Сборник документов. Т. 4. Ч. 1. М., 1954. С. 386-387.
      82. Князь Яшвиль // Русская старина. 1881. № 11. С. 666.
      83. Там же.
      84. Бессонов В.А. «Корпус» генерал-лейтенанта В.Ф. Шепелева в Отечественной войне 1812 г. // Отечественная война 1812 г. и российская провинция в событиях, человеческих судьбах и музейных коллекциях: Сборник материалов XIII Всероссийской научной конференции 22-23 октября 2004 г. Малоярославец, 2005. С. 110-127; Попов А.И. Дело при Ляхово. М., 2000. С. 5-13.
      85. Смоленская старина. 1812-1912. Вып. 2. Смоленск, 1912. С. 61-62.
      86. Там же.
      87. ГА РФ, ф. 1165, он. 1, д. 173, л. 8.
      88. Там же, л. 5.
      89. Там же, л. 14.
      90. РГВИА, ф. 9194, он. 1/184, св. 1, д. 3.
      91. ГА РФ, ф. 1165, он. 1, д. 173, л. 15.
      92. ГА КО, ф. 261, он. 1, д. 1389, л. 63.
      93. В 1909 г. по указу императора повсеместно собирались сведения о некрополях, которые должны были доставляться известному историку великому князю Николаю Михайловичу. 22 января 1909 г. предписание об описании памятников было направлено из Калужской духовной консистории настоятелю Оптиной пустыни. На основании этого был составлен «Список лиц, погребённых в козельской Введенской Оптиной пустыни Калужской епархии с точным обозначением надгробных надписей» (ОР РГБ, ф. 213, оп. И, д. 6, л. 1, 5-110. Материалы из этого дела были любезно предоставлены мне монахом Оптиной пустыни Платоном). Среди этих лиц оказался и В.М. Яшвиль, могилой которого великий князь интересовался особо. Ещё 25 октября 1909 г. от него поступила просьба скопировать имевшиеся на могиле Яшвиля надписи (Там же, л. 3). При этом в сделанные записи вкралась ошибка с обозначением месяца смерти Владимира Михайловича. Вместо июня был указан июль. Эта неточность была зафиксирована в «Списке лиц, погребённых в козельской Введенской Оптиной пустыни...» (Там же, л. 12 об.-13) и в краткой биографии В.М. Яшвиля, изданной великим князем (см.: Русские портреты XVIII и XIX столетий / Издание великого князя Николая Михайловича. Т. 5. СПб., 1909. № 200. В этой публикации неправильно была названа и дата смерти: вместо 27 июня - 20 июня).
    • Нестеренко А. Н. Князь Мстислав Мстиславич Торопецкий (Удалой)
      Автор: Saygo
      Нестеренко А. Н. Князь Мстислав Мстиславич Торопецкий (Удалой) // Вопросы истории. - 2017. - № 11. - С. 21-45.
      Мстислав Мстиславич Торопецкий (Удатный) занимает особое место среди русских князей периода феодальной раздробленности1. Прозвище Удалой, возможно, обусловлено стремлением Мстислава к подвигам, воинской славе, хотя Н.М. Карамзин полагал, что его следует понимать как «счастливый»2.
      По мнению отечественной историографии, отличительными чертами личности Мстислава, выделяющими его среди других русских князей того времени, было великодушие, прямота, бескорыстность и миролюбие, сочетавшееся с отвагой: «ни в русской, ни в соседних странах не было князя храбрее его; куда ни явится, всюду принесет с собою победу»3. В.П. Бузескул называет Мстислава «князем-витязем», главной целью которого была «зашита правды, оказание помощи слабым, посредничество и примирение враждующих сторон»4. Эти черты характера Мстислава имели и другою сторону: «такие рыцари как Удалой, обыкновенно плохие политики, они хорошо владеют мечом, но совершенно теряют почву под собой среди коварных и ловких интриганов»5.
      С именем Мстислава связаны все значимые события на Руси в первой четверти XIII в., в которых он выступал одним из главных действующих лиц. Поприщем деятельности «князя-витязя», была вся Древняя Русь и ее соседи: Новгород, Киев. Владимир. Галич, половецкие степи и Ливония6.
      Годы активной деятельности Мстислава пришлись на период, когда Русь переживала упадок удельно-вечевого порядка, характерной чертой которого была беспрестанная смена князей. Предпосылки для будущего объединения под властью одного правителя разрозненных княжеских уделов закладывались перемещением князей с одного престола на другой, и Мстислав был одним из самых активных участников этого процесса.
      Дата рождения Мстислава неизвестна, как и неизвестно, был ли он единственным сыном Мстислава или у него были братья. Скорее всего, он родился не ранее 1170 и не позднее первой половины 1181 года. По поводу того, кем же был его отец, существуют четыре версии.
      По сложившейся в отечественной историографии традиции, отцом Мстислава считают новгородского князя Мстислава Ростиславича Храброго. По мнению классиков российской истории, он был его старшим сыном7. Правда в завещании Мстислава Храброго указан только один его сын, Владимир, о котором он просил позаботиться8. Можно предположить, что Мстислав был уже взрослым и в опеке не нуждался. По мнению С.М. Соловьёва, к этому времени он уже княжил в отцовском уделе Торопце9. Именно этот город и считается его наследственным уделом. В пользу этой версии говорит то, что владимирский летописец, описывая события 1223 г., называет его князем Торопецким. хотя в это время он уже получил в княжение Галич10.
      Но, Мстислав мог быть и младшим сыном Мстислава Ростиславича. Дело в том, что у Рюриковичей существовал строгий запрет на использование нехристианских имен ближайших живых предков (отца, деда)11. Следовательно, имя в честь отца Мстислав мог получить только после смерти Мстислава Ростиславича (1180 год). В этом случае он не только не был князем Торопецким, но и, скорее всего, вообще не имел своего удела, являясь князем-изгоем. Кроме того, гипотеза о том, что Мстислав был одним из сыновей Мстислава Ростиславича, не объясняет его связь с князем Лешеком Белым, претензии на галицкий престол и стремление влиятельных современников установить с ним династические связи.
      Согласно Густынской летописи, Мстислав Мстиславич — внук Изяслава Мстиславича и сын великого князя киевского Мстислава Изяславича12. Если он получил имя в честь отца, значит он родился после его смерти (то есть в 1170 или 1171 году). В этом случае его мать — княжна Агнешка, дочь польского князя Болеслава III, а галицко-вольшский князь Роман Мстиславич — его родной старший брат. Эта гипотеза происхождения Мстислава объясняет, почему внук Болеслава III — краковский князь Лешек Белый — называл Мстислава братом, права Мстислава на Галич и отеческое отношение к Даниилу Романовичу Галицкому, который, в таком случае, был его племянником13. Подтверждает эту версию и то, что Матей Стрыйковский называет Галич отчизной Мстислава, а самого князя галицким дедичем (то есть наследником по деду)14.
      Но эта гипотеза не объясняет, как церковь разрешила брак дочери Мстислава Анны с сыном его брата Даниилом Романовичем, которая, в этом случае, была его двоюродной сестрой. Впрочем, учитывая реальную опасность занятия престолов в Галицко-Волынской Руси польскими и венгерскими князьями, в политических интересах православная церковь могла допустить этот брак.
      Никоновская летопись называет Мстислава внуком Романа, правнуком Ростислава, праправнуком Мстислава, прапраправнуком Владимира Мономаха15. В этом случае Мстислав — сын Мстислава Романовича Старого, князя псковского, смоленского и киевского, а его дед — князь смоленский, новгородский и киевский Роман Ростиславич. Тогда Мстислав Ростиславич Храбрый был не его отцом, а двоюродным дедом (великий дядя). Эта версия объясняла бы прослеживаемую на протяжении всей жизни Мстислава его тесную связь с Ростиславичами. Слабое место этой гипотезы происхождения Мстислава в том, что она не объясняет, почему в нарушение традиции он стал тезкой своего отца. Впрочем, у традиции не называть сына в честь здравствующего отца были исключения. Так, Ярослав Всеволодович назвал одного из своих сыновей Ярославом. К тому же Мстислав мог быть назван и в честь своего прадедушки, старшего сына Владимира Мономаха — князя Мстислава Владимировича Великого.
      И, наконец, четвертая версия происхождения Мстислава вытекает из его слов, которые приводит новгородский летописец о том, что он хотел бы быть похороненным в Софийском соборе у могилы своего отца16. В некрополе Софийского собора кроме Мстислава Храброго похоронен Мстислав Ростиславич Безокий (1178 г.), старший сын Ростислава Юрьевича и старший внук Юрия Долгорукого17. В таком случае матерью Мстислава была представительница влиятельной боярской новгородской семьи, дочь посадника. Это версия не противоречит тому, что Мстислав был назван в честь покойного отца и объясняет его связи с Новгородом и характер отношений с Всеволодом Большое Гнездо и его сыновьями.

      О жизни Мстислава до его появления в Новгороде в 1210 г. известно мало. Впервые он упомянут в Ипатьевской летописи под 1193 г. как один из участников похода Ростислава Рюриковича на половцев. Летописец пишет о том, что Ростислав посылает за своим «строитичем» (двоюродным братом) Мстиславом в Треполь (современное Триполье в Киевской области). Соединившись с черными клобуками, князья на рассвете неожиданно напали на стоянку половцев и разгромили ее, захватив большую добычу скотом, лошадьми и пленными, «возвратились восвояси с честью и славой»18.
      Хотя предпринятый молодыми князьями на свой страх и риск поход увенчался тактическим успехом — князья получили богатую добычу и завоевали славу, о том, что половцы в отместку нападут на русские земли, они не думали. За безрассудство Ростислава Рюриковича пришлось отвечать его отцу. Узнав об этих событиях, великий князь киевский Святослав Всеволодович потребовал от отца Ростислава, князя Рюрика Ростиславича, чтобы тот отложил намеченный им поход на «литву»: «Сын твой задел половцев, зачал рать, а ты хочешь идти в другую сторону, а свою землю оставить. Сейчас пойди в Русь стеречь свою землю». Рюрик послушался и отсрочил поход в Литву. «Долго стоял Святослав с Рюриком у Василева, сторожа свою землю, половцы не показывались, но только что Святослав уехал за Днепр в Корачев, а Рюрик — в свою волость, то поганые стали опять воевать Украину»19.
      Ипатьевская летопись содержит и следующие два упоминания о Мстиславе. Первое — о том, что он по приказу киевского князя Рюрика отправляется в Галич к князю Владимиру Ярославину со словами «зять мой [волынский князь Роман Мстиславович] нарушил договор и воевал волость мою, а ты брат с сыновцем [племянником] моим воюйте волость его» (1196 г.). Однако в этом отрывке речь может идти не о Мстиславе Мстиславиче, а о Мстиславе Романовиче, сыне другого брата Рюрика — Романа. Второе сообщение — о том, что он приезжает в Киев праздновать рождение у своего товарища по набегу на половцев Ростислава Рюриковича дочери Евфросинии (1198 г.)20.
      В 1202 г. галицкий князь Роман Мстиславич взял верх над тестем и занял Киев. Но уже на следующий год Рюрик с союзниками возвратил город себе. Новгородская первая летопись (НПЛ) сообщает что «Рюрик с Ольговичами и с погаными половцами Кончака и Данила Бяковича, взяли град Киев на шит»21. Победители учинили в городе страшную резню. Половцы взяли в плен всех, кого удалось схватить живыми, даже священников, монахов и монахинь, разграбили все соборы и монастыри и подожгли город. Владимирский лето&писец сообщает о том, что Рюрик и его союзники «сотворили великое зло», подобного которому не было в Русской земле со времени крещения Киева22.
      Источники не упоминают имени Мстислава Мстиславича в связи с этими событиями, но как вассал Рюрика Ростиславича, зять хана Кончака и князь пограничной заставы киевской земли Треполя, он должен был быть одним из непосредственных участников этой трагедии23.
      На этом борьба за Киев между князьями не остановилась. В 1207 г. город захватил черниговский князь Всеволод Чермной. Взяв другие города киевской земли, он осадил Торческ, в котором затворился Мстислав. Союзные Всеволоду половцы разграбили окрестности. Мстислав не в силах им воспрепятствовать и понимая бессмысленность дальнейшего сопротивления, решил сдать город24. Почему Мстислав оказался в Торческе, неизвестно. Возможно, когда началась междоусобица между Ростиславичами и Ольговичами, он был направлен туда Рюриком Ростиславичем, чтобы оборонять этот киевский форпост.
      У В.Н. Татищева, который относит эти события к 1208 г., подробно описывается оборона Торческа. «Мстислав же хотя млад, но храбростью и мужеством всех оных превосходил, несмотря на множество войска Всеволодова, говорил всем, что бесчестно есть, как женщинам, запершись сидеть или, не сделав попытки, договором отдать», «но лучше нам прежде показать противникам, что мы руки и сердце имеем, а потом посмотрим, что далее делать». Совершив вылазку из города, Мстислав нанес врагу урон, но, опасаясь быть разбитым превосходящими силами, отступил. Всеволод, видя, что силой город не взять, послал войска грабить окрестности. «Мстислав хотя ничего не опасался, поскольку град довольно укрепил и припасов нескудно имел, но, жалея область, послал ко Всеволоду говорить о свободном ему пропуске. Чему Всеволод обрадовался, что не принужден будет со стыдом отступить, отпустил Мстислава с честию, а сам возвратился в Киев»25.
      Видимо, в том же году Мстислав стал Торопецким князем26. Торопец, по мнению Карамзина, Мстислав получил в удел от смоленского князя Мстислава Романовича Старого, «прославив себя мужественною, упорною зашитою Торческа и принужденный выехать оттуда»27. Возможно это был первый престол, который он получил в удел28.
      Решение посадить на княжение в Торопце Мстислава Мстиславича скорее всего было связанно с желанием смоленских Ростиславичей использовать его амбиции в своих целях. Так как собственного княжеского стола у Мстислава не было, получить его князь-изгой мог только заняв один из тех столов, которые не передавались по наследству — Новгородский или Галицкий. И в этом случае личные интересы Мстислава совпадали с интересами княжеской коалиции, заинтересованной в ослаблении могущества Всеволода III, а находящийся на границе с Новгородскими и Владимирскими землями Торопец оказался удобным форпостом для реализации этих планов.
      В это время Новгород находился под властью великого князя владимирского, который бесцеремонно попирал исконные новгородские права и свободы. Так, в 1208 г., прибывший из Владимира боярин Всеволода Юрьевича повелел убить на вечевой площади невиновного, по словам летописца, новгородца Олексу Сбыславича29.
      В Новгороде интересы великого князя представлял его сын Святослав. Татищев сообщает, что новгородцы, «озлобясь» на князя Святослава «за ограбление народа и неправые суды», замыслили изгнать сына Всеволода и послали в Торопец к Мстиславу, который как раз в это время появился в этом городке по воле смоленского князя30. По сообщению Новгородской летописи, зимой 1210 г. Мстислав, решив воспользоваться благоприятной ситуацией, объявился в новгородском приграничном Торжке. Там он схватил бояр Святослава и посадника, послав к Новгороду со словами: «пришел к Вам, узнав о насилии от князя, и жаль мне своей отчины»31. Таким образом, по версии новгородского летописца, инициатива изгнания Святослава Всеволодовича исходила от Мстислава, который предложил Новгороду собственные услуги, подкрепив серьезность своих намерений решительными действиями в Торжке.
      Получив послание Мстислава, новгородцы призвали его на престол, предусмотрительно взяв в заложники Святослава и его дворян «до того времени пока не будет достигнута договоренность с его отцом»32. О том, как развивались события далее, источники дают противоречивые сведения. По словам новгородского летописца, Мстислав прибыл в Новгород и выступил «со всем полком» на Всеволода, который прислал к нему послов, предлагая мир на условиях обмена заложниками. Мстислав согласился, но ему, видимо, пришлось признать формальный вассалитет от великого князя владимирского33.
      Владимирский летописей, представляя события в выгодном для себя свете, сообщает, что Мстислав не собирался сражаться с сыновьями Всеволода, а, наоборот, бежал из Торжка в Торопец, как только узнал, что на него двинулась владимирская рать34.
      Татищев приводит несколько иную версию этих событий. По его мнению, первая попытка Мстислава занять новгородский престол была пресечена решительными действиями великого князя владимирского. Узнав о событиях в Новгороде, Всеволод приказал схватить всех новгородских купцов в своих владениях и отправил к Торжку своих сыновей Константина, Юрия и Ярослава. Новгородцы послали к Константину просить мира. Константин провел совет с младшими братьями и боярами, которые считали, что за нарушение клятвы новгородцев надо наказать, но все же решил обойтись без кровопролития. Мир новгородцам дали с условием, что они примут того князя, которого им пришлет великий князь владимирский. Отпустив взятых заложников, новгородцы собрали вече, на котором «посадника Ждана, Иванкова сына, да трех бояр, кои Мстислава призвали, поймав, хотели с моста бросить». С трудом архиепископу удалось усмирить толпу. Сторонников Мстислава, побив, отпустили, разграбив их дома. Мстислав вынужден был вернуться в Торопец, а новгородский престол занял сын Всеволода Владимир. Но уже на следующий год его сместили сторонники Мстислава: новгородцы «учинили великое смятение, невзлюбив князя Владимира, и послали снова за Мстиславом. Владимир, опасаясь более быть, уехал со всеми своими к отцу»35.
      Занятие Мстиславом новгородского престола привело к обострению борьбы в городе между сторонниками и противниками великого князя владимирского. Хотя НПЛ не сообщает о том, что первая попытка Мстислава не увенчалась успехом, но и из нее следует, что после заключения мира с «низовой землей» Мстислав поспешил покинуть Новгород. Сначала, под предлогом обороны новгородских владений от возможного нападения со стороны Владимирского княжества («блюсти волость»), Мстислав отправился в Торжок. Из Торжка он возвратился в Торопец, а из Торолца, с согласия псковского князя Владимира, перебрался в Луки, предпочитая выполнять свои княжеские функции на почтительном расстоянии от Новгорода36.
      В это время в Новгороде произошли волнения, в ходе которых был смещен архиепископ Митрофан37. Н.И. Костомаров считает, что владыка был низложен сторонниками Мстислава как «креатура Всеволода» и один из лидеров партии, «расположенной ко Всеволоду и к союзу с Суздальскою Землею»38. Летопись не указывает на то, что причиной низложения архиепископа было то, что он являлся сторонником великого князя владимирского. Наоборот, летописец пишет о «злодеях», которые, «не хотя добра», возбуждали «зависть» как против владыки, так и против князя Мстислава, которому не давали править и отвели в Торопец, что князь принял с радостью, как принимали обрушившиеся на них испытания прославленные христианские святые Иоанн Златоуст и Григорий Акрагантийский39.
      Таким образом, положение Мстислава в Новгороде не было прочным, и он благоразумно старался держаться подальше от неожиданно обретенного престола. Чтобы укрепить свою власть, ему требовалось завоевывать авторитет и симпатии вечевого собрания. Понимая, что Новгороду князь люб, только если полезен, а польза от князя как от военного лидера заключается в успешных войнах, приносящих богатую добычу, Мстислав начал свое княжение с того, что совершил набеги на земли эстов. Так как в это время эстонские племена были втянуты в войну с ливонцами, они стали легкой добычей для грабителей. Захваченные трофеи Мстислав разделил так, что большая часть оставалась принимавшим участие в нападении новгородцам, а не князю и его дружине.
      Первый поход «на чудь» Мстислава с новгородцами состоялся в 1212 году. НПЛ сообщает о том, что было взято много пленных и скота без числа. Зимой того же года состоялся еще один поход на город Медвежья голова (современный Отепя). Новгородцы разорили его окрестности, после чего «поклонилась чудь князю» и выплатила дань40.
      Третий поход «сквозь землю чудскую к морю» НПЛ относит к 1214 году41. Разорив все на своем пути новгородцы осадили Воробьин (современная Вербола) и принудили эстов выплатить дань. Победители вернулись с большим полоном.
      Для устранения угрозы своей власти со стороны Владимирского княжества и привлечения на свою сторону провладимирски настроенных новгородцев, Мстислав выдал свою дочь Ростиславу за одного из сыновей Всеволода Юрьевича — переяславского князя Ярослава Всеволодовича (1213 г.)42. Этот брак оказался недолгим. Он был расторгнут в 1216 г., став неактуальным после Липицкой битвы: Ярослав и его союзники были разбиты, а великокняжеский престол во Владимире занял Константин Всеволодович, который был обязан этим Мстиславу.
      Политика Мстислава оказалась настолько успешной, что ему удалось удерживать за собой Новгород почти десять лет, прибегая не к насилию, как, например, Всеволод Юрьевич и его сыновья, а методам дипломатическим и экономическим.
      В 1213 г., как сообщает Татищев, к смоленскому князю Мстиславу Романовичу прибыли посланники из Галича с просьбой прийти на княжение. Мстислав «будучи болен, послал тех присланных к племяннику своему Мстиславу Мстиславичу в Новгород, велел его просить, обещав ему в том помогать со всею возможностью»43. Таким образом, дальнейшие усилия Мстислава по овладению Галичем осуществлялись по указанию его сюзерена. Но первую попытку занять Галич Мстислав предпринял только через год.
      Под 1214 г. НПЛ сообщает о посольстве к Мстиславу от «внуков Ростиславля» (великого киевского князя Ростислава Мстиславича), которые обвиняли Всеволода Чермного в том, что он замыслил отнять их уделы, и просили помощи в «поисках своей отчины». Мстислав. который, если его отцом был Мстислав Храбрый, тоже был одним из внуков Ростислава, созвал вече и звал новгородцев в поход на Киев против Всеволода44. Новгородцы ответили согласием, пообещав сложить за князя головы. Татищев приписывает им такие слова: «Стыдно бы нам, и нашим детям, и внучатам было, если б мы тебя, нашего князя и отца, в печали и все племя Владимирово в стыде и изгнании от Ольговичей оставили»45.
      Мстислав привел свою дружину к Смоленску для соединения с силами Мстислава Романовича. Там у новгородцев случалась распря со смолянами: «новгородцы, не желая у [Мстислава] Романовича, как старейшего князя, быть под властью, думая, что то против чести их. не пошли далее»46. Мстислав, видя, что ему не удастся переубедить новгородцев, дружески с ними попрощался и ушел со своей дружиной вместе со смолянами47.
      Деликатное поведение Мстислава, который без гнева и с пониманием принял решение новгородцев вернуться по домам, заставило их устыдиться своего поступка. Новгородцы устроили вече, на котором посадник Твердислав убедил их последовать вслед за Мстиславом: «Как можем возвратиться и что скажем братии нашей? Я же рад лучше здесь умереть, нежели со стыдом возвратиться»48.
      Разорив черниговские земли, союзники подошли к Вышгороду, у которого произошло сражение. Всеволод потерпел сокрушительное поражение и бежал из Киева в свою вотчину Чернигов49. Последовала осада Чернигова, которая продолжалась в течение двенадцати дней. Все это время смоляне и новгородцы предавали огню и мечу черниговские земли. Всеволод, понимая бессмысленность дальнейшего сопротивления, предпочел просить мира, отказавшись от своих притязаний на Киев, где князем стал Мстислав Романович, установив формальное первенство на Руси смоленской ветви Мономаховичей.
      Мстислав Мстиславич с новгородцами возвратился восвояси. Несмотря на удачное завершение похода, в Новгороде у него оставалось много врагов. Татищев сообщает: «Новгородцы по древнему своему безумному обычаю, возненавидев князя Мстислава Мстиславича, стали, тайно сходясь, советоваться, как бы его изгнать». Узнав, что новгородцы и шут повод избавиться от него, Мстислав предпочел сам под благовидным предлогом покинуть город (1214 г.). Он объявил новгородской знати, что идет в Галич «просить короля, чтобы оное княжение ему отдал», чему они «весьма рады были и с честию проводили его»50.
      По сообщению НПЛ, Мстислав, собрав вече, отправился в Киев. Он объявил, что покидает Новгород, потому что у него есть дела на Руси, и произнес свои знаменитые слова, выражающие понимание Мстиславом природы княжеской власти: «суть мы орудия в Руси, а вы вольны в князьях»51. Однако владимирский летописец, вопреки этому сообщению НПЛ, утверждает, что новгородцы Мстислава «выгнали»52.
      Видимо, жену и сына Мстислав оставил в Новгороде, предполагая туда вернуться53. А новгородцы, посовещавшись, решили призвать к себе на княжение зятя Мстислава — Ярослава Всеволодовича.
      В 1215 г. Мстислав, возможно, занял Галич в первый раз. Единого мнения на этот счет в историографии нет54. Косвенным свидетельством того, что Галич был занят Мстиславом и затем передан им его сюзеренам — смоленским Ростиславичам — является то, что Галич упомянут среди городов, которые младшие Всеволодовичи планировали разделить между собой в случае победы в Липицкой битве55.
      Не прошло и года, как Мстислав вернулся на новгородский престол. Его призвало вече в связи с тем, что против Новгорода начал войну изгнанный из города зять Мстислава князь Ярослав Всеволодович: «И была новгородцам горесть великая. Тогда, учинив вече, с великим смятением каялись о том, что изгнали Мстислава Мстиславича и, согласясь, послали к нему в Торопец послов, прося, чтоб вину их простил и принял снова княжение. Мстислав долго отговаривался, выговаривая им их беспутства, неверность и коварства, но после многих со слезами прошений и тяжкой клятвы, склонясь, пошел в Новгород»56.
      Въехав в Новгород, Мстислав первым делом схватил наместника Ярослава и его двор, затем собрал вече, на котором поклялся своей жизнью, что добьется победы: «Либо верну мужей новгородских и волости, либо головою сложу за Новгород». Ярослав, по сообщению НПЛ, узнав о том. что происходит в Новгороде, послал туда сто новгородцев, которых считал своими сторонниками, «Мстислава проваживать из Новгорода». Но, прибыв в город, посланники Ярослава единодушно присоединились к его противникам57.
      Затем Мстислав послал к Ярославу требование, чтоб он. если не хочет войны, оставил Торжок и освободил схваченных новгородцев. Кроме того, он просил, чтоб с дочерью его Ростислав «жил по закону честно, как надлежит, а если ему нелюбо, то б, не обижая ее ради наложниц, отпустил к нему»58. Ярослав ответил, что все князья есть братья, а Новгород — общая для них вотчина. Он пришел к новгородцам с честью, а они его обидели, и он должен им за это отомстить. А против других князей он ничего не имеет59.
      НПЛ сообщает, что Ярослав отпустил посла Мстислава без мира, а 2000 схваченных в Торжке новгородских купцов, ограбив, разослал в заточение по разным городам. Тогда Мстислав, собрав вече заявил: «Пойдем, поищем мужей своих, ваших братьев, и волости свои. Да не будет Торжок Новгородом ни Новгород Торжком, а где Святая София, там и Новгород. И во многом Бог и в малом Бог и правда60.
      Согласно Татищеву, Мстислав, не желая войны, на которую его подбивали новгородцы, предпринял попытку повлиять на Ярослава через его старших братьев Юрия и Константина, пожатовавшись им на его бесчинства. Константин послал к Ярославу, чтоб тот отпустил заложников и вернул захваченный Торжок. Ярослав «с гневом отказал». Великий князь владимирский Юрий Всеволодович, в отличие от Константина, поддержал своего младшего брата. Тогда Мстислав, предложил на вече выступить на Ярослава, «что новгородцы с охотою и великою ревностью исполнили»61.
      Дальнейшие события наиболее подробно, но в беллетризованной форме, изложены в Никоновской летописи62. Новгородская летопись содержит меньше подробностей, а о самой решающей битве сторон говорит кратко63. Владимирский летописец вообще ограничивается только констатацией факта, что имело место сражение «между князьями сыновьями Всеволода», даже не упоминая имени Мстислава Мстиславича и его союзников64.
      Первого марта, в первый день 1216 г., по тогдашнему летоисчислению, Мстислав повел новгородцев войной на Ярослава и его союзников. Но не все в Новгороде готовы были выступить против могущественных князей Владимирской Руси, силы которых значительно превосходили новгородцев и присоединившихся к ним псковичей и смолян. Так, через день после того, как Мстислав Мстиславович выступил в поход из Новгорода, к Ярославу Всеволодовичу бежало четверо бояр с семьями, которые ранее клялись в верности Мстиславу и всем новгородцам, что они со всеми заодно65.
      Первым делом Мстислав со своим союзником — псковским князем Владимиром Мстиславичем — взяв пятьсот воинов, поспешил на помощь городку Ржевка, гарнизон которого, численностью сто человек, отражал десятитысячное войско Святослава Всеволодовича. Святослав не рискнул сразиться с Мстиславичами и бежал66.
      В районе Зубцова Мстиславичи соединились со смоленской ратью под предводительством Владимира Рюриковича (младшего брата товарища Мстислава по походу на половцев в 1193 г. Ростислава Рюриковича). Мстислав предпринял еще одну попытку примирения, отправив послов в Торжок к князю Ярославу, который насмешливо спросил, о каком мире Мстислав может говорить, когда на одного его человека у Ярослава сто?67
      Новгородцы предлагали пойти на Торжок, но Мстислав решил перенести войну на территорию противника: «Если прямо пойдем, то Ярослав разорит Торжок и пожжет все села области Новгородской, и будет вред более приобретения, ибо он не оставит после себя, не разорив. Но лучше идти около в область Ярослава, которую он оборонять не оставит, и тогда увидим, что Бог даст»68. Войска Мстислава двинулись вглубь владений Ярослава, в сторону Твери, разоряя и сжигая села на своем пути. Ярослав, узнав о нападении на его земли, был вынужден оставить Торжок и уйти в Тверь.
      Союзники разоряли городки по Волге, когда ростовский князь Константин Всеволодович, старший сын Всеволода Большое Гнездо, лишенный отцом великокняжеского престола в пользу младшего брата Юрия и к тому же женатый на дочери Мстислава Романовича (который в 1212 г. с помощью Мстислава Мстиславича занял киевский престол), прислал к ним своего воеводу. Константин обещал выставить 500 дружинников против своих младших братьев Ярослава и Юрия69. Карамзин предполагал, что в результате последовавших переговоров «Мстислав заключил тайный союз с Константином и дал ему слово возвести его на престол Владимирский»70.
      А Ярослав тем временем отступил в свой удел Переславль, куда ему на помощь из Владимира выступил брат Юрий. Туда же, в свою очередь, направились Мстиславичи, Ростиславичи и Константин со своими дружинами. Ярослав из Переяславля спешил на встречу к Юрию, за ним следовали его противники. Силы противоборствующих сторон встретились под Юрьевом-Польским, где и состоялось сражение, которое вошло в историю под названием Липицкая битва.
      Мстислав в канун решающей схватки предпринял попытку поссорить Ярослава с его союзником Юрием, отправив к последнему посла со словами: «Клянемся, от тебя нам нет обиды, обида нам от Ярослава». На это Юрий ответил, что он заодно с братом Ярославом71. Тогда Мстислав, понимая что теперь все зависит от воли Ярослава, в очередной раз попробовал уладить дело миром и послал к нему переговорщика, предлагая на прежних условиях (возвращение захваченных новгородских владений и освобождение заложников) не допустить кровопролития. Ярослав заносчиво отказался, обещая не только не возвращать захваченное, но и казнить всех новгородцев, насмехаясь над «великой, глупостью» Мстислава и его союзников, попавших в безвыходное положение «как рыба, оказавшаяся на суше»72.
      Тогда союзники предприняли последнюю попытку уладить конфликт и отправили посольство к обоим князьям. Очевидно, что столь настойчивые попытки переговоров младшие Всеволодовичи восприняли как проявление слабости и бросили вызов Константину, которому их противники требовали отдать Владимир: «победи нас, и вся земля твоя будет»73. Теперь все возможности договориться миром были исчерпаны, и все должна была решить битва. Юрий и Ярослав были полностью уверены в своей победе, полагаясь на собранное со всей владимирской земли многочисленное воинство74.
      Впрочем, и среди владимирских бояр были люди здравомыслящие и осторожные. Один из них посоветовал князьям не смотреть на малочисленность войска противника и не забыть, что Ростиславичи — князья мудрые и храбрые, что новгородцы, псковичи и смоляне усердны в бою, что князю Мстиславу «от Бога дано храбрости больше всех и есть у него мужи зело храбрые и великие богатыри как львы и как медведи, не чувствующие на себе ран...»75. Эти слова не были услышаны. Боярина обвинили в том, что он от старости выжил из ума. Владимирские бояре убеждали своих князей, что никто не сможет им противостоять: даже если вся Русь вместе с половцами объединится против земли суздальской, то они врагов закидают седлами и побьют одними кулаками76.
      Дружины противоборствующих сторон расположились на противоположных высоких холмах (названных летописцем «горами»), между которыми лежал труднопроходимый заболоченный буерак («дебрь»). Опять послали к Юрию Всеволодовичу с предложением или взять мир, или выбрать место, удобное для сражения. Это предложение также было отвергнуто. Всеволодовичи чувствовали себя уверенными на вершине неприступного холма, который они укрепили как крепость кольями и плетнями. Они в ответ передали: «Пойдите через болото и дебри эти, обычно свиньи так делают и в грязи валяются»77.
      На совете князей перед битвой Мстислав Мстиславич предложил, несмотря на неблагоприятный для нападения рельеф местности, атаковать позиции противника: «гора нам не поможет, и не победит нас, ибо нам есть вся помощь от Бога. Бог дает помощь каждому по правде. Так пойдем на них. ничего не боясь»78.
      Новгородцы и псковичи со своими князьями заняли центр позиции. Напротив них выстроил свои полки Юрий. Перед сражением Мстислав вдохновлял полки на бой. призывая не думать о бегстве, забыть о семьях и умереть друг за друга79.
      Летописец красочно описывает последние минуты перед боем. Полки сходились, испытывая ужас перед тем, что люди одного рода и племени будут проливать кровь не за что. День был солнечный и очень знойный. Внезапно подул сильный ветер, раздались беспрестанные раскаты грома, засверкали страшные молнии. И всем стало страшно. Дружины стояли друг против друга, не нападая, но и не желая мира, рассвирепев, словно звери80.
      Новгородский летописец, восхищенный мужеством своих земляков, о сражении сообщает только одну подробность: новгородцы заявили Мстиславу, что не хотят погибать верхом и, сойдя с коней, сняв штаны («порты») и сапоги, босые бросились в атаку на полки Ярослава Всеволодовича81. Никоновская летопись, несмотря на то, что в ней содержится более подробное описание этой битвы, про такую примечательную подробность не упоминает.
      Причина столь странного поведения новгородцев объясняется тем. что преодолеть верхом заболоченный и заросший кустарником буерак и подняться по скользкому от размытой ливнем грязи склону крутого холма пешим было проще, чем конным. И босиком это было сделать удобнее, чем в сапогах. Об этом свидетельствует летописец, описывая, как конь под ведущим в атаку новгородцев воеводой застрял в буераке, и они, не дожидаясь пока тот выберется, сами бросились в атаку82.
      Видя, что нападавшим способствует успех, и они уже громят врагов на вершине горы, Мстислав бросит в атаку, решившую исход битвы, конную дружину. Никоновская летопись, описывая это сражение, в котором «лилась кровь как вода», сообщает, что Мстислав Мстиславич со своими полками трижды проходил сквозь полки Юрия и Ярослава и «сам был крепок и мужественен и великую силу имел и усердство, нещадно секя топором». В какой-то момент боя на Мстислава напал не узнавший его знаменитый ростовский богатырь Александр Попович, находившийся на службе у Константина Всеволодовича. Чуть было не рассек он его мечом, но Мстислав «возвопил», что он князь новгородский, и «так спас его Бог от смерти». Богатырь посоветовал Мстиславу не рисковать самому жизнью в бою, а руководить полками, так как, если князя убьют, то и его войско погибнет83.
      Видя, что противник побеждает, Ярослав, а за ним Юрий и другие князья бежали, а их полки были разбиты наголову. Говоря о результатах сражения, новгородский летописец пишет о таком бесчисленном числе убитых и пленных, что не увидеть, не помыслить, невозможно84.
      Одной из главных причин разгрома Всеволодовичей стал низкий моральный дух их войск — мобилизованные князьями крестьяне не желали умирать за то, чтобы Ярослав отомстил новгородцам за якобы нанесенные ему обиды. А для новгородцев поражение в этом сражении означало не только гибель иx самих, но и последующее возмездие для их близких. Поэтому они сражались, не зная страха, чем вселили во врага ужас, который привел к паническому бегству с поля боя.
      Победители не преследовали разбегавшихся в разные стороны врагов, а занялись грабежом обоза и сбором трофеев на поле боя. Мстислав призвал «братьев новгородцев» не искать «корысть», а продолжить сражение, указывая на то, что недобитый противник может вернуться и нанести им поражение85. Но его не слушали.
      Только на следующий день союзники покинули поле битвы и выступили на Владимир. Они окружили город, в котором той же ночью начался пожар. Возможно, его устроили сторонники Константина Всеволодовича86. Костомаров перечислил все три возможных варианта: «случай», «зажигательство в пользу осаждающих или метание огня через стену»87.
      Новгородцы хотели воспользоваться тем, что во Владимире вспыхнули пожары, и пойти на штурм, но Мстислав не позволил это сделать88. «Он [Мстислав] не желал побеждать пользуясь несчастием ближних, не желал извлекать из этого несчастия выгоды для себя; только победа в открытом и честном бою имела для него силы и привлекательность»89.
      На следующий день Юрий Всеволодович, который накануне призывал владимирцев оборонять город, вышел просить мира. Приняв капитуляцию, союзники отправились к Переяславлю, в котором находился Ярослав. Он последовал примеру брата и сдался на милость победителей. Несмотря на богатые дары и мольбы о прошении Мстислав послал забрать свою дочь и оставшихся в живых заложников новгородцев90.
      Ярослав отправил Мстиславу челобитную, уговаривая вернуть ему жену, прося прощения, утверждая, что его раскаяние искреннее. Но Мстислав не вернул ему дочь, ответив: «услышим и подумаем насколько истинно раскаяние твое»91.
      Победа в этой войне имела для Новгорода «высокое нравственное значение», показав, «что нельзя безнаказанно нарушать его права и самостоятельность»92. «С оружием в руках новгородцы отстояли свою вольность, которая отныне делается вполне законным его [Новгорода] достоянием»93.
      Липицкая битва принесла Мстиславу славу — никто не наносил такого поражения Владимиро-Суздальской Руси. Это была вершина его жизненного пути: «никогда уже не пользовался он таким влиянием и уважением как в то время»94.
      Одержав блестящую победу над младшими Всеволодовичами, Мстислав вернулся в Новгород, где пробыл недолго. Оставив в городе жену и сына Василия и взяв с собой нескольких бояр (как полагает Соловьёв, в качестве заложников безопасности своей семьи), он отбыл в Киев (1217 г.)95.
      Видимо, причиной отъезда стали галицкие дела: «Мстислав Мстиславич, возвратясь в Новгород, жалея о Галицком княжении и не могши без плача слышать частых от галичан жалоб, не долго медля, поехал из Новгорода в Киев, чтоб со Мстиславом Романовичем о том советоваться и стараться Галич от такого утеснения избавить»96. Галичане жаловались на притеснение со стороны захвативших город венгров.
      В Киеве князья долго совещались о том «как бы галичанам помощь учинить и от насилия венгров избавить». Но, из-за вражды с черниговскими князьями пойти войной на Галич не рискнули и ограничились посольством к венгерскому королевичу Коломану с требованием не притеснять галичан в вере, а самому обратиться в православие, «ибо того его неисполнения и русских в вере утеснения князи русские терпеть ему не будут». Коломан в ответ от принятия веры отказался, а жалобы галичан назвал клеветой97. Мстислав Мстиславич вынужден был возвратиться в Новгород.
      В Новгороде он арестовал одного из бояр и захватил его имение. На следующий год подобную расправу Мстислав учинил в Торжке. Впрочем, схваченные по его приказу бояре впоследствии были выпущены на свободу. Как князь распорядился присвоенным имуществом бояр — неизвестно98.
      В том же году Мстислав созвал вече и сказал новгородцам: «Кланяюсь святой Софии, гробу отца моего и Вам; хочу поискать Галича, а вас не забуду; дай мне бог лечь подле отца у святой Софии». Новгородцы настойчиво упрашивал и князя остаться, но так и не смогли удержать его (1218 г.)99. Так закончилось княжение Мстислава в Новгороде, которое, по словам Бузескула, «было блестящей и лучшей порой во всей истории этого города»100.
      Мстислав покинул Новгород навсегда. Начался заключительный этап его жизни, который был связан с Галичем. Галицко-волынская летопись говорит о двух походах Мстислава на Галич. Первый она относит к 1217 г., указав, что Мстислав пришел с половцами, а из Галича «вышел Филя (венгерский полководец Фильней. — А.Н.) со многими уграми и ляхами, взяв с собою галицких бояр», не сообщая ни о сражении, ни о его результатах101.
      Второй поход — в записи под 1219 г., в которой речь идет о захвате Галича Мстиславом в 1221 году. В ней говорится о том, что была «жестокая битва», в которой победил Мстислав. Венгры и поляки бежали, было убито множество из них и захвачен венгерский военачальник «величавый Филя». После этого была битва у городских ворот, осада церкви, превращенной, по приказу Коломана, в цитадель, защитники которой сдались, страдая от голода и жажды. Подводя итоги битвы, летописец пишет: «... все ляхи и угры были перебиты, а некоторые взяты в плен, а другие, убегая, утонули или же были убиты смердами, но никто из них не спасся»102.
      Крайняя скупость описания придворного летописца Даниила Романовича объясняется тем, что сам Даниил в этих событиях не участвовал. То, что он не пришел на помощь своему тестю в решающей битве за Галич, летописец объясняет тем, что князю помешали поляки, которые его задержали103. Но, как только Мстислав одержал победу и занял галицкий престол, Даниил тут же приехал к нему104.
      НПЛ сообщает о захвате Мстиславом Галича в 1219 г., не добавляя никаких подробностей сражения за город105. Лаврентьевская летопись упоминает о том, что Мстислав овладел Галичем в 1221 году»106. Согласно Никоновской летописи, походов Мстислава на Галич было три: первый — в 1218 г., второй — в 1219 г., третий — в 1221 году.
      В ходе первого похода в 1218 г. состоялась битва под стенами Галича, в которой Мстислав и смоленский князь Владимир Рюрикович разбили венгеро-польско-чешское войско, взяли Галич, пленили венгерского королевича, которого затем отпустили, заключив мир с королем. В том же году венгры «выгнали» Мстислава, вновь посадив королевича107.
      В 1219 г. Мстислав, которого летописец называет торческим князем (видимо, Мстислав, изгнанный из Галича, не вернулся в Новгород, а сел в Торческе), с киевским князем Мстиславом Романовичем и половцами предпринял попытку отбить Галич. Союзники полдня бились под стенами Галича и «разошлись по земле воевать, много зла сотворили, города и села пожгли и взяв большой полон ушли восвояси»108.
      И, наконец, о третьем походе в 1221 г. летописец пишет буквально следующее: Мстислав разбил множество венгров, пленил королевича и сел в Галиче109. Никаких подробностей об имевшей место под Галичем грандиозной битве, в которой участвовала, с одной стороны, коалиция русских князей и половцы, с другой, поляки, венгры и галичане, и эта летопись не сообщает.
      Татищев также описывает три похода с участием Мстислава на Галич. В отличие от Никоновской летописи, говоря о походе 1218 г., Татищев сообщает, что королевич Коломана не был пленен, а бежал в Венгрию после жестокого боя близ Галича с дружинами Мстислава и его братича Владимира Рюриковича смоленского. В ходе сражения Коломану показалось, что галичане, сражавшиеся на его стороне, «не бились как надлежит», и венгерский королевич бежал, опасаясь того, что они переметнутся на сторону Мстислава. Но уже через три месяца Коломан вернулся из Венгрии с «великим войском». «Мстислав, видя, что удержаться трудно, вышел из Галича» и с Владимиром Рюриковичем возвратился в Смоленск, а в Галиче вновь сел Коломан. «И было от венгров галичанам тяжелее, нежели прежде»110.
      В 1219 г. киевский князь Мстислава Романович, «с братаничем своим Мстиславом Мстиславичем и другими князьями, собрав войска, пошли к Галичу. А королевич, не смея против их выйти в поле, укрепился в Галиче». Русские князья полдня штурмовали город, но решив, что Галич им не взять, «пошли по области, многие села и города пожгли и сколько венгров где нашли, побрав в плен, возвратились». Больше всего от этого набега пострадали галичане, которым и от венгров и от русских было «тяжелое утеснение и разорение»111. Видимо после этих событий Мстислав заключил с Коломаном мирный договор112.
      Причиной следующего похода, который Татищев относит к 1220 г., было обращение галичан к великому князю Мстиславу Романовичу с жалобою на королевича Коломана, который, «преступив свое клятвенное обещание, веру их порицает, церковь соборную в латинскую обратил и священников оной изгнал, многих бояр и купцов богатых замучил, имение их ограбил, а иных и умертвил, понуждая к вере папежской»113.
      Великий князь «созвал всех князей на совет в Киев и, объявив им все о галичанах, требовал их совета и помощи. Они же после довольного рассуждения согласились все идти на Галич и прилежать оный от папистов освободить, посадить русского князя или принудить Коломана принять веру русскую, а папистов всех выгнать»114. Таким образом, casus belli для объявления войны с целью захвата Галича был найден.
      Мстислав Мстиславич послал Коломану ультимативное требование принять православие и изгнать католических священников, в противном случае грозя объявлением войны. Коломан послал за помощью к отцу и польскому князю, которые немедленно пришли к Галичу «с великими войсками». Под началом великого князя киевского Владимира Рюриковича было 50 тыс. воинов, 17 русских князей и 25 тыс. половецких наемников115. О численности войск противной стороны Татищев не сообщает.
      Первая стычка передовых сил состоялась на реке Сыреть, где Мстислав Мстиславич с Ростиславом Мстиславичем разбили венгерскую стражу. Затем состоялась битва основных сил. Сначала поляки напали на Мстиславичей и почти их разбили, но пришедшие на помощь половцы принудили их остановиться. В центре шла «прежестокая битва» между венграми и дружинами под командованием Владимира Рюриковича. Мстислав Мстиславич. «видя своих многих уже побитых», поручил Ростиславу удерживать поляков, взял лучших 2000 половцев и свою дружину, обошел врагов и на пап на них с тыла. Поляки, были разбиты. Победители прибегли к военной хитрости: захваченное польское знамя оставили поднятым. Поляки, думая что под ним собирает полки князь Лешек, устремились к нему, «а русские ловили их, как птиц на притраве»116.
      В это время на другом фланге черниговский князь Мстислав Святославич разбил галичан и зашел в тыл венграм. Королевич Коломан вынужден был отступить в Галич. В бою венгров погибло более 20 тыс., в плен взято 3 тысячи. Поляков погибло 3 тыс., еще больше попало в плен. Погибли два русских князя, более 3 тыс. русских и половцев до тысячи. «Многие же князи русские ранены были. Князь великий пробит был копьем в бедро, Владимир Рюрикович двумя стрелами уязвлен и в ногу копьем, Мстислав Мстиславич двух коней погубил, но от раны Бог избавил»117.
      Союзники подступили к стенам Галича и на протяжении 17 дней штурмовали их, одновременно запрудив реку и оставив город без воды. «И когда воду от города отняли, в тот же день учинился жестокий в городе пожар, а полки шли на приступ». Коломан вынужден был прислать послов просить мира. Великий князь согласился на мир на условиях отречения Коломана и его отца от Галича и выплаты 14 тыс. гривен (более 3 т серебра).
      Победители разделили между собой захваченную добычу и трофеи: «Галич же отдали за показанную храбрость Мстиславу Мстиславичу, польских пленников Владимиру Рюриковичу за многие его беды. Он же взял за них 2000 гривен серебра. И так все разошлись, каждый в свое владение, а половцев князь великий, одарив и дав им по договору обещанное из пожитков венгерских и польских, отпустил чрез поля, а Коломана [до получения выкупа] послал с достаточною стражею в Торческ»118.
      Дополняет подробностями, неизвестными Татищеву, описание этой битвы польский хронист Ян Длугош. Согласно Длугошу, военные действия начались по инициативе венгерского короля, который, «стыдясь изгнания своего сына Коломана из Галицкого королевства... с большим тщанием и не жалея денег, подготовил большой поход на Русь»119.
      На помощь венграм князь Лешек Белый прислал «значительное войско из польских воинов». Союзники соединились под стенами Галича. Венгерское вел Аттила Фильня (Филя по Ипатьевской летописи), польское — «выдающийся военачальник» из Кракова Николай. Им навстречу выступили четыре русских князя: Мстислав Мстиславич, Владимир Рюрикович, Ростислав Давидович и Ростислав Мстиславич, а также «огромное» половецкое войско, «вдвойне превосходившее по числу и венгров, и поляков». Коломан приготовил к обороне городские стены, а внутри города была возведена цитадель вокруг церкви Святой Марии. Оставив в городе гарнизон из «наиболее храбрых воинов», союзники выступили из Галича и напали на противника120.
      Поляки разбили и обратили в бегство войско Владимира Рюриковича. Преследуя отступающих, «многих поражая и беря в плен», они думали, что уже одержали полную победу. В это время им в тыл ударил Мстислав с половцами и «без труда их разбил и уничтожил». В плен попал командующий венгерским войском воевода Фильней. Потерявшие военачальника венгры «пали духом и были совершенно уничтожены половцами». Тем временем поляки, завершив преследование, возвратились с добычей, «ведя с собой великое число пленников, не зная о поражении, постигшем венгров и галичан, и распевая родные песни в уверенности, что одержали полную победу», и неожиданно для себя попали в окружение.
      Длугош красочно описал последствия побоища, закончившегося резней побежденных: «Число погибших нельзя было даже сосчитать, так что реки стати красными от крови, а стенания умиравших и раненых были слышны в гатицкой крепости. Непогребенные трупы убитых лежали, как песок, и не было вокруг Галича никого, кто мог бы похоронить павших. Половцы же завладели множеством ценной добычи: конями, оружием, одеждами, уведя также в свою землю множество венгров и поляков, которым предстояло вечное рабство. А Мстислав Мстиславич, одержав победу и гордо злоупотребив победой, приказал своим русским не оставлять в живых ни одного венгра или поляка»121.
      Затем наступил черед Галича, в котором затворился гарнизон во главе с королевичем Коломаном. Трижды Мстислав пытался уговорить осажденных открыть ворота и сам, и с помощью пленного воеводы Фильнея и некого Дмитрия. Началась осада. Осаждавшие сделали подкоп, ночью проникли за стены и открыли одни из городских ворот. Узнав о том, что противник вошел в город, королевич Коломан с женой и лучшими воинами укрылся в укреплении вокруг церкви Святой Марии. Через некоторое время он, мучимый жаждой и голодом, был вынужден сдаться на милость победителя, получив обещание, что ему сохранят жизнь. Пленных Мстислав раздал половцам и своим дружинникам, а самого королевича под охраной направил в Торческ.
      «Когда вестника о таком поражении привели к венгерскому королю, тот, пораженный глубоким горем, ударяя себя кулаком в лоб, дал волю слезам, оплакивая свое столь позорное поражение». Король Андраш II послал посольство к Мстиславу, требуя отпустить сына и пленных, угрожая войной. Мстислав, не испугавшись его угроз, в ответ пообещал разбить венгров, если они явятся. Тогда король, прислушавшись к совету придворных, умерил свой гнев и послал второе посольство, в этот раз предлагая мир на устраивавших Мстислава условиях. Oтдельное посольство прибыло и от королевы, которая умоляла отпустить ее сына. «Мстислав же, опасаясь, что, если он отпустит Коломана, то против него возобновится война, отказался освободить Коломана»122.
      Отметив победу в Киеве у князя Мстислава Романовича, где, по утверждению Длугоша, он провел много дней в празднествах и удовольствиях, Мстислав вернулся в Галич и стал в нем княжить123. Галицкое княжение Мстислава продолжалось шесть лет — до 1227 года.
      В 1223 г. к Мстиславу в Галич прибыло посольство от его тестя хана Котяна с дарами для русских князей: «кони и верблюды и буйволы и девки». Котян молил Мстислава помочь против врагов, которые «сегодня нашу землю отняли, а завтра вашу отнимут». Мстислав обратился к русским князьям со словами: «братья если мы им [половцам] не поможем, то они соединятся с ними [Ордой] и их сила будет больше124.
      На совете князей в Киеве было принято решение помочь половцам. Соединенные рати, во главе которых стояли «старшие Русской земли» три князя Мстислава (Мстислав Романович киевский, Мстислав Святославич черниговский и Мстислав Мстиславич галицкий) двинулись в степь125. Русско-половецкие полки, вступая в стычки с передовыми отрядами противника, дошли до реки Калка, где и состоялась битва с основными силами Орды.
      Некоторые историки полагают, что одной из причин поражения в этой битве было то, что Мстислав возжелал «один воспользоваться честию победы» и напал на врага, не поставив в известность других князей126. Галицко-волынский летописец обвинил в том, что часть русских дружин не приняла участия в битве, Мстислава. Но причиной этого, по его мнению, были не амбиции, а ссора между князьями127. Новгородский летописец не обвиняет Мстислава «в зависти» и не говорит о вражде между старшими князьями. Действительно, всех трех Мстиславов связывали длительные отношения: Мстислав киевский был обязан Мстиславу галицкому своим престолом. Мстислав черниговский участвовал вместе с ним в битве под Галичем в 1221 году. Делить между собой им было нечего. По версии НПЛ, в поражении в битве на Калке виноват Мстислав киевский, который, видя отступающие под натиском ордынцев русские дружины, не пришел им на помощь, оставшись в своем укрепленном лагере128.
      Татищев также пишет о конфликте между двумя Мстиславами. Согласно его описанию битвы на Калке, Мстислав шел с передовыми полками, когда показались главные силы Орды. Ему посоветовали отступить к полкам великого князя, но он, надеясь на свою храбрость, а больше из несогласия с Мстиславом киевским, не дав ему знать о приближении противника, решил дать бой самостоятельно129.
      Но, когда Мстислав увидел великое множество врагов, он направил гонца к великому князю, призывая его идти со своей дружиной на помощь. «Великий князь вельми тем оскорбился, что Мстислав без воли его и согласия так далеко ушел», и прислал сказать, что на помощь прийти не успеет130.
      Не дождавшись поддержки от киевского князя, половцы и их русские союзники вынуждены были отступить к Днепру. Мстислав Мстиславович с остатками своей дружины переправился на другой берег. Классики отечественной истории приписывают ему приказ порубить все ладьи, чтобы оторваться от преследователей. Татищев объясняет поступок Мстислава «беспамятством», Карамзин ссылается на то, что на него повлияло «ужасное непостоянство судьбы»131.
      Очевидно, что история про порубленные ладьи — вымысел. Ни Лаврентьевская летопись, ни Галицко-Волынская об этом эпизоде не сообщает. Новгородский летописец пишет, что ладьи только оттолкнули от берега, не указывая на то, что это было сделано по приказу Мстислава132.
      Если предположить что Мстислав действительно распорядился уничтожить ладьи, то скорее его действия были вызваны не страхом преследования, а стремлением спасти жизни отступающих ратников, что было единственно верным решением в данной ситуации. Кроме того, отрезав путь к отступлению своим союзникам, которые не принимали участия в битве, наблюдая за ней со стороны, Мстислав тем самым вынуждал их принять бой. Ведь, если бы князь Мстислав Романович, который был обязан своим киевским престолом Мстиславу Мстиславичу, ударил во фланг и тыл ордынцам, преследовавшим его отступавших воинов, исход сражения мог быть совсем другим. Впрочем, Мстислав Романович боя не принял и предпочел сдаться, поверив ложным обещаниям, чем обрек на бесславную гибель себя и всех, кто был под его началом.
      Последний этап жизни князя, по словам Бузескула, явил не того Мстислава, который был героем Липицы. «Не подвигами и проявлением блестящих качеств, а напротив, колебаниями, ошибками и признаками какой-то слабости богата эта эпоха жизни славного князя». И причиной этого, якобы, стало следующее: «На берегах Калки Мстислав потерял не только свою дружину, но и славу победителя, веру в себя и в свое счастье»133.
      После этой битвы разгорелся конфликт между Мстиславом и его зятем Даниилом. Уже сам факт того, что Мстислав завладел Галичем, делал его соперником Даниила Романовича, который считал, что город принадлежит ему по праву наследования. Но только после событий на Калке, в которых Даниил проявил себя не с лучшей стороны, бежав с поля боя, до этого скрытый конфликт перешел в активную стадию. В 1225 г. давний противник Даниила, его двоюродный брат Александр Бельзский убедил Мстислава присоединиться к походу против Даниила. Отряд, посланный Мстиславом, был разбит, и Даниил со своими союзниками-поляками начал опустошать галицкую область. В ответ Мстислав обратился за помощью к своему тестю хану Котяну. Большое половецкое войско во главе с ханом пришло на Русь. Тогда Даниил предложил уладить дело миром. Мстислав простил зятя и одарил его богатыми подарками. Он простил и Александра Бельзского, которого обвинили в том, что война между Мстиславом и Даниилом началась из-за его интриг134.
      Тем временем в Галиче один из бояр убедил остальных, что Мстислав задумал привести против них половцев. Бояре бежали из города. Мстислав послал за ними своего духовника, который убедил беглецов вернуться. Виновник инцидента, боярин Жирослав, был в наказание изгнан (1226 г.)135.
      Мстислав, укрепляя свои позиции в Галиче, в котором многие бояре были настроены провенгерски, выдал свою младшую дочь Марию за венгерского королевича Андрея [Андраш Галицкий], дав за ней в приданное город Перемышль136. Придворный летописец Даниила Романовича утверждал, что это было сделано «по совету лукавых бояр галицких»137.
      Это событие отражает политическую ситуацию в Галиче после его захвата Ростиславичами, посадившими на княжеский престол своего ставленника Мстислава. Галицкий нобилитет, контролировавший вече, добивался реализации своего права свободного выбора князя, и его симпатии к этому времени были на стороне венгерского короля Андраша II, а не узурпатора Мстислава. Поэтому, несмотря на попытку Мстислава загладить конфликт заключением династического брака своей дочери с сыном венгерского короля, галицким боярам удалось спровоцировать очередную войну с венграми (1226—1227 гг.). Королевич Андрей из Перемышля бежал в Венгрию и начал собирать войско. Его отец, король Андраш II, двинулся на галицкие земли. Мстислав выступил навстречу. Венгры взяли два города. В битве под Звенигородом Мстислав разбил их. «Король пришел в смятение и ушел без промедления из этой земли»138.
      Несмотря на эту победу Мстислав, убедившись в том, что ему не дадут править в Галиче, передал княжение венгерскому королевичу Коломану, а сам удалился в Торческ (1227 г.). Карамзин называет это беспримерным случаем и обвиняет Мстислава в легкомысленности139. Галицко-волынская летопись утверждает, что принять такое решение Мстислава убедили галицкие бояре, которые внушили ему мысль о том, что он не сможет княжить в городе, где его не хотят. А сам Мстислав больше всего желал отдать Галич своему любимому зятю Даниилу. Но бояре не позволяли этого сделать, говоря ему: «Если отдашь королевичу, то, когда захочешь, сможешь взять у него. Если отдашь Даниилу, не будет вовек твоим Галич»140.
      Чем же руководствовался Мстислав, добровольно передавая Галич венгерскому королевичу? Было ли это проявлением слабости и неискушенности в политических делах или корыстным расчетом, основанным на надежде снова приобрести утраченное? А, может быть, в данной ситуации Мстислав просто действовал как последовательный сторонник приоритета вечевого права над княжеской властью?
      Власть венгерской короны более отвечала интересам галичан, гарантируя им беспрецедентные для своего времени экономические и политические свободы. Коломан, заняв галицкий престол, должен был распространить на галицкое боярство положения подписанной его отцом в 1222 г. «Золотой буллы» (аналога английской Великой хартии вольностей), на основании которой венгерская и хорватская знать получила освобождение от уплаты налогов, и «Закон Андраша» от 1224 г., по которому трансильванские саксонцы получали самоуправление. Ничего подобного этим правовым актам, ограничивающим власть князя и гарантирующим права местной знати, на Руси не существовало. И, в этом смысле, передавая княжескую власть венгерскому королевичу, Мстислав действовал как мудрый и дальновидный политик, для которого общественные интересы были выше личной выгоды.
      Впрочем, нельзя исключить, что, передавая галицкий престол своему венгерскому зятю, Мстислав продолжал «рубить ладьи». Своему волынскому зятю он отказал в Галиче, потому что Даниил Романович, несмотря на то, что накануне был осыпан богатыми дарами в знак примирения, не пришел Мстиславу на помощь, когда началась очередная война с венграми. От обязательств перед смоленскими Ростиславичами Мстислав Мстиславич, очевидно, счел себя свободным. Мстислав Романовича погиб в битве на Катке. Его приемника на великокняжеском столе в Киеве Владимира Рюриковича, участника Липицкой битвы. Мстислав считал товарищем, но не своим сюзереном. Оставить Галич своим сыновьям Мстислав не решился, потому что понимал, что они его не смогут удержать.
      Галицкий летописец утверждает, что Даниилу все же удалось убедить тестя в том, что «иноплеменники» не должны владеть Галичем, и Мстислав даже пообещал ему призвать на помощь половцев и совместными усилиями вернуть город Даниилу141. Но даже если это действительно было так, сдержать свое обещание Мстислав не смог. Он умер в 1228 г. по пути в Киев, перед смертью постригшись в монахи и приняв схиму142. По Длугошу, Мстислав скончался на пути из Понизья (Подолья) в Торческ и был погребен в киевской церкви Святого Креста, «которую сам построил»143.
      Придворный летописец Романовичей сообщает, что перед смертью Мстислав «очень желал видеть сына своего Даниила... Мстислав хотел поручить свой дом и своих детей князю Даниилу, ибо имел он к нему великую любовь в своем сердце». Но этим намерениям помешали коварные галицкие бояре144.
      НПЛ о смерти князя, которого всего лишь десятилетие тому назад новгородцы не хотели отпускать, клянясь ему в верности, не упоминает.
      Соловьёв подводит итоги жизни Мстислава словами: «князь знаменитый подвигами славными, но бесполезными»145. На первый взгляд, такая оценка соответствует действительности. Свое восхождение к славе Мстислав начал как победитель «поганых» половцев, а закончил как их союзник. Боролся за вечевые свободы, но оказывался жертвой интриг противоборствующих боярских группировок. Был бесстрашным воином, а умер с репутацией труса, бежавшего с поля боя. Нарушил завещание Всеволода и освободил Новгород от его сыновей, но вскоре там все вернулось на круги своя. Изгнал венгра из Галича, но потом добровольно вернул его.
      Следует отметить еще одно обстоятельство, возможно, имеющее отношение к оценке деятельности Мстислава. Имя Мстислав было одним из родовых имен Рюриковичей, широко распространенным у Мономаховичей. После смерти Мстислава Мстиславича оно вышло из употребления. Было ли это просто вопросом изменения вкусов или связано с тем, что имя Мстислав приобрело негативный смыл?
      Не следует забывать, что Мстислав, занимая низкое место в княжеской иерархии, всегда был лишь исполнителем чужой воли — своего сюзерена или вечевого собрания. Поскольку у него не было наследственного удела, его поведение разительно отличалось от поведения главных героев летописных сводов — князей-собственников определенных областей, которыми они распоряжались по своему усмотрению. Появление Мстислава в летописях было случайностью (о первой половине его жизни мало что известно) и поэтому диссонировало с образами воспетых придворными летописцами удельных властителей.
      Так или иначе, но Мстислав вошел в историю как один из былинных богатырей, главными чертами которого были смелость, благородство и миролюбие — качества столь редкие для властителей и поэтому столь ценные и важные для потомков.
      Примечания
      1. Владимир Даль слово «удатный» толкует как «удалой, удалец, храбрый, смелый, доблестный, отважный, притом расторопный, толковый, которому в отваге всегда удача», приводя в пример сообщение Ипатьевской летописи «Мстислав великий. удатный князь, умре, летописи». ДАЛЬ В.И. Толковый словарь живого великорусского языка. Т. 4. СПб. 1882, с. 483.
      2. КАРАМЗИН Н.М. История Государства Российского. Т. 3. СПб. 1818, с. 252.
      3. СОЛОВЬЁВ С.М. Сочинения. Т. 2. Кн. I. М. 1988. с. 586.
      4. БУЗЕСКУЛ В.П. Князь торопецкий Мстислав Мстиславич. — Журнал Министерства народного просвещения, ч. CCXXVIII. СПб. 1883, с. 217.
      5. Там же, с. 216.
      6. Там же, ч. CCXXVI. с. 221.
      7. Карамзин предполагал, что Мстислав был сыном первой жены Мстислава Храброго, у которого было еще двое детей от второй жены. КАРАМЗИН Н.М. Ук. соч., с. 111. пр. 158.
      8. Ипатьевская летопись. Полное собрание русских летописей (ПСРЛ). Т. 11. СПб. 1908, с. 609.
      9. СОЛОВЬЁВ С.М. Ук. соч., г. 2, кн. 1. с. 708, прим. 388.
      10. Лаврентьевская летопись. ПСРЛ. Т. I. М. 1997, л. 153об.
      11. ЛИТВИНА А.Ф.. УСПЕНСКИЙ Ф.Б. Выбор имени у русских князей в X—XVI вв. Династическая история сквозь призму антропонимики. М. 2006, с. 265.
      12. Густынская летопись. ПСРЛ. Т. XL. СПб. 2003, л. 124об.
      13. ПСРЛ. т. II, с. 731.
      14. STRYJKOWSKIJ М. Kronika Polska, Litewska, Zmudzka i wszvstkiej Rusi. Warszawa. T. I. 1846. c. 225.
      15. Летописный сборник, именуемый Патриаршею или Никоновскою летописью. ПСРЛ. Т. X. СПб.
      16. «Дай мне бог лечь подле отца у святой Софии». НПЛ, л. 88об.
      17. URL: saintsofianovg.ru/drevnosti/nekropol-sofiyskogo-sobora.
      18. ПСРЛ. т II. с. 677. 678.
      19. СОЛОВЬЁВ С.М. Ук. соч., с. 639.
      20. ПСРЛ, т. И. с. 697, 708.
      21. НПЛ, л. 63об.
      22. ПСРЛ. т. 1.л. 141об.—142.
      23. О том. что Мстислав был женат на дочери половецкого хана Котяна, пишет Ипатьевская летопись. ПСРЛ. т. II. стб. 747.
      24. Там же, т. I, л. 145об.
      25. Непонятно, почему Татищев называет Мстислава «младым», ведь даже если предположить, что он родился в 1180 г., то в 1208 г. ему уже было почти тридцать лет. А если предположить, что он был не младшим, а старшим сыном Мстислава Ростиславича или сыном Мстислава Изяславича — то около сорока. ТАТИЩЕВ В.Н. Собр. соч. в 8 томах. История Российская. Т. III. М. 1994, ч. 2, с. 177.
      26. Лаврентьевская летопись под 1209 г. называет Торопец волостью Мстислава. ПСРЛ. т. 1, л. 148.
      27. КАРАМЗИН Н.М. Ук. соч., с. 126.
      28. БУЗЕСКУЛ В.П. Ук. соч., с. 235.
      29. НПЛ. л. 73.
      30. ТАТИЩЕВ В.Н. Ук. соч.. с. J83.
      31. НПЛ, л. 76.
      32. Там же.
      33. Новгородский летописец приводит слова из обращения Всеволода Юрьевича к Мстиславу: «... ты мне есть сын, а я тебе отец». Это указывает на то, что великий князь признает его своим вассалом. НПЛ, л. 76.
      34. «Той же зимой великий князь Всеволод послан своего сына. Константина, с братьями его на Мстислава Метиславича на Торжок. Мстислав же, узнав, что идет на него рать, ушел из Торжка в Новгород, а оттуда в Торопец в свою волость». ПСРЛ, т. I, л. 148.
      35. Татищев приводит следующие слова Константина: «... новгородцы ныне от страха мира просят, а когда увидят, что мы более от них, нежели им терпеть можно, требуем, то конечно все совокупно, вооружась, будут себя оборонять. Тогда нам нужно их оружием принудить. Но кто может на великие войска и лучшие в бою порядки надеяться? И если им счастие выпадет, то мы примем стыд и вред, а они более возгордятся». ТАТИЩЕВ В.Н. Ук. соч.. с. 184 —185.
      36. НПЛ, л. 76.
      37. Там же, л. 77.
      38. КОСТОМАРОВ Н И. Русская республика. М. 2014, с. 59—60.
      39. НПЛ, л. 77—77об.
      40. Там же. л. 77об.—78.
      41. Там же, л. 78—78об.
      42. Летописец Переяславля Суздальского. ПСРЛ. Т. XLI. М. 1995, л. 539.
      43. ТАТИЩЕВ В.Н. Ук. соч.. с. 189.
      44. НПЛ, л. 79.
      45. ТАТИЩЕВ В.Н. Ук. соч., с. 189.
      46. Там же.
      47. «Мстислав Мстиславич стал звать новгородцев на вече, но они не пошли, тогда он, перецеловавши всех, поклонился и пошел один с дружиною при смоленских полках». СОЛОВЬЁВ С.М. Ук. соч., с. 588.
      48. ТАТИЩЕВ В.Н. Ук. соч.. с. 189.
      49. «Мстислав Романович с братиею и племянниками победил полки Всеволодовы, много черниговских побили и в Днепре потопили; в плен взяли князей Ростислава и Ярополка Ярославичей со многими боярами. Всеволод ушел в Киев и, взяв княгиню с детьми, едва успел уехать за Днепр от гонящих за ним. А Мстислав Романович остановился у Вышгорода. И вышгородцы, отворив врата, просили его к себе во град, и приняли его с честию. В тот же день киевляне прислали к нему, как старейшему в братии, просили его, чтоб принял престол киевский, объявив, что Всеволод, часа не быв в Киеве, ушел». ТАТИЩЕВ В.Н. Ук. соч., с. 190.
      50. Там же, с. 191.
      51. НПЛ. л. 80.
      52. «Того же лета новгородцы выгнали от себя Мстислава Метиславича, а Ярослава Всеволодовича привели к себе на стол». ПСРЛ, т. I. л. 150.
      53. ТАТИЩЕВ В.Н. Ук. соч.. с. 191.
      54. Подробно об этом см.: БУЗЕСКУЛ В.П. О занятии Галича Мстиславом Удалым. — Журнал Министерства народного просвещения. Ч. CCXIV. СПб. 1881. с. 86—92.
      55. Летописный сборник, именуемый Патриаршей или Никоновской летописью. ПСРЛ. Т. X. СПб. 1885, с. 72.
      56. ТАТИЩЕВ В.Н. Ук. соч., с. 192.
      57. НПЛ, л. 82—82об.
      58. ТАТИЩЕВ В.Н. Ук. соч., с. 192.
      59. «Новгород сколько вам. столько мне принадлежит, и есть нам вотчина. Я же зван был новгородцами и пришел к ним с честию, но они меня обидели, и не могу им не мстить, а с вами, как с братиею. дела никакого не имею». ТАТИЩЕВ В.Н. Ук. соч.. с. 192.
      60. НПЛ, л. 82об.—83.
      61. ТАТИЩЕВ В.Н. Ук. соч., с. 193.
      62. ПСРЛ, т. X. с. 69-76.
      63. НПЛ, л. 83-87.
      64. ПСРЛ. т. I, л. 150—150об.
      65. НПЛ. л. 82об.—83.
      66. Там же. л. 83об.—84.
      67. ПСРЛ, т. X, с. 69.
      68. ТАТИЩЕВ В.Н. Ук. соч., с. 193.
      69. ПСРЛ. т. X, с. 70.
      70. КАРАМЗИН Н.М. Ук. соч., с 154.
      71. Летопись по Воскресенскому списку. ПСРЛ. Т. VII. СПб. 1856, с. 121.
      72. Там же. т. X, с. 71.
      73. Там же. т. VII, с. 121.
      74. Там же, т. X, с. 71.
      75. Там же.
      76. Там же, с. 72.
      77. Там же, с. 73.
      78. Там же.
      79. Там же, с. 74. Согласно Татищеву, князь, обращаясь к дружине, сказал: «Братия и сыновья, вот пришли мы в землю чужую искать мира и покоя, но противные никакого нашего умеренного и справедливого требования принять не восхотели. И вот пред нами полки их. Нет нам иного способа к окончанию нашего дела, как положиться на правосудие и милость Божию, на которую и на правду нашу надеясь, станем крепко и дерзнем смело, не озираяся назад. Ибо не можем избежать смерти, разве храбростию и мужеством, ибо нужно нам жизни и честь оружием спасти и друг за друга пострадать. Забудем про жен, чад и все имение, но бодрствуем единодушно». ТАТИЩЕВ В.Н. Ук. соч., с. 197.
      80. ПСРЛ, т. X. с. 73-74.
      81. НПЛ.л. 85об.
      82. ПСРЛ. т. X. с. 74.
      83. Там же.
      84. НПЛ. л. 86.
      85. ПСРЛ. т. VII, с. 123; т. X, с. 74.
      86. СОЛОВЬЁВ С.М. Ук. соч., с. 710, прим. 413.
      87. КОСТОМАРОВ Н.И. Русская история в жизнеописаниях ее главнейших деятелей в 2-х книгах. Кн. 1. М. 1995, с. 93.
      88. НПЛ, л. 86.
      89. БУЗЕСКУЛ В.П. Князь торопецкий..., с. 279.
      90. Там же, с. 280.
      91. ПСРЛ. т. X. с. 77.
      92. КОСТОМАРОВ Н.И. Ук. соч., с. 94.
      93. БУЗЕСКУЛ В.П. Князь торопецкий. с. 282.
      94. Там же. с. 285.
      95. НПЛ. л. 87; СОЛОВЬЁВ С.М. Ук. соч., с. 598.
      96. ТАТИЩЕВ В.Н. Ук. соч., с. 200.
      97. Там же.
      98. НПЛ, л. 87об—88.
      99. Там же, л. 88об.
      100. БУЗЕСКУЛ В.П. Князь торопецкий. .. с. 287.
      101. ПСРЛ. т. II, с. 736.
      102. Там же, с. 737-738.
      103. Брак дочери Мстислава Анны с князем волынским Даниилом Романовичем, по Ипатьевской летописи, был заключен на следующий год после первого занятия Галича Мстиславом в 1216 году. ПСРЛ. т. II. с. 732.
      104. Там же. с. 738.
      10. «Поиде князь Мстислав и Владимир из Киева к Галичу на королевича, и вышли галичане против, и Чехи и Ляхи и Морава и Угры, и сошлись полками. И пособил Бог Мстиславу, и в город Галич въехал, а королевича пленил с женой, и взял мир с королем, а сына его отпустил, а сам сел в Галиче». НПЛ, л. 92.
      106. «Мстислав Мстиславич бился с уграми и победил их, избив множество и королевича пленил». ПСРЛ. т. I, л. 152об.
      107. Там же, т. X, с. 82.
      108. Там же, с. 86.
      109. Там же, с. 87.
      110. ТАТИЩЕВ В.Н. Ук. соч., с. 207.
      111. Там же, с. 209.
      112. Татищев, говоря о событиях 1221 г., пишет о том, что Мстислав требовал от Коломана, в случае невыполнения им предъявленного русскими князьями ультиматума, объявить войну, отдав мирные грамоты. Там же, с. 210.
      113. Там же. с. 210.
      114. Там же.
      115. Там же, с. 215.
      116. Там же.
      117. Там же.
      118. Там же, с. 212.
      119. ЩАВЕЛЕВА Н.И. Древняя Русь в «Польской истории» Яна Длугоша. (Кн. 1— VI). М. 2004, с. 354-357.
      120. Там же.
      121. Там же, с. 355.
      122. Там же. с. 356—357.
      123. Там же, с. 357.
      124. НПЛ. л. 144.
      125. «Лучше нам встретить их на чужой земле, чем на своей». ПСРЛ, т. II, с. 741.
      126. «Мстислав Галицкий, желая один воспользоваться честию победы, не дал им [Мстиславу Романовичу и Мстиславу Святославичу] никакой вести о сражении. Сие излишнее славолюбие Героя столь знаменитого погубило наше войско». КАРАМЗИН Н.М. Ук. соч., с. 239.
      127. «Мстислав им не сказал о происходящем из-за зависти, потому что между ними была большая вражда». ПСРЛ, т. II, с. 743.
      128. «Князь же Мстислав Киевский видя таковое зло, не двинулся с места, где стоял на горе над рекою Калкой». НПЛ, л. 145.
      129. ТАТИЩЕВ В.Н. Ук. соч., с. 217.
      130. Там же.
      131. «А князь Мстислав Мстиславич и с ним Данил Романович, прибежав к Днепру, где ладьи стояли, переправился и в беспамятстве велел все ладьи порубить и сам, не ожидая многих за ним бегущих, ушел, боясь за ним погони». ТАТИЩЕВ В.Н. Ук. соч., с. 218. «Мстислав Галицкий, испытав в первый раз ужасное непостоянство судьбы, изумленный, горестный, бросился в ладью, переехал за Днепр и велел истребить все суда, чтобы Татары не могли за ним гнаться». КАРАМЗИН Н.М. Ук. соч.. с. 239.
      132. НПЛ, л. 145об.
      133. БУЗЕСКУЛ В.П. Князь торопецкий..., с. 208-209.
      134. ПСРЛ, т. II, с. 745-746.
      135. Там же, с. 747.
      136. По Густынской летописи, Мстислав выдал свою дочь Марию за королевича Белу. ПСРЛ. г. XL, л. 130.
      137. Там же. т. II, с. 748.
      138. Там же. с. 749.
      139. «Случай беспримерный в нашей истории, чтобы Князь Российский, имея наследников единокровных, имея даже сыновей, добровольно уступал владение иноплеменнику, согласно с желанием некоторых Бояр, но в противность желанию народа, не любившего Венгров. Легкомысленный Мстислав скоро раскаялся, и внутреннее беспокойство сократило дни его». КАРАМЗИН Н.М. Ук. соч., с. 254.
      140. ПСРЛ. т. II, с. 750.
      141. «Сын, согрешил я, что не дал тебе Галич, а отдал иноплеменнику по совету лживого Судислава [галицкий боярин); обманул он меня. Но если Бог захочет, пойдем на него. Я приведу половцев, а ты — со своими. Если Бог даст его нам, ты возьми Галич, а я — Понизье. а Бог тебе поможет». ПСРЛ, т II, с. 752.
      142. Там же, т. VII, с. 134: т. X, с. 94; т. XL, л. 130об.
      143. ЩАВЕЛЕВА Н.И. Ук. соч., с. 360.
      144. ПСРЛ, т. 11, с. 752.
      145. СОЛОВЬЁВ С.М. Ук. соч., с. 606
    • "Примитивная война".
      Автор: hoplit
      Небольшая подборка литературы по "примитивному" военному делу.
       
      - Multidisciplinary Approaches to the Study of Stone Age Weaponry. Edited by Eric Delson, Eric J. Sargis.
      - Л. Б. Вишняцкий. Вооруженное насилие в палеолите.
      - J. Christensen. Warfare in the European Neolithic.
      - DETLEF GRONENBORN. CLIMATE CHANGE AND SOCIO-POLITICAL CRISES: SOME CASES FROM NEOLITHIC CENTRAL EUROPE.
      - William A. Parkinson and Paul R. Duffy. Fortifications and Enclosures in European Prehistory: A Cross-Cultural Perspective.
      - Clare, L., Rohling, E.J., Weninger, B. and Hilpert, J. Warfare in Late Neolithic\Early Chalcolithic Pisidia, southwestern Turkey. Climate induced social unrest in the late 7th millennium calBC.
      - ПЕРШИЦ А. И., СЕМЕНОВ Ю. И., ШНИРЕЛЬМАН В. А. Война и мир в ранней истории человечества.
      - Алексеев А.Н., Жирков Э.К., Степанов А.Д., Шараборин А.К., Алексеева Л.Л. Погребение ымыяхтахского воина в местности Кёрдюген.
      -  José María Gómez, Miguel Verdú, Adela González-Megías & Marcos Méndez. The phylogenetic roots of human lethal violence //  Nature 538, 233–237
       
       
      - Иванчик А.И. Воины-псы. Мужские союзы и скифские вторжения в Переднюю Азию.
      - Α.Κ. Нефёдкин. ТАКТИКА СЛАВЯН В VI в. (ПО СВИДЕТЕЛЬСТВАМ РАННЕВИЗАНТИЙСКИХ АВТОРОВ).
      - Цыбикдоржиев Д.В. Мужской союз, дружина и гвардия у монголов: преемственность и
      конфликты.
      - Вдовченков E.B. Происхождение дружины и мужские союзы: сравнительно-исторический анализ и проблемы политогенеза в древних обществах.
       
       
      - Зуев А.С. О БОЕВОЙ ТАКТИКЕ И ВОЕННОМ МЕНТАЛИТЕТЕ КОРЯКОВ, ЧУКЧЕЙ И ЭСКИМОСОВ.
      - Зуев А.С. Диалог культур на поле боя (о военном менталитете народов северо-востока Сибири в XVII–XVIII вв.).
      - О. А. Митько. ЛЮДИ И ОРУЖИЕ (воинская культура русских первопроходцев и коренного населения Сибири в эпоху позднего средневековья).
      - К. Г. Карачаров, Д. И. Ражев. ОБЫЧАЙ СКАЛЬПИРОВАНИЯ НА СЕВЕРЕ ЗАПАДНОЙ СИБИРИ В СРЕДНИЕ ВЕКА.
      - Нефёдкин А. К. Военное дело чукчей (середина XVII—начало XX в.).
      - Зуев А.С. Русско-аборигенные отношения на крайнем Северо-Востоке Сибири во второй половине  XVII – первой четверти  XVIII  вв.
      - Антропова В.В. Вопросы военной организации и военного дела у народов крайнего Северо-Востока Сибири.
      - Головнев А.В. Говорящие культуры. Традиции самодийцев и угров.
      - Laufer В. Chinese Clay Figures. Pt. I. Prolegomena on the History of Defensive Armor // Field Museum of Natural History Publication 177. Anthropological Series. Vol. 13. Chicago. 1914. № 2. P. 73-315.
      - Защитное вооружение тунгусов в XVII – XVIII вв. [Tungus' armour] // Воинские традиции в археологическом контексте: от позднего латена до позднего средневековья / Составитель И. Г. Бурцев. Тула: Государственный военно-исторический и природный музей-заповедник «Куликово поле», 2014. С. 221-225.
       
      - N. W. Simmonds. Archery in South East Asia &the Pacific.
      - Inez de Beauclair. Fightings and Weapons of the Yami of Botel Tobago.
      - Adria Holmes Katz. Corselets of Fiber: Robert Louis Stevenson's Gilbertese Armor.
      - Laura Lee Junker. WARRIOR BURIALS AND THE NATURE OF WARFARE IN PREHISPANIC PHILIPPINE CHIEFDOMS.
      - Andrew  P.  Vayda. WAR  IN ECOLOGICAL PERSPECTIVE PERSISTENCE,  CHANGE,  AND  ADAPTIVE PROCESSES IN  THREE  OCEANIAN  SOCIETIES.
      - D. U. Urlich. THE INTRODUCTION AND DIFFUSION OF FIREARMS IN NEW ZEALAND 1800-1840.
      - Alphonse Riesenfeld. Rattan Cuirasses and Gourd Penis-Cases in New Guinea.
      - W. Lloyd Warner. Murngin Warfare.
      - E. W. Gudger. Helmets from Skins of the Porcupine-Fish.
      - K. R. HOWE. Firearms and Indigenous Warfare: a Case Study.
      - Paul  D'Arcy. FIREARMS  ON  MALAITA  - 1870-1900. 
      - William Churchill. Club Types of Nuclear Polynesia.
      - Henry Reynolds. Forgotten war. 
      - Henry Reynolds. THE OTHER SIDE OF THE FRONTIER. Aboriginal Resistance to the European Invasion of Australia.
      -  Ronald M. Berndt. Warfare in the New Guinea Highlands.
      - Pamela J. Stewart and Andrew Strathern. Feasting on My Enemy: Images of Violence and Change in the New Guinea Highlands.
      - Thomas M. Kiefer. Modes of Social Action in Armed Combat: Affect, Tradition and Reason in Tausug Private Warfare // Man New Series, Vol. 5, No. 4 (Dec., 1970), pp. 586-596
      - Thomas M. Kiefer. Reciprocity and Revenge in the Philippines: Some Preliminary Remarks about the Tausug of Jolo // Philippine Sociological Review. Vol. 16, No. 3/4 (JULY-OCTOBER, 1968), pp. 124-131
      - Thomas M. Kiefer. Parrang Sabbil: Ritual suicide among the Tausug of Jolo // Bijdragen tot de Taal-, Land- en Volkenkunde. Deel 129, 1ste Afl., ANTHROPOLOGICA XV (1973), pp. 108-123
      - Thomas M. Kiefer. Institutionalized Friendship and Warfare among the Tausug of Jolo // Ethnology. Vol. 7, No. 3 (Jul., 1968), pp. 225-244
      - Thomas M. Kiefer. Power, Politics and Guns in Jolo: The Influence of Modern Weapons on Tao-Sug Legal and Economic Institutions // Philippine Sociological Review. Vol. 15, No. 1/2, Proceedings of the Fifth Visayas-Mindanao Convention: Philippine Sociological Society May 1-2, 1967 (JANUARY-APRIL, 1967), pp. 21-29
      - Armando L. Tan. Shame, Reciprocity and Revenge: Some Reflections on the Ideological Basis of Tausug Conflict // Philippine Quarterly of Culture and Society. Vol. 9, No. 4 (December 1981), pp. 294-300.
      - Karl G. Heider, Robert Gardner. Gardens of War: Life and Death in the New Guinea Stone Age. 1968.
       
       
      - Keith F. Otterbein. Higi Armed Combat.
      - Keith F. Otterbein. THE EVOLUTION OF ZULU WARFARE.
       
      - Elizabeth Arkush and Charles Stanish. Interpreting Conflict in the Ancient Andes: Implications for the Archaeology of Warfare.
      - Elizabeth Arkush. War, Chronology, and Causality in the Titicaca Basin.
      - R.B. Ferguson. Blood of the Leviathan: Western Contact and Warfare in Amazonia.
      - J. Lizot. Population, Resources and Warfare Among the Yanomami.
      - Bruce Albert. On Yanomami Warfare: Rejoinder.
      - R. Brian Ferguson. Game Wars? Ecology and Conflict in Amazonia. 
      - R. Brian Ferguson. Ecological Consequences of Amazonian Warfare.
      - Marvin Harris. Animal Capture and Yanomamo Warfare: Retrospect and New Evidence.
       
       
      - Lydia T. Black. Warriors of Kodiak: Military Traditions of Kodiak Islanders.
      - Herbert D. G. Maschner and Katherine L. Reedy-Maschner. Raid, Retreat, Defend (Repeat): The Archaeology and Ethnohistory of Warfare on the North Pacific Rim.
      - Bruce Graham Trigger. Trade and Tribal Warfare on the St. Lawrence in the Sixteenth Century.
      - T. M. Hamilton. The Eskimo Bow and the Asiatic Composite.
      - Owen K. Mason. The Contest between the Ipiutak, Old Bering Sea, and Birnirk Polities and
      the Origin of Whaling during the First Millennium A.D. along Bering Strait.
      - Caroline Funk. The Bow and Arrow War Days on the Yukon-Kuskokwim Delta of Alaska.
      - HERBERT MASCHNER AND OWEN K. MASON. The Bow and Arrow in Northern North America. 
      - NATHAN S. LOWREY. AN ETHNOARCHAEOLOGICAL INQUIRY INTO THE FUNCTIONAL RELATIONSHIP BETWEEN PROJECTILE POINT AND ARMOR TECHNOLOGIES OF THE NORTHWEST COAST.
      - F. A. Golder. Primitive Warfare among the Natives of Western Alaska. 
      - Donald Mitchell. Predatory Warfare, Social Status, and the North Pacific Slave Trade. 
      - H. Kory Cooper and Gabriel J. Bowen. Metal Armor from St. Lawrence Island. 
      - Katherine L. Reedy-Maschner and Herbert D. G. Maschner. Marauding Middlemen: Western Expansion and Violent Conflict in the Subarctic.
      - Madonna L. Moss and Jon M. Erlandson. Forts, Refuge Rocks, and Defensive Sites: The Antiquity of Warfare along the North Pacific Coast of North America.
      - Owen K. Mason. Flight from the Bering Strait: Did Siberian Punuk/Thule Military Cadres Conquer Northwest Alaska?
      - Joan B. Townsend. Firearms against Native Arms: A Study in Comparative Efficiencies with an Alaskan Example. 
      - Jerry Melbye and Scott I. Fairgrieve. A Massacre and Possible Cannibalism in the Canadian Arctic: New Evidence from the Saunaktuk Site (NgTn-1).
       
       
      - ФРЭНК СЕКОЙ. ВОЕННЫЕ НАВЫКИ ИНДЕЙЦЕВ ВЕЛИКИХ РАВНИН.
      - Hoig, Stan. Tribal Wars of the Southern Plains.
      - D. E. Worcester. Spanish Horses among the Plains Tribes.
      - DANIEL J. GELO AND LAWRENCE T. JONES III. Photographic Evidence for Southern
      Plains Armor.
      - Heinz W. Pyszczyk. Historic Period Metal Projectile Points and Arrows, Alberta, Canada: A Theory for Aboriginal Arrow Design on the Great Plains.
      - Waldo R. Wedel. CHAIN MAIL IN PLAINS ARCHEOLOGY.
      - Mavis Greer and John Greer. Armored Horses in Northwestern Plains Rock Art.
      - James D. Keyser, Mavis Greer and John Greer. Arminto Petroglyphs: Rock Art Damage Assessment and Management Considerations in Central Wyoming.
      - Mavis Greer and John Greer. Armored
 Horses 
in 
the 
Musselshell
 Rock 
Art
 of Central
 Montana.
      - Thomas Frank Schilz and Donald E. Worcester. The Spread of Firearms among the Indian Tribes on the Northern Frontier of New Spain.
      - Стукалин Ю. Военное дело индейцев Дикого Запада. Энциклопедия.
      - James D. Keyser and Michael A. Klassen. Plains Indian rock art.
       
      - D. Bruce Dickson. The Yanomamo of the Mississippi Valley? Some Reflections on Larson (1972), Gibson (1974), and Mississippian Period Warfare in the Southeastern United States.
      - Steve A. Tomka. THE ADOPTION OF THE BOW AND ARROW: A MODEL BASED ON EXPERIMENTAL
      PERFORMANCE CHARACTERISTICS.
      - Wayne  William  Van  Horne. The  Warclub: Weapon  and  symbol  in  Southeastern  Indian  Societies.
      - W.  KARL  HUTCHINGS s  LORENZ  W.  BRUCHER. Spearthrower performance: ethnographic
      and  experimental research.
      - DOUGLAS J. KENNETT, PATRICIA M. LAMBERT, JOHN R. JOHNSON, AND BRENDAN J. CULLETON. Sociopolitical Effects of Bow and Arrow Technology in Prehistoric Coastal California.
      - The Ethics of Anthropology and Amerindian Research Reporting on Environmental Degradation
      and Warfare. Editors Richard J. Chacon, Rubén G. Mendoza.
      - Walter Hough. Primitive American Armor. 
      - George R. Milner. Nineteenth-Century Arrow Wounds and Perceptions of Prehistoric Warfare.
      - Patricia M. Lambert. The Archaeology of War: A North American Perspective.
      - David E. Jonesэ Native North American Armor, Shields, and Fortifications.
      - Laubin, Reginald. Laubin, Gladys. American Indian Archery.
      - Karl T. Steinen. AMBUSHES, RAIDS, AND PALISADES: MISSISSIPPIAN WARFARE IN THE INTERIOR SOUTHEAST.
      - Jon L. Gibson. Aboriginal Warfare in the Protohistoric Southeast: An Alternative Perspective. 
      - Barbara A. Purdy. Weapons, Strategies, and Tactics of the Europeans and the Indians in Sixteenth- and Seventeenth-Century Florida.
      - Charles Hudson. A Spanish-Coosa Alliance in Sixteenth-Century North Georgia.
      - Keith F. Otterbein. Why the Iroquois Won: An Analysis of Iroquois Military Tactics.
      - George R. Milner. Warfare in Prehistoric and Early Historic Eastern North America.
      - Daniel K. Richter. War and Culture: The Iroquois Experience. 
      - Jeffrey P. Blick. The Iroquois practice of genocidal warfare (1534‐1787).
      - Michael S. Nassaney and Kendra Pyle. The Adoption of the Bow and Arrow in Eastern North America: A View from Central Arkansas.
      - J. Ned Woodall. MISSISSIPPIAN EXPANSION ON THE EASTERN FRONTIER: ONE STRATEGY IN THE NORTH CAROLINA PIEDMONT.
      - Roger Carpenter. Making War More Lethal: Iroquois vs. Huron in the Great Lakes Region, 1609 to 1650.
      - Craig S. Keener. An Ethnohistorical Analysis of Iroquois Assault Tactics Used against Fortified Settlements of the Northeast in the Seventeenth Century.
      - Leroy V. Eid. A Kind of : Running Fight: Indian Battlefield Tactics in the Late Eighteenth Century.
      - Keith F. Otterbein. Huron vs. Iroquois: A Case Study in Inter-Tribal Warfare.
      - William J. Hunt, Jr. Ethnicity and Firearms in the Upper Missouri Bison-Robe Trade: An Examination of Weapon Preference and Utilization at Fort Union Trading Post N.H.S., North Dakota.
      - Patrick M. Malone. Changing Military Technology Among the Indians of Southern New England, 1600-1677.
      - David H. Dye. War Paths, Peace Paths An Archaeology of Cooperation and Conflict in Native Eastern North America.
      - Wayne Van Horne. Warfare in Mississippian Chiefdoms.
      - Wayne E. Lee. The Military Revolution of Native North America: Firearms, Forts, and Polities // Empires and indigenes: intercultural alliance, imperial expansion, and warfare in the early modern world. Edited by Wayne E. Lee. 2011
      - Steven LeBlanc. Prehistoric Warfare in the American Southwest. 1999.
       
       
      - A. Gat. War in Human Civilization.
      - Keith F. Otterbein. Killing of Captured Enemies: A Cross‐cultural Study.
      - Azar Gat. The Causes and Origins of "Primitive Warfare": Reply to Ferguson.
      - Azar Gat. The Pattern of Fighting in Simple, Small-Scale, Prestate Societies.
      - Lawrence H. Keeley. War Before Civilization: the Myth of the Peaceful Savage.
      - Keith F. Otterbein. Warfare and Its Relationship to the Origins of Agriculture.
      - Jonathan Haas. Warfare and the Evolution of Culture.
      - М. Дэйви. Эволюция войн.
      - War in the Tribal Zone Expanding States and Indigenous Warfare Edited by R. Brian Ferguson and Neil L. Whitehead.
      - I. J. N. Thorpe. Anthropology, Archaeology, and the Origin of Warfare.
      - Антропология насилия. Новосибирск. 2010.
      - Jean Guilaine and Jean Zammit. The origins of war : violence in prehistory. 2005. Французское издание было в 2001 году - le Sentier de la Guerre: Visages de la violence préhistorique.

    • Kwan-Wai So. Japanese Piracy in Ming China During the 16th Century.
      Автор: hoplit
      Kwan-wai So. Japanese piracy in Ming China during the 16th century. Michigan State University Press, 1975. 251 p. ISBN: 0870131796. 
    • Kwan-Wai So. Japanese Piracy in Ming China During the 16th Century.
      Автор: hoplit
      Просмотреть файл Kwan-Wai So. Japanese Piracy in Ming China During the 16th Century.
      Kwan-wai So. Japanese piracy in Ming China during the 16th century. Michigan State University Press, 1975. 251 p. ISBN: 0870131796. 
      Автор hoplit Добавлен 12.01.2018 Категория Китай