Sign in to follow this  
Followers 0

Наполеоновские войны Туган-Барановский Д. М. Второй заговор генерала Мале

   (0 reviews)

Saygo

Туган-Барановский Д. М. Второй заговор генерала Мале // Вопросы истории. - 1974. - № 8. - С. 99-110.

С именем генерала Мале связаны два крупных заговора против наполеоновского режима - в 1808 и 1812 годах. Из них наиболее значительным является второй, в истории которого до сих пор много неясного. Не решен еще вопрос, были ли попытки Мале делом одиночек или же организованного республиканского подполья. Ответа вот уже свыше 150 лет ищут исследователи в различных документах той эпохи. До недавнего времени многие историки полагали, что второе выступление Мале представляло собой лишь авантюру "безумца"1. Между тем ряд фактов позволяет предполагать участие в этих событиях тайного общества.

К концу 1811 г. недовольство внутренней и внешней политикой Наполеона охватило различные круги населения Франции, а также покоренные им народы. Не стихало сопротивление испанских "герильерос", в Италии развертывалось движение карбонариев, в государствах Германии тоже было неспокойно. "Брожение достигло высшей степени, - писал Наполеону его брат Жером, король Вестфальский, в декабре 1811 г., - принимаются и поддерживаются самые безрассудные надежды; ссылаются на пример Испании, и поверьте, когда начнется война, страны между Рейном и Одером будут театром большого восстания, ибо надо опасаться крайнего отчаяния народов, коим более терять нечего"2. Столь же пессимистично оценивал обстановку и генерал Рапп, который был убежден, что при "первой военной неудаче все от Рейна до Сибири поднимутся против нас"3. В этих словах не было преувеличения. Прежнего общего воодушевления, царившего во Франции в первые дни после 18 брюмера 1799 г. или даже после коронации Наполеона в 1804 г., уже не оставалось. Его сменило или равнодушие, или глухое недовольство существующими порядками. К 1812 г. это настроение стало устойчивым. Война на востоке еще более усилила экономический кризис в стране. Правительство вынуждено было ввести "твердые цены" на продукты питания и предметы первой необходимости.

В этих условиях и произошло выступление Мале. В ночь на 23 октября 1812 г. он бежал из тюремного госпиталя Дюбюиссона, где содержался под наблюдением полицейских. В течение нескольких часов Мале, казалось бы, добился непостижимого успеха, почти захватив Париж. Но прежде, чем объяснить, как это ему удалось, расскажем вкратце о нем самом. Клод-Франсуа Мале (1754 - 1812 гг.) принадлежал к древнему, но обедневшему роду графов Перигор. 16-ти лет он начал службу в полку королевских мушкетеров, а когда вспыхнула Французская буржуазная революция, перешел на сторону народа. Он активно участвовал в революционных войнах, выполнял различные задания Комитета общественного спасения, а в 1797 г. получил звание бригадного генерала. Якобинцу по убеждениям, Мале был присущ "ярый республиканизм", как свидетельствовал о том Паскье, видный деятель эпохи консульства и империи: "Мале принадлежал к тем, кого в армии называли террористами"4. К перевороту 18 брюмера Мале отнесся отрицательно, отказавшись от присяги Наполеону Бонапарту как первому консулу. В одном из полицейских бюллетеней Мале характеризуется как глава "сторонников анархии 1793 года в городе Ангулеме"5. В 1808 г. Мале был арестован вместе с другими видными деятелями буржуазной революции (Рикор, Бодеман, Бланше, Базен, Анджелони, Демайо) за попытку государственного переворота с целью восстановления республики. Он и его друг, якобинец Э. Демайо, были заключены в крепость Ла Форс. Находясь в тюрьме, Мале не переставал думать о новом перевороте и готовился к побегу. После нескольких прошений на имя нового министра полиции Р. Савари он получил разрешение на перевод в тюремный госпиталь Дюбюиссона. Там и началась непосредственная подготовка нового республиканского заговора.

Госпиталь Дюбюиссона был одновременно и лечебным заведением, и местом, где содержались политические преступники. Среди них находились, например, представители старой французской аристократии, в основном роялистского толка. В прошлом они активно выступали против Наполеона, поэтому Мале в какой-то мере рассчитывал и на их поддержку. Свой выбор он остановил, в частности, на аббате Ж.-Б. Лафоне, которого убедил, будто Наполеон I погиб под Москвой, а сенат и законодательный корпус хотят собраться 25 октября 1812 г., чтобы признать императором, "вероятно", только что родившегося сына Наполеона. "Вот нам и нужно поспешить, - говорил Мале, - французскому народу прежде всего необходимо свободное суждение"6. Замысел Мале основывался на том, что в ходе войны с Россией легко может возникнуть ситуация, когда достаточно будет небольшого толчка, чтобы ниспровергнуть Наполеона. О том, что Мале в своих планах учитывал обстановку, складывавшуюся в России и во Франции, писал позднее Демайо: "Шел 1812 год, Польша была завоевана нашими войсками. Однако, глядя на карту, мы видели, что отступление неприятеля не было вполне натуральным; что это отступление было лишь западней, в которую хотели заманить Наполеона, и он не мог не попасться в нее; в это-то время и была налажена корреспонденция между Мале и его сообщниками Гидалем, Лагори и полковником Бокшаном"7.

Итак, Мале был не одинок в своих планах, он поддерживал тайную переписку и имел сообщников. Как свидетельствуют полицейские протоколы, в августе 1812 г. генерал получил из Ла Форс от Демайо записку: "Я имею три сокровища и предоставляю их в ваше распоряжение". Записку передала А. Симоне, работница тюрьмы. На словах она сообщила Мале, что "три сокровища" - это Лагори, Гидаль и Бокшан8. Лагори и Гидаль, известные республиканские генералы, не скрывали своих враждебных чувств к имперским порядкам. Они попали в Ла Форс после неудачных выступлений против Наполеона. План заговора, разработанный Мале, был остроумен, хотя и прост. Генерал предполагал при помощи заранее составленных указов сената дезориентировать общественное мнение и подчинить себе армию. "Искусно составленные приказы должны были призвать к оружию национальную гвардию..., - писал видный исследователь той эпохи А. Сорель. - Париж проснулся бы, имея правительство, и возвестил бы Франции еще одну революцию"9.

В одном из "указов" сената, написанном Мале, говорилось, что 22 октября 1812 г. состоялось заседание сената под председательством Сийеса в связи с получением известия о смерти Наполеона 7 октября под Москвой. "Сенат после трезвого обсуждения этого неожиданного известия назначил комиссию, которой поручил спасти родину от страшной опасности, и, прослушав доклад комиссии, постановил...". Далее следовал декрет, якобы принятый на этом заседании, первый пункт которого гласил: "Так как императорская власть не оправдала надежд тех, кто ждал от нее мира и счастья французов, эту власть со всеми ее институтами упразднить". Уже с первой строки Мале заявлял о себе как о республиканце. Правительство, которое он предполагал сформировать, в основном должно было состоять из убежденных республиканцев: генерал Ж.-В. Моро - президент, Л. Карно - вице-президент, генерал Ожеро, Ж.-А. Бигоне (бывший член Законодательного корпуса), сенатор А.-Л. Дестю-Траси, бывший член Законодательного корпуса Ф. Гийо, префект департамента Сены А. Фрошо, бывший член трибунала Ф.-В. Жакмон, сенатор Ш.-Ж. Ламбрехт, М. Монморанси, генерал Мале, А. Ноайль, К.-Ф. Воль

ней, вице-адмирал Л.-Ж. Трюге, сенатов Д.-Ж. Гара10. из этих лиц только М. Монморанси и А. Ноайль, принадлежавшие к старой французской аристократии, тяготели к роялизму. Почему же Мале включил их в состав правительства? Думается, что верное объяснение тому нашел Э. Амель, который подобные действия Мале мотивировал его стремлением привлечь к себе некоторых бывших жирондистов, "заполнивших учреждения и императорскую магистратуру"11. Потому, видимо, в прокламации генерала, обращенной к армии, содержался призыв: "Докажите Франции и Европе, что вы больше не солдаты Бонапарта, как и не солдаты Робеспьера"12.

А. Дюрюи на основании этой фразы относил Мале тоже к роялистам13. Для подобного вывода не хватает, однако, веских доказательств. Мале стремился объединить все враждебные Наполеону силы, чтобы "парализовать общего врага"14. Бюллетени наполеоновской полиции дают возможность предположить, что включение в. состав правительства Монморанси и Ноайля было сделано по предложению аббата Лафона15. Такие коалиции были тогда, вероятно, неизбежны. К тому же Мале помнил о роли Монморанси во Французской революции: 4 августа 1789 г. Монморанси выступил в Национальном собрании за отмену ряда феодальных привилегий. Но эти уступки, сделанные со стороны Мале, отнюдь не означали отступления от конечной цели движения - восстановления республики. Он надеялся возродить утерянную в результате победы империи свободу печати, культов, юстиции и пр. В приведенном выше декрете говорилось, что сенат обратится с воззванием к населению и армии, где будет объяснено, по каким мотивам "изменена форма правления и подтверждено стремление восстановить гражданские права французов, до сих пор узурпированные".

Республиканский дух декрета сквозит и в тех преобразованиях, которые предполагалось провести в армии. Мале стремился к уничтожению монархических традиций, воссозданных Бонапартом, и к организации вооруженных сил на иной основе. Предусматривалось, в частности, реорганизовать национальную гвардию в государственную; упразднить орден Почетного легиона16. Проектировалось после захвата власти в Париже и образования республиканского правительства сформировать в районе Булонь-на-Марне Центральную армию численностью около 50 тыс. человек. Эти войска должны были встретить Наполеона и арестовать его в том случае, если он, победителем или побежденным, вернется во Францию. Командующим этой армии назначался генерал К.-Ж. Лекурб, известный своими республиканскими симпатиями. Мале по "окончании кризиса" предполагал отпустить рекрутов домой, согласно принятым им обязательствам17. Особыми полномочиями наделялся сам Мале: он должен быть назначен комендантом Парижа и командиром первой дивизии, именно ему предстоит "собрать всех членов временного правительства, ввести их в должность и обеспечить безопасность"18. Среди помощников генерала были айбат Лафон, капрал Ж.-О. Рато и К. Бутро, через которых, по-видимому, сн поддерживал отношения со своими сообщниками на воле.

К 22 октября подготовка заговора была закончена. В этот вечер к Мале явился Рато и сообщил ему пароль по гарнизону ("Заговор") и отзыв ("Кампания")19.

На квартире у испанца Ф. Каамано Мале ждал его генеральский мундир, а также крупные боны на значительную сумму в государственном казначействе. Наступил вечер 22 октября. В 6 часов Мале поужинал и сел играть в карты. Аббат Лафон вспоминал, что генерал был спокоен, замечательно владел собой и постоянно выигрывал. Когда все разошлись по комнатам, Мале еще раз просмотрел с Лафоном приготовленные ими документы. В 11 часов вечера они вышли во двор госпиталя. Париж уже погрузился в темноту. Накрапывал дождь. Генерал первым перелез через невысокую ограду, за ним последовал аббат с портфелем, в котором находились документы будущего правительства. Началась ночь, которой предстояло войти в историю...

На квартире Каамано состоялась встреча Мале и Лафона с Рато и Бутро. Были распределены роли: Бутро повязал себе шарф и стал таким образом комиссаром полиции, Рато - адъютантом Мале. Когда приготовления были закончены, все трое оседлали коней и отправились на улицу Попинкур, где находились казармы 10-й когорты национальной гвардии. Лафон отказался сопровождать Мале, договорившись о встрече с ним в 9 часов утра на Вандомской площади. В ту же ночь он, струсив, бежал из Парижа20. Мале избрал 10-ю когорту потому, что на имя командира этой воинской части у него уже был заготовлен псевдоофициальный приказ. На словах он вкратце объяснил ситуацию: император погиб под Москвой 7 октября, сенат провозгласил республику. Затем Мале вручил командиру когорты полковнику Г. Сулье приказ находиться в распоряжении генерала К. Ламота. "Господин командир когорты, - гласил приказ. - Я предписываю генералу Ламоту прибыть в вашу казарму в сопровождении комиссара полиции и сообщить когорте... указ сената. В этом документе говорится об упразднении императорского правительства... Генерал укажет вам мероприятия, которые надо будет осуществить. Вы поведете когорту с оружием в руках на выполнение ответственного задания... Около колокольни Сен-Жана вы поместите отделение, чтобы позвонить в колокол, когда это потребуется. Затем вы пройдете к проживающему на площади префекту и передадите ему нижеследующий пакет, договорившись с ним о приготовлении залы для заседания временного правительства и моего штаба..."21.

Даже если у командира 10-й когорты и закрались какие-то сомнения, то они, видимо, сразу исчезли, как только в его руках оказался чек в Парижский банк на 50 тыс. франков. Документы заговорщиков были составлены так искусно, что впоследствии удивляли даже Талейрана. Остается не вполне ясным одно: почему Мале представился в казармах когорты как генерал Ламот? Нужна ли была эта мистификация? Тут трудно найти объяснение. Возможно, Ламот был участником заговора и по каким-то причинам не явился, что поставило Мале в затруднительное положение (такой генерал действительно существовал, он жил в одном доме с госпожой Мале). Но вероятно и то, что Мале просто использовал его имя, чтобы придать заговору впечатление массовости22. Вместе с полковником Сулье Мале прошел в штаб, а оттуда во двор казармы. Там уже выстроились солдаты. Мале объявил им о заседании сената и провозглашении республики. От имени нового правительства он пообещал всевозможные поощрения и отпуска. Затем генерал прочитал прокламацию "К гражданам и солдатам", которая заканчивалась призывом: "Соедините ваши силы, чтобы дать родине конституцию, которая принесла бы счастье французам"23. Из казарм Попинкур Мале во главе солдат 10-й когорты отправился в тюрьму Ла Форс. Там он вызвал к себе начальника тюрьмы и сообщил ему, что император скончался и создано новое правительство. Затем генерал передал приказ о немедленном освобождении Лагори, Гидаля, Бокшана, а также офицеров, "которых они укажут"24.

По-видимому, у начальника тюрьмы появились некоторые подозрения, ибо он заявил Мале, что приказ написан не по форме: в нем отсутствует подпись министра полиции. К последнему он собрался отправить двух гвардейцев, но Мале возразил: "Савари больше не министр и объявлен вне закона, подпись его недействительна..."25. На начальника тюрьмы это произвело впечатление, и требование генерала было немедленно исполнено. Встретившись с друзьями, Мале передал Лагери указ о назначении его министром полиции, Бокшана - префектом департамента Сены, а Гидаля - начальником охраны сената. Лагори, Гидаль и Бокшан вместе с Бутро отправились в префектуру и министерство полиции, Рато же пошел в казармы Парижской гвардии на улицу Миниме. Каждый получил отряды солдат для выполнения своей миссии, а Мале со 150 гвардейцами проследовал на Вандомскую площадь, где находился штаб 1-й дивизии. Надо было спешить: часы показывали 6.15 утра.

Тем временем Рато явился в казармы Парижской гвардии с приказами, заготовленными заранее заговорщиками. Одному командиру было поручено накрепко закрыть все парижские заставы, дабы из соседних городов не подошла помощь,, второму - занять банк, казначейство и некоторые государственные учреждения. Оба батальона приступили к осуществлению приказов26. В Ла Форс был заточен министр полиции Савари, за ним последовали префект Э.-Д. Паскье и один из крупных полицейских чинов П.-М. Демаре. По дороге префект пробовал объяснить сопровождавшему его офицеру 10-й когорты Л. -Ж. Лефевру, что он стал жертвой провокации. "Происходит чудовищная глупость, - говорил Паскье, - и вы можете понести за нее ответственность и даже потерять жизнь"27. Но угроза не возымела действия (возможно, потому, что Лефевр был из тех офицеров, которые давно поддерживали с Мале тайные связи). Его поведение в дальнейшем подтверждает это.

К 8 часам утра Париж почти принадлежал Мале. Военный министр бежал в предместья. Полковник Сулье, как ему было приказано, занял Ратушу и готовил зал для заседания нового правительства. Ему помогал в этом не кто иной, как префект департамента Сены граф А. Фрошо, вызванный приказом из своего имения. Сначала он думал, что его арестуют, но обрадовался, когда узнал, что сам входит в правительство28. Солдаты 1-й когорты контролировали Гревскую площадь. Полицейские чиновники под руководством Бутро организовали проверку архивов префектуры. Были закрыты все парижские заставы. "Планы Мале, - писал впоследствии Савари, - осуществлялись безукоризненно. Ему подчинились банк, казначейство, два батальона, ни один из которых не оказал сопротивления"29.

Вскоре, однако, начались неудачи. М.-Ж. Гидаль запоздал, как выяснилось позднее, с арестом военного министра и государственного советника графа П.-Ф. Реаля. Лагори напрасно терял время: сначала он отправился в префектуру, затем в министерство полиции, куда пригласил портного и заказал у него министерский мундир. Гидаль, встречая своих друзей, приглашал их на обед. Оба генерала не сомневались в исходе событий, а между тем судьба заговора решалась на Вандомской площади, куда направился Мале. От Ла Форс он двинулся со своим отрядом к церкви Сент-Рош. Около дома 307 по улице Сент-Оноре, где находилась винная лавка купца М. Бриана, Мале остановил солдат и постучался в дом. Он спросил сапожника Ф. Ладре и, поскольку тот отсутствовал, попросил ему передать, что император погиб и "создается новое правительство", а Ладре по возвращении пусть идет в церковь Сент-Рош звонить в колокола. До сих пор не известно, какова истинная роль Ладре в заговоре Мале. Э. Амель, установивший этот факт по полицейским документам, никаких объяснений ему не дал30. Между тем Ладре и Бриан - фигуры вполне реальные: они были арестованы утром 23 октября. Де Сериньян так писал о Ладре: "Он был обыкновенным снабженцем Бода (купца, роль которого известна еще по заговору 1808 г.). Вод рекомендовал его Мале в силу общности их политических взглядов... Оппозиционные настроения к империи и Наполеону объединяли этих трех людей больше, чем торговля ботинками"31. Если дело обстояло именно так, как пишет Сериньян, то это позволяет предполагать участие в заговоре значительно большего круга лиц, чем принято считать.

Продолжая путь по улице Сент-Оноре, Мале послал своего адъютанта Ж.-О. Рато и солдата 10-й когорты отнести генералу К. Денуайе мундир, шляпу, шпагу и письмо, в котором просил немедленно присоединиться к восстанию32. Неизвестно, что произошло с Денуайе, но на призыв Мале он не явился. А ему отводилась большая роль. "В приказе, подписанном Мале, - говорит Паскье, - командование войсками передавалось Гидалю, Денуайе, Пелярди, все трое - революционеры"33. Оказавшись на Вандомской площади, Мале разделил свой отряд: одну часть во главе с лейтенантом Прово он послал к дому, в котором располагался штаб 1-й дивизии, чтобы блокировать все выходы, сам же в сопровождении капитана Н. Стеновера и солдат отправился к коменданту Парижа П.-О. Юленю. Через лейтенанта Прово Мале отправил начальнику штаба 1-й дивизии полковнику К. Дусе "указы" сената, прокламации и приказ по дивизии. К пакету с документами было приложено также его личное письмо к Дусе, в котором последнему было обещано звание бригадного генерала. В письме, составленном хотя и в категоричном, но любезном тоне, Мале приказывал ознакомить с прокламациями и документами всех солдат и офицеров. Особого внимания заслуживает распоряжение относительно А. Лаборда, адъютанта Дусе. "Он слишком непопулярен, - писал о Лаборде Мале, - чтобы можно было оставлять его на свободе. Приказываю его немедленно арестовать! Это даст ему возможность избегнуть крупных неприятностей, а вероятно, и кое-чего похуже"34. Дусе еще находился в постели, когда получил от Прово эти документы. Он прочитал их и спросил офицера: "Что все это значит?". Лейтенант рассказал ему, что видел, как были освобождены из тюрьмы Лагори и Гидаль, как войска подошли к площади, как Мале пошел к генералу Юленю. "Смотрите, - добавил он, - наш отряд находится сейчас против дверей Юленя". Полковник не мог сомневаться в приказах, полученных от Мале. "Дусе потерял голову, - вспоминал Савари, - и, боясь ответственности, решил покориться"35. Он вызвал к себе Лаборда, чтобы арестовать его.

Тем временем Мале в сопровождении Стеновера и четырех гвардейцев вошел в комнату Юленя и, сообщив ему о смерти императора под Москвой и образовании во Франции нового правительства, объявил его арестованным. Юлень потребовал предъявления документов. "Охотно, - отвечал Мале, - если вы пройдете в свой кабинет, я покажу вам приказы". Юлень прошел, в другую комнату, за ним Мале и капитан Стеновер. Когда комендант Парижа обернулся, Мале выстрелил ему два раза в голову и крикнул: "Вот мои документы". Юлень рухнул на пол. Затем Мале вышел из кабинета, причем сопровождавший его капитан, по словам Савари, "ничего необычайного в происшествии не нашел"36. Из дома Юленя они направились к зданию штаба 1-й дивизии, где уже дежурили солдаты 10-й когорты. Перед входом в кабинет Дусе Мале столкнулся с Лабордом, который направлялся туда же. По словам Рато, генерал спросил у Лаборда: "Почему бы не у себя в комнате? Я приказал Дусе немедленно вас арестовать". На что тот отвечал, что ничего не слышал об аресте и что нужно пойти всем вместе к Дусе и переговорить с ним. Присутствие Лаборда парализовало Мале, ибо тот был не только адъютантом Дусе, но, по словам исследователя С. Житона, "обер-шттотом" бонапартистской тайной полиции. Лаборд имел досье на многих оппозиционно настроенных к императорскому режиму офицеров. Мале был известен ему как "предмет специального наблюдения", как "ум, опасный" для государства37. По-видимому, он лично знал Мале. После короткого разговора с начальником штаба Мале, убедившись, что опознан, выхватил пистолет, но Лаборд и Дусе опередили его, позвав на помощь солдат. Прибежавшие жандармы, которых Лаборд предусмотрительно захватил с собой, помогли связать Мале. Рато не успел даже вынуть шпагу из ножен, как был обезоружен, а гвардейцы, сопровождавшие генерала, находились в другой комнате. В тот момент, когда жандармы волокли Мале на балкон, к подъезду подъехала карета, из которой вышел граф Реаль. У дверей его задержали солдаты, когда же он назвал себя и свой титул, то лейтенант Л.-Ж. Лефевр ответил: "Графов больше нет!"38. Эта фраза, зафиксированная в полицейских протоколах, свидетельствует о настроениях солдат и офицеров, которые приветствовали восстановление республики.

Связанного Мале Дусе и Лаборд показали с балкона солдатам, сообщив им, что Наполеон жив и что они были введены в заблуждение. Войска вернулись в казармы. После этого сравнительно легко удалось разделаться с другими руководителями заговора: были арестованы Лагори и Гидаль. Но если на одном конце Парижа было покончено с заговорщиками, то на другом - в Ратуше на Гревской площади - шли оживленные приготовления зала для заседания нового правительства. Однако утром в Ратушу пришли не министры, а солдаты, посланные Дусе, во главе с Лабордом. Последний сообщил Фрошо, что император жив, и префект со слезами умиления бросился его обнимать. При аресте Судье ему с улыбкой сказали словами героя популярной в то время комедии: "Покойник не умер"39. Потом Лаборд отправился в Ла Форс и освободил Савари, П.-М. Детаре, Э.-Д. Паскье. Военного министра возвратили из Сен-Клу в Париж. Однако не всюду так легко удалось подавить заговор. Даже после ареста Мале произошло столкновение около префектуры. Паскье рассказывал, какое сопротивление он встретил, когда утром явился в префектуру. Ему пришлось бежать, так как солдаты во главе с лейтенантом И. Бомоном решили расправиться с ним. Другой полицейский чин (один из ближайших в прошлом помощников Фуше), Вейра, в рапорте о событиях 23 октября писал, что Бомон "угрожал проткнуть его шпагой", а солдаты при этом непочтительно отзывались об императоре40.

Хотя к утру заговор был подавлен, он посеял тревогу в правительственных кругах. Париж вдруг почувствовал себя на вулкане. По мнению министра полиции, Мале потерпел неудачу лишь вследствие случайных причин. "В его власти, - писал позднее Савари, - могли оказаться казначейство и почта. Получая эстафеты из армии, он узнал бы о печальном исходе войны, и ничто не помешало бы ему арестовать императора, если бы тот прибыл один или с охраной. Опасность, угрожавшая общественному мнению и спокойствию, была велика: волей-неволей нам пришлось убедиться, что далеко не во всем мы были сильны. Что особенно поразило всех, так это та легкость, с которой армия поверила в смерть императора, и то, что никто не вспомнил при этом о его сыне"41. Правительство пыталось скрыть подлинные цели заговора. Полицейские агенты тотчас разнесли по всему Парижу слух о связи "трех бывших генералов с Бурбонами". Смысл инсинуаций очевиден. Позднее Сольнье, генеральный инспектор министерства полиции, откровенно признавался: "Совет министров в условиях двойного кризиса, во время нашей несчастной кампании в России, больше всего боялся подобных примеров и потому скрывал цель заговора - восстановление республики"42. 23 октября 1812 г. ни в одной из выходивших в Париже газет не сообщалось, что министр полиции провел ночь в Ла Форс, а комендант столицы Юлень тяжело ранен. Только на следующий день министерство полиции известило, что три "разбойника" обманули национальных гвардейцев и повели их против командования Парижа43.

Несмотря на заверения правительства, что заговор родился в голове только одного Мале, в столице и ее предместьях были произведены массовые аресты. Число арестованных и привлеченных к делу во время следствия составило около 1500 человек. Среди них были офицеры и солдаты, принимавшие участие в заговоре, гражданские лица - Ладре, купец Бриан, служащая Ла Форс А. Симоне, госпожа Мале и многие другие. Известный памфлетист, одно время офицер наполеоновской армии, П.-Л. Курье тоже был задержан полицией по обвинению в участии в заговоре. Среди тех, кого разыскивала полиция, находился, в частности, автор "Марсельезы" Руже де Лиль44. В результате расследования военная комиссия приговорила к смертной казни (кроме Мале) Лагери, Гидаля, Бокшана и еще 10 офицеров. На суде Мале держался мужественно. На вопрос председателя военной комиссии: "Кто были ваши сообщники?" - он гордо ответил: "Вы и вся Франция, если бы я победил!". Почти все приговоренные храбро встретили смерть. Мале сам скомандовал "Огонь!" и умер со словами: "Да здравствует республика!".

Такова внешняя канва событий. Впоследствии Наполеон и его апологеты изображали Мале чуть ли не "сумасшедшим", не имевшим ни союзников, ни сообщников. Очевидно, однако, что выступление Мале в октябре 1812 г. не было "мальчишеской выходкой", как пытался представить это Савари в сообщении в "Moniteur" от 24 октября. Но были ли заговорщики только мистификаторами или же они опирались на более значительные силы? Через два с половиной года после этих событий в Париже была анонимно опубликована книга "История секретных обществ в армии"45. Авторы ее утверждали, что более 13 лет во французской армии существовало тайное "Общество филадельфов", которое провело многие выступления против первого консула, а потом императора Наполеона I. Оно образовалось сразу же после государственного переворота 18 брюмера 1799 г. во Франш-Конте с центром в городе Безансоне. "Филадельфы" были организованы по образу франкмасонов. Носители так называемой высшей, третьей степени были фактически руководителями общества. Из конспиративных соображений они брали себе античные имена: Марий, Катон, Фемистокл, Спартак. К этому обществу принадлежали республиканский полковник Ж.-Ж. Уде, генералы Ж.-В. Моро, Ш. Пишегрю, Ж.-Б. Бернадотт, Мале. "Филадельфы" находились в различных частях французской армии. По словам авторов книги, в год коронации Наполеона I они насчитывали в своих рядах 4 тыс. офицеров. В основном это были республиканцы, но в общество принимали также и роялистов. Уже в начальный период своей деятельности "филадельфы" пытались произвести государственный переворот: заговор генерала Арена (1800 г.) был подготовлен этим секретным обществом. В последние годы консульства генералы Моро и Пишегрю (тайно вернувшийся из-за границы) предприняли попытку ниспровергнуть Наполеона. Но она закончилась неудачей. Пишегрю был убит, Моро выслан за пределы Франции. Уход Моро не обезоружил "филадельфов", ибо в их ряды вступил Мале. Его в этом обществе назвали Леонидом. Став главой организации, Мале дважды пытался ниспровергнуть императорский режим. Основная мысль, проводимая авторами книги, - Мале не одиночка: он опирался на силы руководимого им тайного общества. А с его гибелью организация прекратила существование.

Таково краткое содержание "Истории секретных обществ в армии", которая привлекла к себе всеобщее внимание. Однако долгие годы к ней относились скептически. Многие не верили в достоверность описываемых в книге событий и в то, что во Франции при жесточайшей диктатуре могла существовать сколько-нибудь действенная оппозиция. Позднее стало известно имя ее основного автора, писателя Ш. Нодье. Тогда недоверие к ней еще более возросло. Так, в 1919 г. известный писатель и историк Л. Пэнго в книге о Нодье отмечал: "У Мале были только случайные сообщники, он был в полной изоляции и действовал под влиянием своих страстей или личной неприязни, а не от имени организации, о которой никто ничего не знал"46. Но имелись также исследователи, которые ставили под сомнение подобные суждения. К их числу следует отнести робеспьеристского историка Э. Амеля и видного деятеля Парижской коммуны П. Груссе. Особенно интересна книга последнего. Она вышла накануне падения Второй империи - в 1869 г., когда К. Маркс писал, что "парижане снова начинают прямо-таки штудировать свое недавнее революционное прошлое, чтобы подготовиться к предстоящей новой революционной борьбе"47. П. Груссе утверждал, что Мале "не был одиночкой, у него были ресурсы и было содействие. Он был членом большой организации"48. Ввиду того, что в годы империи Наполеона III архивы для исследователей были закрыты, Груссе не мог доказать свои выводы документально, но утверждал; что вряд ли стоят сомневаться в словах Ш. Нодье, когда тот заявлял, что не только хорошо знал многих членов "Общества филадельфов", но и сам состоял в нем.

Упоминания о "филадельфах" встречаются во многих мемуарах и документах той эпохи49. Пожалуй, сейчас можно считать доказанным существование секретного общества. В работах заладноевропейстоих (Дж. Берти, А. Саитта, К. Франкович, А. Галанте-Гарроне) и советских (В. М. Далин) ученых вопросы происхождения и развития общества "филадельфов" получили значительное освещение50. Было выяснено, что в результате влияния "филадельфов" в Северной Италии там возникла подобная же организация- "Общество адельфов"51. По-видимому, "филадельфы" и "адельфы" представляли собой две ветви одной ассоциации, которая в эпоху Реставрации стала известна под названием "Общество высокодостойных мастеров"52. В книге итальянского исследователя К. Франковича приведено письмо одного из деятелей движения за независимость Италии. В нем есть любопытные рассуждения относительно истории различных организаций: "Филадельфы были созданы в недрах старого общества..., позже из них выделилась другая ассоциация, получившая название "Адельфы". И, накояец, эти две организации слились в одну - "Просвещенное масонство"53. Упоминания об "адельфах" историки обнаруживают в архивах Флоренции среди документов, относящихся к 1820 году. В одном из рапортов флорентийской полиции говорилось, что центр общества находится в Париже. Его члены используют масонские ложи для маскировки своей деятельности, где они узнают друг друга, произнося обычные слова, которым придается иной смысл. Так, слово "польза" означало "свобода", "деньги" - "оружие", "тайна" - "революция". В рапорте полиции герцогства Модена сообщалось, что для двух тайных обществ - карбонариев и "адельфов" - "была характерна демократическая тенденция... Центр первого был в Неаполитанском королевстве, второго - во Франции"54.

Исследования французского историка Ф. Вермаля показали, что "Общество национальной независимости", созданное в период Реставрации для борьбы против Бурбонов и в защиту республики, вышло из "филадельфов", а глава этой организации гренобльский адвокат П. Дидье принимал участие во втором заговоре Мале и был одним из главных авторов книги "История секретных обществ в армии"55. О существовании "филадельфов" было известно царскому правительству. Через различные каналы в Россию попадали документы, рассказывавшие о деятельности "филадельфов", "адельфов", "Общества высокодостойных мастеров". В донесениях барона Гана, русского посла в Риме А. Я. Италийского давалась подробная характеристика тайным ассоциациям56. По мнению Гана, "общество Адельфов - наиболее заметное в Италии"; "наименее известное и наиболее опасное кабинетам Вены и Рима"; "попытки и поиски этих правительств дали возможность лишь установить существование таких организаций, но не раскрыть их"57.

Как видим, Ш. Нодье никого не мистифицировал, заявляя, что тайное общество действительно существовало. Но принимали ли участие "филадельфы" в событиях 23 октября 1812 года? Как известно, в одну ночь Мале добился огромного успеха. Он имел документы, на которых стояли печати и подписи членов сената. Наконец, написанные им приказы свидетельствуют о его хорошей осведомленности. Возможно ли это при отсутствии помощников? А нельзя ли предположить, что генералы Денуайе и Пелярди поддерживали связь с Мале, но по каким-то причинам не приняли участие в заговоре? Э. Демайо писал в мемуарах, что Мале длительное время вел переписку с заключенными генералами. Такой безусловно осведомленный человек, как министр полиции Фуше, утверждал, что деятельность "филадельфов" в период империи "дала основания для заключения в тюрьму Мале, Лагори, Жандра и Пикереля". Он подробно рассказывал, как погиб один из основателей этого общества, полковник Ж.-Ж. Уде: "Подозрения пали на отважного Уде..., что он возглавляет общество филадельфов... Его заманили в западню, где-то в темноте подвели под оружейный огонь, и есть подозрения, что это был огонь жандармов". Данное свидетельство министра полиции совпадает с тем, что рассказывали о гибели Уде Ш. Нодье и граф Д'Агиль в своих мемуарах58. Далее Фуше писал: "Мале не сумасшедший, он храбрец", а в "общество филадельфов" входили три генерала59. Подобного же мнения придерживался лидер роялистов Л. Фош-Борель, направлявший из Лондона деятельность различных тайных групп в борьбе за восстановление на французском троне Бурбонов. По просьбе одного британского министра он после октябрьских событий 1812 г. изложил свой взгляд на этот вопрос в записке, где высказал убеждение, что заговор Мале доказывает "существование секретной организации, направленной против Наполеона"60. Это мнение Фош-Бореля нельзя не учитывать.

Некоторые события, связанные с Марселем и другими городами Франции, заставляют усомниться также в локальности заговора. В донесении, полученном 3 ноября 1812 г. от одного из полицейских агентов, говорилось, что в "день, когда выступление генерала Мале и Гидаля стало известно в Марселе, 400 человек пришли в город... В два часа ночи, когда они приступили к осуществлению своего плана, Бержье (один из заговорщиков. - Д. Т .), одетый в генеральскую форму и повязанный вместо пояса большим шарфом, сказал им: "Друзья, вернемся, в Париже удар сорвался, надо ждать". И они разошлись с ропотом61. Биограф Мале Б. Мельшьер-Бонне полагал, что выступление в Марселе было организовано группой людей, решивших в своих интересах использовать заговор Мале. С этим трудно согласиться. По нашему мнению, и марсельская демонстрация, и заговор Мале в Париже - звенья одной цепи. Вспомним, что Гидаль был арестован в Марселе. При каких обстоятельствах? Префект департамента Буш-дю-Рон А. Тибодо рассказывал позднее, что Гидаль вошел в "преступное соглашение" с П. Баррасом, Ф. Жиро, А. Рикором (участник первого заговора Мале 1808 г.) и другими враждебно настроенными к Наполеону лицами. Им были готовы оказать содействие отряды испанцев, размещенные в гарнизонах городов Э-зан-Прованс и Авиньон; сигнал к выступлению ожидался из Парижа. Предполагалось на первых порах захватить все побережье вплоть до Тулона и острова Сент-Маргернт62. Судя по мемуарам Тибодо, Гидаль являлся руководителем антибонапартистской организации, имевшей ответвления в различных странах и готовившей во Франции республиканский переворот. По бюллетеням секретной полиции нетрудно понять, с каким вниманием агенты Фуше следили за деятельностью заговорщиков в Марселе. Его преемник на посту министра полиции Савари не придал, однако, большого значения этим тревожным симптомам, указывавшим на близившееся восстание. Более того, в весьма резком тоне он отчитал полицейские власти Марселя, когда те в апреле 1811 г. попросили принять решительные меры по отношению к "партии анархистов". Савари ответил тогда Тибодо, что нельзя думать, будто "при режиме его величества можно легко создавать заговоры... Напротив, нужно убедить себя, что это невозможно...".

Между тем обстановка все обострялась. В ноябре 1811 г. Гидаль, приехав в Канны, говорил своим друзьям: "Дело развивается успешно. Мы только что получили известия из Германии, что имеем там сторонников. Я укрепляю наши позиции в Италии. Через 20 дней я вернусь и отдам необходимые распоряжения"63. Каким же образом заговорщики, руководимые Гидалем, предполагали восстановить республику? "Существует проект всеобщего восстания на всем побережье, - доносил префект Вара министру полиции Савари. - Расчет заговорщиков - на пресловутое недовольство. Они предполагают захватить Антиб и Тулон, собираются подделать подписи его величества и таким образом сфабриковать фальшивый приказ. В ближайшее время это должно произойти... Во главе заговора стоит генерал Гидаль"64. Префект добавлял, что Гидаль поддерживает связь с бывшим членом Директории Барраеом, проживавшим в Брюсселе.

Таким образом, Гидаль, находясь до января 1812 г. (время его первого ареста) в Марселе, готовился к заговору. Он был членом секретного общества и стоял во главе большой организации. План, по которому собирались действовать его сообщники в Марселе, в главных чертах напоминает замысел генерала Мале. Звенья цепи сомкнулись. По-видимому, встреча Гидаля и Мале в ночь на 23 октября у ворот тюрьмы Ла Форс не была случайной: то была встреча руководителей одной организации. Марсельская же попытка тоже не случайна. "Я не сомневался, - писал Тибодо, - что генерал Гидаль поддерживал отношения со своей партией в Марселе и что, если бы триумвират победил в столице, его многочисленные сторонники поднялись бы... не только в Марселе, но и на всем юге"65. На основании этих фактов можно полагать, что версия о сугубой локальности заговора Мале несостоятельна.

В январе 1815 г., когда Венский конгресс продолжал свою работу, в руки русского посла в Лондоне графа Ливена попал документ, в сопроводительном письме к которому содержалась просьба довести его до сведения русского императора и прусского короля. Это было обращение некоего "Совета заговорщиков, борющихся за независимость Италии" к монархам: "Государи! В великом заговоре Палло-Феалича, который осуществился в октябре 1812 года в Париже, или лучше сказать, попытке ниспровержения под руководством Мале принимали участие французы и итальянцы, которые полагали, что две нации создадут два государства, независимых друг от друга, с особой конституцией, наиболее отвечающей их благополучию. Уже было назначено временное правительство. Рим и Париж должны были стать столицами двух государств, а Альпы - служить барьером между ними. Французские армии, оккупировавшие Испанию, должны были отступить За Пиренеи, а те, которые находились в Германии, - занять позицию по Рейну в ожидании конгресса, установившего бы общий мир". Далее в письме говорилось, что именно под таким углом зрения рассматриваются события, связанные со вторым заговором Мале, в книге "История заговоров против Наполеона Бонапарта с 1797 года до 1814 года, или секретная хроника Франции и Италии, опубликованная Советом заговорщиков Двух стран"66.

Реакция Александра I на этот документ нам неизвестна, но мы знаем, что такая книга действительно была опубликована. Ее экземпляр хранится в римской библиотеке "Civilta cattolica". Одним из ее авторов был генерал граф К. Комелли де Штукенфельд, активно боровшийся за независимость Италии. В августе 1812 г. он, находясь в Париже, установил связь с "филадельфами" и деятельно участвовал в подготовке республиканского заговора, встречался и с Мале. В результате усилий Еомелли де Штукенфельда было достигнуто соглашение между оппозиционно настроенными к режиму военными французами и итальянцами67.

Кто же еще из итальянских патриотов участвовал в знаменитом Заговоре? В их числе в первую очередь следует назвать имена Л. Анджелони и Ф. М. Буонарроти (сподвижника Г. Бабефа и автора знаменитой книги "Заговор во имя равенства"). По воспоминаниям одного из деятелей итальянских тайных обществ, П. де Прати, можно судить, что Буонарроти был осведомлен о готовившемся в Париже заговоре, а роль посредника между ним и Мале исполнял Анджелони68. Это свидетельство находит со временем все больше подтверждений. Обратим внимание на еще один примечательный документ. В бюллетене наполеоновской полиции от 8 января 1810 г. говорилось: "По приказу министра: свободная высылка к себе на родину. Анджелони (подозреваемый в связи с генералом Мале) попытался проникнуть в Ла Форс под именем Канова"69. А там в то время действительно находился Мале.

Относительно подробностей "дела Мале" долгое время царило молчание, причиной которого был прежде всего сам обвиняемый. Чтобы спасти своих сподвижников, он доказывал на процессе, что все предприятие - его личная акция. Судьям, правительству, Наполеону I такая версия была также удобна. Поддерживая престиж власти, они распространяли ее. Так возникла легенда о заговоре одиночки. Однако факты заставляют полагать, что выступление Мале в октябре 1812 г. было подготовлено секретным обществом, членами которого являлись генерал Гидаль и его товарищи в Марселе, далее Буонарроти, Анджелони, Комелли де Штукенфельд, Дидье, а также Другие лица, чьи имена до сих пор остаются неизвестными. Это к ним Мале обращал свои последние слова: "Граждане, помните 23 октября. Я умираю, но я не последний из римлян".

Примечания

1. H. Gaubert. Conspirateurs au temps de Napoleon ler. P. 1962, p. 243; L. Madelin. Histoire de Consulat et de l'Empire. La catastrophe de Russie. T. 12. P. 1943, pp. 305 - 315.

2. G. Lefebvre. Napoleon. P. 1965, p. 514.

3. A. Vandal. Napoleon et Alexandre. Vol. III. P. 1896, p. 451.

4. "Mernoires du chancelier Pasquier". T. 2. P. 1893, pp. 12 - 13.

5. E. D'Hauterive. La police secrete du Premier Empire. T. l. P. 1908, NN 92, 376; t. 3. 1922, N 770.

6. Д'Абрантес. Записки герцогини. Т. 15. М. 1837, стр. 11.

7. E. Demaillot. Tableau historique des prisons d'Etat. P. 1814, pp. 100 - 101.

8. Comte de Lort de Serignan. Un conspirateur militaire sous Ie Premier Empire: Ie general Malet. P. 1925, pp. 140 - 141.

9. A. Sorel. L'Europe ei la Revolution francaise. Vol. VII. P. 1904, p. 498.

10. P. Grousset. La conspiration du general Malet. P. 1869, pp. 106 - 107.

11. E. Hamel. Histoire des deux conspirations du general Malet, P. 1873, pp. 166 - 167.

12. P.-M. Desmarest. Temoignages historiques ou quinze ans de haute police. P. 1900, p. 401.

13. A. Duruy. La conspiration du general Malet. "Revue des deux Mondes", 1879, fevrier, N 1, p. 652.

14. E. Demaillot. Op. cit., p. 119.

15. В сентябре 1809 г. в Париже была раскрыта организация священников, которые имели связи в провинции. "Господа Лафон и Ноайль были руководителями этой ассоциации", - говорилось в бюллетене полиции от 21 сентября 1809 года. Они были связаны также с М. Монморанси ("La police secrete du Premier Empire. Bulletins quotidians adresses par Fouchc a l'Empereur". Publ. par J. Grassion. Pref. de M. Reinhard. T. 5. P. 1964, pp. 188, 192).

16. P.-M. Desmarest. Op. cit., pp. 395 - 397.

17. P.-D. Saulnier. Eclaircissements historiques sur la consoiration du general Malet, P. 1844, pp. 14 - 15, 42.

18. P.-M. Desmarest. Op. cit., pp. 396 - 397.

19. P. Grousset. Op. cit., pp. 42, 45.

20. Е.-М. de Saint-HiIaire. La conjuration de general Malet. Bruxelles. 1844, pp. 58 - 59.

21. P. Grousset. Op. cit., p. 46.

22. A. Decaux. La conspiration du general Malet. P. 1951, p. 144.

23. P. Grousset. Op. cit., p. 101.

24. B. Melchior-Bonnet. La conspiration du general Maid. P. 1963, pp. 67 - 68.

25. E.-M. de Saint-HiIaire. Op. cit., pp. 70 - 72.

26. Comte de Lort de Serignan. Op. cit., p. 218.

27. "Memoires du due de Rovigo". T. VI. P. 1828, pp. 1 - 5; "Memoires du chancelier Pasquier". T. 2, p. 23; P.-M. Desmarest. Op. cit., pp. 248 - 251.

28. E.-M. de Saint-Hilaire. Op. cit., pp. 123 - 131.

29. "Memoires du due de Rovigo". T. VI, pp. 31 - 32.

30. E. Hamel. Op. cit., p. 211.

31. Comte de Lort de Serignan. Op. cit., p. 221.

32. E. Hamel. Op. cit., p. 213.

33. "Memoires du chancelier Pasquier". T. 2, p. 30.

34. P. Grousset. Op, cit., p. 111.

35. "Memoires du due (ie Rovigo". T. VI, pp. 31 - 32.

36. P. Grousset. Op. cit., p. 52, "Memoires du due de Rovigo". T. VI, p. 35.

37. S.-C. Gigon. Le general Malet. P. 1915, p. 120.

38. P. Grousset. Op. cit., p. 53.

39. Д'Абрантес. Указ. соч. Т. 15, стр. 25.

40. "Memoires du chancelier Pasquier". T. 2, pp. 27 - 28; Comte de Lort de Serignan. Op. cit., p. 239.

41. "Memoires du due de Rovigo". T. VI, pp. 39, 40, 43.

42. P. Grousset. Op. cit., p. 28.

43. E.-M. de Saint-Hilaire. Op. cit., p. 161.

44. R. Qaschet. Paul-Louis Courier et la Restauration. P. 1913, pp. 5 - 9; E. Hamel. Op. cit., pp. 263 - 264.

40. [Ch. Nodier]. Histoire des societes secretes de l'armee sous la regne de Bonaparte. P. 1815.

46. Цит. по: В. М. Далин. Люди и идеи, М. 1970, стр. 97.

47. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч. Т. 32, стр. 496.

48. P. Grousset. Op. cit., p. 8.

49. "Memoires du chancelier Pasquier". T. 2, pp. 12 - 13; R. d e Saint-Albin. La conjuration de Malet (H. Saint-Albin. Documents relatifs a la Revolution francaise. P. 1873); J. Witt-Dorring. Les societes secretes de France et de d'ltalie. P. 1830.

50. Дж. Берти. Демократы и социалисты в период Рисорджименто. М. 1965; его же. Россия и итальянские государства в период Рисорджименто. М. 1959; В. М. Далин. Наполеон и бабувисты (в кн.: "Люди и идеи". М. 1970); "История Франции". М. 1973, стр. 156 - 158; A. Sailla. Filippo Buonarroti. Tt. 1 - 2. Roma. 1950 - 1951; C. Francovich. Gli illuminati di Weishaupt e l'idea egualitaria in alcune societa segrete del Risorgimento. "Movimento operaio", Luglio-Agosto, 1952; A. Galante-Garrone. Arturo Bersano e la storia delle societa segrete. Torino. 1970.

51. R. Soriga. Le societa segrete, l'emigrazione politica e i primi moti per l'independenza. Modena. 1942, p. 110.

52. A. Sailla. Op. cit. T. I, pp. 83 - 86.

53. C. Francovich. Albori socialisti nel Risorgimento. Firenze. 1962, p, 38.

54. Дж. Берти. Демократы и социалисты в период Рисорджименто, стр. 144; Ж. Дотри. Бабувистская традиция после смерти Бабефа и до революции 1830 года. "Французский ежегодник, 1960". М. 1961, стр. 181.

55. F. Venn ale. Un conspirateur stendhalien Paul Didier (1758 - 1816). P. 1951, pp. 82 - 83. В 1832 г. Ш. Нодье писал в "Dictionnaire de la conversation", что авторами "Истории секретных обществ в армии" наряду с ним были Р. Базен, "Дидье из Гренобля" и Лемар. Ф. Вермаль полагает, что настоящим автором этой книги можно считать только Дидье (F. VermaIe. Op. cit., p. 98).

56. АВПР, ф. Канцелярия МИД, 1820 г., д. 4505; 1821 г., д. 8329; 1822 г., д. 4581.

57. Там же, 1820 г., д. 4505, лл. 88 об. - 89. В мае 1823 г. в Петербург поступило донесение об аресте в Милане Андриана, эмиссара Буонарроти, с документами "Общества высокодостойных мастеров" Эта ассоциация, говорилось в донесении, "возглавляется Grand Firmament (буквально: Большим Небосводом) и имеет цель уничтожения всех монархических государств и, в частности, итальянского правительства" (там же, 1823 г., д. 813, л. 59).

58. J. Fouche. Memoires. Т. I. P. 1824, p. 396; F. Vermale. Op. cit., p. 82; Ch. Nodier. Souvenirs episodes et portraits de la Revolution et l'Empire. T. 2. P 1831, pp. 286 - 289.

59. J. Fouche. Op. cit. T. II, pp. 136, 142.

60. "Memoirps de Fauche-Borel". T. 4. P. 1829, pp. 128 - 129.

61. B. Melchior-Bonnet. Op. cit., pp. 216 - 217.

62. A.-C. Thibaudeau. Memoires. 1799 - 1815. Р. 1913, pp. 299 - 300.

63. Ibid., pp. 302, 304.

64. E. Guillon. Les complots militaires sous Ie Consulat et l'Empire, P. 1894, p. 207.

65. A.-C. Thibaudeau. Op. cit., p. 329.

66. АВПР, ф. Канцелярия МИД, 1815 г., д. 7737, лл. 3, 6.

67. D. Spadoni. Carlo Comelli cle Stuckenleld e il trono de Cesari. "Rassegna storica del Risorgimento", Ottobre-Dicembre 1927, p. 607.

68. A. Lehning. Buonarroti and His International Secret Societies. "International Review of Social History", 1956, pp. 118 - 119, 127 - 128.

69. "La police secrete du Premier Empire". T. 5. N 503, p. 289.


Sign in to follow this  
Followers 0


User Feedback

There are no reviews to display.




  • Categories

  • Files

  • Blog Entries

  • Similar Content

    • Григулевич И. Р. Инквизиция перед судом истории
      By Saygo
      Григулевич И. Р. Инквизиция перед судом истории // Вопросы истории. - 1968. - №№ 10, 11, 12.
      Корни спора
      Неужели вновь привлекают инквизицию к суду истории? - может с недоумением спросить читатель, прочтя заголовок очерка. Разве инквизиция не была многократно судима историками разных стран, эпох и направлений? Разве о ней не написаны горы различных трудов? Стоит ли вновь воскрешать ее преступления? Что нового можно сказать о ней? Да и изменят ли любые суждения автора давний приговор, уже вынесенный инквизиции историей? Подобного рода сомнения одолевают не только читателей, но и исследователей, намеревающихся проникнуть в лабиринты истории в поисках еще не раскрытых тайн инквизиции. В целом литературу по инквизиции обозреть почти невозможно. Далеко не полная библиография по истории инквизиции, составленная голландцем Е. ван дер Векенэ, насчитывает около двух тысяч названий1. Среди этого моря книг - и источники, и свидетельства современников, и полемические трактаты, и пикантные очерки, вроде сочинения француза Роланда Гагей "Сексуальный облик инквизиции". И тем не менее мы далеко не все знаем о деятельности "священного трибунала". Многие архивы инквизиции еще недоступны исследователям. В начале XX в. известный апологет папства Людвиг фон Пастор, пользовавшийся доверием церковных кругов, отмечал, что даже ему не разрешили заглянуть в инквизиционные дела, хранящиеся в Ватиканском архиве. "Продолжая держать в строгой тайне исторические документы 350-летней давности, - писал он, - конгрегация священной канцелярии наносит тем самым вред не только исторической науке, но и самой себе, ибо общественное мнение будет и впредь считать все, даже самые тяжкие, обвинения против римской инквизиции оправданными"2. И в наши дни Ватиканский архив продолжает держать под замком дела, относящиеся к деятельности конгрегации "священной канцелярии" - этой инквизиции нового и новейшего времени.
      Хотя слово "инквизиция" стало нарицательным, однако об этом историческом учреждении в деталях известно сравнительно немного. Между тем деятельность инквизиции на протяжении многих веков оказывала огромное влияние на судьбы народов всех континентов, тормозя и задерживая их борьбу за освобождение от социального и духовного гнета. В чем же секрет долговечности этого учреждения, одно название которого внушало ужас всему христианскому миру? Каковы причины его появления и упадка? Кем были его руководители: "жертвами долга", фанатиками, готовыми пойти на самые чудовищные преступления, чтобы защитить церковь от мнимых или подлинных врагов, или бездушными церковными полицейскими, послушно выполнявшими предписания своего начальства? Кто были сами жертвы? Кого и за что преследовала инквизиция? На все эти вопросы призван ответить историк "священного трибунала", О преступлениях инквизиции следует писать в наше время еще и потому, что у нее до сих пор не перевелись ретивые защитники и что ее испытанные методы продолжаю? пользоваться успехом среди современных "псов господних", охраняющих капиталистический строй с не меньшим остервенением, чем когда-то монах Доминик, основатель одноименного ордена, защищал феодальный порядок. Двести лет назад издатель "пособия", составленного испанским инквизитором Николасом Эймеричем (вторая половина XIV в.). писал: "Возможно, найдутся честные люди и чувствительные души, которые будут обвинять нас в том, что мы обнародовали ужасные картины, написанные ранее. Они спросят, какую пользу или какое удовольствие можно получить от того, что ознакомишься со столь отвратительными вещами? Чтобы отвести их упреки, нам будет достаточно отметить: именно потому, что эти картины являются отвратительными, нам необходимо выставить их напоказ, дабы они вызвали ужас. Ведь эти жестокости находили в течение столетий поддержку у народов, которые мы именуем воспитанными и которые считают себя нравственными; кроме того, во многих странах Европы эти ужасные порядки еще считаются священными; в других же только недавно разрешено подвергать их критике и возмущаться ими. Наконец, нас может оправдать хотя бы такой факт: в 1768 г. в Париже была опубликована апология св. Варфоломея. Таким образом, все еще полезно писать об инквизиции"3. Современный историк инквизиции может привести еще более веские доводы. Разве не существует преемственной связи между кострами средневековой инквизиции и крематориями нацистских лагерей, между застенками "священного трибунала" и полицейскими застенками современного капиталистического общества, между средневековыми процессами над ведьмами и охотой за ними, практикуемой в наше время под сводами вашингтонского Капитолия?
      Незримые, но крепкие нити связывают настоящее с прошлым. Эсэсовский палач из драмы Рольфа Хоххута "Наместник" заявляет священнику Рикардо Фонтане: "Мы являемся доминиканцами технического века... Это ваша церковь показала, что можно сжигать людей, как уголь. Только в Испании, не прибегая к помощи крематориев, вы превратили в пепел 350 тысяч человек, предав их почти всех живыми огню..."4. Столь же обоснованный упрек могли бы сделать в адрес католической церкви и весьма набожные американские поборники христианских ценностей, сжигающие во Вьетнаме напалмом женщин, детей и стариков. Следует ли удивляться, что инквизиция и сегодня находит защитников, сторонников и апологетов, которые пытаются преуменьшить ее преступления, оправдать их, показать "благотворность" для судеб человечества кровавых деяний инквизиции, "гуманность" инквизиторов? У каждого из многочисленных адвокатов инквизиции свои аргументы в ее защиту. Одни утверждают, что инквизиция якобы действовала непродолжительное время, что она никого не калечила и не казнила; этим занимались-де светские власти. Папский престол, по их мнению, имел к инквизиции весьма отдаленное отношение, а если испанская инквизиция и лютовала, то за это несет ответственность королевская власть, которой была подотчетна инквизиция, а вовсе не папа, столь же далекий формально от ее деятельности, как и от деятельности фашистских концентрационных лагерей в годы второй мировой войны. Другие защитники инквизиции пытаются возложить ответственность за преступления средневековых палачей на их же жертвы, которые-де своим неповиновением "вынуждали" церковь к жестокой расправе с ними.
      Вот как трактует инквизицию официальная ватиканская "Католическая энциклопедия": "В новейшее время исследователи строго судили учреждение инквизиции и обвиняли ее в том, что она выступала против свободы совести. Но они забывают, что в прошлом эта свобода не признавалась и что ересь вызывала ужас у благомыслящих людей, составлявших, несомненно, подавляющее большинство даже в странах, наиболее зараженных ересью. Не следует, кроме того, забывать, что в некоторых странах трибунал инквизиции действовал самое непродолжительное время и имел весьма относительное значение. Например, в испанских владениях в Южной Италии он существовал только в XIII и XIV вв., еще меньше - в Германии. В самом Риме он быстро сошел со сцены; например, процесс против Лютера в 1518 г. было поручено вести не инквизиционному трибуналу, а генеральному прокурору апостолической камеры"5. Авторы этой статьи умалчивают об инквизиционных процессах против Джордано Бруно, Галилео Галилея, Томмазо Кампанеллы и многих других жертв римской инквизиции. Они делают вид, что им ничего не известно о преступлениях папской инквизиции - конгрегации "священной канцелярии". Одним словом, церковные апологеты изображают инквизицию не такой уж страшной, как ее будто бы хотят представить противники католической церкви, а к ним церковники причисляют всех, кто подходит с объективных позиций к изучению деятельности "священного трибунала". Вопрос о месте инквизиции в истории, целях и методах ее деятельности и поныне волнует исследователей. Инквизиция - это еще не закрытая страница истории, и спор о ней продолжается.
      От Адама и Евы до..?
      Существуют различные мнения о том, что следует понимать под инквизицией. Если инквизиция - осуждение и преследование господствующей церковью инакомыслящих (еретиков), то хронологические рамки этого института охватывают всю историю церкви, от ее возникновения и до наших дней, ибо епископы со времен первоначального христианства и поныне имеют право наказывать вероотступников. Если же толковать инквизицию в более узком смысле, подразумевая под этим термином деятельность особых церковных трибуналов, преследовавших еретиков, то рамки ее сужаются от возникновения названных трибуналов в XIII в. и до их повсеместной ликвидации в первой половине XIX века. Однако, кроме местных инквизиционных трибуналов, действовавших в различных странах, существовал в системе папской курии верховный инквизиционный трибунал - конгрегация римской и вселенской инквизиции ("священная канцелярия"), учрежденная папой Павлом III в 1542 г. и просуществовавшая под различными наименованиями вплоть до 1966 г., когда она была реорганизована в конгрегацию по делам веры и лишена судебных функций.
      Сторонников "широкой" и "узкой" трактовки инквизиции можно найти среди как церковных, так и светских авторов. Первым сформулировал "широкую" точку зрения на историю инквизиции сицилийский инквизитор испанец Луис Парамо в опубликованном в 1598 г. в Мадриде трактате "О происхождении и развитии святой инквизиции". Родоначальником инквизиции, уверял он, был сам господь бог, первыми еретиками - Адам и Ева. Бог, утверждал Парамо, изгнал из рая провинившихся перед ним Адама и Еву, учинив им тайный допрос и суд. "Инквизиторы, - полагал Парамо, - следуют точно такой же процедуре, которую они переняли от самого бога"6. Фиговые листья, которыми прикрыли свою наготу Адам и Ева после неосмотрительного вкушения от запретного плода, Парамо считал первым "сан-бенито" - позорящим одеянием, носить которое приговаривались жертвы инквизиции, а изгнание прародителей рода человеческого из рая он квалифицировал как первую конфискацию "вечного блаженства", прототип более осязаемых конфискаций, применявшихся впоследствии инквизицией до отношению к имуществу своих жертв. Но все это богу, по-видимому, показалось недостаточным: он осудил людей терпеть вплоть до "страшного суда" бесчисленные болезни, эпидемии, потопы, землетрясения, холод, голод, войны; рождаться в жестоких муках, добывать себе хлеб насущный в поте лица своего и испытывать животный страх перед смертью. Даже земная жизнь праведника полна всевозможных мытарств, терзаний и испытаний. Но если так беспощадно поступил бог со всем родом человеческим, включая праведников, утверждали средневековые апологеты инквизиции, то его гнев по отношению к непокорным и строптивым потомкам Адама и Евы не знал предела. Разве не уничтожил он посредством потопа все человечество, пощадив только Ноя и его семью? Разве не сжег он живьем все население Содома и Гоморры, пролив на них "дождь, серу и огонь"7? Разве не истребил он 14700 человек, осмелившихся роптать против Моисея во время странствований израильтян в пустыне? Разве не послал он ядовитых змиев на тех, кто "малодушествовал" в пути8? Разве не убил он 50070 жителей города Вефсамиса только за то, что они "заглядывали в ковчег господа"?
      Библейский бог был не только беспощадным и сверх меры жестоким к тем, кто отходил от его заповедей или ошибочно толковал его таинственные "неисповедимые пути". Он требовал от своих последователей такой же беспощадности ко всем вероотступникам, в особенности в тех случаях, когда они пытались "совратить" правоверных. "Если, - поучал бог своих последователей в Ветхом завете, - будут уговаривать тебя тайно брат твой, сын матери твоей, или сын твой, или дочь твоя, говоря: "Пойдем и будем служить богам иным, которых не знал ты и отцы твои", - то не соглашайся с ним и не слушай его; и да не пощадит глаз твой, не жалей его, не прикрывай его, но убий его; твоя рука прежде всех должна быть на нем, чтобы убить его, а потом руки всего народа"9. Иисус Христос, согласно Парамо, был "первым инквизитором Нового завета. Он приступил к обязанностям инквизитора на третий день своего рождения, когда сообщил через трех королей-волхвов, что явился на свет, и потом, когда умертвил Ирода, заставив червей съесть его... После Иисуса Христа св. Петр, св. Павел и другие апостолы занимали должность инквизиторов, которую они передали последующим папам и епископам". "Древо инквизиции зеленело и цвело, - не без удовлетворения отмечал Парамо, - и расходились его корни и ветви по всему миру, и приносило оно сладчайшие плоды"10. Ссылки на Библию позволяли церковникам более позднего времени доказать "законное", "божественное" происхождение "священного трибунала", а также его "извечный характер".
      Однако современные церковные историки, учитывая одиозную славу инквизиции, предпочитают рассматривать ее в "узком" аспекте. Одним из первых сформулировал эту точку зрения французский епископ Дуэ. Не отрицая, что церковь всегда выступала против инакомыслящих, он в то же время утверждал: отличительной чертой инквизиции являются не столько характер преступления, судебная процедура или форма наказания, сколько наличие постоянного судьи, наделенного специальными полномочиями для преследования еретиков11. Современный историк инквизиции американский прелат Шэннон разделяет это мнение. Инквизиция, пишет он, "являлась учреждением, установленным святым престолом, со специально назначенными судьями для расследования, суда и вынесения приговора еретикам"12. Следует отметить, что самый термин "инквизиция" (от латинского inquisitio - расследование) появляется с возникновением инквизиционных трибуналов.
      Нельзя, естественно, согласиться с мнением Парамо, относившим начало инквизиции к расправе, учиненной "всевышним" над Адамом и Евой. Но не следует и сводить ее историю только к деятельности местных "священных трибуналов". С самого возникновения христианской церкви епископы были наделены инквизиторскими "полномочиями"- расследовать, судить и карать еретиков, и они пользовались данными полномочиями на протяжении всей истории церкви. Этими "правами", согласно поныне действующим каноническим законам, они теоретически обладают и сегодня. Такие же "права" имели и имеют вселенские соборы. Если исходить из этих фактов, то следует признать, что "священные трибуналы" были наиболее "совершенной", но отнюдь не единственной формой инквизиции. Буржуазная и церковная историография не склонна объективно объяснять причины появления и столь длительное существование инквизиции, различные формы ее деятельности. Антиклерикальные историки объявляют инквизицию следствием органической порочности католической церкви и свойственного якобы только ей одной духа нетерпимости, игнорируя то обстоятельство, что еретиков с не меньшим ожесточением преследовала протестантская, православная и другие христианские церкви, а также и прочие религии. Современные церковные защитники инквизиции, хотя и высказывают лицемерное сожаление о ее "крайностях", выдают этот институт за инструмент "божественного провидения", с помощью которого церковь якобы спасала общество от разложения и маразма, а в Испании даже будто бы способствовала национальному сплочению и единству государства.
      Пытаясь во что бы то ни стало оправдать преступную деятельность инквизиции, ее апологет Жозеф де Местр писал в начале прошлого столетия, что она, подобно всем институтам, созданным для свершения великих дел, "возникла неизвестно как"13. Между тем причины, вызвавшие инквизицию, вовсе не являются загадочными. Они кроются в самой социальной сущности христианской религии, отстаивавшей, с одной стороны, интересы эксплуататорских классов, а с другой стороны, апеллировавшей к обездоленным массам, составлявшим основной контингент верующих. Одна из особенностей христианства состоит в том, что его всегда раздирали острейшие противоречия, проявлявшиеся сперва в виде ожесточенной и беспощадной борьбы между различными направлениями, которые боролись за преобладание над верующими, а затем между господствующей верхушкой и оспаривавшим ее "законность" и "праведность" бесчисленным количеством самых разнообразных оппозиционных течений, отражавших настроения обездоленных масс и объявлявшихся этой верхушкой незаконными и еретическими. Связав свою судьбу с эксплуататорскими слоями общества, церковь оказалась бессильной построить обещанное ею "божье царство" на Земле, покончить с социальным неравенством, с эксплуатацией человека человеком. Она оказалась органически неспособной одеть, обуть и накормить всех страждущих, утешить всех скорбящих, утолить всех, алчущих справедливости. Вот та питательная среда, которая порождала на протяжении столетий самые разнообразные христианские ереси, оспаривавшие авторитет и власть церкви. Поэтому ересь, точно неотступная тень, следует за церковью на всем протяжении ее истории. Поэтому она многолика и неистребима. Ее нельзя было побелить ни уговорами, ни угрозами, ни заклинаниями, ее не удалось уничтожить ни огнем, ни мечом.
      Научно объяснить существование ересей и преследовавшую их инквизицию можно, только исходя из марксистско-ленинского понимания исторического процесса. Ключ к выявлению сути этих явлений следует искать в классовой борьбе, раздиравшей феодальное общество, и в том преобладающем положении, которое занимала в нем католическая церковь, окружавшая, по меткому выражению Ф. Энгельса, "феодальный строи ореолом божественной благодати"14. К. Маркс и Ф. Энгельс первыми вскрыли социальную подоплеку средневековых ересей. Ф. Энгельс показал, что "все выраженные в общей форме нападки на феодализм и прежде всего нападки на церковь, все революционные - социальные и политические - доктрины должны были по преимуществу представлять из себя одновременно и богословские ереси"15. Отражая в различные исторические эпохи противоречивые интересы социальных групп и прослоек, ереси выступали как против церковной иерархии, так и против несправедливостей существовавшего эксплуататорского строя. Они были своеобразной формой классовой борьбы, характерной для феодального мира, мыслившего почти всегда религиозными категориями. Отсюда ожесточенный характер борьбы между церковью и ересями, отражением которой являлась религиозная нетерпимость, свойственная враждовавшим сторонам. Нередко ереси выражали взгляды той или другой прослойки горожан или крестьян, национальные либо местные интересы. Иногда они отражали настроения и отсталых слоев общества. Имелись еретические секты, за которыми стояли деклассированные элементы, искавшие "спасения" в религиозно-анархических формулах. На эти внешне несхожие и часто беспощадно боровшиеся не только с официальной церковью, но и друг с другом ереси каждая эпоха накладывала свой особый отпечаток, обусловливала им различные социальные проекции и уготавливала разные судьбы.
      Преследуя еретиков, инквизиция защищала в первую очередь интересы светских и церковных феодалов. Но этим ее репрессивные функции далеко не ограничивались.
      Как отмечал К. Маркс, в период разложения феодального строя инквизиция становится в руках абсолютной власти мощным инструментом подавления оппозиции. С начала XVI в. Испания и Португалия использовали инквизицию в целях колониального порабощения народов Америки и Азии. В период Ренессанса инквизиция вела борьбу против гуманистического и рационалистического мировоззрения. В XVIII в. она объявила войну просветителям и философам-материалистам, а в начале XIX в. - патриотам, выступавшим в защиту независимости колоний. Затем папская конгрегация инквизиции направила свое оружие против зарождавшегося рабочего движения. Наконец, в XX в. ее главный враг - коммунизм. Таким образом, инквизиция в течение своей многовековой истории служила феодализму, абсолютистскому государству и капитализму, в частности колониализму, то есть интересам тех эксплуататорских классов, которые преобладали в той или другой стране в ту или другую историческую эпоху. Если в средние века деятельность инквизиции была связана с застенками, пытками, аутодафе, то в новое и новейшее время, когда буржуазия, отделив церковь от государства, взяла на себя ее палаческие функции, инквизиция действует более утонченными и коварными методами. Ее главным орудием становится индекс запрещенных книг, в который заносятся произведения многих выдающихся прогрессивных ученых и мыслителей. В. И. Ленин отмечал, что "все и всякие угнетающие классы нуждаются для охраны своего господства в двух социальных функциях: в функции палача и в функции попа"16. Церковь посредством инквизиции совмещала в себе обе эти функции до тех пор, пока буржуазия не лишила ее вместе с земельными угодьями и функции палача, оставив ей только обязанности попа. Такова вкратце историческая траектория инквизиции, среди "клиентов" которой числились средневековые еретики и вероотступники; личные враги пап и церковных иерархов; население, насильственно обращенное в католичество, порабощенные народы в колониях; гуманисты, выступавшие с критикой религиозного мракобесия; враги абсолютистской власти; просветители, философы-материалисты и великие ученые; борцы за независимость; сторонники отделения церкви от государства; писатели-реалисты; первые рабочие деятели, социалисты, коммунисты и прогрессивные мыслители современности. Инквизиция никогда не преследовала и не предавала анафеме колонизаторов, капиталистов, империалистов, фашистов и прочих врагов рода человеческого. Именно в этом обстоятельстве следует искать как причины долговечности этого поразительного по своей живучести террористического института, так и объяснения его падения. Когда под мощными ударами Великой Октябрьской социалистической революции впервые в истории в одной из мировых держав рухнул "извечный" для церкви порядок социального бесправия и господства эксплуататоров и человечество тем самым вступило на реальный путь, ведущий к построению справедливого общества на Земле, конгрегация инквизиции развила бурную деятельность, чтобы приостановить победную поступь социализма. Это были предсмертные конвульсии организма, агония которого длилась еще долго и мучительно. Но никакие "чудеса", никакие мистические заклинания, никакие трюки с переодеванием не могли вернуть ему былую мощь. И вот, наконец, во второй половине XX в. "священную канцелярию" - это отвратительное чудовище, порожденное вековыми суевериями и предрассудками и искусственно взращенное когда- то власть имущими, Ватикан ликвидировал. Это событие прошло почти не замеченным в мире, давно уже считавшем только что усопшего трупом. Его матерь, католическая церковь, похоронив его, исторгла из своей старческой груди вздох облегчения. Так завершилась многовековая история инквизиции, террористическая деятельность которой не смогла в конечном счете воспрепятствовать поступательному движению общества. Это наглядный урок всем тем современным имитаторам "святого дела", которые пытаются средствами полицейского террора и охранки спасти капиталистический мир от неминуемой гибели.
      Катары
      Трибуналы инквизиции возникли как следствие ожесточенной борьбы католической церкви с катарской ересью, пустившей столь глубокие корни и столь широко распространившейся в христианском мире, что некоторые авторы называют ее "революцией". Термин "катар" (по-гречески "чистый") в специальном значении появился в первой половине XI века. Вскоре он стал синонимом еретика вообще. Об учении катаров нам мало что известно. Их писания были почти полностью уничтожены церковниками. Что касается церковных источников, то в них больше клеветы и вымысла, чем достоверных фактов. Если судить только по ним, то придется сделать вывод, что папство осуждало ереси, даже не имея точного представления об их содержании. Католический богослов Шэннон, изучавший документы папской курии, относящиеся к средневековым ересям, отмечает, что они дают только крайне схематичное и неудовлетворительное представление о еретических учениях этого периода17. Судя по тем скудным данным, которыми мы располагаем, катары выступали против официальной церкви с позиций первоначального христианства. Они считали, что добро (бог - творец невидимого, идеального, справедливого мира) и зло (дьявол - создатель всего материального) являются извечными началами. Тело человека создано дьяволом; в нем, как в темнице, заключена душа - творение бога18. Зло на Земле, всякого рода притеснения, несправедливости, социальное неравенство вызваны дьяволом. А так как церковь оправдывала господствовавший несправедливый строй, то она являлась пособницей и соучастницей преступлений "князя преисподней". Катары отрицали частную собственность, не признавали церковную обрядность и иерархию, выступали за строгое соблюдение обета целомудрия. Они делились на наставников - "совершенных" и просто верующих. Первые должны были являть собой пример евангельских добродетелей. Праведный образ жизни "совершенных", контрастировавший с разнузданными нравами, свойственными церковникам, был лучшей формой наглядной агитации в пользу катаров. Новая ересь, возрождавшая на практике идеалы первоначального христианства, привлекала городских плебеев и крестьян, искавших избавления от непосильных феодальных повинностей. "Совершенные" давали обет не есть мяса, сыра, яиц, молока. Рыбу, однако, употребляли, ибо зарождается она "не половым путем". Они обязывались не убивать, не лгать, воздерживались от клятв. При посвящении "совершенные" давали еще одно важное обязательство: не отрекаться от своей веры "из страха перед водой, огнем или любым другим видом наказания", представляя собой легкую добычу для их преследователей. Попав в руки противников, они мужественно отстаивали свои взгляды и не теряли присутствия духа во время пыток и даже при сожжении на костре.
      Рядовым катарам было дозволено пользоваться мирскими благами, сохранять семью и собственность. Однако "спастись", обрести царство небесное они могли, лишь перейдя в разряд "совершенных". Для этого "совершенные" осуществляли над ними обряд "утешения". Как правило, большинство катаров принимало такое "утешение" на смертном одре. Производя этот обряд, "совершенный" спрашивал верующего, желает он стать проповедником или мучеником. Если он предпочитал последнее, то ему накладывали на уста подушку и молились, пока он не отходил в "лучший" из миров. Этот обряд ("испытание") был основан на вере катаров в то, что мучение, претерпеваемое перед смертью, освобождало верующего от загробных мук. Поэтому добровольное лишение себя жизни посредством голода, яда, истолченного стекла или открытия вен было весьма распространено среди катаров. Родственники умирающего, со своей стороны, старались ускорить его конец, полагая, что этим они исполняют свой долг по отношению к нему19. "Совершенных" даже в период наибольшего влияния катаров насчитывалось всего около 4 тыс. человек. Но это были истинные фанатики, оказывавшие огромное влияние на своих последователей. Когда началась борьба с катарами, церковники с особым ожесточением преследовали "совершенных", уничтожение которых лишало рядовых катаров "утешения", а значит, и "спасения".
      Наряду с катарами большое распространение во Франции, Швейцарии, Италии, Германии, Чехии, Испании получило вальденское учение, основателем которого был лионский купец Пьер Вальде, находившийся под влиянием идей Арнольда Брешианского. Как известно, Арнольд Брешианский резко выступал против католического духовенства, критикуя епископов за "безобразную жизнь". Он развивал учение о евангельской бедности, требуя лишить духовенство собственности и светской власти. Его учение выражало стремление бюргерства к независимости от светской власти духовных феодалов и созданию "дешевой церкви". Первая вальденская община возникла в 1176 году. Ее участники вначале были известны как "лионские бедняки". Вальденсы требовали от церкви отказа от собственности, в первую очередь от церковной десятины, высказывались за ликвидацию сословия священников и выдвигали тезис о необходимости слушаться только бога, а не людей. Церковь опасалась еретиков прежде всего потому, что ересь привлекала народные низы. Как свидетельствует современник, Монета из Кремоны, "среди бедняков было много таких, которые умирали с голода и которых приводили в ужас и возмущение несметные богатства церкви. С напряженным вниманием и с внутренним волнением слушали они "слово божье", исходившее из уст еретиков, требовавших отказа церкви от мирских наслаждений и возврата к временам, когда бедность считалась величайшей добродетелью. Что же удивительного в том, что городская голь шла в секту катаров и другие еретические секты и пополняла их ряды свежими силами?"20.
      Церковь и феодалы с большим ожесточением преследовали эти ереси. При их подавлении впервые были применены массовые казни еретиков посредством сожжения. По решению местного собора, созванного в Орлеане по приказу короля Франции Роберта II (996 - 1031 гг.), в 1022 г. были приговорены к сожжению десять руководителей катаров, отказавшихся отречься от своих взглядов. В числе осужденных оказался Этьен, духовник королевы Констанции, супруги короля Роберта II. Сообщая об этом факте, генеральный секретарь испанской инквизиции Х.-А. Льоренте отмечал: "До какой крайней свирепости может довести людей слепое рвение, показывает королева, которая исповедовалась в своих грехах у ног священника Этьена, а теперь не побоялась поднять на него руку и жестоко ударить его по голове палкой в тот момент, когда он выходил из собора, чтобы отправиться на место казни. Осужденные уже были охвачены пламенем, как вдруг многие из них закричали, что заблуждались и желают подчиниться церкви; но было уже поздно: все сердца были закрыты для жалости"21. В Кельне и Бонне также были осуществлены массовые казни еретиков. Вскоре этому примеру последовала Италия. В 1034 г. в Милане по приказу епископа Ариберта были публично сожжены вожак местных катаров Хиральдо да Монферте и многие его сторонники. Постепенно казни еретиков стали в XI в. в католических странах Западной Европы привычным явлением.
      Преследования еретиков не приносили существенных результатов, ибо условия, порождавшие ереси, не только не менялись к лучшему, а постоянно ухудшались. Еретиков сравнительно легко подавляли силой, вожаков сажали в тюрьму или казнили, а рядовых, как правило, переселяли, конфискуя их собственность. Вслед за репрессиями следовало затишье, еретики уходили в подполье, в малодоступные сельские или горные районы. Но проходило некоторое время, и ересь вспыхивала с новой силой, теперь уже в другом месте и иногда под новым названием. В начале XII в. Францию вновь сотрясают массовые еретические движения, направленные против церковной обрядности и церковной знати. На юге это движение возглавлял Петр де Брюи и его ученик Генрих, на севере - Танхельм, имевший многих последователей среди ремесленников Фландрии. В 1113 г. ересь, отрицавшая частную собственность, охватила область Суассона, а затем Периго22. Возмущение поведением церковных иерархов, их продажностью и распущенностью проявилось и в движении патаренов в Милане и других североитальянских городах, охватившем городские низы в середине XI века. Патария, как и большинство еретических сект того времени, осуждала симонию (продажа и покупка церковных должностей), накопление церковниками богатств, требовала безбрачия клира. Патаренам удалось удержать одно время перевес в Милане, они изгнали из города архиепископа и его приближенных, закрыли церкви. Вначале папский престол поддержал патаренов, стремясь с их помощью подчинить своему контролю сепаратистскую высшую церковную иерархию города. Когда же движение приобрело слишком радикальный характер, папство предало его. Вождь патаренов Ариальд был схвачен церковниками и зверски убит. Патарены подверглись преследованиям, их выселили из Милана, и они рассеялись по разным областям Северной Италии. Однако было бы ошибочным считать, что церковь на этом этапе боролась с еретическими движениями только при помощи насильственных средств. Папство делало попытки "оздоровить" прогнивший церковный организм, залечить некоторые его видимые язвы. Такой попыткой была клюнийская реформа западной церкви, осуществленная в X - XI вв. и значительно укрепившая экономическую мощь церкви и авторитет папства. Клюнийские реформаторы настаивали на независимости духовенства от светских феодалов, выступали против светской инвеституры23 церковных иерархов, что делало последних вассалами государей, неподконтрольными папству. Они осуждали симонию, превращавшую церковь, по выражению папы Григория VII (1073 - 1085 гг.), в "содержанку на службе дьявола"; бичевали распущенность нравов и жажду мирских богатств у клириков и монахов, требуя смирения, послушания, соблюдения обета безбрачия и отказа от личной собственности. Клюнийскую реформу поддерживала феодальная знать, стремившаяся подчинить своему влиянию монастыри. В результате многие реформированные монастыри оказались в зависимости от местных феодальных сеньоров, одаривавших их землями и деньгами24. Однако наряду с этим папству удалось создать новые, непосредственно ему подчиненные монастырские ордена, такие, как цистерцианский и картезианский, с очень жесткими уставами. Но, какие бы строгие нормы поведения ни устанавливались монахам, какими бы карами ни угрожала им церковь за "моральное разложение", они оказались неспособными быть исключением из общего церковного правила и были не в силах преодолеть свои "плотские слабости". Церковь учреждала все новые ордена, отчасти в надежде, что они будут праведнее прежних. Но картина продолжала оставаться удручающей.
      В последней четверти XII в. центром катарской ереси становится южная Франция, где города освободились от феодальной зависимости еще в прошлом столетии. "В Лангедоке, - отмечал К. Маркс, - держались остатки римских городских прав и муниципального управления; как раз города, пострадавшие потом всего больше от жестокого преследования еретиков, [здесь] не были так разъединены, как немецкие и итальянские, и не так были отрезаны от деревни; они были также защищены от сеньоров... Даже в Тулузе, резиденции могущественного графа, управляли независимый магистрат и свободный комитет горожан... В таком цветущем состоянии была южная Франция от Альп до Пиренеев"25. На юге Франции, в Лангедоке, еретиков поддерживали не только народные массы, но и дворянство, не желавшее уступать свои права церковным иерархам. Церковь, претендовавшая на львиную долю доходов от торговли и ревностно накапливавшая богатства, вызывала возмущение ремесленников и торговцев. Катары, осуждавшие тунеядство церковников и призывавшие их к отказу от мирских наслаждений, находили поддержку во всех слоях общества. Вот почему попытки церковников расправиться с катарами "мирными" средствами - отлучениями и анафемами - не приносили желаемого результата. Напрасно громили учение катаров в своих проповедях верные папскому престолу проповедники, тщетно отлучали их от церкви вселенские и местные соборы. Число сторонников катаров непрестанно росло. Шэннон отмечает по этому поводу: "Политика, основанная на предпосылке, что большинство еретиков были простаками, впавшими в ересь по неведению, и что проповедь верного учения церкви быстро образумит их и вернет к вере их отцов, была осуждена на провал, ибо опыт показал необоснованность этих благочестивых надежд. Определенные действия папства, направленные на преодоление пороков церковной иерархии и клира в зараженных ересью районах, совершались слишком поздно и в ничтожных масштабах, чтобы помочь беде"26.
      Еще аббат Бернар Клервоский (1091 - 1153 гг.), глава так называемой "теократической партии" во Франции, настойчиво ратовал за физическое истребление непокорных еретиков при помощи светской власти, надеясь подчинить последнюю церкви. По Бернару, церкви следовало отыскивать и изобличать еретиков, а светской власти по указанию церкви уничтожать их. Если светская власть пойдет навстречу велениям церкви о борьбе с еретиками, то тем самым она признает свое подчиненное положение по отношению к церкви и главенство папского престола. Требуя от светской власти уничтожения еретиков, Бернар одновременно отстаивал право папского престола владеть обоими "мечами" - духовным и материальным. Хотя папа уступает второй из них светской власти, он, по словам Бернара, сохраняет за собой право использовать его там и тогда, где и когда сочтет это нужным27. Бернар Клервоский выдвинул стройную программу воинствующего католицизма, принятую затем на вооружение папами. Он требовал беспощадной борьбы с народными ересями и массового сожжения еретиков, "изобличенных и нераскаявшихся"; неустанной борьбы с коммунальным движением городов, нарушавшим церковные интересы и лишавшим духовных сеньоров их прежних доходов; активного противодействия византийской церкви в целях установления власти пап как в пределах самой Византийской империи, так и на всем Ближнем Востоке; истребления всех "язычников", то есть славян, живших на землях к востоку от Эльбы, арабов, турок-сельджуков и других народов, в том числе населявших Египет, Палестину и Сирию, и захвата во славу церкви территорий, принадлежавших "язычникам"; абсолютного преобладания власти духовной над властью светской и полного политического господства пап над западноевропейскими государями; сохранения вечной и нерушимой монополии церкви в области образования и беспощадной расправы со всеми представителями духовной культуры крестьянских масс, а также ранней городской культуры, нарушавшими эту церковную "монополию"; наконец, всемерного укрепления католической церкви на Западе (путем возвышения папства, создания новых монашеских духовно-рыцарских орденов, а также реформы белого духовенства) и превращения ее в силу, способную выполнить выдвигаемую "теократической партией" программу28. Как следует из программы Бернара, преследование еретиков было одним из непременных условий подчинения светской власти папству. Это помогает уяснить место и значение будущей инквизиции в общей политике папского престола. Создавая инквизицию, папство надеялось, в частности, использовать ее для упрочения своих позиций по отношению к светской власти.
      Первая попытка мобилизовать церковь на искоренение ереси, пустившей глубокие корни в Лангедоке, путем массового истребления вероотступников была предпринята папой Александром III на III Латеранском соборе в 1179 году. Кроме привычных уже в таких случаях анафем в адрес вероотступников, собор объявил крестовый поход против них. На соборе было обещано отпущение грехов на два года всем участникам похода и "вечное спасение" тем, кто погибнет в борьбе с еретиками. Руководство походом было поручено аббату Генриху Клервоскому, возведенному по этому случаю в кардинальское звание. Этот первый поход против альбигойцев (так стали именовать катаров, твердыней которых в Лангедоке был город Альби)29 собрал сравнительно небольшое число участников. Опустошив несколько областей Лангедока, воинство Генриха вскоре разъехалось по домам, а сам он вернулся в Рим, чтобы принять участие ввиду смерти Александра III в избрании нового папы. Им стал Луций III (1181 - 1185 гг.), такой же сторонник энергичных мер против еретиков, каким был и его предшественник. Новый папа созвал собор в Вероне в 1184 г., на котором издал буллу об искоренении различных еретических учений. Булла предписывала епископам подвергать еретиков высылке, конфисковывать их имущество и осуждать на "вечное бесчестие". Она призывала очистить католические кладбища от оскверняющих останков еретиков и предать их сожжению. Хотя в булле и не говорилось о физическом уничтожении вероотступников, все же она преследовала именно эту цель. Подразумевалось, что еретики окажут сопротивление решениям собора, превратившись тем самым в бунтовщиков, а это даст повод светским властям истребить их. Веронский собор одобрил буллу Луция III. Папе удалось также заручиться поддержкой императора Фридриха I Барбароссы (1152 - 1190 гг.), обещавшего выполнять указания папских легатов о борьбе с вероотступниками. Булла Луция III послужила также "законным" основанием различным монархам для ограбления еретиков под видом искоренения ереси.
      Война против альбигойцев
      В 1194 г. король Арагона Альфонс II, действуя под давлением папского престола, объявил еретиков государственными преступниками и предписал им к определенному сроку покинуть пределы королевства. Верующим за общение с еретиками грозили обвинение в государственной измене и. конфискация имущества. Король разрешил своим подданным грабить еретиков, не покинувших его владения, однако запретил убивать или увечить их. Сын Альфонса Педро II пошел дальше: он распорядился сжигать на костре упорствовавших еретиков и наказывать сеньоров, не проявлявших достаточного рвения в искоренении ереси. Подавление ереси в пределах Арагонского королевства было, конечно, "похвальным делом" с точки зрения папского престола, но далеко не решало проблемы ересей в целом. Основную опасность представляли катары Лангедока: отсюда ересь распространилась на другие районы Франции и Италии, угрожая свести на нет угрозы, содержавшиеся в булле Луция III. Правителем графства Тулузского, расположенного на территории Лангедока, стал в 1194 г. Раймонд VI, который, опасаясь, с одной стороны, папских притязаний, с другой - посягательства французского короля на его территорию, относился с большой симпатией к катарам и оказывал им покровительство. Не располагая поддержкой светских властей, местная католическая иерархия была не в состоянии успешно бороться с катарами. Требовались более энергичные действия, чтобы покончить с этой опасностью. Подобные действия осуществил папа Иннокентий III, избранный на этот пост на пороге XIII века. Родом из графской семьи, обладавшей обширными земельными владениями близ Рима, Иннокентий III (1198 - 1216 гг.) получил образование в Болонском и Парижском университетах. Результатом его схоластических штудий был трактат "О презрении к миру и о бедственном состоянии человека", в котором он пытался доказать, что все слои общества в равной мере страдают за первородный грех. Весьма реалистическое описание страданий эксплуатируемых феодалами крестьян показывает, что автор хорошо был знаком с окружавшей его действительностью. Он писал: "Холоп вечно служит, терпит угрозы, обременяется барщиной, удручается побоями, лишается своего достояния; если нет у него своего добра, то его принуждают приобретать, а если есть какое-либо имущество, то его у него отнимают. Виноват господин - холоп за него отвечает, а виноват холоп - пеня с него идет в карман господину"30.
      Иннокентий III проявил себя сторонником крайних притязаний папства. Об этом он дал знать при своем посвящении в папы, избрав для проповеди библейский текст: "Смотри, я поставил тебя в сей день над народами и царствами, чтобы искоренять и разорять, губить и разрушать, созидать и насаждать". Себя Иннокентий именовал "царем царей, владыкой владык, священником во веки веков". Это он является изобретателем нового папского титула - "наместник Иисуса Христа на Земле". Став папой в 38-летнем возрасте, Иннокентий III развил кипучую деятельность, целью которой было превратить папский престол в вершителя судеб всего христианского мира. Он заключал союзы с монархами, отлучал неугодных, интриговал, увещевал, взывал, агитировал, рассылая ежегодно сотни посланий церковным иерархам и светским государям. Его легаты, облеченные неограниченными полномочиями, терроризировали многие районы Италии, Германии и Франции. Короли Англии, Арагона, Болгарии и Португалии признавали себя его вассалами. Иннокентий III был инициатором IV крестового похода, участники которого вместо освобождения "гроба господня" опустошили христианскую Византию, захватили и разграбили Константинополь (1204 г.). Он же одобрил в 1202 г. создание ордена меченосцев и благословил их на завоевание Ливонии, а в 1215 г. призвал немецких рыцарей к крестовому походу на пруссов.
      В 1198 г. Иннокентий III направил во Францию эмиссаров Ренье и Ги с полномочиями организовать преследование катаров. В инструкции им папа приказывал: "Употребляйте против еретиков духовный меч отлучения, и если это не поможет, то употребляйте против них железный меч"31. Папским эмиссарам не удалось добиться каких-либо существенных успехов, так как светские власти явно саботировали их деятельность. В 1203 г. их заменили цистерцианские монахи Петр де Кастельно и Арнольд Амальрик, которым были даны полномочия "разрушать повсюду, где были еретики, все, подлежащее разрушению, и насаждать все, подлежащее насаждению". В помощь этим монахам были направлены проповедники из Испании, среди которых выделялся своим рвением августинский монах Доминик де Гусман (1170 - 1221 гг.), впоследствии основатель ордена доминиканцев. Папские легаты обещали сеньорам и французскому королю за участие в репрессиях против еретиков имущество последних и прощение всех грехов. В личном послании французскому королю Филиппу II Августу папа увещевал его поднять меч на "волков, опустошающих стадо господне". Монахи - агенты легатов, подражая своим врагам, босые, в лохмотьях, бродили по Лангедоку, призывая население к расправе над еретиками. Однако их усилия не приносили результатов. Французский король не решался вторгнуться во владения графа Тулузского, а местное население, хотя и не препятствовало выступлениям папских агентов, не оказывало им активной поддержки. Папские легаты приходили в отчаяние. Петр де Кастельно был убежден, что "дело Христа не преуспеет в этой стране до тех пор, пока один из нас не пострадает за веру"32. Его слова оказались по-своему пророческими.
      Кастельно отлучил графа Раймонда от церкви за нежелание сотрудничать в преследовании еретиков. В ответ один из приближенных Раймонда 15 января 1208 г. убил папского легата. Узнав об этом, Иннокентий III немедля обратился с гневным посланием к верующим христианского мира, призывая к мщению, к крестовому походу против графа Раймонда и его подданных. В послании папа заявлял: "Объявляем по сему свободными от своих обязательств всех, кто связан с графом Тулузским феодальною присягою, узами родства, союза или какими другими, и разрешаем всякому католику, не нарушая прав сюзерена (то есть французского короля), преследовать личность сказанного графа, занимать его земли и владеть ими. Восстаньте, воины Христовы! Истребляйте нечестие всеми средствами, которые откроет вам бог! Далеко простирайте ваши руки и бейтесь бодро с распространителями ереси; поступайте с ними хуже, чем с сарацинами, потому что они сами хуже их. Что касается графа Раймонда... выгоните его и его сторонников из их замков, отнимите у них земли для того, чтобы правоверные католики могли занять владения еретиков"33. Иннокентий так пытался объяснить, почему "всемогущий" бог заинтересован в столь могучем воинстве для расправы с еретиками: "Помните, что ваш создатель, сотворив вас, нуждался в ваших услугах. Но, хотя он прекрасно может обойтись без вашей помощи и теперь, все же ваше участие поможет ему действовать с большим успехом, так же как ваше бездействие ослабит его всемогущество"34. Участникам похода папа обещал не только прощение грехов, но даже освобождение от уплаты процентов по долгам, пока они будут истреблять еретиков.
      На этот раз Иннокентию III удалось сколотить в Северной Франции армию из авантюристов, охочих до чужого добра, во главе с Симоном де Монфором. Не решаясь на войну с Монфором или рассчитывая перехитрить его, Раймонд проявил раскаяние: по требованию папского легата он сдал без боя крестоносцам семь важнейших крепостей и обещал выполнять все требования Иннокентия III. Его заставили явиться в Сен-Жиль, город, где якобы был убит Кастельно, и предстать обнаженным по пояс перед папским легатом, который встретил его в окружении епископов при большом стечении народа на паперти местного собора. Легат петлей надел на шею Раймонда епитрахиль (часть облачения священника, представляющая собой длинную ленту, надеваемую на шею) и повел его как бы на поводу в собор, в то время как присутствовавшие били кающегося вельможу прутьями по плечам и спине. У алтаря он получил прощение, затем его заставили спуститься в склеп и поклониться гробнице Кастельно, душа которого, как утверждали церковники, "возликовала", узрев такое унижение своего заклятого врага. Между тем сопротивление крестоносцам в Лангедоке возглавил племянник графа Раймонда Рожер. Против него двинулось войско крестоносцев в 20 тыс. всадников и 200 тыс. пеших воинов, напутствуемое очередным посланием Иннокентия III: "Вперед, храбрые воины Христа! Спешите навстречу предтечам антихриста и низвергните служителей ветхозаветного змия. Доселе вы, быть может, сражались из-за преходящей славы, сразитесь теперь за славу вечную. Вы сражались прежде за мир, сражайтесь теперь за бога. Мы не обещаем вам награды здесь, на Земле, за вашу службу богу с оружием в руках; нет, вы войдете в царство небесное, и мы уверенно обещаем вам это"35.
      Сея по дороге смерть и разрушение и не встречая серьезного сопротивления со стороны катаров, которым вера запрещала убивать, крестоносцы захватили город Безье, сожгли его и вырезали все его население - 60 тыс. человек. Когда крестоносцы спрашивали папского легата Арнольда Амальрика, как отличать еретиков от правоверных католиков, тот отвечал: "Бейте всех подряд, а господь отличит своих!" Симон де Монфор проявлял к своим жертвам не меньшее "милосердие". Он не щадил даже тех, кто выражал желание вернуться в католицизм. Приказав казнить одного такого отступника, Монфор заявил: "Если он лжет, это послужит ему наказанием за обман, а если говорит правду, то он искупит этой казнью свой прежний грех". Вслед за Безье настал черед Каркассона, где Рожер сосредоточил главные силы. Крестоносцы осадили город, в котором укрылись тысячи людей из окрестных селений. Каркассон был хорошо укреплен. Крестоносцы пошли на хитрость. Они предложили Рожеру начать переговоры о мире, а когда он явился в их лагерь, предательски схватили его и вскоре объявили, что он "умер от дизентерии". Оставшись без предводителя, осажденные приняли условие крестоносцев - покинуть город (мужчины в одних штанах, женщины - в рубашках). Ворвавшись в Каркассон, крестоносцы разграбили его. Отрицать их зверства клерикальные историки не в состоянии. Зато они не скупятся на комментарии. Вот, например, как рассуждает по поводу кровавых "подвигов" крестоносцев в Лангедоке Шэннон: "Это был жестокий век, и в армии крестоносцев отсутствовал даже минимум дисциплины и порядка, свойственных феодальным ополчениям. В результате, когда это воинство ворвалось с севера в города Лангедока, нельзя было ожидать от военных командиров, чтобы они направляли свои стрелы только на одних "совершенных". Таким образом, слишком часто правоверные католики гибли вместе с еретиками. Хотя личные или даже групповые трагедии в этих условиях были понятны, однако подавление, грабеж и убийства правоверных взывали к решительному осуждению, и римские папы громко протестовали против таких эксцессов"36. Как следует из комментария Шэннона, зверства крестоносцев в Лангедоке были вызваны "объективными условиями", римские же папы осуждали эксцессы, правда, творимые только против правоверных католиков. Но, спрашивается, кто организовал крестовый поход против альбигойцев, как не сам папа, римский? Кто в течение двадцати лет призывал крестоносцев огнем и мечом искоренять еретиков и обещал им за это царство небесное, как не папы римские? Разве не они, не церковь в целом несут ответственность за геноцид, совершенный крестоносцами в Лангедоке по отношению к катарам? Преподобный Шэннон признал бы это, если бы он писал свой трактат в поисках исторической истины, а не для того, чтобы скрыть ее, прикрываясь туманом ложной объективности.
      Вскоре после падения Каркассона среди крестоносцев начались раздоры из-за дележа награбленного. Часть их покинула Лангедок, вернувшись восвояси. Чтобы удержать в Лангедоке Монфора, Иннокентий обещал наделить его частью владений графа Тулузского и приказал церковникам передавать ему конфискованные у еретиков ценности. Не довольствуясь этими подачками, Монфор под видом искоренения ереси продолжал грабить города и селения Лангедока. Между тем Раймонд укрепил свои позиции в Тулузе, откуда вел сложную игру с Иннокентием III. Папа настаивал, чтобы граф самолично искоренял ересь, угрожая в противном случае лишить его всех владений и привлечь к суду как еретика. Раймонд обещал последовать совету Иннокентия III, но никакого рвения в преследовании еретиков не проявлял. По приказу папы Монфор попытался взять Тулузу, но потерпел поражение. Раймонду удалось заручиться поддержкой, арагонского короля, которому было выгодно сохранение Тулузского графства в качестве буфера между его владениями и владениями французского короля. Последний, в свою очередь, не сидел сложа руки, а активно помогал Монфору, которому удалось в конце концов нанести поражение Раймонду и вынудить его бежать в Англию. Наконец-то Иннокентий III мог считать себя победителем. Он расправился не только с катарами и их покровителями в Лангедоке. В папских владениях он также навел "порядок", очистив их от патаренов и подчинив непокорные коммуны, оказывавшие покровительство еретикам. При этом тысячи еретиков были изгнаны из городов, лишились имущества и средств к существованию, многие упорствовавшие были казнены. И все же эти реальные успехи не могли скрыть не менее реальных недостатков и пороков, продолжавших разъедать и подтачивать организм католической церкви. Иннокентий III созвал для обсуждения церковных дел XII (IV Латеранский) вселенский собор. Он открылся в Риме в 1215 году. Это был самый представительный из всех имевших до него место соборов католической церкви. Кроме патриархов Константинополя, захваченного крестоносцами, и Иерусалима, в нем участвовали 71 митрополит, 412 епископов, более 800 аббатов и приоров, множество других церковных иерархов. Сюда прибыли также представители ряда европейских монархов. Тайно явились на собор граф Тулузский и его сын Раймонд-младший, надеясь вымолить у Иннокентия III и соборных отцов прощение и возвратить хотя бы часть своих владений. Повестка дня собора предусматривала обсуждение следующих вопросов: отнятие св. Земли у "неверных", церковная реформа, злоупотребления духовенства и как с ними бороться, искоренение ереси и "умиротворение душ". Собор окончательно лишил Раймонда его владений, обещав частично вернуть их сыну, если он "будет того достоин". Собор принял постановление по борьбе с ересью (канон 3), обязывавшее светские и церковные власти неустанно преследовать еретиков. Вот текст этого документа, послужившего юридическим основанием для учреждения инквизиции: "Мы отлучаем и предаем анафеме всякую ересь, выступающую против святой веры, ортодоксальной и католической... Мы осуждаем всех еретиков, к какой бы секте они ни принадлежали; разные по обличию, все они связаны между собой, ибо тщеславие всех их объединяет. Все осужденные еретики должны быть переданы светским властям или их представителям для понесения достойного наказания. Клирики будут предварительно лишены сана. Собственность осужденных мирян будет конфискована, клириков же - поступит в пользу той церкви, которая платила им жалованье. Просто подозреваемые в ереси, если они не смогут доказать своей невиновности и опровергнуть выдвигаемых против них обвинений, будут подвергнуты анафеме. Если они пребудут под анафемой год и своим поведением за этот срок не докажут своей благонадежности, то пусть их судят как еретиков. Следует предупредить, вызвать и в случае надобности заставить наложением канонических наказаний светские власти, какое бы положение они ни занимали, если они хотят быть верными церкви и считаться таковыми, - сотрудничать в защите веры и изгонять силой из подвластных им земель всех еретиков, объявленных таковыми церковью. Впредь всякий при вступлении на светскую должность должен будет дать такое обязательство под присягой. В том же случае, если светский правитель, которого церковь предупреждала и от которого она требовала принять меры против еретиков, не проявит должного рвения в очищении своих земель от этой заразной ереси, то таковой правитель будет наказан митрополитом или его заместителем посредством отлучения. Если он в течение года не исправится, о нем будет доложено правящему главе церкви на предмет, чтобы папа освободил его вассалов от подчинения ему и объявил его земли свободными для занятия правоверными католиками, которые после изгнания еретиков вправе завладеть ими, дабы обеспечить на них чистоту веры. Если правитель не окажет сопротивления и не будет препятствовать этим действиям, то права на эти земли будут за ним сохранены. Это же правило будет применено к тем областям, которые не имеют правителя. Католики, участники крестовых походов против еретиков, будут пользоваться такими же индульгенциями и святыми привилегиями, как и те, кто оказывает помощь в освобождении св. Земли.
      Всех, кто разделяет веру еретиков, дает им пристанище, помогает и защищает их, мы предаем отлучению и объявляем, что если они в течение года не откажутся от своих пагубных взглядов, то будут автоматически объявлены бесчестными и лишены права занимать какие-либо публичные или выборные должности, быть избираемыми на эти должности, а также лишены права выступать в роли свидетелей. Кроме того, они будут лишены права завещать и наследовать. Все освобождаются от каких-либо обязательств по отношению к ним, в то время как их обязательства по отношению к третьим лицам сохраняются... Что касается тех, кто ослушается приказов церкви и будет поддерживать с еретиками связи, то они будут отлучены до тех пор, пока не исправятся. Клирики откажут этим прокаженным в причащении, не разрешат предавать их христианскому погребению, отвергнут их подаяния и пожертвования; а если не сделают этого, то сами будут лишены своих должностей, которые могут быть им возвращены только после особого помилования святым престолом... Кроме того, каждый архиепископ и епископ или лично, или через архидиакона, либо другого доверенного лица обязан посещать раз или два раза в году свою епархию, если известно, что в ней укрываются еретики; там он, если сочтет нужным, под присягой обяжет трех или больше заслуживающих доверия лиц обследовать все население и донести епископу о тех, кто является еретиками, участвует в секретных сборищах и отходит в своей жизни от обычаев, свойственных поведению верующих. Пусть епископ вызовет к себе обвиняемых, и если они не смогут оправдаться от выдвинутых против них обвинений или вновь совершат прежние ошибки, то следует применить к ним канонические наказания. Любой, кто нарушит в преступном упорстве данную им присягу или откажется присягать, будет объявлен еретиком. Мы желаем, объявляем и приказываем всем епископам, обязанным повиноваться согласно их обету строгого послушания приказам церкви, внимательно следить за осуществлением этих мероприятий в их епархиях, если они желают избежать канонических наказаний. Если епископ проявит небрежность или любую медлительность в искоренении в своей епархии еретического брожения, признаки которого налицо, то он будет снят с епископальной должности и заменен человеком, способным и полным рвения к искоренению ереси"37.
      Это решение IV Латеранского собора имеет очень важное значение для установления ответственности церкви за преследование инакомыслящих. Апологеты церкви утверждают, что физически еретиков преследовали светские власти и что, мол, церковь за это вовсе не несет ответственности. Но ведь весь смысл борьбы папского престола с графами Тулузскими заключался в том, чтобы заставить их участвовать в репрессиях против еретиков. Приведенный выше текст 3-го канона показывает, что церковь обязывала к этому всех светских правителей, угрожая им в противном случае отлучением и лишением владений. Можно ли после этого утверждать, не греша против истины, что церковь не несет никакой ответственности за преследование еретиков светскими властями?
      Собор обязал каждого верующего исповедоваться у своего приходского священника не реже одного раза в год и причащаться по крайней мере к пасхе. Не выполнившие этих обрядов верующие объявлялись еретиками и лишались церковного погребения. Совершенно очевидно, что, принимая это решение, церковь имела в виду использовать исповедь в качестве источника сведений о еретиках, а причащение - для давления на колеблющихся в вере своих последователей. На соборе обсуждались и другие меры по борьбе с ересью. Иннокентий III и многие церковные иерархи отдавали себе отчет в том, что одна из причин успеха ереси заключалась в упадке морального авторитета духовенства, в частности в разложении старых монашеских орденов. К тому же монастыри, как правило, больше подчинялись воле местных сеньоров, чем Риму. Папский престол не мог рассчитывать на действенную поддержку таких монастырей в борьбе за превосходство над светской властью. Собор принял ряд постановлений, которые давали папе право реорганизовать существовавшие монашеские ордена, однако запрещали учреждать новые, непосредственно подчинявшиеся папе, во избежание чрезмерного усиления его власти. Тем не менее, не успел собор закончить свою работу, как в 1216 г. новый папа, Гонорий III, учредил орден проповедников (доминиканцев), организатором которого был испанский августинец Доминик де Гусман, принимавший активное участие в преследовании катаров в Лангедоке.
      "Псы господни"
      Доминик прослыл бездушным фанатиком, готовым на любое преступление во имя торжества "святого дела". Бертран Рассел отмечает, что Доминику была свойственна только одна человеческая слабость: ему больше нравилось разговаривать с молодыми женщинами, чем со старыми38. Доминик правильно подметил, что сила катаров заключалась в том, что они обладали забытым церковниками даром проповеди и знали назубок древние церковные тексты, давно находившиеся в забвении. Он задумал создать орден, члены которого посвятили бы себя исключительно выявлению и разоблачению еретиков и защите папского престола от их критики. Члены ордена приняли в качестве формы белое одеяние, прежнюю обувь заменили сандалиями, которые носили на босу ногу. По внешнему облику они стали походить на "совершенных" катаров. Доминиканцы давали обет бедности, что должно было способствовать укреплению их авторитета среди верующих. Орден был построен наподобие строго централизованной военной организации во главе с генералом, подчиненным непосредственно папе римскому. Первичной организацией ордена являлась монастырская община; ряд таких общин образовывал "провинцию". Члены монастырской общины избирали приора, который утверждался "провинциалом". Последний избирался монастырскими приорами и получал санкцию генерала ордена, которого, в свою очередь, выбирали "провинциалы"; окончательное же решение оставалось за папой римским. Эмблемой ордена была собака с пылающим факелом в зубах. Доминиканцы называли себя "псами господа" (Domini canes), что одновременно было созвучно имени основателя их ордена. Вскоре после учреждения ордена они прибрали к своим рукам французские и итальянские университеты. Доминиканцы принимали активнейшее участие в подавлении еретических движений. Отмечая "заслуги" ордена на этом кровавом поприще, папский престол возвел Доминика в ранг "святых" в 1234 г., спустя всего лишь 13 лет после его смерти. Железная дисциплина и поистине собачья преданность папскому престолу быстро превратили доминиканцев в ударную силу католической реакции. Не удивительно, что именно эта "стража христова" (одно из наименований доминиканского ордена) возглавила инквизицию и была использована папством для проникновения в некатолические страны. В 1233 г. доминиканцы появились на Руси, основав под Киевом монастырь. Вскоре они проникли в Чехию, Польшу, Прибалтику. В 1247 г. папа направил их с миссией к монгольскому великому хану, в 1249 г. - в Персию. В 1272 г. они обосновались в Китае, пробрались в Японию и другие азиатские страны. Доминиканцы проникли и в Африку. Позднее, в XVI в., они принимали активное участие в завоевании и порабощении испанцами и португальцами американского континента.
      Если доминиканцы превратились в своего рода духовную элиту католической церкви, то другой орден, францисканский, также возникший в начале XIII в., должен был привлечь на сторону церкви плебейские элементы. "Чем шире разливалось море ересей, - отмечает советский исследователь инквизиции С. Г. Лозинский, - тем упорнее искала церковь средства борьбы с ними, и если меч и огонь были наиболее излюбленными ее орудиями, то это не исключало иные методы лечения "страшной еретической язвы", действительной причиной которой было прежде всего тяжелое материальное положение крестьян и деклассированных городских элементов средневекового общества"39. Именно "иным методом" и явилось монашеское движение, зачинателем которого стал итальянец Франциск Ассизский, в миру Джованни Бернардоне (1182 - 1226 гг.). Его отец был торговцем сукна. Молодой Бернардоне вел праздный образ жизни, одно время жил во Франции (отсюда его прозвище - Франциск). Вернувшись в родной город Ассизе, Бернардоне отказался от мирских благ и встал на путь строгого аскетизма. Франциск учил, что человек должен относиться к своему телу, как к ослу, и соответственно "подвергать его тяжелой ноше, часто бить бичом и кормить плохим кормом". Правда, перед смертью он выразил сожаление, что, "истязая себя в здоровом состоянии и в болезни, он таким изнурением согрешил против брата своего, осла". Смирение и терпение - вот высшие идеалы, по разумению Франциска. Ему приписывают следующие слова: "Высшая радость состоит не в том, чтобы творить чудеса, излечивать хворых, изгонять бесов, воскрешать мертвых, она также не в науке, не в знании всех вещей и не в увлекательном красноречии, она - в терпении, с которым переносятся несчастья, обиды, несправедливости и унижения"40. Он призывал верующих отказаться от частной собственности, оказывать друг другу помощь и добывать себе пропитание физическим трудом. Эта проповедь идеалов первоначального христианства, созвучная еретическим учениям вальденсов, с которыми францисканцев роднило и внешнее сходство - черные или серые рясы, вначале вызывала к Франциску настороженное отношение церковных иерархов. Однако большой успех его проповедей среди населения и тот факт, что Франциск в отличие от еретиков не только не выступал с критикой официальной церкви, но, наоборот, всемерно подчеркивал свою лояльность по отношению к папскому престолу, обеспечили ему поддержку Иннокентия III, который разрешил Франциску основать нищенствующий монашеский орден "миноритов", построенный по тому же принципу, что и доминиканский. Франциск основал также "второй орден" - для женщин и так называемый "третий орден" (терциарии), членам которого при соблюдении францисканского аскетического устава разрешалось жить в миру, иметь семью и не носить монашеского одеяния. При поддержке папского престола минориты не замедлили превратиться в космополитическую массовую организацию. В конце XIII в. у них уже было свыше тысячи монастырей в различных европейских странах.
      Папский престол оказывал всяческое покровительство доминиканцам и францисканцам. Их деятельность не подлежала контролю местных епископов. Они имели право свободно передвигаться по всем странам, заслужив в народе название папских лазутчиков. Они могли исповедовать, накладывать и снимать епитимий и отлучения, жить среди еретиков, притворяясь такими же, если это было в интересах "святого дела". Их руководители быстро делали церковную карьеру, щедро награждались кардинальскими званиями и нередко избирались папами. Это и понятно, ведь "социальная" деятельность названных орденов в сочетании с террористической - инквизицией, к которой оба ордена имели непосредственное отношение, несомненно, способствовала в XIII в. спасению католической церкви от развала, угрожавшего ей из-за морального разложения самих церковников, антипапской политики многих королевских дворов, стремившихся освободиться от опеки церкви, и ересей, чреватых народной революцией. Подвижничество францисканцев, однако, оказалось столь же скоротечным, как и подвижничество доминиканцев. Прошло всего несколько десятилетий, и у этих орденов от нищенства остались только униформа да название. Папские и светские дарения привели к тому, что францисканцы и доминиканцы превратились в обладателей огромной недвижимой собственности, латифундий, сокровищ. Оба ордена соперничали между собой, что было на руку папам, ибо это позволяло им контролировать и тех и других. В XVI в. эти ордена придут в такой упадок, что папство будет вынуждено для своего спасения создать новый, во сто крат превосходивший своих предшественников по коварству, ханжеству и лицемерию, - орден иезуитов.
      Хотя формально богатства орденов считались собственностью папского престола и находились якобы только во временном их владении, это обстоятельство, а также участие руководителей орденов во всевозможных политических интригах в интересах власть имущих не могли не вызвать со временем недовольства среди рядовых монахов. Особенно глубокие трещины появились во францисканском ордене. В отличие от доминиканцев, рекрутировавшихся из зажиточных слоев населения, большинство францисканцев составляли выходцы из плебейских низов города и деревни. В результате францисканский орден не только участвовал в подавлении "чужих" еретических движений, но порой вынужден был подавлять крамолу в своих собственных рядах, что делалось, как обычно в таких случаях, с еще большей жестокостью, чем по отношению к "чужакам". Сам Франциск незадолго до смерти покинул основанный им орден, убедившись, что он пошел вовсе не по заданному им пути. Впрочем, это не помешало папскому престолу возвести и его в сонм "святых". Другим представителям францисканской ереси так не повезло. Спиритуалов, или обсервантов, как стали именовать францисканцев, придерживавшихся евангельских добродетелей не в теории, а на практике, инквизиция преследовала как самых опасных еретиков. Им навешивали различные еретические ярлыки, их обвиняли в том, что они являются последователями Иоахима Флорского, цистерцианского монаха, обличавшего в конце XII в. церковь с позиций первоначального христианства и положившего начало иоахимистской секте, осужденной IV Латеранским собором. Францисканский орден не только породил оппозицию снизу - спиритуалов, но и вызвал к жизни целую плеяду мыслителей, бросивших вызов церковной схоластике и заложивших основы материалистического мировоззрения, таких, как Роджер Бэкон, Дуне Скот, Уильям Оккам, Раймонд Луллий, произведения которых подверглись анафеме, а сами они были отлучены от церкви за свои еретические воззрения.
      Вернемся, однако, к альбигойской трагедии. Итак, IV Латеранский собор не вернул Раймонду его владений в Лангедоке, хотя старый граф и его 18-летний сын Раймонд-младший исповедались во всех прегрешениях и клялись, что не будут впредь щадить еретиков. Но папский престол уже не нуждался в их услугах. Кроме того, землями Лангедока прочно завладели Монфор и его приближенные, которые, конечно, и не помышляли возвращать их своим недавним противникам. Раймондам не оставалось другого выхода, как продолжить борьбу. В своих бывших владениях они подняли знамя восстания. Местное население, изнывавшее от грабежей и расправ крестоносцев, с энтузиазмом поддержало своих прежних правителей. Война Раймондов с Монфором разгорелась с новой силой. Раймонды, опиравшиеся на народную поддержку, в течение нескольких лет удерживали Тулузу. В 1218 г. при осаде этого города Монфор был убит, а его брат и старший сын тяжело ранены. Война продолжалась с переменным успехом еще несколько лет. В 1222 г. умер Раймонд VI. Церковники отказались его хоронить. Останки графа Тулузского пребывали в склепе одной из церквей в течение почти полутора веков. Теперь войну продолжили Раймонд VII и сын Монфора Амори. В 1227 г. Амори призвал на помощь войска французского короля Людовика IX (1215 - 1270 гг.), обещав ему отдать свои владения. Соответствующее соглашение было подписано в том же году в г. Мо. Вмешательство Людовика IX вынудило Раймонда VII капитулировать. Мир был куплен дорогой ценой: по Парижскому трактату 1229 г. дочь Раймонда VII, провозглашенная наследницей его владений, была выдана замуж за брата короля Людовика IX. В результате этого брака владения Раймонда VII после его смерти перешли к французской короне. Папский престол одобрил сделку, добившись предварительно от Раймонда VII и Людовика IX формального обязательства преследовать ересь согласно постановлениям IV Латеранского собора, которые с весьма существенными добавлениями были приняты на местном соборе в Тулузе в 1229 г. и включены в Парижский трактат. Добавления эти заключались в следующем: епископам вменялось в обязанность в каждом приходе назначать одного или нескольких священников с инквизиторскими функциями разыскивать и арестовывать еретиков, хотя право суда над ними оставалось за епископом. Добровольно раскаявшиеся еретики подлежали высылке в другие области и были обязаны, если епископ не решит иначе, носить на одежде спереди и сзади отличительный знак - крест из цветной материи. Те же, кто раскается из-за боязни смертной казни, подлежали тюремному заключению "вплоть до искупления греха". Приходским священникам приказывалось вывешивать на видном месте списки всех прихожан. Прихожане (юноши с 14-летнего и девушки с 12-летнего возраста) были обязаны публично предать анафеме ересь, поклясться преследовать еретиков и присягнуть на верность католической вере. Такая присяга повторялась через каждые два года; отказавшиеся присягать навлекали на себя обвинение в ереси. Все жители должны были исповедоваться трижды в год -на рождество, пасху и троицын день. За выдачу еретика церковь обещала платить доносчику четыре серебряные марки. За помощь еретикам виновный лишался имущества и передавался в распоряжение сеньора, который мог сделать с ним, "что пожелает". Дом еретика сжигался, собственность его конфисковывалась. Примиренный с церковью еретик терял гражданские права. Еретикам- врачам запрещалось заниматься лечебной практикой. Местные власти под страхом отлучения от церкви и конфискации имущества обязывались следить за исполнением этих решений Тулузского собора41. Следует отметить еще одно нововведение: верующим запрещалось иметь Библию и читать ее, даже на латинском языке, что становилось прерогативой исключительно духовенства. Этот запрет церковь не замедлила распространить на католиков и в других странах. Решения Тулузского собора представляют важный этап, завершением которого явилось установление постоянно действовавшего и независимого от местной церковной иерархии инквизиционного трибунала.
      "Сия неистребимая мерзость"
      В результате 20-летней кровопролитной войны крестоносцы истребили в Лангедоке свыше миллиона мирных жителей, превратив его цветущие города и селения в руины. Катары были в буквальном смысле стерты с лица Земли. Почему же ряд исследователей утверждает, что альбигойская война "все еще продолжается"?42 Потому, что и в наше время находятся сторонники "истинной веры", которые осуждают катаров, клевещут на них, пытаясь таким образом оправдать их палачей, а может быть, и самый принцип истребления всех тех, кто оспаривает угодный церкви социальный порядок. Еще церковник Вакандар в начале XX в. оправдывал истребление катаров тем, что их вероучение носило якобы "антисоциальный" характер. Подобного рода оправдания геноцида, учиненного церковью и ее союзниками, приводятся и в наше время. Так, французский историк Фернан Ниэль считает, что доктрина катаров была "опасной, аморальной, антисоциальной", что альбигойцы были "анархистами, угрожавшими обществу", что их "истребление спасло человечество"43. Невольно возникает вопрос, а не стремились ли авторы такой аргументацией натолкнуть своих читателей на мысль, что и сегодня можно "спасти" эксплуататорский социальный порядок, уничтожая "анархистов"?
      Итак, кровопролитная война в Лангедоке закончилась полной победой папского престола, вынудившего светскую власть участвовать в искоренении ереси, чему она долго сопротивлялась, потому что истребление части населения не отвечало ее материальным интересам. Однако династические расчеты и стремление расширить свои владения одержали верх над соображениями морального и иного порядка. Кроме того, светские правители обрели в инквизиции инструмент, способствовавший укреплению их собственного влияния. Это понял Людовик IX, которому церковь в знак признательности присвоила звание "святого". К такому же выводу пришел император Фридрих II Гогенштауфен (1212 - 1250 гг.), внук Барбароссы. Фридрих II был просвещенным человеком и весьма критически относился к вопросам веры. Ему даже приписывали авторство еретического памфлета "О трех обманщиках", в котором подвергались едким насмешкам Моисей, Христос и Мухаммед. Папский престол непрестанно враждовал с Фридрихом II, видя в нем серьезного соперника в борьбе за политическое влияние в христианском мире. Григорий IX, племянник Иннокентия III, избранный папой в 86-летнем возрасте и доживший до ста лет, дважды отлучал Фридриха II от церкви. Одолеть интриги Рима Фридрих II оказался не в силах. Относительное спокойствие он купил себе обещанием расправиться с еретиками. Такое обещание было дано императором в 1224 г. в Падуе, когда он огласил эдикт о борьбе с ересью, предусматривавший наказание различными карами, вплоть до смертной казни, еретиков, осужденных церковью и переданных на расправу светскому правосудию. Светская власть должна была по требованию церковников или просто ревностных католиков арестовывать и судить всех, подозреваемых в ереси. Еретики, примиренные с церковью, принуждались участвовать в розыске других еретиков; совершивший отречение от ереси перед казнью, а затем вторично, по "выздоровлении", впавший в нее безотлагательно предавался смертной казни. Преступление в оскорблении божия величества сильнее преступления в оскорблении человеческого величия, гласил эдикт. Так как бог наказывает детей за грехи отцов, чтобы научить их не подражать своим "преступным" родителям, то и дети еретиков до второго поколения лишались права занимать общественные или почетные должности. Исключение делалось только для детей, сделавших донос на своих отцов.
      Существенным с точки зрения истории инквизиции элементом эдикта было согласие императора оказывать всемерную поддержку и покровительство доминиканским монахам в преследовании ереси. "Мы хотим, - заявлял император, - чтобы все знали, что мы взяли под свое особое покровительство монахов ордена проповедников, посланных в наши владения для защиты веры против еретиков, а также и тех, кто будет им помогать в суде над виновными, будут ли эти монахи жить в одном из городов нашей империи, или переходить из одного города в другой, или сочтут нужным возвращаться на прежнее место; и мы повелеваем, чтобы все наши подданные оказывали им помощь и содействие. Поэтому мы желаем, чтоб их принимали всюду с благорасположением и охраняли от покушений, которые еретики могли бы против них совершить; чтобы та помощь, в которой они нуждаются для выполнения своего дела в миссии, порученной им ради веры, была им оказана нашими подданными, которые должны арестовывать еретиков, когда они будут указаны в местах их жительства, и держать их в надежных тюрьмах до тех пор, пока они, осужденные церковным трибуналом, не подвергнутся заслуженному наказанию. Делать это надо в убеждении, что содействием этим монахам в освобождении империи от заразы новой установившейся в ней ереси совершается служба богу и польза государству"44. Этот эдикт явился большой победой церкви, ибо распространял на всю Священную Римскую империю сформулированное на IV Латеранском соборе положение об ответственности светской власти за искоренение ереси. Теперь обязанность преследовать еретиков была возложена на всех, начиная от императора и кончая крестьянином, под угрозой всевозможных духовных и телесных кар, какими располагала церковь в XIII веке45. Поощрение Фридрихом II и Людовиком IX преследования еретиков создало благоприятные условия для учреждения инквизиционных трибуналов, действовавших под непосредственным контролем папского престола. В феврале 1231 г. Григорий IX издал очередной эдикт ("генеральную конституцию"), вновь отлучавший еретиков от церкви и призывавший церковные и светские власти преследовать и подавлять их. В том же году римский сенатор (губернатор Рима, подчиненный папе) Аннибале назначил специальных инквизиторов с полномочиями арестовывать и судить еретиков. Вскоре папа послал инквизиторов с такими же полномочиями в Майнц, Милан и Флоренцию. Следующим этапом в установлении инквизиции были две буллы Григория IX, датированные 20 апреля 1233 года. В них преследование еретиков во Франции возлагалось на монахов доминиканского ордена. Первая из этих булл была обращена к епископам Франции. "Видя, что вы поглощены вихрем забот, - писал в ней папа, - и что с трудом можете дышать под гнетом тяготящих вас тревог, мы находим полезным облегчить ваше бремя, чтобы вы могли легко переносить его". "Облегчение" заключалось в посылке на подмогу епископам доминиканских монахов с неограниченными полномочиями по преследованию еретиков. Епископы, считавшиеся по церковной традиции неограниченными хозяевами своих епархий, не желали разделять власть с нищенствующими монахами, не говоря уже о том, что они сами испытывали немалый страх перед этой тайной папской полицией, которая при желании могла зачислить в еретики не только строптивых, но и недостаточно ретивых епископов. Поэтому папа увещевал епископов "во имя уважения, которое вы питаете к св. престолу", дружески принять его посланцев и помогать им, "дабы они могли хорошо выполнить свою задачу". Вторая булла предназначалась "приорам и братьям ордена проповедников, инквизиторам". В ней Григорий IX уполномочивал доминиканцев "во всех местах, где вы будете проповедовать, в случае, если грешники, несмотря на предупреждение, будут защищать ересь, - навсегда лишать духовных их бенефициев и преследовать их и всех других судом безапелляционно, призывая на помощь светскую власть, если в этом встретится надобность, и прекращая их упорство, если нужно, посредством безапелляционного наложения на них, духовных, наказания"46. Эта булла фактически уполномочивала доминиканский орден вести борьбу с ересью во всем христианском мире. Обе буллы Григория IX подтверждались последующими папами, вносившими в их тексты лишь частичные изменения и уточнения.
      В современной католической литературе утверждается, что инквизиция якобы была учреждена папством только после того, как "традиционные" для церкви методы убеждения еретиков путем увещевания и отлучения не оправдали себя. Согласно Шэннону, папы Иннокентий III, Гонорий III и Григорий IX пытались бороться с ересью и восстановить единство церкви через "укрепление епископальной бдительности. Однако все традиционные методы были исчерпаны, не принеся желаемых результатов"47. Приведенные факты опровергают подобного рода измышления. Именно упомянутые выше папы были застрельщиками физического истребления катаров, сторонниками насильственных способов борьбы с ересью. Более того, инквизиция оформлялась не в процессе борьбы с ересью, а после разгрома катаров, когда последние уже перестали представлять какую-либо опасность для церкви. В 1252 г. папа Иннокентий IV (1243 - 1254 гг.) издал буллу, оформившую создание инквизиционных трибуналов. Булла учреждала в епархиях специальные комиссии (по борьбе с ересью) в составе 12 правоверных католиков, двух нотариусов и двух или более служащих, возглавляемые епископом и двумя монахами нищенствующих орденов. Расходы по работе этих комиссий ложились на светскую власть. Комиссиям поручалось арестовывать еретиков, допрашивать их, конфисковывать их имущество. Приговор выносили епископ и два монаха, они же по своему усмотрению могли менять состав комиссий. Светская власть и все верующие были обязаны содействовать деятельности этих инквизиционных трибуналов. Если при задержании еретиков местное население оказывало сопротивление, то за это отвечала вся община. Дома еретиков подлежали разрушению. По требованию инквизиторов светские власти были обязаны пытать тех, кто отказывался выдавать еретиков. Светским властям вменялось вносить эти распоряжения в сборники местных законов, изъяв из последних все то, что противоречило булле. Властям предписывалось под присягой и под угрозой отлучения от церкви соблюдать указания последней по искоренению ереси. Всякая небрежность в их исполнении квалифицировалась как клятвопреступление, ответственные за нее предавались "вечному позору" и наказывались штрафом в 200 марок, им угрожало "подозрение" в ереси, что было чревато потерей должности и лишением права занимать какую-либо должность в будущем. Эта булла также подтверждалась последующими папами, причем папа Климент IV (1265 - 1268 гг.) уже титуловал руководителей комиссий епископа и его коллег - монахов инквизиторами, непосредственно возлагая на них всю ответственность за борьбу с ересью.
      Этим законодательным актам папского престола по созданию органов инквизиции и определению их полномочий сопутствовала бурная практическая деятельность по подавлению еретиков во всех странах, на которые простиралось влияние католической церкви. Все недовольные существовавшим порядком, любой человек, осмелившийся критиковать распущенность, продажность и алчность духовенства, всякий, кто высказывал сомнение по поводу истинности церковных догм, - всем им инквизиция угрожала беспощадной расправой. В XIII в. не было такого уголка в католической Европе, где бы не пылали костры, на которых сжигались мнимые или подлинные еретики. В Южной Франции папские инквизиторы продолжали выкорчевывать ересь на протяжении всего XIII столетия. Не менее энергично действовали они и в городах Северной Франции. Королевская власть постепенно взяла под свой контроль их деятельность: инквизиторы были подчинены высшим королевским судам, к которым со временем перешли полностью функции инквизиторских трибуналов. Таким образом, во Франции инквизиция превратилась в послушное орудие королевской власти, способствуя укреплению абсолютизма. Такой же процесс подчинения инквизиции королевской власти имел место и в некоторых иных странах. Так, в Венеции и других итальянских республиках светская власть также подчинила своему контролю деятельность этого террористического органа.
      Необходимость введения инквизиции для борьбы с еретиками обосновывалась теологами при помощи различного рода богословских аргументов и ссылок на библейские тексты. За применение к еретикам силы, вплоть до их физического уничтожения, ратовал еще "блаженный" Августин (354 - 430 гг.), возведенный церковью в ранг "святого" и почитаемый ею по сей день как непреложный богословский авторитет. Его доводы были двоякого вида: церковные и светские. С одной стороны, ссылаясь на библейские тексты, свидетельствующие о расправах с божьего "попущения" с вероотступниками, Августин присовокуплял от себя следующее соображение: христианская любовь к ближнему обязывает не только помогать, но и принуждать вероотступника спасти самого себя, если он добровольно не отрекается от своих пагубных воззрений. Августин уподоблял еретиков заблудшим овцам, а церковников - пастухам, обязанность которых - вернуть этих овец в стадо, пуская в ход, если надо, кнут и палку. Порка не такое уж строгое наказание; ведь порют же своих непокорных детей родители, а непослушных учеников - воспитатели; даже епископы, возглавляющие, светские суды, присуждают к порке некоторых правонарушителей48. Законно поэтому применять и пытки, наносящие вред лишь грешной плоти - "темнице души", если с их помощью можно возвратить еретика на путь истинный. Согласно библейскому учению, неверная жена подлежит наказанию. С тем большим основанием следует наказывать изменяющего церковным догматам вероотступника. Неважно, что еретик откажется от своей ложной веры из-за страха перед наказанием: "Совершенная любовь в конечном счете победит страх". Церковь вправе заставить силой своих блудных сынов вернуться в ее лоно, если они понуждают других губить свои души. Логический вывод из такого умствования: лучше сжечь еретика, чем дать ему возможность "костенеть в заблуждениях". "Они (еретики. - И. Г.) убивают души людей, в то время как власти только подвергают пыткам их тела; они вызывают вечную смерть, а потом жалуются, когда власти осуждают их на временную смерть"49. По Августину, наказание ереси не зло, а "акт любви". Исчерпав таким образом богословские аргументы в пользу своего тезиса и как бы сомневаясь, все же в их убедительности, Августин рассматривал этот тезис и с практической, точки зрения. О действенности мер судят по их результатам. Применять насилие к вероотступникам церкви выгодно, ибо это приносит желаемый эффект. Создай умному человеку благоприятные возможности, и он станет еще умнее. Угроза пыток и смерти ставит вероотступника перед выбором: пребывать в своем заблуждении, пройти "через горнило мучений" и лишиться жизни или "стать умнее", то есть отречься от ложных учений и подчиниться авторитету церкви. Многие еретики избегают сделать такой выбор из-за свойственной людям в делах веры нерешительности или опасений заслужить презрение своих сторонников. Чтобы решиться на такой шаг, им нужен толчок, а его можно вызвать с помощью "сильных лекарств", рекомендуемых Августином.
      Эта аргументация в пользу применения насилия против еретиков была существенно дополнена другим крупнейшим церковным авторитетом, Фомой Аквинским (1225 - 1274 гг.), удостоенным, как и его предшественник, звания "святого". Фома Аквинский в сочинении "Сумма богословия" утверждал, что еретиков законно принуждать к соблюдению тех обязательств, которые они с крещением приняли на себя по отношению к церкви. Ибо если принятие веры есть акт свободной воли, то сохранение этой веры - дело необходимости. Ересь есть грех: те, кто его совершает, заслуживают не только отлучения от церкви, но и смерти. Извращать религию, от которой зависит вечная жизнь, поучал этот теолог, гораздо более тяжкое преступление, чем подделывать монету, которая служит для удовлетворения потребностей временной жизни. Следовательно, если фальшивомонетчиков, как и других злодеев, светские государи наказывают смертью, то еще справедливее казнить еретиков, коль скоро они уличены в ереси. Церковь, убеждал Фома Аквинский, исполненная христианского милосердия, дважды увещевает еретика раскаяться. "Если же еретик и после этого продолжает упорствовать, церковь, не надеясь на его обращение и заботясь о спасении других, "отсекает" его от себя посредством отлучения, а затем передает его светскому суду, чтобы он устранил его из мира, предав смерти... Если бы и все еретики были истреблены подобным образом, это не было бы противно велениям божьим"50. Фома Аквинский создал свою теорию добра и зла, посредством которой пытался объяснить, каким образом "всемогущий" вообще мог допустить появление ересей. Зло - словно рана в теле человека, утверждал Фома. Оно сопутствует совершенству. Наличие зла позволяет различить добро, а искоренение зла укрепляет добро. Подобно тому, как лев питается ослом, так и добро питается злом. Вот почему богу невозможно создать человека без червоточинки, как нельзя создать квадратный круг. Из этого следовал вывод: с одной стороны, ересь - "неистребимая мерзость", а с другой - церковь должна "питаться еретиками во имя спасения всех верующих".
      К концу XIII в. католическая Европа была покрыта сетью инквизиционных трибуналов. Их деятельность была не только непрерывна, но и постоянна. Эти два обстоятельства отнимали у еретиков надежду выиграть время и скрыться, переходя из одной страны в другую. Инквизиция представляла собой настоящую международную полицию в ту эпоху. "Руки инквизиции были длинны, память ее непогрешима, и мы без труда понимаем, какой мистический ужас внушала инквизиция благодаря, с одной стороны, таинственности, окружавшей ее деятельность, а с другой - благодаря своей сверхъестественной бдительности... Один удачный арест еретика, сопровождаемый признанием, вырванным пыткой, мог раскрыть следы сотен людей, считавших себя до того времени в безопасности; и каждая новая жертва давала новый ряд разоблачений. Еретик жил как бы на вулкане, который во всякое время мог начать извержение и поглотить его"51. В глазах многих людей инквизиция стала как бы всеведущей, всемогущей и вездесущей.
      Система и аппарат
      Инквизиция была создана для искоренения ереси средствами насилия. "Задача инквизиции, - писал французский инквизитор XIV в. Бернар Ги, - истреблений ереси; ересь не может быть уничтожена, если не будут уничтожены еретики; еретики не могут быть уничтожены, если не будут истреблены вместе с ними их укрыватели, сочувствующие и защитники"52. Церковный историк Шэннон утверждает, что ересь понималась церковью как намеренное отрицание артикулов католической веры и упорное отстаивание "ошибочных воззрений". Еретиком же считался верующий, знакомый с католической доктриной и тем не менее отрицавший ее и проповедовавший нечто, ей противоречащее53. Однако официального определения, что считать ересью и кого следует именовать еретиком, в средние века не существовало. Эти понятия произвольно толковались инквизиторами, которые преследовали как "подлинных" еретиков, так и тех, кто по самым разнообразным причинам был не угоден церкви или светским правителям. Кроме того, тысячи ни в чем не повинных людей становились жертвами инквизиции в результате политических интриг, наговоров, чрезмерной подозрительности инквизиторов, их алчности или карьеристских побуждений.
      Деятельность инквизиции еще раз опровергала культивировавшуюся в течение столетий богословами легенду о христианской религии как религии всеобщей любви, милосердия и всепрощения. Подвергая свои жертвы чудовищным пыткам, сжигая их на костре, обвиняя их часто без всякого основания в нелепых преступлениях и пороках, церковь тем не менее утверждала, что она делает это во имя христианского милосердия, спасает самое ценное в человеке - его душу и обеспечивает ей вечное, хотя и потустороннее, блаженство. Это было "новое" издание традиционного христианского учения о достижении царства небесного путем принятия мук и страданий на Земле: разве Христос, проповедовала церковь, не взошел на Голгофу, не дал себя распять, чтобы искупить грехи человеческие? Что же щадить еретиков, агентов дьявола, врагов христианского благочестия? Так поступала та самая церковь, которая во время своего зарождения и становления обещала добиться всеобщего счастья путем непротивления злу и любви к ближнему. Теперь же она следовала доктрине, согласно которой цель оправдывает средства.
      Как же была устроена эта дьявольская машина, именовавшаяся инквизицией? "Устройство инквизиции, - писал Г. -Ч. Ли, - было настолько же просто, насколько целесообразно в достижении цели. Она не стремилась поражать умы своим внешним блеском, она парализовала их террором"54. Верховным главой инквизиции являлся папа римский. Ему служила и подчинялась эта машина, созданная церковью и существовавшая с ее благословения. "Монахи и инквизиторы, - признает Шэннон, - хотя и назначались на эти должности своим непосредственным начальством, в правовом отношении зависели непосредственно от папства. Инквизиционный же трибунал как чрезвычайный суд не подлежал цензуре и контролю ни со стороны папских легатов, ни со стороны руководителей монашеских орденов, назначавших инквизиторов"55. Даже в таких странах, как Испания и Португалия, где инквизиция непосредственно зависела от королевской власти, ее действия были немыслимы без одобрения папского престола. Если бы эти действия не совпадали с интересами и политической ориентацией папства и шли с ними вразрез, то, разумеется, "святой" престол не преминул бы заявить об этом во всеуслышание. Однако с такими протестами папы римские никогда не выступали. Более того, публично или тайно Рим всегда одобрял деятельность инквизиции в католических странах, и не было случая, чтобы папа предпринял какие-либо меры для защиты ее многочисленных жертв. Когда же инквизиция прекращала по тем или иным причинам свою деятельность, то это происходило, как правило, не по воле папства, а вопреки ей.
      Папство породило инквизицию, и оно же при желании могло бы ее уничтожить. Но, произведя это чудовище на свет, римские папы не думали от него избавляться. Уж слишком удобным оказался для них "священный трибунал", террористическая деятельность которого упрощала до предела отношения церкви с ее паствой. Однако действенность инквизиции таила в себе серьезную опасность для церковного организма. В самом деле, если с враждебными, недовольными, сомневающимися элементами можно было расправиться при помощи насилия, то отпадала необходимость в обновлении и пересмотре уже отживших церковных доктрин и понятий. Инквизиция, заменившая полемику с противником физической расправой с ним, способствовала идейному окостенению церкви, лишала ее мировоззрение динамичности и возможности маневра. Церковь побеждала, но отставала от жизни. Ее победы производили на первый взгляд внушительное впечатление, но это была опасная иллюзия, ибо победоносные действия инквизиции не разрешали существовавших противоречий, а только загоняли их в глубь церковного организма. Там они копились, подготавливая новый мощный взрыв - протестантскую ересь, более грозную и опасную для церкви, нежели "еретическая революция" XIII века.
      Инквизиторы назначались папой римским и подчинялись только ему одному. Руководить армией инквизиторов, рассеянных по христианским странам, наводнявших с середины XIII в. своими сообщениями Рим и запрашивавших его инструкций, самому папе практически было невозможно. Еще Урбан IV (1261 - 1264 гг.) назначил своего приближенного кардинала Каэтано Орсини главным инквизитором и поручил ему решать все текущие дела, связанные с деятельностью инквизиций в разных странах. Этот пост позволил Орсини сосредоточить в своих руках столь огромную власть, что после смерти Урбана IV он через некоторое время добился своего избрания в папы, приняв имя Николая III (1277 - 1280 гг.). Орсини, став папой, в свою очередь, назначил главным инквизитором своего племянника кардинала Латино Малебранку, которого он готовил себе в преемники. Это ожесточило других кардиналов, и на очередных выборах папы Малебранка не был избран. После его смерти пост главного инквизитора оставался некоторое время свободным. Он был занят еще только один раз, при Клименте VI в середине XIV столетия. Под давлением соперничавших кардиналов папство было вынуждено отменить эту должность, дававшую слишком большую власть ее обладателю. После этого деятельностью инквизиции стали руководить различные учреждения римской курии. В ответ на протестантский раскол в XVI столетии в системе курии было создано в 1542 г. папой Павлом III специальное учреждение - Верховная конгрегация священного трибунала инквизиции, которая возглавила борьбу с ересью в мировом масштабе. Она быстро превратилась в первую не только по рангу, но и по подлинному значению и влиянию конгрегацию в системе римской курии и просуществовала, меняя наименования, вплоть до II Ватиканского вселенского собора, решением которого была преобразована в 1966 г. в Конгрегацию вероучений.
      Что же представляли собой инквизиторы? Их поставляли главным образом два монашеских "нищенствующих" ордена - доминиканцы и францисканцы. Климент V установил минимальный возраст инквизитора - 40 лет. Как правило, это были коварные, жестокие, беспощадные, тщеславные и алчные на мирские богатства фанатики и карьеристы. Происхождения они были самого разного. Доминиканец Роберто ле Бург, раскаявшийся катар, был назначен в 1233 г. инквизитором в район Луары и отличился особой кровожадностью. Два года спустя он был повышен в должности и стал инквизитором всей Франции (за исключением южных провинций). За массовые казни и грабежи его прозвали "антиеретическим молотом". Возникла опасность, что жестокости, чинимые ле Бургом, могут вызвать всеобщее восстание в стране, и это вынудило папу римского сместить его. Ле Бург был арестован и осужден на пожизненное заключение за свои преступления. В истории инквизиции это был единственный случай, когда церковные власти наказали инквизитора. С некоторыми инквизиторами расправлялось само население. В 1227 г. рыцарь Конрад де Марбург был назначен инквизитором в Германию. Шесть лет свирепствовал этот изувер, пока не был убит родственниками одной из своих многочисленных жертв. Такой же конец был уготован выступавшему в 1232 г. в роли инквизитора на севере Италии доминиканцу Петру Веронскому, на совести которого были тысячи загубленных жизней. Церковь провозгласила его "императором мучеников", возвела в ранг "святого" и объявила наравне со "святым" Домиником учредителем одноименного ордена, покровителем инквизиционных палачей.
      Доминиканец Бернар Ги в 46-летнем возрасте стал инквизитором в Тулузе в 1306 году. Он вошел в историю как "теоретик" инквизиторов, автор руководства для этих изуверов, в котором рекомендовал при допросах обвиняемых пользоваться различными коварными приемами с целью вынудить их к признанию. Особенно жестоко Ги преследовал иудеев. Николас Эймерич, также из доминиканцев, испанец, служил во второй половине XIV в. инквизитором в Тарагоне (Испания). Он был ревностным последователем Фомы Аквинского. Эймерич написал 37 богословских трактатов, в том числе знаменитое инквизиционное "Наставление инквизиторам", состоящее из подробного описания всевозможных ересей и практических советов коллегам по профессии, касающихся розыска, допросов, пыток и казни еретиков. Однако всех церковных палачей затмил своей жестокостью первый испанский генеральный инквизитор Томас да Торквемада, который за 18 лет своей "деятельности" (1480 - 1498 гг.) сжег 10220 человек живыми и 6860 изображений отсутствующих либо умерших еретиков, 97321 человека осудил на ношение позорного платья "санбенито", конфискацию имущества, пожизненное тюремное заключение и прочие кары56.
      Инквизиторы были наделены практически неограниченными полномочиями. За свои действия они отвечали только "перед богом", то есть ни перед кем. В 1245 г. Иннокентий IV предоставил инквизиторам право прощать друг другу и своим подчиненным все проступки, связанные с их "профессиональной" деятельностью. Они освобождались от повиновения своим руководителям по монашескому ордену, им разрешалось по их усмотрению являться в Рим с докладом папскому престолу. Согласно каноническому праву, всем, кто препятствовал деятельности инквизитора или подстрекал к этому других, грозило отлучение от церкви. "Ужасная власть, - отмечает Г.-Ч. Ли, - предоставленная, таким образом, инквизитору, становилась еще более грозной благодаря растяжимости понятия "преступление, выражавшееся в противодействии инквизиции"; это преступление было плохо квалифицировано, но преследовалось оно с неослабной энергией. Если смерть освобождала обвиненных от мщения церкви, то инквизиция не забывала их, и гнев ее обрушивался на их детей и внуков"57.
      Действовали инквизиторы в тесном контакте с местным епископом, который освящал их террористические акции и всемерно содействовал им. Обращаясь к епископу, папа называл его "мой брат", а к инквизитору - "мой сын". Таким образом, инквизитор приходился как бы племянником епископу. Эти "племянники" получили с введением инквизиции такую власть над верующими, о которой раньше епископы и не мечтали. Однако, как ни привлекала инквизиторов власть над людьми, как ни велики были материальные выгоды, связанные с их палаческой работой, все-таки пост епископа являлся более почетным и приносил больший доход, а главное, был пожизненной синекурой, в то время как должность инквизитора считалась временной. Инквизиторы сменялись со сменой пап, которые, в свою очередь, долго не задерживались на "святом" престоле, так как избирались в преклонном возрасте. Обычно инквизитор мечтал завершить свою карьеру получением епископской кафедры.
      В тех случаях, когда у инквизиторов было много дел, соответствующий монашеский орден выделял в их распоряжение помощников, выступавших в роли их заместителей. Инквизитор имел также право назначать в другие города своего округа уполномоченных, которые вели слежку и осуществляли аресты подозреваемых в ереси лиц, допрашивали, пытали и даже выносили им приговоры. В XIV в. в помощь инквизиторам стали назначаться советники-юристы (квалификаторы), как правило, тоже церковники, в задачу которых входило так составить обвинение и приговор, чтобы они не противоречили светскому законодательству. По существу, квалификаторы служили ширмой для беззаконий инквизиции, прикрывали юридически ее преступления. Они были лишены возможности ознакомиться с делом подсудимого: им давалось только краткое резюме показаний его и свидетелей, часто без упоминания имен якобы для того, чтобы "эксперты" могли высказать более объективно свое мнение. В действительности это делалось с той целью, чтобы скрыть имена доносчиков. Квалификаторы указывали, являются ли высказывания, приписываемые обвиняемым, еретическими или они только приближаются к ереси. Они же устанавливали, следует ли считать автора высказываний еретиком либо лишь подозревать его в этом преступлении и в какой степени. От заключения квалификаторов зависела судьба подследственного. Но даже если бы квалификаторы и захотели высказать объективное суждение о том или другом деле, они были лишены этой возможности ввиду полной своей зависимости от инквизитора. По сути дела, квалификаторы являлись служащими трибунала инквизиции, от которого получали жалованье, и принадлежали к одному и тому же ордену, что и инквизиторы. Эти "boni viri" ("надежные мужи", как их называли) были сообщниками палачей инквизиции. И тем не менее церковные историки пытаются превратить их чуть ли не в прообраз присяжных заседателей. Такое мнение высказывает, например, французский аббат Э. Вакандар. Правда, он вынужден признать, что учрежденный папами институт квалификаторов не дал положительных результатов. Но это не помешало ему присовокупить: "И все же мы должны во имя справедливости признать, что папы делали все возможное, чтобы оградить трибуналы инквизиции от несправедливых действий его отдельных судей, требуя от инквизиторов советоваться как с "boni viri", так и с епископами"58. Приходится только удивляться "благородству" римских пап, породивших чудовище в виде трибунала инквизиции и пытавшихся, правда безуспешно, превратить его в эталон справедливости и праведности...
      Инквизиторов с самого начала их деятельности обвиняли в том, что они, пользуясь отсутствием какого-либо контроля, фальсифицировали показания обвиняемых и свидетелей. Поэтому папы римские ввели в аппарат инквизиции новых персонажей - нотариуса и понятых, должных якобы способствовать беспристрастности следствия. Нотариус скреплял своей подписью показания обвиняемых и свидетелей, что делали и понятые, присутствовавшие при допросах. Это придавало следствию видимость законности и беспристрастия. Нотариус, как правило, принадлежал к духовному званию и, хотя его должность утверждалась папой, находился на жалованье у инквизитора; понятыми выступали чаще всего монахи из доминиканского ордена. Они, как и все подвизавшиеся на инквизиционном поприще, обязывались под угрозой жестоких наказаний сохранять в строгой тайне все касающееся деятельности "священного трибунала". Находясь, таким образом, в полной зависимости от воли инквизитора, нотариус и понятые ставили свою подпись под любым составленным инквизицией протоколом.
      Другими важными звеньями в аппарате инквизиции были прокурор, врач и палач. Прокурор, один из монахов на службе инквизиции, выступал в роли обвинителя. Врач следил за тем, чтобы обвиняемый не скончался "преждевременно", во время пыток. Врач также полностью зависел от инквизиции. По существу, он был помощником палача, от искусства которого часто зависели результаты следствия. Роль палача в комментариях вряд ли нуждается. Кроме руководящего аппарата трибунала, имелся подсобный, состоявший из тайных доносчиков, тюремщиков, слуг и другого обслуживающего персонала. Их называли "родственниками", или фискалами. Тайные доносчики, соглядатаи, шпионы рекрутировались из всех слоев населения. Их можно было найти в королевской свите, среди торговцев и военных, в среде художников и поэтов, дворян и простолюдинов. В это число входили также почтенные аристократы и горожане, принимавшие участие в аутодафе. Их задача заключалась в том, чтобы уговаривать осужденных публично покаяться, исповедоваться, примириться с церковью. Они сопровождали жертвы инквизиции на костер, помогали его разжечь, подбрасывали хворост в огонь. Подобная "честь" оказывалась только особо достойным прихожанам. Ряды добровольных сотрудников инквизиции исчислялись тысячами. "Родственники" инквизиции, как и все ее служители, фактически пользовались правом безнаказанности. Им разрешалось всегда носить оружие, они были неподсудны светскому и духовному судам. Всякое оскорбление, оказанное служителям инквизиции, рассматривалось как попытка помешать ее деятельности и как поступок в интересах распространения еретической "скверны". Поставленные, таким образом, в исключительное положение, "родственники" могли делать с беззащитным народом все, что угодно. Легко представить себе, какими вымогательствами занимались они, угрожая арестами и доносами. Ведь попасть в руки инквизиции было величайшим несчастьем как для правоверного католика, так и для еретика59. В сельской местности роль ищеек выполняли приходские священники, которым помогали два помощника из мирян. Инквизиция считалась тогда высшим органом государства. Ей были обязаны повиноваться все духовные и светские власти. Любое промедление в исполнении ее приказов или сопротивление ее деятельности могли привести виновного на костер.
      Донос и самообвинение
      Чтобы искоренить вероотступников, следовало прежде всего их обнаружить. В первой половине XIII в., когда инквизиция начала террористическую деятельность, поиск еретиков не представлял большого труда, ибо катары, вальденсы и другие еретики не скрывали своих взглядов и открыто выступали против официальной церкви. Однако после массовых казней альбигойцев, сопровождавшихся кровавыми расправами над последователями еретических учений на севере Франции, в Италии и на землях Священной Римской империи, еретики вынуждены были скрывать свои подлинные убеждения и даже соблюдать католические обряды. Выражаясь современным языком, еретики стали конспирироваться, ушли в подполье. Инквизиторам было уже не просто обнаружить врагов церкви под личиной правоверных, а иногда даже и ревностных католиков. Но с течением времени инквизиторы и их помощники приобрели навыки сыска и сноровку, накопили опыт по раскрытию врагов католической церкви, изучили их уловки, посредством которых те скрывали свою деятельность от бдительного ока церковных преследователей. Для привлечения еретиков требовались основания. Таким основанием в делах веры служило обвинение одним лицом другого в принадлежности к ереси, в сочувствии или помощи еретикам. Кто и при каких обстоятельствах выдвигал подобного рода обвинения? Допустим, в определенную область, где, по имевшимся сведениям, еретики пользовались большим влиянием, посылался инквизитор. Он извещал местного епископа о дне своего прибытия с тем, чтобы ему была оказана соответствующая торжественная встреча, обеспечена достойная его ранга резиденция, а также подобран обслуживающий персонал. В том же извещении инквизитор просил назначить по случаю его прибытия торжественное богослужение и собрать всех прихожан, обещая им индульгенции за присутствие. На этом богослужении местный епископ представлял населению инквизитора, а последний обращался к верующим с проповедью, в которой объяснял цель своей миссии и требовал, чтобы в течение шести или десяти дней все, имеющие сведения о еретиках, донесли ему об этом. За отказ сотрудничать с инквизицией верующий автоматически отлучался от церкви. Снять же такое отлучение имел право только инквизитор, которому, естественно, виновный должен был оказать за это немало услуг. Тот, кто откликался в установленный срок на призыв инквизитора и доносил на еретиков, получал награду в виде отпущения грехов сроком на три года. В той же проповеди инквизитор объяснял верующим суть различных ересей; признаки, по которым можно обнаружить еретика; хитрости, на которые последние пускаются, чтобы усыпить бдительность преследователей; наконец, способ или форму доноса. Инквизиторы предпочитали лично получать от доносчиков информацию, обещая держать в тайне имя фискала, что имело свое значение, ибо доносчику часто грозила смерть от руки родственников или друзей загубленных им жертв.
      Печальная слава, сопутствовавшая инквизиции, создавала среди населения атмосферу страха, террора и неуверенности, порождавшую волну доносов, подавляющее большинство которых было основано на вымыслах или нелепых, а порой и смехотворных подозрениях. Люди спешили "исповедаться" перед инквизитором, желая оградить в первую очередь самих себя от обвинений в ереси. Многие использовали эту возможность для мести, сведения счетов со своими противниками, конкурентами и соперниками. Особенно старались доносчики, действовавшие из корыстных побуждений в надежде получить за выдачу еретиков часть их состояния. Немало поступало и анонимных доносов, которые также учитывались инквизитором. В тех местах, где инквизиция превращалась в постоянно действующий трибунал, отпущение грехов верующим сопровождалось требованием разоблачения врагов церкви. В Испании доносы никогда не сыпались так часто, как во время пасхальных причастий, к которым допускались только исповедовавшиеся, получившие отпущение грехов после выдачи еретиков или подозреваемых в ереси. "Эта эпидемия доносов, - пишет Х.-А. Льоренте, - являлась следствием чтения предписаний, производившихся в течение двух воскресений великого поста в церквах. Одно предписание обязывало доносить в шестидневный срок под страхом смертного греха и верховного отлучения на лиц, замеченных в проступках против веры или инквизиции. Другое объявляло анафему на тех, кто пропустит этот срок, не являясь в трибунал для подачи заявлений, и все ослушники обрекались на страшные канонические кары..."60.
      Приходские священники и монахи также были обязаны доносить инквизиции о всех подозреваемых в ереси. Исповедальня служила неисчерпаемым источником для такого рода доносов. Подобного же рода рвение должны были проявлять и светские власти. Инквизиция делила доносчиков на две категории: на тех, кто выдвигал конкретные обвинения в ереси, и тех, кто указывал на подозреваемых в ереси. Разница между этими видами доноса заключалась в том, что первые были обязаны доказать обвинение, в противном случае им угрожало как лжесвидетелям наказание; вторых это не касалось, ибо они, выполняя свой долг правоверных сынов церкви, сообщали лишь свои подозрения, не вдаваясь в их оценку. О последнем заботилась инквизиция, решая, заводить ли дело на основе таких подозрений или оставить их временно без внимания. Отказ доносчика в пользу обвиняемого от своих показаний не учитывался; учитывалось только его предыдущее показание, враждебное обвиняемому. Хотя доносчиками, как и обвиняемыми, могли стать мальчики с 14 лет и девочки с 12 лет, в действительности же принимались показания и малолетних, которые тоже могли быть обвиненными в ереси. К ответственности привлекали и беременную женщину, и глубокую старуху, и ребенка, и всех их могли подвергнуть пыткам и бросить в костер. Инквизиция вовлекала, по существу, все слои населения и людей всех возрастов в преследование и травлю инакомыслящих. Бесконечная цепь обвинений, питавших инквизицию делами против еретиков, возникала потому, что почти каждый донос имел своим следствием арест подозреваемого в ереси, допрос которого за редчайшими исключениями наводил на след других мнимых или подлинных еретиков (или им сочувствовавших) и сообщников, а их арест, в свою очередь, вовлекал еще новые имена, и так далее.
      Был еще один источник, питавший "делами" ненасытное чрево "священного трибунала", - художественные, философские, политические и другие произведения, в которых высказывались "крамольные" мысли и идеи. Несоответствие этих произведений принципам католической ортодоксальности служило основанием для привлечения их авторов к судебной ответственности. Таких авторов допрашивали, пытали, осуждали и весьма часто сжигали, как об этом свидетельствует, например, судьба Джордано Бруно. Считалось, что наиболее богоугодный способ обезвредить еретика - заставить его самого добровольно явиться в инквизицию, покаяться, отречься от своих заблуждений и в доказательство своей искренности выдать известных ему единомышленников. Но как добиться этого? При помощи тех же испытанных средств: страха, запугивания, угроз, террора. Инквизитор в обращении- проповеди, призывая верующих посылать ему доносы на вероотступников, одновременно объявлял для последних "срок милосердия", который длился от 15 до 30 дней. Если в течение этого "льготного" периода еретик добровольно отрекался от ереси в пользу католической церкви и выдавал своих сообщников инквизиции, то он мог спасти свою жизнь, а может быть, и имущество. Правда, если он обладал крупным состоянием, то инквизиция под предлогом, что вероотступник раскаивался не по велению совести, а по "низменным" соображениям, из-за страха быть разоблаченным или из желания обмануть церковь неискренним признанием с целью сохранить свое имущество, обирала его до нитки. И все же инквизиция всегда находила слабых и трусов, готовых добровольно каяться не только в своих собственных грехах, но и возводить напраслину на своих родственников, друзей и знакомых, лишь бы самим спасти собственную жизнь и состояние. "Легко представить себе, - пишет Г. -Ч. Ли, - какой ужас охватывал общину, когда в ней неожиданно появлялся инквизитор и выпускал свое обращение. Никто не мог знать, какие толки ходили о нем; никто не мог знать, к чему прибегнут личная вражда и фанатизм, чтобы скомпрометировать его перед инквизитором. И католики и еретики имели равное основание волноваться. Человек, который почувствовал склонность к ереси, не имел уже более ни минуты покоя при мысли, что слово, сказанное им мимоходом, могло быть перенесено во всякое время его близкими и его самыми дорогими друзьями; под влиянием этой мысли он уступал перед чувством страха и выдавал другого из боязни быть выданным самому. Григорий IX с гордостью вспоминает, что в подобных случаях родители выдавали своих детей, дети - своих родителей, мужья - жен, жены - мужей. Мы смело можем верить Бернару Ги, что всякое разоблачение вело за собой новые, пока в конце концов вся страна не покрывалась невидимой сетью; он добавляет при этом, что многочисленные конфискации, бывшие следствием этой системы, также играли здесь видную роль"61.
      Для инквизиции было характерно преследование инакомыслящих и по этническому признаку. Так, в Испании и Португалии иудеи и арабы, принявшие христианскую веру, а впоследствии и их потомки подвергались преследованиям и гонениям только на основании их национальной принадлежности. Их не спасало ни верноподданническое отношение к королевской власти, ни искренние усилия ассимилироваться с местным населением, переняв не только его веру и обряды, но также язык и обычаи. Если они не могли заполучить сертификат "чистоты крови", свидетельствовавший, что среди их предков не было иудеев и арабов, инквизиция в любой момент могла привлечь их к ответственности и лишить состояния. Такие сертификаты можно было купить за очень большие деньги. Но это таило в себе другую опасность. Инквизиция знала о продаже подобных свидетельств, и ложный сертификат мог сам по себе служить вещественным доказательством виновности его обладателя.
      Наконец, неисчерпаемым источником для сочинительства дел по обвинению в ереси служили сами архивы инквизиции. Николас Эймерич поучал: "Если донос лишен каких бы то ни было признаков истины, инквизитор все равно не должен вымарывать его из своей книги, ибо то, что нельзя обнаружить сегодня, можно обнаружить завтра"62. Дела всех, кто попадал в поле зрения инквизиции, заносились в специальные списки, или реестры. Составлялись списки на подозреваемых в ереси, на осужденных, на раскаивавшихся и примирившихся с церковью, на беглецов. Копии этих списков рассылались по католическим странам и использовались местными инквизиторами для фабрикации новых дел. Подобного рода информация представляла для инквизиторов особую ценность в периоды спада их деятельности. Когда в той или другой стране или районе "священный трибунал" в действительности искоренял ересь, его непомерно разросшийся аппарат оставался фактически не у дел. Тем не менее он не только не прекращал террористической деятельности, а продолжал, используя вышеупомянутые списки, изыскивать себе новую работу, чтобы оправдать свое существование. Именно тогда наступала пора всевозможных выдуманных дел, воскрешались старые, не доказанные ранее обвинения, вновь арестовывались выпущенные в прошлом на свободу лица, использовались слухи, сплетни, "косвенные улики" для осуждения ни в чем не повинных людей. Даже устраивались процессы над давно умершими, которые, естественно, не могли защитить или оправдать себя. Однажды запущенная, инквизиционная машина уже не могла не работать. Как ненасытный Молох, она требовала все новой и новой крови, которую ей поставляли еретики, подлинные или сфабрикованные ею же самой.
      Предварительное следствие
      Получив донос или показания арестованного против третьего лица, инквизитор начинал предварительное следствие. Он вызывал на допрос свидетелей, могущих подтвердить обвинение, собирал сведения о преступной деятельности подозреваемого и его высказываниях, направлял запросы в другие инквизиционные трибуналы на предмет выявления дополнительных улик. После этого собранный материал передавался квалификаторам, которые формулировали обвинение против подозреваемого в ереси. Следовал затем арест подозреваемого. Обвинение в ереси, основанное на предположениях и косвенных уликах (например, случайное общение с еретиком, проживание с ним в одном доме), служило достаточным поводом для ареста. В Испании на арест "влиятельных лиц" требовалось предварительное согласие Верховного совета инквизиции. Арестованного помещали в секретную тюрьму инквизиции, где он содержался в полной изоляции от внешнего мира, в сыром и темном каземате, часто закованный в кандалы или посаженный на цепь. Смерть обвиняемого или его сумасшествие не приостанавливали следствия.
      Донос (и тем более самообвинение) являлся для инквизиторов доказательством виновности обвиняемого. Церковь рассматривала каждого верующего потенциальным еретиком, ибо, по ее мнению, дьявол пытался под покровом ереси сбить всех верующих с истинного пути. Донос же считался чуть ли не мистическим актом провидения. Доносчик выступал в роли оракула, глаголящего истину. Конечно, можно было бы рассуждать и иначе. Ведь доносчик мог действовать тоже "по наущению дьявола". Но такая интерпретация доноса лишила бы инквизицию ее многочисленных жертв. Поэтому целью следствия было не проверить донос, а непременно добиться признания обвиняемого в инкриминируемом ему преступлении, его раскаяния и "примирения" с церковью. Если же инквизиция и собирала улики, то только для того, чтобы убедить обвиняемого в необходимости признания собственной вины и раскаяния. Иначе говоря, фабрикуя улики, изобличавшие арестованного в ереси, инквизиторы действовали "в его же интересах", трудились во спасение его души. Спасти же свою душу, а тем более жизнь еретик мог только путем безоговорочного признания своей вины, путем подтверждения выдвинутого против него обвинения. Иначе говоря, улики были нужны инквизиторам и для того, чтобы лишить обвиняемого всяческой надежды на спасение иным способом, кроме чистосердечного раскаяния и "примирения" с церковью. Улики в виде свидетельских показаний, ложных или соответствовавших действительности, должны были сломить заключенного, лишить его воли к сопротивлению, заставить его сдаться на милость своего истязателя-инквизитора.
      Откуда брались такого рода улики? Их, кроме доносчиков, поставляли лжесвидетели, являвшиеся тайными осведомителями инквизиции. То были убийцы, воры и другие деклассированные элементы, показания которых не имели юридической силы в светских судах даже в средневековье. Против обвиняемого принимались свидетельства его жены, детей, матери, отца, братьев, сестер и прочих родственников, а также слуг. Однако их показания в пользу обвиняемого не учитывались, ибо считалось, что благожелательные показания могли быть порождены родственными узами или зависимостью свидетеля от обвиняемого. Показания раскаявшихся еретиков, а также лиц, отлученных от церкви, и сообщников обвиняемого принимались во внимание лишь в том случае, если они подтверждали обвинение. "Ибо, - как объяснял Николас Эймерич, - показания еретика в пользу обвиняемого могут быть вызваны ненавистью к церкви и желанием помешать наказанию преступлений, совершенных против веры. Подобные предположения не могут возникнуть, если еретик дает показания против обвиняемого"63. Имена доносчиков и свидетелей держались в тайне не только от квалификаторов, но и от подсудимых и их защитников, если таковые имелись. Если им и сообщались данные обвинения, то в измененной форме, не позволявшей установить подлинного имени свидетеля или доносчика. Например, если свидетель показал, что ему обвиняемый высказывал еретические взгляды, то последнему это сообщалось так: имеются показания какого-то лица, которое слышало, как обвиняемый высказывал еретические взгляды третьему лицу64.
      Современные апологеты инквизиции не в состоянии отрицать эти факты, обличающие далеко не "священные" методы деятельности "священного трибунала". Но они все же пытаются оправдать эти методы. Например, испанский иезуит Бернардино Льорка, автор книги об испанской инквизиции, рассуждает таким образом: вопрос заключается в том, признаем ли мы законной необходимость насильственного преследования ереси путем различного рода наказаний, включая пытки и казнь виновного. Если на этот вопрос дать положительный ответ, то следует признать законной деятельность инквизиции во всех ее неприглядных деталях. Теперь эта деятельность кажется чудовищной, ибо в настоящее время отрицается необходимость в инквизиции и в насильственном преследовании ереси. Подавляющее же большинство богословов прошлого считали инквизицию нужной, защищали и оправдывали ее методы, в частности утаивание имен доносчиков и свидетелей и полных текстов их показаний. "Инквизиция, - заявляет иезуит Льорка, - не может быть подлинно действенной, если не держит в тайне своих свидетелей. Это было очевидным с самого начала ее деятельности"65.
      Очные ставки свидетелей обвинения с арестованными запрещались. Единственной причиной для отвода свидетелей считалась личная "смертельная" вражда. Для этого перед началом следствия обвиняемому предлагали составить список его личных врагов, которые могли бы из соображений мести дать против него ложные показания. Если среди названных лиц значилось имя доносчика или свидетеля, то их показания теряли силу. Однако арестованному инквизиторы этого не сообщали. Они продолжали настаивать на обвинениях даже в тех случаях, когда выяснялось, что это клевета или вымысел доносчиков. К тому же со временем право отвода было обставлено такими рогатками, что воспользоваться им обвиняемому практически не представлялось возможным. Обвиняемый должен был доказать, что доносчик действительно находился с ним в отношениях смертельной вражды. А в роли судей, решавших, была ли между ними такого рода вражда, выступали те же инквизиторы, которые рассматривали все попытки арестованного отвести свидетелей обвинения как коварные увертки и хитроумные трюки с целью запутать следствие и скрыть правду. Все свидетели были, по существу, свидетелями обвинения. Обвиняемый не мог выставить свидетелей в свою защиту потому, что инквизиция обвинила бы их в потворстве и в сочувствии ереси. Правда, случалось, что свидетель менял свои показания, но инквизиция принимала во внимание только такие изменения в показаниях, которые отягощали вину обвиняемого. Необходимо отметить и то обстоятельство, что строптивый свидетель, действовавший вопреки указаниям инквизиторов, сам мог стать жертвой обвинения в ереси. Любой свидетель находился всецело во власти инквизиции, он давал клятвенное обещание, что будет хранить свои отношения с инквизицией в строгой тайне. Ему не у кого было искать помощи и защиты. Инквизиторы под предлогом, что он нарушил обет молчания или пытался ввести следствие в заблуждение, могли подвергнуть его пытке, чтобы добиться угодных им показаний. Строптивого свидетеля инквизиция могла обвинить в лжесвидетельстве и осудить на тюремное и даже пожизненное заключение или на ношение на одежде позорных знаков, изображавших чертей и языки "адского пламени". Никаких ограничительных сроков для проведения следствия не существовало. Инквизиторы имели право держать обвиняемого в тюрьме до вынесения приговора и год, и два, и десять лет, и всю его жизнь. К тому же он сам обязан был оплачивать свое пребывание здесь из своих же средств, секвестр на которые накладывался инквизицией при его аресте. Разумеется, если арестованный не представлял особого интереса для инквизиторов или у него не было состояния, позволявшего длительное время содержать его в тюрьме за его же счет, то судьба его решалась без особых проволочек. Защитники инквизиции утверждают, что ее методы соответствовали обычаям эпохи. Но это неверно. Достаточно указать хотя бы на практику светских судов в Милане в первую половину XIV века. Истец был обязан дать подписку и представить ручательство, что в случае недоказанности обвинения он сам будет наказан и возместит обвиняемому убытки. Последний имел право взять себе защитника и потребовать сообщения имен свидетелей и их показаний. Начав дело, судья под угрозой штрафа в 50 ливров должен был окончить его в течение 30 дней.
      Следующим этапом в инквизиционной процедуре являлся допрос обвиняемого, основная цель которого заключалась в том, чтобы добиться от него признания, а следовательно, и отречения от еретических воззрений и примирения с церковью. Допрос основывался на предположении виновности допрашиваемого, что оказывало, отмечает Г.-Ч. Ли, "огромное и печальное влияние на всю юридическую систему Центральной Европы в течение целых пяти столетий"66. Обвиняемый в ереси, утверждал инквизитор Николас Эймерич, сам был обязан доказать свою невиновность, а не наоборот! Он поучал: "Хотя в гражданских делах обвиняемый может не свидетельствовать против самого себя и не раскрывать факты, которые могут служить доказательством его вины, такая обязанность существует в вопросах ереси"67. Естественно, что большинство обвиняемых в ереси клялось в своей невиновности, в верности церковным канонам, выдавало себя за ревностных католиков. Одни это делали потому, что действительно так думали, другие - с тем, чтобы скрыть свои подлинные взгляды. Инквизиторы же и тех и других предавали аутодафе (публичная церемония осуждения и наказания еретиков).
      Однако ошибочно думать, что главной целью инквизитора было бросить еретика в костер. Основным он считал превращение вероотступника из "слуги дьявола" в "раба господня". Инквизитор стремился "спасти" еретика, добиться от него раскаяния, отречения от "пагубных" верований, примирения с церковью. Но, чтобы такое превращение действительно произошло и не было бы очередным обманом "лукавого", обвиняемый должен был в доказательство искренности своего раскаяния выдать своих единомышленников. Бернар Ги приводит в своем "пособии" для инквизиторов следующий примерный текст клятвенного обещания, которое заставляли произнести раскаявшегося еретика его мучители в рясах: "Я клянусь и обещаю до тех пор, пока смогу это делать, преследовать, раскрывать, разоблачать, способствовать аресту и доставке инквизиторам еретиков любой осужденной секты, в частности такой-то, их "верующих", сочувствующих, пособников и защитников, а также всех тех, о которых я знаю или думаю, что они скрылись и проповедуют ересь, их тайных посланцев, в любое время и всякий раз, когда обнаружу их"68.
      Допрос начинался с того, что обвиняемого заставляли под присягой дать обязательство повиноваться церкви, правдиво отвечать на вопросы инквизиторов, рассказать все, что он знает о еретиках и ереси, и признать законным и справедливым любое наказание, к которому он будет присужден инквизицией. После такой присяги какой-либо ответ обвиняемого, не устраивавший инквизитора, давал повод последнему обвинить свою жертву в клятвопреступлении, лжесвидетельстве, отступничестве и ереси. Инквизитор избегал выдвигать конкретные обвинения в адрес еретика, ибо не без основания опасался, что его жертва будет готова дать любые требуемые от нее показания, лишь бы поскорее избавиться от своего мучителя. Инквизитор задавал десятки самых разнообразных, часто не имеющих никакого отношения к делу вопросов с тем, чтобы запутать допрашиваемого, уличить его в противоречивых показаниях, заставить наговорить с перепугу нелепости, покаяться в мелких грехах и пороках. Достаточно было инквизитору добиться признания в богохульстве, несоблюдении того или иного церковного обряда или нарушении супружеской верности, как, ухватившись за это, он вынуждал затем свою жертву признать и другие "прегрешения".
      Умение вести допрос считалось главным достоинством инквизитора. Со временем возникла своеобразная необходимость в создании детальных инструкций и руководств, в которых суммировался опыт инквизиторов и приводились варианты допросов, предназначенных для последователей различных сект. Составители этих инквизиционных пособий исходили из предпосылки, что их жертвы являются бессовестными лжецами, хитрейшими лицемерами, "слугами дьявола", которых следовало разоблачить и заставить сознаться в своих "отвратительных преступлениях" любыми средствами и во что бы то ни стало. Бернар Ги отмечал, что невозможно составить раз и навсегда данную схему допроса. В таком случае, писал он, сыны преисподней быстро приноровятся к ней и научатся без труда избегать расставляемые инквизиторами силки69. Вот примерный образец допроса, которым рекомендовал руководствоваться тот же Ги: "Когда приводят еретика на суд, то он принимает самонадеянный вид, как будто бы он уверен в том, что невиновен. Я его спрашиваю, зачем привели его ко мне. С вежливой улыбкой он отвечает, что ожидает от меня объяснения этого. Я: "Вас обвиняют в том, что вы еретик, что вы веруете и учите несогласно с верованием и учением святой церкви". Обвиняемый (поднимая глаза к небу с выражением энергичного протеста): "Сударь, вы знаете, что я невиновен и что я никогда не исповедовал другой веры, кроме истинно христианской". Я: "Вы называете вашу веру христианской потому, что считаете нашу ложной и еретической. Но я спрашиваю вас, не принимали ли вы когда-либо других верований, кроме тех, которые считает истинными римская церковь?" Обвиняемый: "Я верую в то, во что верует римская церковь и чему вы публично поучаете нас". Я: "Быть может, в Риме есть несколько отдельных лиц, принадлежащих к вашей секте, которую вы считаете римской церковью? Когда я проповедую, я говорю многое, что у нас общее с вами, например, что есть бог, и вы веруете в часть того, что я проповедую; но в то же время вы можете быть еретиком, отказываясь верить в другие вещи, которым следует веровать". Обвиняемый: "Я верую во все то, во что должен веровать христианин".
      Я: "Эти хитрости я знаю. Вы думаете, что христианин должен веровать в то, во что веруют члены вашей секты. Но мы теряем время в подобных разговорах. Скажите прямо: веруете ли вы в бога-отца, бога-сына и бога-духа святого?" Обвиняемый: "Верую". Я: "Веруете ли вы в Иисуса Христа, родившегося от пресвятой девы Марии, страдавшего, воскресшего и восшедшего на небеса?" Обвиняемый (быстро): "Верую". Я: "Веруете ли вы, что за обедней, совершаемой священнослужителями, хлеб и вино божественной силой превращаются в тело и кровь Иисуса Христа?" Обвиняемый: "Да разве я не должен веровать в это?" Я: "Я вас спрашиваю не о том, должны ли вы веровать, а веруете ли?" Обвиняемый: "Я верую во все, чему приказываете веровать вы и хорошие ученые люди". Я: "Эти хорошие ученые принадлежат к вашей секте; если я согласен с ними, то вы верите мне, если же нет, то не верите". Обвиняемый: "Я охотно верую, как вы, если вы поучаете меня тому, что хорошо для меня". Я: "Вы считаете в моем учении хорошим для себя то, что в нем согласно с учением ваших ученых. Ну, хорошо, скажите, верите ли вы, что на престоле в алтаре находится тело господа нашего Иисуса Христа?" Обвиняемый (резко): "Верую в это". Я: "Вы знаете, что там есть тело и что все тела суть тела нашего господа. Я вас спрашиваю: находящееся там тело есть истинное тело господа, рождавшегося от девы, распятого, воскресшего, восшедшего на небеса и т. д.?" Обвиняемый: "А вы сами верите этому?" Я: "Вполне". Обвиняемый: "Я тоже верю этому".
      Я: "Вы верите, что я верю, но я вас спрашиваю не об этом, а о том, верите ли вы сами этому?" Обвиняемый: "Если вы хотите перетолковывать все мои слова по-своему, а не понимать их просто и ясно, то я не знаю, как еще говорить. Я человек простой и темный и убедительно прошу вас не придираться к словам". Я: "Если вы человек простой, то и отвечайте просто, не виляя в стороны". Обвиняемый: "Я готов". Я: "Тогда не угодно ли вам поклясться, что вы никогда не учили ничему не согласному с верою, признаваемой нами истинной?" Обвиняемый (бледнея): "Если я должен дать присягу, то я готов поклясться". Я: "Я вас спрашиваю не о том, должны ли вы дать присягу, а о том, хотите ли вы дать ее". Обвиняемый: "Если вы приказываете мне дать присягу, то я присягну". Я: "Я не принуждаю вас давать присягу, ибо вы, веря, что клясться запрещено, свалите грех на меня, который принудил бы вас к нему; но если вы желаете присягнуть, то я приму вашу присягу". Обвиняемый: "Для чего же я буду присягать, раз вы не приказываете этого?" Я: "Для того, чтобы снять с себя подозрение в ереси". Обвиняемый: "Без вашей помощи я не знаю, как приступить к этому". Я: "Если бы мне пришлось приносить присягу, то я поднял бы руку, сложил бы пальцы и сказал: "Бог - мой свидетель, что я никогда не следовал ереси, никогда не верил тому, что не согласно с истинной верой".
      Тогда он бормочет, как будто не может повторить слов, и делает вид, что говорит от имени другого лица так, что, не принося настоящей присяги, он в то же время хочет показать, что дает ее. В других случаях он обращает присягу в своего рода молитву, например: "Да будет мне свидетелем бог, что я не еретик". И если его после этого спрашивают: "Поклялись ли вы?", то он отвечает: "Разве вы не слышали?" Прижатый к стене, обвиняемый обращается к милосердию судьи и говорит ему: "Если я согрешил, то я согласен поклясться; помогите мне смыть с себя несправедливое и недобросовестное обвинение". Но энергичный инквизитор не должен позволять останавливать себя подобным образом, он должен неуклонно идти вперед, пока не добьется от обвиняемого сознания в заблуждениях или по меньшей мере открытого отречения под присягой, так что если позднее обнаружится, что он дал ложную клятву,, то его можно будет, не подвергая новому допросу, передать в руки светской власти. Если обвиняемый соглашается клятвенно подтвердить, что он не еретик, то я говорю ему следующее: "Если вы собираетесь дать присягу для того, чтобы избежать костра, но ваша присяга меня не удовлетворит ни десять, ни сто, ни тысячу раз, ибо вы взаимно разрешаете друг другу известное число клятв, данных в силу необходимости. Кроме того, если я имею против вас, как думаю, свидетельства, расходящиеся с вашими словами, ваши клятвы не спасут вас от костра. Вы только оскверните вашу совесть и не избавитесь от смерти. Но если вы просто сознаетесь в ваших заблуждениях, то к вам можно будет отнестись со снисхождением"70.
      Такая или подобная схема допроса могла запутать как "виновного" в ереси, так и любого иного человека, попавшего в инквизиторские тенета. Но все же добиться признаний только путем хитроумно и коварно построенной схемы допроса инквизиторам удавалось далеко не всегда. Тогда пускались в ход другие, не менее действенные средства - ложь, обман, запугивание. Чтобы добиться желаемого эффекта, инквизитор не останавливался перед прямой фальсификацией фактов. К обвиняемому в камеру подсаживали специально натренированных провокаторов, которые, прикидываясь его единомышленниками и доброжелателями, стремились получить против него новые улики или убедить его "сознаться". Инквизиторы использовали жену и детей обвиняемого, слезы и отчаяние которых могли сделать жертву более сговорчивой. "После угроз, - пишет Г.-Ч. Ли, - прибегали к ласкам. Заключенного выводили из его смрадной тюрьмы и помещали в удобной комнате, где его хорошо кормили и где с ним обращались с видимой добротой в расчете, что его решимость ослабнет, колеблясь между надеждой и отчаянием".
      У инквизиторов было множество и других средств для того, чтобы сломить волю подсудимого. Они могли без следствия и суда держать его годами в тюрьме, где он был как бы заживо погребен. Инквизиторы располагали временем, они умели ждать. Они могли вынести даже ложный смертный приговор, чтобы заставить жертву в порыве отчаяния "заговорить". Они помещали обвиняемого, как это делалось в Венеции, в камеру с подвижными стенами, которые, сближаясь, неминуемо угрожали раздавить узника, или бросали жертву в камеру, постепенно заливаемую водой. Они держали обвиняемого в сыром, темном и зловонном подземелье, где крысы и насекомые превращали его жизнь в сущий ад. Тюрьмы инквизиции, указывает Г.-Ч. Ли, "были вообще невероятные конуры, но всегда существовала возможность, если это было в интересах инквизиции, сделать их еще более ужасными. Строгая тюрьма и суровая жизнь - положение узника на цепи, полумертвого от голода, в яме без воздуха - считалось прекрасным средством добиться признания"71.
      "Акт милосердия"
      Все эти бесчисленные средства инквизиторского воздействия приносили свои плоды, и многие узники кончали тем, что признавали не только действительные, но и вымышленные "преступления" против веры. Многие, но не все. Причем, как правило, чем серьезнее было обвинение, тем труднее инквизиторам удавалось добиться признания. Но последним, кроме признания, требовались еще и выдача вероотступником соучастников и, наконец, отречение его от "греховных заблуждений" и примирение с церковью. А это давалось еще труднее, чем признание. Когда инквизиторы приходили к заключению, что уговорами, угрозами, хитростью невозможно сломить обвиняемого, они прибегали к пыткам, исходя из посылки, что физические муки просвещают разум значительно эффективнее, чем муки моральные. Применение инквизицией пыток на протяжении многих веков и во многих странах - одно из ярчайших доказательств неспособности церкви одержать верх над своими идейными противниками чисто богословскими методами, силой убеждения. Теперь церковники в свое оправдание говорят, что, дескать, пытки не ими были выдуманы; что они будто бы с незапамятных времен применялись светскими властями; что церковь-де только следовала их примеру, Эти лица, однако, забывают, что церковь подводила теоретический фундамент под пытки, представляя самую человеческую жизнь величайшей пыткой, наказанием за первородный грех Адама и Евы, по сравнению с чем истязание "бренного" тела во имя спасения души рассматривалось как акт милосердия по отношению к еретикам.
      Нынешние богословы, оправдывающие применение пыток инквизицией ссылкой на подобную же практику светских властей, по-видимому, не отдают себе отчета в том, что они сами развенчивают миф о "божественном характере" церковного института. Хороша же "матерь божия" (так богословы именуют церковь), если она, следуя недостойному примеру светских властей, прибегает к услугам палача, истязаниями и пытками убеждая противников в своей правоте! Нельзя не отметить и того обстоятельства, что в XVIII в., когда передовые люди Европы осуждали пытки, церковь продолжала их защищать. Даже во второй половине XIX в. папа Пий IX в своем печально знаменитом "Списке важнейших заблуждений нашего времени", опубликованном в 1864 г., осудил тех, кто утверждал, что церковь не имеет права применять к своим противникам насилие. Хотя к пыткам церковники прибегали по отношению к подозреваемым в ереси еще до установления инквизиционных трибуналов, узаконил пытки уже папа Иннокентий IV. Он предписал в булле "Для искоренения" (1252 г.): "Заставлять силой, не нанося членовредительства и не ставя под угрозу жизнь (какое проявление отеческой заботы о грешнике! - И. Г.) всех пойманных еретиков, как губителей и убийц душ и воров священных таинств и христианской веры, с предельной ясностью сознаваться в своих ошибках и выдавать известных им других еретиков, верующих и их защитников, так же, как воров и грабителей мирских вещей заставляют раскрыть их соучастников и признаться в совершенных ими преступлениях"72. Последующие папы подтверждали эту буллу. Александр IV, Урбан IV, Климент IV уполномочивали инквизиторов пытать еретиков, чтобы добиться от них признаний, выдачи сообщников и отречения от еретической веры. Причем инквизиторам разрешалось лично присутствовать во время истязаний и руководить ими73.
      Хотя далеко не во всех делах по обвинению в ереси упоминается о пытках, это вовсе не означает, что к ним прибегали лишь в исключительных случаях. Церковный историк инквизиции Э. Вакандар вынужден признать: отсутствие во многих делах указаний на пытки объясняется тем, что показания, данные в результате пыток, считались недействительными, если они не подтверждались обвиняемым "добровольно" сутки спустя. Это подтверждение регистрировалось в протоколе с указанием, что оно было сделано добровольно, без применения угроз и насилия74. В таких случаях предшествующие показания, данные под пыткой, часто просто уничтожались. Пытки, применявшиеся инквизицией к своим жертвам, вызывали повсеместно ужас и возмущение, и церковь не могла не считаться с этим. Однако соборы и папы римские высказывались не за отмену пыток, а за их применение "с гарантиями справедливости". Так, Вселенский собор 1311 г. постановил, что пытки могут производиться только с согласия епископа. Но подобное условие не облегчало участь жертв инквизиции. Власть "священного трибунала" была столь всеобъемлющей, а внушаемый им страх так велик, что епископы смиренно одобряли все действия инквизиторов. К тому же разве инквизиторы действовали не в интересах тех же епископов, авторитет и власть которых они защищали? Другие постановления указывали на то, что пытки должны быть "умеренными" и применяться по отношению к обвиняемому единожды. Но инквизиторы при помощи богословских казуистов, с молчаливого согласия папского престола без труда обходили такого рода ограничения. Например, чтобы не испрашивать согласия епископа на пытку, инквизиторы заявляли, что постановления собора от 1311 г. относятся к обвиняемым, а не к свидетелям. Подвергая свидетелей пытке по своему усмотрению, инквизиторы утверждали, что то же можно делать с обвиняемыми, которые при допросах превращаются в "свидетелей" по своему собственному делу или по делам других. О том, что понимать под "умеренной" пыткой, решали сами инквизиторы. Они считали, что обвиняемого можно пытать до тех пор, пока от него не будут получены необходимые показания. Только после этого пытка была бы "неоправданной" жестокостью. Столь же простыми были уловки относительно указания об однократном применении пытки. Инквизиторы объявляли пытку "незаконченной", "прерванной" и возобновляли ее по своему усмотрению до тех пор, пока жертва не давала нужных показаний или когда они убеждались в том, что пыткой нельзя сломить подсудимого.
      Обвиняемый, отказавшийся давать под пыткой нужные инквизиции показания, считался изобличенным, упорствующим и нераскаявшимся еретиком. В таких случаях его ждали отлучение от церкви и костер. Не меньшее ожесточение вызывал у инквизиторов и тот обвиняемый, который давал под пыткой требуемые от него показания, а затем отказывался подтвердить их. Такой непокорный считался "вновь впавшим в заблуждение" и как таковой подвергался новым суровым пыткам с тем, чтобы добиться от него "отречения от своего отречения". Инквизиция стремилась окутать покровом тайны все свои преступления. Ее сотрудники давали строжайший обет соблюдать секреты "священных трибуналов". Того же требовали и от жертв. Если примиренный с церковью и отбывший свое наказание вероотступник, обретя свободу, начинал утверждать, что раскаяние было добыто у него путем насилия, пыток и тому подобными средствами, то его могли вновь объявить еретиком и на этом основании отлучить от церкви и сжечь на костре. Церковные апологеты не раз утверждали, что инквизиционные пытки носили "гуманный" характер. Они ссылаются на то, что инквизитор прежде, чем передать обвиняемого палачу, зачитывал ему такое уведомление: "Мы, божьей милостью инквизитор имярек, внимательно изучив материалы дела, возбужденного против вас, и, видя, что вы путаетесь в своих ответах и что имеются достаточные доказательства вашей вины; желая услышать правду из вашего собственного рта и с тем, чтобы больше не уставали уши ваших судей, постановляем, заявляем и решаем такого-то дня и в таком-то часу применить к вам пытку"75. Затем обвиняемого как бы психологически подготавливали к предстоявшим испытаниям: знакомили с инструментами пытки (фактически пугали). Инквизиторы, перед которыми во время допросов всегда лежала библия, обращались к жертвам, не повышая голоса и якобы не подвергая их оскорблениям; палачи призывали свои жертвы к покаянию, смирению, благоразумию, примирению с церковью, обещая взамен всепрощение и вечное спасение.
      Исходя из этих будто бы благочестивых побуждений, они были вынуждены-де карать еретиков решительно и беспощадно. Но эти кары не являются злом, а представляют собой спасительное "лекарство", елей на душевные раны обвиняемых. Инквизиция, утверждали богословы, не мстила, а спасала, не наказывала, а отвоевывала у дьявола человеческую душу, не уродовала, а врачевала души заблудших. Инквизиция, в описаниях теологов, не мрачный застенок с палачами и инструментами пыток, а некое подобие благотворительного института, церковной "скорой помощи". "Сопротивлявшиеся ее благодетельным усилиям, - отмечает Г.-Ч. Ли, - становились виновными в неблагодарности и непослушании, темного пятна которого ничто не могло изгладить. Это были отцеубийцы, недостойные снисхождения, и если их бичевали, то им же еще оказывали этим особую милость"76. Да, инквизиторы не топтали своих жертв ногами, не избивали их палками, не вгоняли им иглы под ногти. Набор палаческих инструментов в камере пыток был весьма "однообразным": дыба, кобыла, плети. Часто применялась пытка водой, жаждой, голодом. После пытки врач даже залечивал раны, ибо на костер надлежало возводить еретика невредимым. Но от этого, естественно, положение узника инквизиции не становилось менее трагичным. Чтобы спастись, подсудимый должен был прежде признать себя виновным в предъявленном ему обвинении, а затем выдать подлинных или воображаемых сообщников. Лишь тогда ему разрешали отречься от ереси и примириться с церковью. Если все это он проделывал охотно и со рвением, то мог отделаться сравнительно легким наказанием. Если же инквизиторам удавалось его сломить только после длительной "обработки", то его ждала более суровая кара. Наконец, если же он упорствовал в "еретических заблуждениях", его бросали на костер.
      Приговор
      Следствие закончено. Теперь трибуналу инквизиции предстояло вынести приговор, который соответствующим образом покарал бы виновного. Создав инквизицию, церковь постоянно доказывала ссылками на библию, на сочинения Фомы Аквинского и других богословских авторитетов свое право применять не только духовные, но и телесные кары к провинившимся в вопросах веры. Иннокентий III в послании к судьям города Витербо от 25 марта 1199 г. так аргументировал необходимость жестокого преследования еретиков: "Светские законы наказывают предателей конфискацией собственности и смертью; из милосердия они щадят их детей. Тем более мы должны отлучать от церкви и конфисковывать собственность тех, кто является предателем веры Иисуса Христа; ибо куда более великий грех нанесение оскорбления божественному величию, чем величию суверена"77. Постановление Тридентского собора (1545 - 1563 гг.) призывало епископов беспощадно наказывать своих прихожан за отступничество от официального вероучения и в то же время относиться к ним с "любовью и терпением". Вот текст этого чисто иезуитского по своему духу постановления, вошедшего составной частью (§ 2244) в ныне действующий кодекс канонического права:
      "Да помнят епископы и прочие прелаты, что они пастыри, а не палачи, и да управляют они своими подданными, не властвуя над ними, а любя их подобно детям и братьям; стремясь призывами и предупреждениями отделить их от зла, дабы не наказывать их справедливыми карами, если они совершат проступки; и если все же случится, что из-за человеческой бренности они совершат проступки, то их следует исправлять, как учил апостол, соблюдая доброту и терпение, при помощи убеждений и горячих просьб; ибо во многих подобных случаях приносит большую пользу благожелательство, чем строгость, призыв к исправлению, чем угроза, милосердие, чем сила; если же серьезность преступления требует наказания, тогда следует применить суровость с кротостью, справедливость с состраданием, строгость с милосердием для того, чтобы, не создавая резких контрастов, сохранилась дисциплина, полезная и необходимая народам, и для того, чтобы те, кто наказан, исправились бы; если же они не пожелают этого, то пусть постигшее их наказание послужит другим оздоровляющим примером и отвратит их от греховных дел"78.
      Это было написано в середине XVI в., когда ярко пылали костры инквизиции в Испании, Португалии и в других странах, где католическая церковь сохраняла свои преобладающие позиции. Собственно говоря, инквизитор, как и любой священник, отлучал нарушителей церковных канонов от церкви и налагал на них другие кары. И все же между инквизитором и священником разница была весьма существенной. Последний не располагал средствами насилия и принуждения, и поэтому его осуждение не производило должного впечатления на "вероотступников". Другое дело - инквизитор, обладавший не только неограниченной властью над телом и душой своих жертв, но и мощными средствами, делавшими эту власть эффективной. Отлучение, провозглашенное инквизитором, грозило костром, в лучшем же случае длительным тюремным заключением и потерей состояния, не говоря уж о моральных и физических пытках. Хотя обвиняемый формально не был лишен возможности нанять себе защитника, как указывает Н. Эймерич, на практике подобное действие исключалось, ибо защитник еретика сам мог быть заподозрен в ереси, арестован и осужден инквизицией. Он вообще не был гарантирован от того, что не повредит своему клиенту. Его тоже могли привлечь к суду в качестве свидетеля, заставив под пыткой рассказать о подлинных взглядах обвиняемого, родственников подсудимого и друзей и выдать имеющиеся у него самого и компрометирующие его подзащитного материалы. В Испании же защитник назначался инквизицией, так что, по сути дела, это был не защитник, а сотрудник инквизиции, помогавший осудить обвиняемого. Такое положение вынужден признать даже иезуит Бернардино Льорка: "Вполне понятно, что, будучи казенным адвокатом, принадлежа, по существу, к числу сотрудников инквизиции, защитник действовал, исходя из тех же принципов, которыми руководствовался и святой трибунал, хотя и представлял интересы обвиняемого и использовал все, что могло бы облегчить его участь. Таким образом, как только выяснялась виновность преступника, адвокат прекращал его защиту, ибо в конце концов его целью, как и инквизиторов, было преследование ереси. Кроме того, и именно по той же причине, один из первых его советов обвиняемому - дать правдивые показания, признаться в ереси, в которой его обвиняли"79.
      Невежество не спасало обвиняемого от кары, ибо, писал Бернар Ги, невежда подлежал осуждению, являясь сыном "отца лжи", то есть самого дьявола. Несколько смягчали участь жертв инквизиции умопомешательство или опьянение, но и в том и в другом случае обвиняемый был обязан согласиться с выдвинутым против него обвинением и признать себя виновным, если хотел избежать костра. От обвинительного приговора жертва инквизиции не могла избавиться, даже покончив жизнь самоубийством. Такой акт считался признанием вины. Еще меньше шансов на оправдательный приговор имелось у тех, кто судился инквизицией заочно или посмертно. Вообще инквизиция никогда не оправдывала свои жертвы. В лучшем случае приговор гласил, что "обвинение не доказано". Это означало, что оно может быть доказанным в будущем. Оправдательный же приговор мог послужить помехой для нового процесса против той же жертвы. Иногда таких "оправданных" выпускали под большой залог на свободу, обязывая их ежедневно являться к дверям трибунала инквизиции и стоять там "от завтрака до обеда и от обеда до ужина" на случай, если инквизицией будут обнаружены новые улики и потребуется вновь водворить этих людей за решетку. В отличие от светских судов приговоры инквизиции, если не шла речь об отлучении и, следовательно, о костре, носили весьма расплывчатый и неопределенный характер. Инквизитор имел право смягчить, увеличить или возобновить вынесенное по приговору наказание. Такой угрозой заканчивался каждый приговор. Поэтому даже после вынесения приговора осужденный не был уверен в том, что его мытарства закончились: инквизитор мог присудить свою жертву к повторным епитимьям (покаяниям), к новому тюремному заключению или даже к костру. Прав был францисканский монах Бернар Делисье, публично заявивший в начале XIV в. в присутствии французского короля Филиппа IV, что инквизиция при существующей системе могла обвинить в ереси самих святых апостолов Петра, и Павла и они были бы не в состоянии защитить себя. Им не предъявили бы никаких конкретных обвинений, не ознакомили бы с именами свидетелей и их показаниями. "Каким же образом, - вопрошал Бернар Делисье, - могли бы святые апостолы защищать себя, особенно при том условии, что всякого, явившегося к ним на помощь, сейчас же обвинили бы в сочувствии ереси?" Приводя эту цитату, Ли присовокупляет: "Все это, безусловно, верно. Жертва была связана путами, вырваться из которых, ей было невозможно, и всякая попытка освободиться от них еще только хуже затягивала узлы"80.
      Инквизиция нередко действовала на основе противоречивых и туманных указаний римских пап и постановлений соборов. Некоторые инквизиторы составляли для своих коллег особое руководство, нечто подобное процессуальным кодексам. В Испании инквизиторы, начиная с Торквемады, издавали инструкции, регулировавшие деятельность "священного трибунала", давали пояснения на запросы провинциальных и колониальных инквизиторов. Отсутствие четкого законодательства приводило к произволу и сказывалось на приговорах. Приговоры инквизиции, как правило, отличались жестокостью. Как отмечает Ли, "ересь была столь тяжелым преступлением, что ее нельзя было загладить ни сердечным сокрушением, ни возвратом к добру. Хотя церковь объявляла, что она с радостью принимает в свои материнские объятия заблудших и раскаявшихся, но тем не менее обратный путь к ней был труден для виновного, и грех его мог быть отмыт только ценою епитимий достаточно суровых, чтобы свидетельствовать об искренности его обращения"81.
      К каким же наказаниям присуждал трибунал инквизиции? В первую очередь к различным епитимьям - от "легких" до "унизительных", затем к тюремному заключению, обычному или строгому, к галерам и, наконец, к отлучению от церкви и передаче осужденного светским властям для сожжения его на костре. Почти всегда эти виды наказаний сопровождались бичеванием осужденных и конфискацией их имущества. Нарбоннский собор (1244 г.) указал инквизиторам, что они не должны щадить мужа ради жены, жену ради мужа, отца ради детей, единственным кормильцем которых он был; ни возраст, ни болезнь не должны были влиять на смягчение приговора. Другой отличительной чертой этого суда было то, что, кроме осужденного, несли наказание его дети и потомки, иногда вплоть до третьего поколения. Они не только лишались права наследства, но и гражданских прав. Им запрещалось занимать государственные должности, быть врачами, аптекарями, адвокатами, нотариусами, менялами, вступать в монашеские ордена, принимать священнический сан. Николас Эймерич обосновывал право инквизиции наказывать детей за преступления отцов следующими соображениями: "Жалость к детям виновного (в ереси. - И. Г.), вынужденных заниматься нищенством, не может смягчить эту строгость, ибо, согласно божественным и человеческим законам, дети несут наказание за ошибки их родителей. Дети еретиков, даже если они католики, не являются исключением из этого правила, и им не следует ничего оставлять (из имущества отца. - И. Г.), даже того, что им полагается согласно естественному закону"82.
      Обычные епитимьи, накладываемые инквизицией, - чтение молитв, посещение храмов, посты, строгое исполнение церковных обрядов, хождение по святым местам, штрафы (пожертвования на "богоугодные" дела) - отличались от такого же рода наказаний, к которым прибегали священники, тем, что инквизиция применяла их к своим жертвам в "лошадиных" дозах. Такие епитимьи превращались в подлинные "подвиги благочестия" и вызывали не только моральные муки наказуемого, но приводили его самого и его семью к полной нищете. Осужденный инквизицией превращался в изгоя. Соседи и знакомые сторонились его, как прокаженного, опасаясь, что он может вновь впасть в ересь и быть привлеченным к суду инквизиции, а тогда вместе с ним могут пострадать его знакомые и друзья, на которых в таких случаях падало подозрение в содействии еретикам. Строгое соблюдение церковных обрядов, чтение молитв (иногда предлагалось повторять в присутствии свидетелей десятки раз в день одни и те же молитвы), изнурительные посты сверх предписанных церковью, пожертвования, частые паломничества к "святым" местам - все это превращалось в тяжелейшее наказание, длившееся иногда годами. Причем малейшее несоблюдение епитимий грозило новым арестом и еще более суровыми карами. В XIII в. популярным наказанием было принудительное участие в крестовых походах, однако инквизиторы впоследствии отказались от таких епитимий, опасаясь, что бывшие еретики окажут пагубное воздействие на крестоносцев.
      Но если столь изнурительными были "легкие" наказания, то можно себе представить, каким бременем ложились на плечи жертвы инквизиции так называемые "унизительные" наказания. В таких случаях ко всем перечисленным выше карам прибавлялось еще ношение позорящих знаков в виде больших холщовых нашивок шафранового цвета в форме креста. В Испании осужденного одевали в желтую рубашку без рукавов с нашитыми на ней изображениями чертей и огненных "языков" из красной материи; на голову осужденный должен был надевать шутовской колпак. Позорящие нашивки осужденный носил дома, на улице и на работе, чаще всего всю свою жизнь, лишь обновляя их. Обладатель подобных нашивок был объектом постоянных издевательств со стороны обывателей, хотя соборы лицемерно призывали верующих относиться к носителям позорных знаков с "кротостью и сожалением". Таким образом, отмечает Ли, "ношение креста, этой эмблемы христианства, было одним из самых тяжких наказаний"83. В числе "показательных" кар, которым подвергались жертвы инквизиции, фигурировало публичное бичевание. Осужденного, обнаженного по пояс, бичевал священник в церкви во время богослужения; его бичевали во время уличных религиозных процессий; раз в месяц он должен был ходить после обедни полуобнаженным в дома, где "грешил", и получать там удары розгой от верующих. Весьма часто осужденный подвергался таким экзекуциям до конца своей жизни. Бичевание применялось столь часто, что в средние века бытовала поговорка: "Можно спастись от инквизиции, избежав костра, но не порки".
      Следующим наказанием была тюрьма, причем пожизненное заключение считалось проявлением высшей степени милосердия. Тюремное заключение было трех видов: каторжная тюрьма, когда заключенного содержали в одиночной камере в ручных и ножных кандалах; строгое тюремное заключение, когда осужденный сидел в одиночной камере в ножных кандалах, иногда прикованный к стене; простое тюремное заключение предусматривало заключение в общих камерах без кандалов. Заключенных содержали на хлебе и воде, постелью им служила охапка соломы. Узникам запрещались контакты с внешним миром. Эймерич считал, что заключенных могут навещать только ревностные католики, ибо осужденные склонны к возврату к ереси и легко "заражают" ею других. Узник инквизиции, разумеется, мог, если располагал скрытыми от нее средствами, подкупить тюремщиков и обеспечить себе некоторые поблажки и льготы. Но это удавалось сравнительно редко, ибо инквизиторы, зная продажность тюремщиков, зорко наблюдали за ними и сурово наказывали уличенных в недозволенных сношениях с узниками. Правда, случалось, что инквизиторы взамен за предательство или другие оказанные им услуги, а иногда из-за недостатка тюремного помещения выпускали на свободу некоторых осужденных. Но это никогда не было их амнистией или реабилитацией. Следуя указаниям, данным Иннокентием IV в 1247 г., инквизиторы, освобождая заключенного, предупреждали его, что при первом же подозрении он будет немедленно возвращен в тюрьму и жестоко наказан без всякого суда и следствия. Вся жизнь такого бывшего узника инквизиции, по словам Ли, "принадлежала молчаливому и таинственному судье, который мог разбить ее, не выслушав его оправданий, не объяснив причин. Он навсегда отдавался под надзор инквизиционной полиции, состоявшей из приходского священника, монахов, духовных лиц и всего населения, которым приказывалось доносить о всяком упущении, сделанном им в исполнении наложенной на него епитимьи, о всяком подозрительном слове и действии, за что он тем самым подвергался ужасным наказаниям как еретик-рецидивист. Ничего не было легче для личного врага, как уничтожить подобного человека, и сделать это было тем легче потому, что доносчик знал, что имя его будет сохранено в тайне. Мы вполне справедливо жалеем жертвы костра и тюрьмы, но было ли их положение более печально, чем участь множества мужчин и женщин, ставших рабами инквизиции после того, как она пролила на них свое лицемерное милосердие?"84.
      В XIII в. инквизиторы, осудив еретика, приказывали разрушить и сравнять с землей его дом. Однако со временем стремление завладеть имуществом осужденных взяло верх, и инквизиция отказалась от такого рода разрушений. В испанских и португальских колониях инквизиторы среди прочих наказаний осуждали свои жертвы на каторжные работы, заставляя их трудиться как рабов в монастырях, или посылали в Испанию служить на галеры, где их приковывали к сиденьям и веслам. В отличие от светских судов, для которых смерть обвиняемого снимала его вину, инквизиция, как уже говорилось выше, судила и преследовала не только живых, но и мертвых. Она расправлялась с ними столь же бесцеремонно, как и с живыми. Она могла обвинить в ереси и человека, давно умершего (сто или даже двести лет тому назад). Основанием для судебного дела могло послужить заявление любого фискала или сфабрикованный с этой целью "обличительный" документ. В таких случаях выносились приговоры, постановляющие сжечь останки еретика и пепел развеять по ветру, имущество же изъять у наследников и конфисковать. Такие процессы чаще всего возбуждались с единственной целью - завладеть имуществом жертвы, к которому инквизиция проявляла порой больший интерес, нежели к спасению душ вероотступников. Деятельность инквизиции, свидетельствует Г.-Ч. Ли, протекала в "безумном вихре хищений".
      Секвестрование имущества автоматически следовало за арестом лица, подозреваемого в ереси, причем конфисковывалось все - от недвижимой собственности до домашней утвари и личных вещей арестованного. Вследствие этого семья жертвы инквизиции оказывалась лишенной средств к существованию; ее ждало нищенство или голодная смерть. В начале массового преследования еретиков на Юге Франции часть конфискованных средств использовалась на строительство тюрем, которых не хватало. В этот период еретики не только сами финансировали строительство своих темниц, но и участвовали непосредственно в их строительстве, что считалось проявлением особой преданности церкви. Впоследствии конфискованные средства делились между инквизицией, городскими властями и епископом. Французская корона и Венецианская республика со временем стали присваивать награбленные инквизицией путем конфискаций средства. В папских владениях львиная доля награбленного поступала в папскую казну. Значительная часть этих средств оседала и в карманах самих инквизиторов, помощников, фискалов и их родственников85. Массовые аресты еретиков, сопровождавшиеся секвестрованием имущества, быстро превращали цветущие экономические районы, каким была Южная Франция в начале XIII в., в руины. "Конечно, - отмечает Ли, - было бы несправедливым говорить, что скупость и жажда к грабежу были главными двигателями инквизиции, но нельзя отрицать, что эти низкие страсти играли видную роль. Все, занимавшиеся преследованием, всегда имели в виду материальную выгоду. Не заинтересованная материально инквизиция не пережила бы первой вспышки фанатизма, породившего ее; она могла бы существовать только в течение одного поколения, а затем исчезла бы и возродилась бы снова с возрождением ереси; и катаризм, против которого не было бы систематического и долгого преследования, мог бы избегнуть полного уничтожения. Но в силу законов о конфискации еретики сами сделались виновниками своего падения. Алчность и фанатизм подали друг другу руку и в течение целого столетия были сильными двигателями жестокого, непрерывного и неумолимого преследования, которое выполнило свои планы и прекратилось только за отсутствием жертв"86.
      О характере наказаний некоторое представление могут дать сведения о 636 приговорах инквизитора Бернара Ги, вынесенных им за 1308 - 1322 гг.: лица, выданные светской власти и сожженные живыми, - 40; вырытые и сожженные останки умерших - 67; осужденные к тюремному заключению - 300; вырытые останки лиц, которые были бы присуждены к тюремному заключению, - 21; осужденные на ношение крестов - 138; осужденные на паломничества - 16; осужденный за неучастие в крестовом походе - 1; беглецы - 36; осужденный за чтение талмуда (иудейской священной книги) - 1; дома, подлежащие разрушению, - 16. Эти данные красноречивы еще и потому, что здесь нет ни одного оправдательного приговора. Приговор "священного трибунала" считался окончательным и обжалованию не подлежал. Теоретически осужденный мог, конечно, обратиться к папскому престолу с просьбой о помиловании или пересмотре дела. Но такие обращения были чрезвычайно редким явлением. Сам осужденный, находившийся в руках инквизиции, был лишен практически возможности обжаловать ее действия. А его родственники или друзья опасались делать это из боязни репрессий со стороны инквизиторов, считавших жалобы на их действия проявлением гордыни и чуть ли не доказательством еретических воззрений. К тому же жалобы подобного рода были совершенно бесполезны: папский престол обычно не отвечал на них.
      Уровень инквизиторского террора не всегда был столь высок, как в XIII в.; на протяжении своей многовековой истории у инквизиции имелись взлеты и падения. Она неоднократно меняла объекты террора и его формы. Но цель ее деятельности всегда оставалась неизменной: укрепление позиций церкви и ее союзников - господствующих эксплуататорских классов путем преследования инакомыслящих, реальных или вымышленных врагов церкви и опекаемого ею несправедливого социального порядка.
      Аутодафе и костер
      Того из вероотступников, кто упорствовал в своих воззрениях и не желал вернуться в лоно католической церкви, того, кто отказывался признать свои прегрешения и примириться с церковью, того, кто, примирившись, вновь впадал в ересь, а также осужденного заочно и пойманного еретика - всех их инквизиция отлучала от церкви и "отпускала на волю"87. Эта невинная на первый взгляд формулировка таила в себе смертный приговор обвиняемому. Осужденный "отпускался на волю" в том смысле, что церковь отказывалась впредь заботиться о его вечном спасении, отрекалась от него. Обретенная таким образом осужденным "воля" влекла за собой не только позорную смерть на костре, ко и вечную "гибель" его души в потустороннем мире. Наказание, невообразимо жестокое для истинно верующего человека, но, по мнению инквизиторов, вполне заслуженное теми, кто отказался от "материнской" опеки церкви, предпочитая "служить дьяволу". Упорствующий еретик не мог рассчитывать на христианское сострадание, милосердие и любовь. Его должна была поглотить не в фигуральном, а в буквальном смысле геенна огненная. Инквизиторы предпочитали, чтобы эта кара налагалась светской властью. Разные авторы по-разному пытались объяснить подобную щепетильность инквизиторов, тем более что католическая церковь не только в далеком прошлом, но и в наше время оставляет за собой право карать вероотступников всеми видами наказаний, не исключая смертную казнь. Считать, что инквизиторы, применявшие самые изощренные пытки к своим жертвам, стеснялись самолично казнить еретиков, вряд ли логично. Объяснение этому следует искать в желании церкви превратить светскую власть в соучастника своих преступлений. Еще до учреждения инквизиции церковь стремилась обязать светскую власть преследовать еретиков. Добиться этого она не смогла и поэтому была вынуждена организовать свой собственный репрессивный орган - инквизицию. Однако зловещую привилегию официально выносить смертные приговоры, казнить еретиков и оплачивать палача88 церковь оставляла светским властям. Итак, если еретик не отрекался от своих "ложных и ошибочных" убеждений, то церковь отрекалась от него, передавая вероотступника гражданским властям с предписанием наказать его. В более поздние времена такого рода обращения сопровождались просьбами проявить к осужденному милосердие. Оно проявлялось в том, что раскаявшегося смертника душили перед казнью или надевали на его шею "воротник", начиненный порохом, чтобы сократить мучения несчастного.
      Нельзя сказать, чтобы светские власти в католических странах всегда беспрекословно и с усердием выполняли навязываемые им церковью карательные функции. В XIII и XIV вв. во многих местах светские власти отказывались по различным причинам "поступать с еретиками, как принято с ними поступать", то есть посылать их на костер. Главная причина заключалась в том, что слепое повиновение приказам инквизиции превращало светскую власть из союзника церкви в ее вассала. Там, где инквизиция была подчинена королевской власти, например, в Испании и Португалии, такого противоречия не возникало. Но во Франции, Германии, итальянских республиках и княжествах, где церковь пыталась взять верх над светской властью, чрезмерное усиление влияния инквизиции постоянно вызывало сопротивление светских властей. На подобные случаи папский престол реагировал решительно и без промедления. Виновные в невыполнении приказов инквизиции, в частности в отказе посылать на костер еретиков, отлучались от церкви; на непокорные города накладывался интердикт (запрещение отправления богослужения и совершения религиозных обрядов); папский престол призывал верующих не платить налоги и не подчиняться таким властям. Утверждение, что церковь не полномочна выдавать еретиков светской власти и требовать от последней предания их смертной казни, было признано Констанцским собором (1414 - 1418 гг.) еретическим и фигурировало в качестве одного из пунктов обвинения, выдвинутого против Яна Гуса. Инквизиция была более заинтересована в отречении еретика от его воззрений, чем в героической смерти этого вероотступника на костре. "Оставим в стороне заботу о возможности спасения души, - отмечает Ли. - Обращенный, выдающий своих соумышленников, был более полезен для церкви, чем обугленный труп; поэтому не жалели усилий, чтобы добиться отречения. Опыт показал, что фанатически настроенные люди часто жаждали мучений и желали скорой смерти на костре; но инквизитор не должен был являться исполнителем их желаний. Он знал, что первый пыл часто уступал действию времени и мучений, поэтому он предпочитал держать упорствующего еретика, одинокого и закованного, в тюрьме в течение шести месяцев или целого года; к нему допускались лишь богословы и законоведы, которые должны были действовать на его ум, или его жена и дети, которые могли склонить его сердце. И только тогда, когда все усилия не приводили ни к чему, его "выпускали на волю", но даже и после этого казнь откладывалась на день, чтобы он мог отречься, что, впрочем, случалось редко, так как не уступившие до этого времени обыкновенно не поддавались никаким убеждениям"89.
      О том, как совершалась казнь еретика, сохранилось большое количество описаний современников. Постепенно выработался своеобразный ритуал, которого инквизиция повсеместно придерживалась. Обычно исполнение приговора назначалось на праздничный день. Население призывалось присутствовать при казни. Уклонение от такого приглашения, как и проявления симпатий или жалости к вероотступнику, могло навлечь подозрение в ереси. В Испании и Португалии, а также в других странах костру предшествовало аутодафе, устраиваемое на празднично убранной центральной площади города, где в присутствии церковных и светских властей, при большом стечении народа совершалось торжественное богослужение, а затем оглашался приговор инквизиции осужденным вероотступникам. Аутодафе устраивалось несколько раз в год, и на нем иногда подвергались экзекуции десятки жертв инквизиции. За месяц до его проведения приходские священники оповещали верующих о предстоящем аутодафе, приглашая участвовать в нем и обещая за это индульгенцию на 40 дней. Накануне аутодафе на улицах развешивались флаги, гирлянды цветов, балконы украшались коврами. На центральной площади воздвигался помост, на котором устанавливались алтарь под красным балдахином и ложи для короля или местного правителя и для представителей светских, военных и церковных властей. Присутствие дам и детей приветствовалось. Так как аутодафе длилось иногда весь день, то у помоста строились общественные уборные. Накануне проходила как бы генеральная репетиция аутодафе. По главным улицам города двигалась процессия прихожан, возглавлявшаяся "конгрегацией св. Петра-мученика" (итальянского инквизитора, убитого в XIII в. за его злодеяния противниками инквизиции). Члены этой конгрегации занимались подготовкой аутодафе: строили помост, подготавливали место для костра (в Испании оно называлось кемадеро - жаровня). Вслед за процессией прихожан следовал персонал местной инквизиции в белых капюшонах и длинных балахонах, скрывавших от людских глаз их лица. Два участника процессии несли зеленоцветные штандарты инквизиции, один из которых водружался на помосте аутодафе, другой - около "жаровни".
      С восходом солнца тюрьма инквизиции гудела, точно улей. Заключенных, понятия не имевших об уготованной им участи, о степени наказания, к которому они присуждены (они узнавали об этом только на аутодафе), стража готовила к предстоявшей экзекуции. Их стригли, брили, надевали на них чистое белье, кормили обильным завтраком, иногда даже угощали стаканом вина. Затем набрасывали им на шею петлю из веревки и в связанные руки давали зеленую свечу. В таком виде осужденных выводили на улицу, где их ожидали стражники и "родственники" инквизиторов. Особо злостных еретиков сажали спиной вперед на ослов. Заключенных вели к кафедральному собору, откуда начиналась процессия. В ней участвовали те же лица, что и накануне. Теперь они шествовали со штандартами приходов, затянутыми в знак траура черной материей. Фискалы несли манекены, изображавшие умерших, сбежавших или непойманных еретиков, осужденных на костер. Процессия, участники которой пели траурные церковные гимны, медленно направлялась к площади, где должно было состояться аутодафе. Монахи, сопровождавшие заключенных, громко призывали их покаяться и примириться с церковью. Горожане наблюдали за процессией из окон домов или с тротуаров. Следуя указаниям церковников, многие из них осыпали заключенных бранью. Однако бросать в еретиков какие-либо предметы запрещалось, ибо практика показывала, что от этого могли пострадать не только жертвы инквизиции, но и сопровождавшая их стража.
      Тем временем на месте аутодафе собирались светские и церковные власти, гости, располагавшиеся на трибунах, а также горожане, заполнявшие площадь. По прибытии процессии к месту экзекуции заключенных усаживали на скамьях позора, установленных на помосте несколько ниже почетных трибун. Затем начиналась траурная месса. За ней следовала проповедь инквизитора, которая кончалась оглашением приговоров. Приговоры, чрезвычайно длинные, изобиловавшие цитатами из библии и произведений "отцов церкви", читались медленно и по-латыни. Осужденные с трудом улавливали их смысл. Если осужденных было много, то на оглашение приговоров иногда уходило несколько часов. Венчалось аутодафе экзекуциями: одних осужденных облекали в "санбенито" и шутовские колпаки, других стегали плетьми, третьих стражники и монахи волокли на "жаровню". Она располагалась на соседней площади, куда вслед за смертниками направлялись церковные, светские власти и рядовые горожане. Здесь накануне сооружался эшафот со столбом в центре, к которому привязывали осужденного; заготавливались дрова и хворост. Сопровождавшие смертников монахи и "родственники" пытались в эту последнюю минуту принудить тех к раскаянию. О желании раскаяться осужденный мог дать сигнал только знаком, так как, опасаясь, что он будет склонять народ в пользу ереси, его вели на казнь с кляпом во рту. Когда зажигался костер, особо уважаемым прихожанам предоставлялось почетное право подбрасывать в огонь хворост, чем они приумножали перед церковью свои добродетели. Согласно преданию, Ян Гус во время своей казни сказал одной старушке, занимавшейся столь богоугодным делом: "О, святая простота!"
      Палачи пытались так соорудить костер, чтобы его огонь не оставил бы и следа от осужденного. Если так не получалось, палачи рубили обуглившиеся останки на мелкие части, кости дробили, и это месиво повторно предавалось огню. Пепел, тщательно собранный, выбрасывали в реку или развевали по ветру. Подобной процедурой инквизиторы пытались лишить еретиков возможности сохранить останки своих мучеников и поклоняться им. Если осужденный на костер умирал до казни, то сжигали его труп. Сожжению предавались и останки тех, кто был осужден посмертно. В испанской и португальской инквизиции было принято сжигать на костре куклы, изображавшие смертников. Такой символической казни подвергались осужденные на пожизненное заключение, а также бежавшие из тюрем или от преследований инквизиции. Костер использовался инквизицией и для уничтожения сочинений вероотступников, иноверцев и неугодных церкви писателей. По указанию инквизиции предавались огню тысячи крамольных богословских сочинений, беспощадно истреблялись коран, талмуд, протестантские издания библии, произведения несториан, манихеев, ариан, катаров и прочих еретиков, почти полностью уничтоженные церковными палачами.
      Считала ли инквизиция себя безгрешной, не способной осудить невинного, бросить в костер ни в чем не повинного человека? Вовсе нет. Николас Эймерич, например, вовсе не отрицал, что среди жертв инквизиции могли оказаться и невинные люди. Но, поучал он, "если невинный несправедливо осужден, он не должен жаловаться на суждение церкви, которая выносила свой приговор, опираясь на достаточные доказательства, и которая не может заглядывать в сердца, и если лжесвидетели способствовали его осуждению, то он обязан принять приговор со смирением и возрадоваться тому, что ему выпала возможность умереть за правду". Возникает вопрос, продолжает рассуждать тот же Эймерич, вправе ли оговоренный лжесвидетелем верующий, пытаясь спасти себя от смертного приговора, признаться в ереси и покрыть себя в результате такого признания позором? "Во-первых, - объясняет инквизитор, - репутация человека - внешнее благо, и каждый свободен пожертвовать ею с тем, чтобы избежать пыток, приносящих страдания, или спасти свою жизнь, являющуюся самым драгоценным из всех благ; во-вторых, потерей репутации не наносится никому вреда". Если же, заключает Эймерич, такой осужденный откажется "пожертвовать своей репутацией" и признать себя виновным, то исповедник обязан его призвать встретить пытки и смерть со смирением, за что ему будет уготовлена на том свете "бессмертная корона мученика"90.
      Террористическая деятельность инквизиционного трибунала, действовавшего на протяжении столетий в ряде стран, наложила отпечаток на светский суд. Как справедливо отмечает Г.-Ч. Ли, до конца XVIII в. в большей части Европы инквизиционное судопроизводство, развивавшееся в целях уничтожения ереси, сделалось обычным методом, применявшимся в отношении всех обвиняемых. В глазах светского судьи обвиняемый был человеком, стоявшим вне закона. Виновность его всегда предполагалась, и надо было во что бы то ни стало хитростью или силой вырвать его признание. Так же относились и к свидетелям. Узник, сознавшийся под пыткою, подвергался новым в надежде, что выдаст "других преступников", которых он мог знать.
      ***
      Описанная система инквизиции действовала в католических странах Европы и в колониях Испании и Португалии на протяжении столетий. С развитием книгопечатания инквизиция особое внимание уделяет преследованию "крамольной" литературы. С этой целью в XVI в. в Риме при конгрегации инквизиции создается специальный департамент цензуры, составлявший "Индекс запрещенных книг", последнее издание которого вышло в 1948 году. В "Индексе" фигурируют гуманисты эпохи Возрождения, просветители XVIII в., крупнейшие писатели, прогрессивные мыслители, виднейшие ученые. За издание и чтение книг, занесенных в "Индекс", на верующих накладывались суровые кары, вплоть до тюремного заключения и сожжения на костре. В XVIII в. инквизиция приходит в упадок. В странах, где укрепляется система так называемого просвещенного абсолютизма, деятельность инквизиции ограничивается. Просветители, идеологи рвущейся к власти буржуазии повсеместно требуют ее запрещения. Наполеон I наряду с другими феодальными институтами отменил инквизицию во всех странах, оккупированных его войсками. В Испании на территории, занятой французскими войсками, инквизиция была запрещена в 1808 году. Кортесы в Кадисе, в свою очередь, отменили инквизицию в 1813 году. С падением Наполеона I и возвращением в Испанию Фердинанда VII инквизиция была восстановлена, но после революции 1820 г. вновь запрещена. Три года спустя Фердинанд VII восстановил "священные трибуналы" под новой вывеской - "хунты по делам веры", возглавляемые епископами. Эти учреждения весьма энергично выполняли свои инквизиторские функции. На их совести лежат два последних аутодафе в Испании. 7 марта 1826 г. отлученный от церкви по обвинению в масонстве и переданный светским властям на расправу, Антонио Каро был публично повешен и затем четвертован в Мурсии. В том же году погибла на эшафоте последняя официальная жертва инквизиции - школьный учитель Каэтано Риполь. Участник освободительной войны испанского народа против Наполеона, Риполь попал в плен к французам и несколько лет провел в заточении во Франции. После падения Наполеона он вернулся на родину, где в небольшом местечке близ Валенсии открыл начальную школу. Инквизиторы арестовали Риполя, обвинив его в том, что он запрещал своим ученикам посещать церковь, молиться, причащаться и исповедоваться. На допросах Риполь заявил, что верит в бога, но не считает себя католиком и отрицает за инквизицией право судить его. В течение двух лет инквизиторы добивались от него отречения и "примирения" с церковью. Риполь мужественно отстаивал свои взгляды. Инквизиционный трибунал объявил его еретиком, "отторг" от церкви и передал его дело "светской руке" - королевскому суду, который приговорил Риполя как "упорствующего и злобствующего еретика" к конфискации имущества, смертной казни через повешение и к символическому сожжению. Последнее выразилось в том, что после повешения труп Риполя был брошен в бочку, разрисованную языками пламени, и в таком виде захоронен на "неосвященной" земле. Аутодафе и казнь над Риполем состоялись на одной из площадей Валенсии 26 июля 1826 года. Монахи, сопровождавшие осужденного на эшафот, пытались вырвать у него отречение обещанием отмены смертной казни, но Риполь предпочел виселицу сделке со своей совестью91.
      Это последнее преступление испанской инквизиции вызвало волну возмущения во всем цивилизованном мире, что заставило Фердинанда VII распустить "хунты по делам веры". Но формально инквизиция продолжала еще существовать. Только после смерти Фердинанда, в 1834 г., она была окончательно отменена и в Испании. В испанской Америке инквизиция была ликвидирована патриотами в процессе войны за независимость (1810 - 1826 гг.). Дольше всего "священные трибуналы" продержались в папских владениях в Италии, где они были восстановлены после падения Наполеона I и упразднены только в 1859 году. А папская конгрегация инквизиции ("священная канцелярия"), действовавшая с 1542 г., была отменена только II Ватиканским собором. Она прекратила свою деятельность лишь в 1966 году.
      Примечания
      1. E. van der Vekene. Bibliographie der Inquisition. Ein Versuch. Hildesheim., 1963.
      2. Ludwig von Pastor. Geschichte der Papste. T.V. Freiburg in Breisgau. 1928, S. 160, 508, 712.
      3. "Le Manuel des Inquisiteurs, a l'usage des Inquisitions d'Espagne et du Portugal. Un abrege de l'ouvrage intitule: Directcrium inquisitorium, compose vers 1358 par Nicolas Eymeric grand Inquisiteur dans le Royaume d'Arragon. On у a joint une courte Histoire de l'etablissement de l'lnquisition dans le Royaume de Portugal, tiree du latin de Louis a Paramo". Lisbonne. S. a., pp. 197 - 198.
      4. R. Hohhuth. Le Vicaire. P. 1963,: p. 224.
      5. "Enciclopedia Cattolica". T.VII. Citta del Vaticano. 1951, p. 47.
      6. "Le Manuel des Inquisiteurs...", pp. 182 - 183.
      7. "Бытие", гл. XIX, стих 24.
      8. "Числа", гл. XXI, стих 5.
      9. "Второзаконие", гл. XIII, стихи 6 - 9; гл. XVII, стихи 1 - 6.
      10. "Le Manuel des Inquisiteurs...", pp. 190, 191.
      11. C. Douais. L'Inquisition, ses origines, sa procedure. P. 1906, p. 40.
      12. A.C. Shannon. The Popes and Heresy in the Thirteenth Century. Villanova, 1949, p. 49.
      13. Joseph de Maistre. Considerations sur la France, suivies de I'essai sur le principe generateur des constitutions politiques, et des lettres a un gentilhomme russe sur l'Inquisition Espagnole. Bruxelles. 1858, pp. 297 - 298.
      14. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч. Т. 22, стр. 306.
      15. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч. Т. 7, стр. 361.
      16. В. И. Ленин. ПСС. Т. 26, стр. 237.
      17. A.C. Shannon. Op. cit., p. 8.
      18. H. Sonderberg. La Religion des Cathares. Uppsala. 1945, pp. 37 - 44.
      19. Г.-Ч. Ли. История инквизиции в средние века. Т. 1. СПБ. 1911, стр. 62.
      20. Цит. по: С. Г. Лозинский. История папства. М. 1961, стр. 151 - 152.
      21. Х.-А. Льоренте. Критическая история испанской инквизиции. Т. 1. М. 1936, стр. 46 - 47.
      22. Петр Абеляр. История моих бедствий. Сопроводительная статья: Н. А. Сидорова. Петр Абеляр-представитель средневекового свободомыслия. М. 1959, стр. 186 - 187.
      23. Инвеститура - акт назначения и утверждения, в данном случае - духовного лица, в должности и сане, с пожалованием земельных владений; при этом духовному лицу вручались кольцо и посох как символ духовной власти и скипетр как символ светской власти над передаваемыми ему землями.
      24. О. Г. Чайковская. Клюнийское движение X - XI вв., его социальный и политический характер. "Вопросы истории религии и атеизма". Сборник VIII. М. 1960, стр. 285 - 286.
      25. "Архив Маркса и Энгельса". Т. V, стр. 232 - 233.
      26. A.C. Shannon. Op. cit., p. 24.
      27. В. А. Сидорова. Очерки по истории ранней городской культуры во Франции. М. 1953, стр. 135.
      28. Там же, стр. 133 - 134.
      29. "Наименование еретиков Южной Франции альбигойцами, как указывает русский историк Н. А. Осокин, появляется в первый раз в 1181 г. в хронике одного лимузенского аббата, который, рассказывая о походе папского легата против еретиков-альбигойцев, объединяет под этим наименованием все антицерковные секты на юге Франции, существовавшие там во второй половине XII в. (петробрусиан, генрисиан, катаров, вальденсов и пр.)" (Н. А. Сидорова, Очерки по истории ранней городской культуры во Франции, стр. 87).
      30. Цит. по: В. И. Герье. Папа Иннокентий III. "Книга для чтения по истории средних веков". Вып. II. М. 1897, стр. 385 - 386.
      31. E. Vacandard. The Inquisition. A Critical and Historical Study of the Coercive Power of the Church. N. Y. 1940, p. 44.
      32. Цит. по: М. Покровский. Средневековые ереси и инквизиция. "Книга для чтения по истории средних веков". Вып. П. М. 1897, стр. 669.
      33. Там же, стр. 670.
      34. Pierre des Vaux-de-Cernay. Historia Albigensis. P. 1951, p. 31.
      35. Цит. по: Г.-Ч. Ли. Указ. соч., стр. 98.
      36. A.C. Shannon. Op. cit, p. 45.
      37. R. Foreville. Latran I, II, III, et Latran IV. P.1965, pp. 348 - 349.
      38. Б. Рассел. История западной философии. М. 1959, стр. 469.
      39. С. Г. Лозинский. Указ. соч., стр. 164.
      40. Г. -Ч. Ли. Указ. соч., стр. 167.
      41. J. Guiraud. Histoire de requisition au moyen age. Vol. I. Origines de I'lnquisition dans le Midi de la France. Cathares et vaudois. P. 1935, pp. 1 - 6.
      42. E. Fornairon. Le Mystere Cathare. P. 1964, p. 7.
      43. F. Niel. Albigeois et Cathares. P. 1955, pp. 7 - 8.
      44. Х.-А. Льоренте. Критическая история испанской инквизиции. Т. I. М. 1936, стр. 66.
      45. Г. -Ч. Ли. История инквизиции в средние века. Т. I. СПБ. 1911, стр. 144.
      46. Там же, стр. 210.
      47. A.C. Shannon. The Popes and Heresy in the Thirteenth Century. Villanova. 1949, p. 25.
      48. E. Vacandard. The Inquisition. A Critical and Historical Study of the Coercive Power of the Church. N. Y. 1940, p. 13.
      49. Ibid., p. 15.
      50. М. Покровский. Средневековые ереси и инквизиция. "Книга для чтения по истории средних веков". Вып. II. М. 1897.
      51. Г.-Ч. Ли. Указ. соч., стр. 232 - 233.
      52. Bernardi Guidonis. Practica Inquisitionis haereticae pravitatis. P. 1886, p. 217.
      53. A.C. Shannon. Op. cit., p. 4.
      54. Г. -Ч. Ли. Указ. соч., стр. 234.
      55. A.C. Shannon. Op. cit, p. 30.
      56. Х.-А. Льоренте. Указ. соч., стр. 200.
      57. Г.-Ч. Ли. Указ. соч., стр. 223.
      58. E. Vacandard. Op. cit., p. 101.
      59. Г.-Ч. Ли. Указ. соч., стр. 241 - 242.
      60. Х.-А. Льоренте. Указ. соч., стр. 208.
      61. Г.-Ч. Ли. Указ. соч., стр. 236.
      62. "Le Manuel des Inquisiteurs, a l'usage des Inquisitions d'Espagne et de Portugal. Un abrege de l'ouvrage intitule: Directorium inquisitorium compose vers 1358 par Nicolas Eymeric, Grand Inquisiteur dans le Royaume d'Arragon. On y a joint une courte Histoire de l'etablissement de l'lnquisition dans le Royaume de Portugal, tiree du latin de Louis a Paramo". Lisbonne. S. a., p. 31.
      63. Ibid., p. 36.
      64. Ibid., p. 43.
      65. B. Llorca. La Inquisicion en Espana. Madrid - Barcelona. 1936, p. 174.
      66. Г.-Ч. Ли. История инквизиции в средние века. Т. 1. СПБ. 1911, стр. 259.
      67. "Le Manuel des Inquisiteurs, a l'usage des Inquisitions d'Espagne et du Portugal. Un abrege de l'ouvrage intitule: Directorium, inquisitorium, compose vers 1358 par Nicolas Eymeric grand Inquisiteur dans le Royaume d'Arragon. On у a joint tine courte Histoire de l'etablissement de l'lnquisition dans le Royaume de Portugal, tiree du latin de Louis a Paramo". Lisbonne. S. a., p. 34.
      68. B. Gui. Manuel de l'Inquisiteurs. Vol. II. P. 1927, p. 29.
      69. Ibid. Vol. I, p. 9.
      70. Ibid., pp. 65 - 71; Г.-Ч. Ли. Указ. соч., стр. 260 - 261.
      71. Г.-Ч. Ли. Указ. соч., стр. 264, 265.
      72. A.C. Shannon. The Popes and Heresy in the Thirteenth Century. Villanova. 1949, p. 85.
      73. E. Vacandard. The Inquisition. A Critical and Historical Study of the Coercive Power of the Church. N. Y. 1940, pp. 110 - 111.
      74. Ibid., pp. 112 - 113.
      75. "Le Manuel des Inquisiteurs...", p. 78.
      76. Г.-Ч. Ли. Указ соч., стр. 291.
      77. E. Vacandard. Op. cit., p. 45.
      78. "Codice de Derecho Canonico y legislation complementaria". Madrid. 1950, pp. 795 - 796.
      79. B. Llorca. La Inquisicion en Espana; Madrid-Barcelona. 1936, p. 210.
      80. Г.-Ч. Ли. Указ. соч., стр. 284.
      81. Там же, стр. 292.
      82. "Le Manuel des Inquisiteurs...", p. 109.
      83. Г.-Ч. Ли. Указ соч., стр. 297.
      84. Там же, стр. 313.
      85. A.C. Shannon. Op. cit., pp. 98 - 99.
      86. Г.-Ч. Ли. Указ. соч., стр. 335 - 336.
      87. "Le Manuel des Inquisiteurs...", p. 133.
      88. Вот один из таких счетов по сожжению четырех еретиков в Каркассоне 24 апреля 1323 г.:
      дрова                                            55 солидов    6 денариев
      хворост                                         21       "          3       "
      солома                                          2         "          6       "
      4 столба                                       10        "          9       "
      веревки                                         4         "          7       "
      палачу по 20 солидов с головы  80       "
      Итого: 8 ливеров 14 солидов 7 денариев (Г. -Ч. Ли. Указ. соч., стр. 348).
      89. Там же, стр. 341.
      90. "Le Manuel des Inquisiteurs...". pp. 151 - 153.
      91. M. Menendezy Pelayo. Historia de los heterodoxos espanoles. Т. IV. Buenos Aires. 1945, pp. 188 - 189.
    • Черкасов П. П. "Неделя баррикад" в г. Алжире
      By Saygo
      Черкасов П. П. "Неделя баррикад" в г. Алжире // Вопросы истории. - 1979. - № 1. - С. 95-109.
      "Неделя баррикад" - под таким названием вошли в историю Франции события, происходившие с 24 января по 1 февраля 1960 г. в столице Алжира, находившегося в то время еще под французской юрисдикцией. Это было второе (после путча 13 мая 1958 г.) вооруженное выступление ультраколониалистских кругов с целью захвата власти и предотвращения выпадения Алжира из сферы французского колониального господства.
      Мятеж 1960 г. создал кризисную ситуацию во Франции, поставив под вопрос существование режима V республики, утвердившегося после 13 мая 1958 года. Тот факт, что в подготовке и осуществлении мятежа приняли участие некоторые из организаторов предыдущего путча, а с действиями мятежников солидаризировался ряд видных активистов голлистского движения, свидетельствовал о расколе в правящем лагере на две враждебные фракции - сторонников и противников политики де Голля. Этот раскол отражал более глубокое размежевание, происшедшее внутри французской монополистической буржуазии. Наличие непримиримых противоречий, обострившихся в связи с алжирской политикой де Голля, ориентированной на признание за коренным населением Алжира права на самоопределение, проявилось уже хотя бы в том, что борьба по этому вопросу затянулась на три года и неоднократно принимала открыто вооруженный или подпольно-подрывной характер. "Неделя баррикад" и явилась первым актом этой затянувшейся политической драмы.
      Инцидент с Массю
      12 января 1960 г. капитан Отешо, ответственный за связь с прессой в штабе командира армейского корпуса и суперпрефекта г. Алжира генерала Ж. Массю, доложил ему о настойчивых просьбах западногерманского журналиста У. Кемпского организовать его встречу с Массю. Шеф репортерской службы мюнхенской газеты "Suddeutsche Zeitung" интересовался мнением генерала о перспективах решения алжирской проблемы1.
      Встреча состоялась 15 января. Вначале беседа касалась второй мировой войны, затем разговор перешел на алжирские проблемы. Массю неожиданно резко высказался по поводу политики де Голля, заявив, что армия "не понимает более его политики" и что "генерал де Голль стал левым"2. Массю с горечью констатировал: "Армия совершила ошибку", сделав 13 мая 1958 г. ставку на де Голля. Оправданием ее служило лишь одно: "Он был единственным человеком в нашем распоряжении". На вопрос Кемпского, способна ли армия навязать правительству свои концепции, Массю ответил: "У армии есть сила. Она не проявляла ее до сих пор, но в определенных обстоятельствах армия установила бы свою власть"3. В заключение беседы генерал сказал журналисту: "Теперь вы знаете, что я думаю. Единственно, о чем я вас прошу, так это не писать, будто я фашист"4.
      Спустя 48 часов после этой встречи в кабинете Массю раздался телефонный звонок главнокомандующего французскими войсками в Алжире генерала М. Шалля, который предостерегал: "Невероятная шумиха. Кемпский только что послал сообщение о вашей встрече. Нужно, чтобы вы его немедленно опровергли"5. Поздним вечером 18 января премьер-министр М. Дебре получил текст интервью и, не решаясь потревожить президента, сам связался по телефону с генеральным делегатом правительства в Алжире П. Делуврие, потребовав от него выяснения всех деталей и немедленного опровержения. Связавшись затем с Шаллем, Дебре задал ему вопрос: "Верите ли вы, что Массю мог сказать все это?" Шалль счел необходимым отметить, что основные положения текста, возможно, соответствуют действительности, так как позиция Массю в отношении алжирской политики де Голля достаточно широко известна. "Массю должен завтра прибыть в Париж, - сказал в заключение Дебре. - Я вам пошлю формальный приказ рано утром"6.
      В ночь на 19 января работники Генерального штаба усердно трудились над составлением текста коммюнике, дезавуирующего интервью Массю. В коммюнике министерства вооруженных сил, распространенном на следующий день "по просьбе" Массю, опровергалась значительная часть его высказываний. "Говоря о недуге армии, - подчеркивалось в документе, - он (генерал Массю. - П. Ч.) не претендовал на то, чтобы быть ее рупором"7. Утром 20 января в Париж были вызваны все высшие должностные лица французской гражданской и военной администрации в Алжире - Делуврие, Шалль, командиры армейских корпусов, дислоцированных в Оране и Константине, генералы Ф. Гамбьез и Олье. Де Голль назначил на 22 января совещание по алжирской проблеме, на котором должны были быть подведены итоги борьбы с Фронтом национального освобождения Алжира (ФИО) в 1959 г. и обсуждено положение в этой стране. Накануне стало известно, что Массю не получил приглашения участвовать в совещании. "Это означало, - сказал он, - что я уже был устранен из Алжира"8.
      На совещание в Елисейский дворец прибыли Дебре, министр иностранных дел М. Кув де Мюрвиль, Делуврие, начальник штаба ВВС генерал Э. Жуо, генералы Шалль, Гамбьез, Олье и другие. Открывая совещание, де Голль в решительных выражениях подтвердил свое намерение следовать "политике 16 сентября"9. Жуо открыто заявил, что такая политика противоречит интересам Франции10. Карьера начальника штаба ВВС была предрешена: вскоре он будет отправлен на пенсию. Де Голль сообщил о своем решении отозвать генерала Массю из Алжира и поставил вопрос о его дальнейшей судьбе. Шалль, ссылаясь на рост беспорядков, которые могут возникнуть в г. Алжире в связи с отъездом Массю, пытался добиться у де Голля "прощения" генерала. "Я только что подал рапорт об отставке генералу Эли, - сказал главком. - Без Массю я не имею более средств обеспечить порядок в Алжире". "В чем дело? - прогремел голос де Голля. - У вас есть армия, полиция. Вы имеете мою поддержку... Я даю вам генерала Крепэна. Он заменит Массю. Его назначение уже подписано. Это человек, на которого можно положиться. Авторитет государства не позволяет допустить возвращение Массю в Алжир"11. Все же Шаллю удалось добиться для Массю назначения на новый пост в метрополии, а также убедить де Голля дать ему аудиенцию.
      23 января Массю был принят де Голлем. Мнения сторон резко разошлись. В заключение 20-минутной аудиенции президент сказал: "Мой бедный Массю, вы безнадежны"12. По возвращении из Елисейского дворца Массю позвонил в г. Алжир начальнику своего штаба полковнику А. Аргу и сказал ему: "Де Голль ничего не понял"13. Эти слова молниеносно распространились в кругах алжирских ультра, послужив им в какой-то мере сигналом к действию. Правобуржуазная "Le Figaro", отмечая крайне снисходительное отношение властей к "делу Массю", писала в те дни: "Правительство хочет свести инцидент к минимуму"14. В действительности же публичная реакция правительства ни в коей мере не соответствовала его подлинному отношению к инциденту с Массю. Об этом говорит хотя бы такой пример: когда на совещании 36 префектов, состоявшемся 21 января у министра внутренних дел П. Шатенэ, один из них спросил у министра, что он думает о создавшемся положении дел, тот ответил: "Мы находимся в ситуации 12 мая (1958 г. - П. Ч.). Мы вновь переживаем ночь с 12 на 13 мая"15.
      Для более полного представления о значении инцидента с Массю необходимо учитывать то огромное влияние, которым он пользовался в европейских кругах Алжира16, а также тот факт, что Массю выражал отнюдь не только свою точку зрения относительно алжирской политики главы государства. "Заявления генерала Массю, - отмечала "Le Figaro", - соответствуют направлению мыслей армии в Алжире, руководители которой чувствуют теперь, как никогда, что они обмануты Шарлем де Голлем после того, как одержали победу над IV республикой"17. Кемпский, выступая в те дни но лондонскому телевидению, высказал мнение, что Массю хотел "дать предупреждение де Голлю"18. Каковы бы ни были истинные мотивы Массю, его действия послужили сигналом для развязывания в г. Алжире давно зревшего мятежа, подготовленного ультраколониалистскими кругами.
      Анатомия заговора
      "Наш заговор является открытым"19, - демонстративно заявляли лидеры алжирских ультра. К этому можно добавить, что заговор был перманентным с 1956 г., когда началась подготовка свержения IV республики, завершившаяся установлением во Франции V республики20. "Рожденная военно-фашистским путчем, Пятая республика, - отмечает Ю. И. Рубинский, - оказалась еще более благоприятной питательной почвой для все новых и новых заговоров, чем разлагавшаяся Четвертая республика в последние годы своего существования"21. Питательной средой для подобных заговоров долгие годы являлась война французского империализма в Алжире. Эта война, которую Франция вела с 1954 г. ради сохранения Алжира под своей властью, потребовала колоссальных усилий и крайнего напряжения всех людских и материальных ресурсов. Численность французских вооруженных сил в Алжире на заключительном этапе войны составляла около 800 тыс. человек22 (с согласия руководства блока НАТО из Западной Европы в Алжир были, например, переброшены четыре французские дивизии)23. В Алжире было занято 60% всей французской авиации и 90% военно-морских сил. Бюджетные ассигнования на войну составили к моменту ее окончания примерно 50 млрд. франков24. Будучи не в состоянии самостоятельно оплачивать расходы на ведение войны, правительство настойчиво просило помощи у Вашингтона. Правящие круги США, не одобряя вслух алжирскую войну, тем не менее предоставляли просимую помощь в сумме 3,5 млрд. долларов25.
      Алжирская война стоила французскому народу значительных человеческих жертв. Общее число потерь, включая раненых и пропавших без вести, составило 100 тыс. человек, в том числе убитых - 36 895 человек26. После возвращения де Голля к власти летом 1958 г. алжирская проблема заняла центральное место среди многочисленных забот главы правительства V республики. Трезвый анализ положения - осознание невозможности военной победы в Алжире, непосильное бремя расходов на войну, растущая морально- политическая изоляция Франции на международной арене, враждебность широкой общественности продолжению войны, а также стремление ликвидировать очаг постоянной смуты в Алжире, представлявшей серьезную угрозу режиму, - все это привело де Голля к выводу о необходимости поисков мирного решения затянувшегося конфликта. К этому его подталкивали и интересы крупного французского капитала, переходившего с устаревших, колониалистских на новые, неоколониалистские методы эксплуатации бывших колоний, а также взявшего курс на развитие западноевропейской экономической интеграции.
      26 августа 1959 г. де Голль на заседании совета министров впервые открыто поставил вопрос о праве алжирцев на самоопределение 27 . 16 сентября того же года он по радио и телевидению заявил о решении предоставить населению Алжира право самостоятельно выбрать свою судьбу. "На основании учета всех данных - алжирских, национальных и международных, - сказал президент, - я считаю необходимым провозгласить с сегодняшнего дня курс на самоопределение"28. Впервые за 130 лет французского господства в Алжире глава государства высказывал подобные мысли. Прогрессивные силы положительно оценили сдвиг в алжирской политике правительства. Генеральный секретарь Французской коммунистической партии (ФКП) М. Торез писал по этому поводу: "В политике наших властей произошло, во всяком случае на словах, важное изменение. Констатируя в целом провал умиротворения, генерал де Голль признал право алжирского народа на самоопределение... Главное заключается в его согласии с тем, что Алжир - это не Франция, поскольку алжирский народ может и должен сам определить собственное будущее"29.
      В лагере реакции заявление де Голля вызвало бурю негодования. Вице-председатель Национального собрания Франции, один из лидеров ультра, Ш. Баулем, демонстративно сорвал с себя орден командора Почетного легиона и бросил его на стол председателя Национального собрания Ж. Шабан-Дельмаса, одного из ближайших соратников де Голля. 50 крайне правых депутатов покинули зал заседаний с криками: "Измена!" В Париже и г. Алжире состоялись манифестации, организованные националистическими организациями30. Теперь можно совершенно определенно сказать, что именно 16 сентября коалиция, совершившая 13 мая 1958 г. переворот (алжирские ультра, реакционный генералитет, голлисты), дала глубокую трещину, предрешившую вскоре ее раскол. Резкие разногласия вспыхнули и в самой голлистской партии "Союз в защиту новой республики" (ЮНР), внутри которой против курса де Голля в алжирском вопросе выступила фракция, возглавленная Ж. Сустелем, тогдашним министром-делегатом при премьер-министре Дебре.
      Вскоре после 16 сентября начальник Генерального штаба вооруженных сил Франции генерал П. Эли направил президенту секретный доклад, в котором говорилось о враждебном отношении армии к его алжирской политике31. Все свидетельствовало о том, что страна находится накануне политического кризиса. Крайне правая оппозиция в парламенте и армии начала активную подготовку свержения правительства Дебре и устранения де Голля с поста главы государства. Операцию по "законному", парламентскому захвату власти (названную "Вероника" по имени французской тактической ракеты, испытываемой в то время в Сахаре) возглавили лидеры шовинистических групп и организаций депутаты Ж. Бидо, Ж. -Б. Биаджи, Р. Дюше, П. Арриги, А. де Сериньи, А. де Лакост-Лареймонди, Ф. Валантэн и др. Оппозиция выдвинула и своего кандидата на пост президента. Им должен был стать начальник штаба сухопутных вооруженных сил армейский генерал А. Зеллер, поддерживавший тесные отношения с военным губернатором Парижа генералом Р. Салапом и Жуо. После 16 сентября триумвират генералов принял решение об устранении де Голля и установил контакт с правой парламентской оппозицией, а также с алжирскими ультра.
      Операция назначалась на 15 октября 1959 г., когда в Национальном собрании должны были открыться дебаты но алжирскому вопросу. Заговорщики даже распределили министерские портфели. Пост премьера предназначался старому политикану Бидо; во главе министерств должны были стать А. Морис, Дюше, Арриги, де Лакост-Лареймонди, Г. Рибо и другие реакционеры. Но внезапно генерал Зеллер, готовившийся занять Елисейский дворец, узнал, что 1 октября 1959 г. он должен уйти в отставку: службе безопасности стали известны бонапартистские планы начальника штаба сухопутных сил. Заговорщики в смятении. Они в спешке завершали подготовку операции, общий план которой заключался в следующем: 15 октября Национальное собрание должно отклонить политику самоопределения Алжира и вынудить правительство Дебре подать в отставку; де Голль будет обвинен в нарушении конституции, в той ее части, где говорится о территориальной целостности государства, армия же выдвинет Зеллера в качестве нового главы государства.
      Накануне, 15 октября, девять депутатов ЮНР объявили о своем выходе из партии. Однако с самого начала заговорщики терпят неудачу: примеру девяти никто не последовал. Армия соблюдает дисциплину и не поддерживает оппозиционеров. "Генерал Зеллер, выбитый из седла своей отставкой, отказался перейти Рубикон, так как он не являлся более представителем законности"32. 15 октября 1959 г. Национальное собрание 441 голосом против 23 приняло резолюцию, одобрявшую политику главы государства33. Таким образом, заговор реакции в Париже потерпел неудачу. После октября центром деятельности антидеголлевского подполья вновь становится г. Алжир. "Через три месяца здесь кое-что произойдет", - заявил лидер Французского национального фронта (ФНФ) Ж. Ортиз тому же Кемпскому, снова посетившему Алжир осенью 1959 года. Ортиз выразил надежду, что "при определенных обстоятельствах он мог бы получить помощь людьми и оружием из некоторых европейских стран". Ортиз уточнил, что под "определенными обстоятельствами" он подразумевал "отделение (Алжира. - П. Ч.) или гражданскую войну"34.
      Лагерь крайне правой реакции во Франции конца 50-х годов наряду с "законными" партиями и группировками, такими, как "Независимые и крестьяне", "Единство республики" и т. д., включал в себя большое число полулегальных, а часто и подпольных националистических и террористических организаций, объединявших правоэкстремистские круги в метрополии и Алжире. Например, "Движение молодая нация", основанное в 1949 г. братьями Сидо, сыновьями видного вишиста, казненного патриотами движения Сопротивления. Эта организация строила свою деятельность на антипарламентаризме, ксенофобии и антисемитизме. В феврале 1959 г. по инициативе Ф. Сидо и Ф. Ферро была создана "Националистическая партия", запрещенная правительством на шестой день ее существования. Подвизались и такие организации, как "Народное движение 13 мая" ("МП-13") во главе с Р. Мартелем, "Всеобщая ассоциация студентов Алжира" и другие. Все существовавшие в тот период в Алжире шовинистические организации были объединены в "Комитет согласия национальных движений"35. После провала операции "Вероника" алжирские ультра активизировали подготовку собственного выступления, которое первоначально намечалось на апрель 1960 года36. Однако инцидент с Массю спутал все карты и побудил их выступить ранее намеченного срока. Впоследствии организаторы "недели баррикад" отрицали тот факт, что в январе 1960 г. имел место заговор. Ответственность за происшедшие события они перекладывали на правительство. "Заговор подготовлен секретными службами"37, - заявляли П. Пужад и его сторонники.
      Решив объявить курс на самоопределение Алжира, де Голль ясно представлял себе последствия этого шага. Зная о настроениях алжирских французов, а также определенных армейских кругов, президент не мог не предположить возможность открытого вооруженного выступления с целые воспрепятствовать проведению политики самоопределения. Позже он вспоминал: "В начале 1960 г... на алжирском горизонте появляются тучи, предвещавшие грозу"38. В этих условиях нужно было если не предотвратить вспышку, то хотя бы ослабить ее, побудив заговорщиков выступить прежде, чем они соберут достаточно сил. Есть все основания считать, что специальные службы располагали сведениями о готовившемся заговоре. Делуврие трижды предлагал де Голлю арестовать Ортиза и Мартеля, но президент отказывался. "Мой дорогой! - отвечал де Голль, -...арестом вы можете лишь придать этим людям значение и создать им паблисити"39. О подготовке выступления свидетельствовали и действия Ортиза. Как стало известно после январского мятежа, он закупил в Бельгии в конце 1959 г. 2500 пистолетов40. Цель организаторов мятежа состояла в том, чтобы добиться ухода де Голля с поста главы государства и падения Дебре с последующим формированием правительства из сторонников "французского Алжира". Часть руководителей ультра (Лефевр и др.) стремилась к замене режима V республики режимом салазаровского типа; другие думали даже об отделении Алжира от Франции и о создании там самостоятельного государства по образцу ЮАР41.
      Отзыв Массю в Париж предоставил Ортизу и его сторонникам возможность начать планируемую акцию. Выступление было намечено на те дни, когда все политическое и военное руководство было вызвано из Алжира на совещание в Париж. Но из-за ряда технических трудностей, а также возникших разногласий среди лидеров ультра выступление было отсрочено42. Главная роль в мятеже отводилась "отрядам территориальной обороны" - военизированным подразделениям милицейского типа, созданным в конце 1955 г. для борьбы с "террором ФИО". Они подчинялись штабу армейского корпуса в г. Алжире. Незадолго до январских событий де Голль потребовал разоружить моторизованные части территориальных войск, однако его приказ не был выполнен, а вся документация на личный состав этих частей и их вооружение таинственно исчезла. Командующим "отрядами территориальной обороны" в январе 1960 г. был майор запаса кадровый разведчик В. Сапэн-Линьер, бывший резидент французской контрразведки на Ближнем Востоке43.
      После инцидента с Массю ситуация в г. Алжире начала резко обостряться. 18 января мэры 1-го и 4-го округов Лоффредо и Плейбер заявили, что они выходят из голлистской партии "в знак несогласия с нынешней политикой партии в отношении Алжира"44.
      21 января алжирские ультра связались с маршалом Жюэном, генералами Зеллером, Саланом и Жуо на предмет выяснения их намерений относительно планируемого мятежа в Алжире. Жюэн ответил, что он "готов вмешаться в случае катастрофы". Зеллер и Салан после провала плана "Вероника" заняли выжидательную позицию. Жуо был настроен более воинственно, но его активность лимитировалась тем, что он, как и Салан, находился под пристальным наблюдением службы безопасности. В тот же день Тиксье-Виньянкур, бывший защитник Петэна, "адвокат всех вчерашних и завтрашних активистов", заявил в кулуарах Дворца правосудия, что еще до конца недели де Голль покинет Елисейский дворец. Одновременно пронесся слух, что при новом правительстве Тиксье-Виньянкур получит пост генерального прокурора. Адвокат ультра не опровергал этот слух и многозначительно молчал45. Военное министерство в Париже отдало приказ о приведении в состояние повышенной боеготовности танковых частей в Рамбуйе, Сен-Жермен ан Ле, а также танковых дивизий, дислоцированных в ФРГ46. Бидо было вручено правительственное постановление, запрещавшее ему въезд в Алжир впредь до особого разрешения.
      Вечером 23 января в г. Алжире начались студенческие демонстрации под антидеголлевскими лозунгами. В 21 час Генеральная делегация сообщила о встрече Делуврие с представителями алжирских "активистов" и достигнутой договоренности способствовать порядку. Одновременно стала известна инструкция Шалля войскам о поддержании порядка47. Вместе с тем в одном из баров вечером того же дня произошла встреча двух соперничавших между собой вожаков алжирских ультра - Ортиза и П. Лагайярда. Они договорились, что будут действовать параллельно: Лагайярд строит баррикады вокруг университета, а Ортиз занимает здание "Кредитного общества" и близлежащее пространство, где он также возводит кольцевые баррикады. Свидетели позднее будут утверждать, что в ночь на 23 января на крышу здания, где Ортиз разместил свой штаб, были подняты два ручных пулемета48. Лидеры ультра приняли решение продолжать забастовку, которую по их приказу в тот же день объявили владельцы магазинов и предприятий г. Алжира.








      24 января
      На рассвете 24 января ректор Алжирского университета сообщил по телефону Делуврие, что вооруженные молодые люди, окружив здание, не позволили ему войти в университет. Генеральный делегат тотчас отдал приказ мобильной жандармерии, отрядам республиканской безопасности, парашютистам Иностранного легиона и морской пехоте занять все стратегические пункты г. Алжира49. Рано утром по городу распространялись листовки: "Французы Алжира! Генерал Массю, последний человек 13 мая, последний гарант французского Алжира и интеграции, осмеян и устранен. Де Голль хочет иметь свободные руки для того, чтобы продать Алжир, как он продал Черную Африку... Настал час подняться на борьбу и положить конец предательству. Собирайтесь в 11 часов на плато Глиер, где вы покажете вашу решимость!"50. Листовки были подписаны "Комитетом согласия ветеранов войны", "Федерацией территориальных подразделений" и "Комитетом согласия национальных движений". В густонаселенном европейском квартале Баб-эль-Уэд территориальные ополченцы с утра призывали население направиться в центр города. По громкоговорителю раздавались призывы не поддаваться на увещевания официальной пропаганды и двигаться к центральной площади столицы Форуму. В 11 час. 30 мин. у здания университета собралась многочисленная толпа. В окружении вооруженных телохранителей появился Лагайярд в форме лейтенанта-парашютиста. Толпа скандировала: "Де Голля на виселицу! Да здравствует Массю!" В отдельных местах демонстранты прорвали кордоны полиции51.
      К полудню демонстрантов насчитывалось до 9 - 10 тысяч. Они пробили второе кольцо полицейских кордонов. В полдень штаб мятежников сообщил, что Шалль пригласил на переговоры лидера ФНФ Ортиза. Официальные власти опровергли это сообщение. Впоследствии, на судебном процессе, факт встречи и ее содержание стали известны благодаря показаниям капитана Филиппи из штаба армейского корпуса г. Алжира. Филиппи подтвердил, что в 11 час. 45 мин. 24 января он был вызван к полковнику Аргу, который передал ему приказ Шалля направиться в расположение штаба Ортиза, на бульвар Лаферьер, разыскать лидера ФНФ и убедить его прибыть к главнокомандующему. Некоторое время спустя Ортиз был в штабе Шалля. Они прошли в кабинет52. Детали беседы остались неизвестными. Однако есть основания полагать, что между Шаллем и Ортизом было заключено соглашение: главнокомандующий своей пассивной политикой в отношении мятежников фактически поощрял их на дальнейшие действия. Может быть, он старался заручиться поддержкой главаря мятежников, если их акция примет достаточно широкие масштабы. Обращает на себя внимание та настойчивость, с которой Ортиз стремился увеличить число демонстрантов до 100 тыс., повторяя, как заклинание, одну и ту же фразу: "Когда нас будет 100 тыс., армия встанет на нашу сторону". Впоследствии на вопрос о его беседе с Шаллем Ортиз ответит: "Я позавтракал с генералом Шаллем, и он дал мне зеленый свет"53.
      Затем мятежники создали во главе с Ортизом "руководящий комитет демонстрации". После оформления органа мятежников один из лидеров комитета, Ж. -К. Пере, отдал приказ членам ФНФ "заставить все население выйти на улицы". К 15 час. 30 мин. силам безопасности удалось сломить сопротивление демонстрантов, рвавшихся к зданию радио и телевидения. Через час число мятежников достигло примерно 20 тыс. человек, и только тогда штаб армейского корпуса распространил заявление, гласившее, что армия не поддерживает демонстрантов. Руководители мятежников обратились к населению с призывом начать всеобщую городскую забастовку. Ортиз предпринял усилия для овладения Форумом, где находится монумент павшим, имеющий символическое значение. Ведь именно взятие Форума 13 мая 1958 г. предрешило судьбу IV республики.
      В то самое время, когда Ортиз направлял колонны демонстрантов на Форум, начальника мобильной жандармерии г. Алжира полковника Дебросса срочно вызвал к телефону комендант северной зоны столицы генерал Кост и сообщил, что необходимо остановить мятежников, ибо "демонстрация слишком затянулась и пора ее прекратить. Вас поддержат два полка парашютистов". В 17 час. 54 мин. Дебросс начал операцию. На плато Глиер в это время находилось уже около 6 тыс. человек. В момент, когда подразделение мобильной жандармерии вошло в соприкосновение с передними шеренгами демонстрантов, достигшими монумента павшим, раздались выстрелы из пистолетов и автоматные очереди, застрочил ручной пулемет. Перестрелка велась в течение 40 минут. С той и другой стороны слышались крики и стоны раненых. Позднее возникнет дискуссия относительно того, кто сделал первый выстрел. Мятежники по понятным причинам полностью отрицали свой приоритет. Свидетели рассказывали, что стрельбу начала небольшая группа провокаторов. Жандармы утверждали, что им стреляли в спину54.
      Пытаясь отбросить мятежников, мобильные жандармы понесли значительные потери. Обещанная помощь со стороны 1-го парашютно-десантного полка появилась лишь после того, как перестрелка стала затихать. "Вам потребовалось 45 минут, чтобы преодолеть 400 метров"55, - заявил в ярости Дебросс командиру парашютистов полковнику Дюфуру. На судебном процессе выяснилось, что в течение всей перестрелки парашютисты полка, скомплектованного главным образом из жителей г. Алжира, находились в 500 м от поля боя и не думали вмешиваться. Пара (так во Франции называют парашютно-десантные войска) не скрывали своего недовольства возложенной на них функцией и не имели намерения стрелять в мятежников, штурмуя баррикады, за которыми почти каждый солдат мог встретить своего отца или брата. Кроме того, необходимо учитывать степень "понимания" и симпатий в отношении мятежников, существовавшую у командного состава французской армии в Алжире. Примечательно, что после перестрелки Шалль снял Коста с занимаемой должности за то, что тот послал Дебросса на Форум. Командиру полка "малиновых беретов" полковнику Бруаза, прибывшему к Шаллго с протестом в связи с перестрелкой, главнокомандующий ответил: "Не говорите мне об этом. Я думаю так же и даже хуже, чем вы". А на судебном процессе над организаторами "недели баррикад" Шалль вообще отказался признать их вину. "Я не думаю, - заявил он, - чтобы эти люди были мятежниками"56. Приходится ли после этого удивляться, что Ортиз, Лагайярд и их сообщники в течение семи дней могли практически безнаказанно действовать?
      По официальным данным, в результате вооруженного столкновения сил безопасности с мятежниками 20 человек были убиты и 143 ранены. Потери мятежников составили соответственно 6 и 20, жандармерии - 14 и 12357. Итогом столкновения явилось резкое обострение обстановки. В городе было объявлено осадное положение. В 20 час. по радио выступил Шалль: "Мятеж против французской армии не будет иметь успеха. Порядок будет восстановлен". Ультра по-своему отреагировали на действия властей. "Мы хотим создания правительства национального спасения, - требовал Ортиз, - и не желаем больше разговаривать с Генеральной делегацией"58. В тот же вечер мятежники разоружили на ул. Исли 30 жандармов. Руководство ФИО отдало распоряжение своим сторонникам не вмешиваться в конфликт между французскими властями и ультра59.
      Известия о делах в Алжире застали президента в его загородной резиденции, откуда он срочно возвратился в Париж. Премьер-министр прервал поездку по Бретани и в ночь на 25 января прибыл в Елиссйский дворец, где де Голль передал ему текст своего обращения к нации60. Выступление ультра вызвало немедленную реакцию во Франции. Подавляющее большинство ее общественного мнения решительно осудило очередную вылазку крайне правой реакции. "Эти события, - писал член Политбюро ФКП В. Рочие, - вновь показывают, что алжирская война стала главным источником, питающим фашизм. Настало время покончить с этой несправедливой войной... Настало время покончить со снисходительностью властей в отношении фашистских заговорщиков"61. В поддержку политики самоопределения Алжира высказалось руководство Французской социалистической партии (СФИО), голлистской партии ЮНР и клерикального Народно-республиканского движения (МРП). С мятежниками солидаризировалась лишь незначительная кучка крайне правых. Их настроения отчетливо были выражены в телеграмме, направленной де Голлю депутатом Национального собрания П. Баттести: "Мы с теми, кто на баррикадах".
      Время - против мятежников
      25 января положение в г. Алжире было таким: мятежники действовали в основном двумя группами: Лагайярд забаррикадировался в университете; Ортиз обосновался в помещении "Кредитного общества". Вокруг этих зданий стали возводиться кольцевые баррикады, за которыми находились примерно 5 тыс. человек, в том числе 1200 вооруженных62. Мятежникам противостояли подразделения мобильной жандармерии и отряды республиканской безопасности. Регулярные части, хотя и находились на стороне властей, избегали столкновений с мятежниками. Один из французских историков писал в связи с этим: "Создалось своеобразное равновесие, когда армия ничего не предпринимает, а инсургенты не делают ничего лишнего. Именно это равновесие создало в метрополии впечатление, будто власть в г. Алжире беспомощна и может быть поколеблена, как 13 мая". При всей спорности данной оценки, в первую очередь в отношении мятежников, особое удивление вызывало поведение армии. Хотя ее командование на словах и выступило с осуждением акции Ортиза - Лагайярда, оно ничего не предпринимало для ее пресечения. Во время тайного визита в Алжир премьера Дебре в ночь на 26 января полковник Бруаза заявил ему: "Неужели призвание президента республики состоит в том, чтобы заставить французов стрелять друг в друга? Лично я никогда не выполню приказа взять штурмом баррикады"63. Резюмируя создавшуюся ситуацию, парижская газета "Les Echos" 26 января 1960 г. отмечала: "Армия превратилась в первую и самую мощную партию во Франции".
      Имеются основания полагать, что, если бы мятеж принял более широкие масштабы, армия в Алжире примкнула бы к нему. Однако число мятежников и демонстрантов так и не превысило 20 - 25 тыс. человек, что и побудило реакционный генералитет на этот раз воздержаться от выступления, отсрочив его до более удобного момента. 25 января правительство приняло первые меры по борьбе с мятежом. Ранним утром по радио было зачитано послание президента с призывом к мятежникам "вернуться к национальному порядку". "Мятеж, только что развязанный в Алжире, - внушал де Голль, - наносит тяжелый удар по Франции... В том, что касается меня лично, я выполню мой долг"64. Днем в Елисейском дворце было созвано экстренное заседание совета министров. В правительстве не наблюдалось единства относительно возможного выхода из создавшегося конфликта. Часть министров (Сустель, Корню-Жантий и др.) решительно высказалась против применения силы в отношении мятежников и даже поставила вопрос об отказе от политики самоопределения, провозглашенной президентом. Особенно яростно выступал бывший генерал-губернатор Алжира Сустель. Страсти накалились настолько, что во время заседания президент отдал приказ службе безопасности арестовать Сустеля по выходе из дворца, но затем отменил его. Подводя итог дискуссии, де Голль заявил: "Итак, военные - против политики генерала де Голля. Военные власти города Алжира проявляют себя очень слабо или не проявляют совсем. Моя политика не изменится. Восстание должно быть подавлено. Безнаказанности не должно быть места. Если Шалль не решится действовать, его нужно будет заменить"65.
      А в алжирской столице тем временем кипели страсти. "Мы сложим оружие только в том случае, - заявил Ортиз, - если генерал де Голль откажется от политики самоопределения"66. Поздно вечером 25 января на помощь правительственным войскам прибыли 14-й и 9-й полки 25-й парашютно- десантной дивизии, дислоцированной в г. Константине. Мятежники, со своей стороны, принимали меры по укреплению дисциплины в своих рядах. Лагайярд объявил по радио, что вводит в своем лагере смертную казнь и тюремное заключение для предателей и нарушителей дисциплины67.
      Политическая жизнь в Париже 26 января характеризовалась лихорадочностью и ожиданием больших событий. Ходили слухи об отставке семи министров. Дебре предлагал де Голлю отказаться от курса на самоопределение для того, чтобы удержать армию от выступления на стороне мятежников. Президент ответил: "Я сказал - самоопределение, и я не отступлю... Вы будете рассуждать позже. А сейчас выполняйте то, что я приказал. Настал час, когда нужно бороться". И Дебре под диктовку де Голля стал писать новый текст своего заявления по радио, которое он должен был сделать в 14 часов68. В тот же день между де Голлем и его старым другом Жюэном произошло резкое объяснение. Маршал настаивал на пересмотре алжирской политики и требовал от президента уступить мятежникам. Тот ответил отказом. Некоторые члены правительства считали, что в создавшейся ситуации де Голлю лучше уйти в отставку69. Панические настроения охватили даже ближайшее окружение президента. В парламенте активизировались крайне правые.
      Однако в метрополии действия реакции не были поддержаны ни большинством политических партий, ни тем более массами трудящихся. Политбюро ФКП в заявлении от 26 января подчеркивало, что "единственно возможной позицией в отношении ультра было бы поставить их вне закона раз и навсегда,.. а также разоружить и распустить их организации как в Алжире, так и во Франции. Интересы Франции и ее народа требуют незамедлительно покончить с войной, длящейся уже пять лет и принесшей стране столько несчастий"70. Свое осуждение мятежников выразили руководство СФИО, МРП, Бюро Французской конфедерации христианских трудящихся (ФКХТ). В обращении Национального бюро МРП содержалось "согласие с политикой, определенной генералом де Голлем 16 сентября и одобренной парламентом, политикой, которая отвечает воле подавляющего большинства страны"71.
      Ночь на 27 января прошла в г. Алжире без инцидентов. В лагере мятежников царили порядок и дисциплина; в рядах правительственных войск наблюдалась некоторая расслабленность. Солдаты позволяли населению почти беспрепятственно общаться с мятежниками. В городе три дня не делали уборку, и он был завален мусором. Магазины были закрыты, но рынки торговали. Днем Лагайярд и Ортиз прибыли в штаб армейского корпуса, где вели переговоры о возможности "примирения" и прекращения борьбы на почетных для мятежников условиях. Однако непомерные требования Лагайярда и Ортиза сделали невозможным достижение согласия72. Делуврие продолжал призывать по радио прекратить мятеж и "избежать раскола между г. Алжиром и метрополией"73.
      В это время в Париже было созвано экстренное заседание совета министров для принятия чрезвычайных мер в отношении мятежников. Разногласия в правительстве по-прежнему носили острый характер. Ряд министров снова высказался против применения силы, другие настаивали на решительных мерах для "поддержания авторитета государства"74. Лишь на пятый день мятежа правительство под давлением демократических сил начало полицейско- судебные акции против правых ультра в метрополии. На основании ст. 87 Уголовного кодекса, под которую подпадают действия, имеющие целью "ликвидировать или свергнуть правительство вооруженным путем", судебные органы выдали 80 ордеров на арест крайне правых активистов. Служба безопасности провела серию обысков в Париже, на квартирах функционеров правоэкстремистских организаций. Соответствующие полицейские акции были предприняты также в Бордо, Лионе, Тулузе, Марселе, Лилле, Монпелье, Руане, Ренне, Реймсе, Аижере. При этом в ряде случаев были обнаружены партии оружия, заготовленного правыми экстремистами.
      В авангарде демократических сил, требовавших покончить с мятежам алжирских ультра, шла компартия. 28 января Политбюро ФКП опубликовало "призыв к единству французского народа против алжирских мятежников, за проведение в жизнь самоопределения". "Перед реальностью угрозы, в которую фашизм вовлекает Францию, - говорилось в призыве, - Политбюро Французской коммунистической партии считает необходимым сделать все возможное для объединения всех республиканских сил страны"75. ФКП предложила всем демократическим партиям и организациям немедленно объединиться для отпора алжирским мятежникам и их сторонникам в метрополии. Одновременно Генеральный секретарь ФКП М. Торез обратился е письмом к СФИО, Автономной социалистической партии, Союзу социалистических левых сил, партии радикалов и радикал-социалистов, профсоюзным объединениям - Всеобщей конфедерации труда, ФКХТ, Форс увриер, Федерации национального образования, Национальному профсоюзу учителей, Лиге по правам человека - о проведении совместных действий против фашистской угрозы76.
      Руководство СФИО заняло непоследовательную позицию, оно даже не ответило на письмо Тореза. Осуждая действия мятежников, лидеры социалистической партии предпочитали единству действий демократических партий одностороннее сотрудничество с правительством. Лишь перед лицом всенародной поддержки призыва ФКП об организации всеобщей забастовки СФИО и ее профсоюзный центр Форс увриер призвали своих членов участвовать в предложенной коммунистами забастовке протеста77. "Дорога к миру (в Алжире. - П. Ч.), - отмечала в те дни демократическая газета "La Liberation", - пролегает через полный и окончательный разгром постоянно тлеющего заговора". Остроту возникшей угрозы признавали даже правобуржуазные партии и их органы печати. "Теперь, - писала "Le Figaro" 29 января 1960 г., - речь уже идет не о защите французского Алжира, а о попытке реванша со стороны определенных политических элементов, обманутых, по их мнению, 13 мая, когда они должны были прийти к власти. Для них французский Алжир - всего лишь ширма, за которой они стремятся добиться не только падения де Голля, но и всего режима, который все жееще сохраняет у нас демократию". Наряду с объединением демократических сил происходило сплочение и буржуазных партий, заявивших о своей лояльности правительству, - ЮНР, МРП, партии радикалов и др. Был создан комитет в поддержку генерала де Голля, объединивший представителей властей на местах и часть общественности.
      Тем временем мятежники прилагали усилия для укрепления своих позиций и призывали жителей г. Алжира продолжать "неограниченную забастовку". Муниципальный совет города объявил сбор пожертвований в помощь "национальному движению". За одни сутки было собрано 20 млн. франков78. 28 января, в 19 час., как и во все предыдущие дни, толпа алжирских французов собралась перед зданием "Кредитного общества", чтобы получить от Ортиза очередную дозу пропагандистской зарядки. Как обычно, пара и полиция ничего не предприняли, чтобы помешать этим ежевечерним сходкам. На баррикадах можно было видеть транспаранты с лозунгом "Да здравствует Массю!", явно адресованные армии. Власти по-прежнему ограничивались призывами прекратить забастовку и разобрать баррикады, но эти призывы оставались без последствий.
      29 января характеризовалось усилением нерешительности гражданской и военной администрации г. Алжира. Дело дошло до того, что генеральный делегат и главнокомандующий войсками покинули город и обосновались на базе ВВС в Регайе, в 25 км от столицы. Мятежники, захватившие городскую гостиницу, создали из муниципальных советников дополнительный "руководящий комитет" в поддержку мятежа. Днем генеральный директор алжирской службы безопасности полковник И. Годар начал переговоры с Лагайярдом, который вновь стал диктовать ему условия как равная сторона. Соглашение не было достигнуто79. Из Парижа в Регайю прибыл начальник Генерального штаба Эли, чтобы добиться от армии более определенной позиции в отношении мятежников. Командиры армейских корпусов Константины и Орана генералы Олье и Гамбьез заверили Эли в верности присяге и правительству. Командование алжирского армейского корпуса по-прежнему было пассивно и уклонилось от прямого ответа на вопрос, могут ли баррикады быть взяты штурмом. Лишь офицеры ВВС высказались за ликвидацию баррикад, обещая осуществить ее за несколько часов. Однако Шалль решительно возразил против применения силы80.
      В 20 час. по французскому радио и телевидению выступил де Голль, подтвердивший намерение неуклонно проводить политику самоопределения и призвавший алжирских французов "вернуться к порядку". "Я обращаюсь к армии, - продолжал президент, - замечательные усилия которой обеспечивают нам путь к победе в Алжире, но некоторые элементы которой пытаются думать, что эта война - их война, а не война Франции и что они имеют право пытаться проводить политику, которая не была бы политикой Франции. Я говорю всем нашим солдатам: ваша миссия не допускает каких-либо экивоков и интерпретаций. Ни один солдат не должен даже пассивно присоединяться к путчу. Общественный порядок должен быть восстановлен. Да здравствует республика! Да здравствует Франция!"81.
      На мятежных баррикадах выступление президента республики было встречено криками: "Де Голля на виселицу!" Однако время работало против мятежников. Надежды на поддержку в метрополии бесследно испарились. Армия в Алжире так и не присоединилась к мятежу, хотя и не проявляла должной твердости. А малочисленность мятежников не позволяла им перейти в наступление. В конечном счете кольцевые баррикады, призванные стать опорными пунктами наступательного движения, превратились в гетто для Ортиза - Лагайярда и их сообщников. В полдень 30 января, осознав безнадежность своего предприятия, Ортиз объявил, что 1 февраля забастовка должна прекратиться. "Мы приняли это решение, - заявил представитель Ортиза адвокат Ж. Менэнго, - исходя из интересов населения, а также по экономическим соображениям. Но я вас призываю приходить к нам (на баррикады. - П. Ч.) столь часто, как вы это сможете". Таким образом, мятежники решили продолжать отсиживаться за баррикадами.
      В 14 час. парашютисты 25-й дивизии плотным кольцом окружили укрепленный лагерь Лагайярда, а спустя 15 мин. командир 10-й парашютно-десантной дивизии генерал Грасьё издал приказ о мобилизации военного персонала территориальных войск г. Алжира. Все военнообязанные должны были явиться к 16 час. в расположение штабов своих батальонов. Военные коменданты зон получили категорический приказ взять под прямое командование территориальные подразделения82. Итак, мятежники лишались мощной опоры и важнейшего союзника, и теперь их баррикады оставались без достаточного прикрытия. В 16 час. командир алжирского армейского корпуса Крепэн призвал по радио население "немедленно возобновить работу". Ортиз лихорадочно взывал к французам - жителям г. Алжира поддержать мятежников в надежде, что армия не станет стрелять. В ответ на ультиматум военного командования, переданный Лагайярду в 14 час., этот депутат-ультра отверг его, о чем было объявлено по радио. Среди мятежников еще более усилилось напряжение: в лагере Лагайярда была зарегистрирована попытка самоубийства. В городе ввели комендантский час.
      Утро 31 января началось с распространения подстрекательских листовок. На ул. Исли вспыхнула перестрелка, в результате которой четыре человека были тяжело ранены. В 11 час. 05 мин. от взрыва мощной мины, подложенной в расположение правительственных войск, погибли три парашютиста и сам террорист, 20 человек получили ранения. В полдень представитель Ортиза опроверг слухи о готовящейся капитуляции мятежников. Полковник Годар получил приказ прекратить всякие переговоры и контакты с мятежниками. На помощь силам порядка прибыла моторизованная колонна 13-й полубригады Иностранного легиона, занявшая подступы к центру города. С 18 час. наблюдались случаи ухода территориальных ополченцев с баррикад. 31 января лагерь мятежников покинули 177 солдат территориальных подразделений. Военное командование распространило приказ, гласящий, что 1 февраля территориальные ополченцы должны приступить к исполнению своих обязанностей. Одновременно Крепэн распорядился отключить электричество в лагере мятежников. "Эта ночь будет решающей"83, - сказал Лагайярд. К полуночи мятежники были окончательно изолированы в кольцевых баррикадах. Они, как и правительство, с тревогой ожидали наступления утра 1 февраля, когда во Франции должна была начаться всеобщая забастовка протеста против мятежа, идея которой была выдвинута ФКП и одобрена всеми демократическими партиями и профсоюзами. Под давлением масс правительство приняло также ряд мер по изоляции сообщников мятежников в метрополии.
      Конец мятежа
      На рассвете 1 февраля из дома N 5 по ул. Шарля Пеги осторожно вышел человек. Не привлекая к себе внимания, он затерялся в узких улочках алжирской столицы. Через 10 мин. в этот дом прибыл отряд парашютистов, чтобы арестовать Ортиза - главное действующее лицо мятежа. Однако было поздно. Ортиз исчез, объявившись в скором времени в Мадриде. После бегства вожака мятежники, занимавшие здание "Кредитного общества", без единого выстрела сдались правительственным войскам.
      Лагайярд повел себя иначе. С вечера 31 января он начал переговоры на командном пункте полковника Дюфура. Переговоры продолжались всю ночь и первую половину дня 1 февраля. Со стороны властей они велись на весьма высоком уровне - генералы Крепэн, Грасьё, Афруйу, полковник Мейер и др. Лагайярд выдвинул наглые требования: амнистия мятежникам, предоставление им права покинуть баррикады с оружием в руках, организация с участием Делуврие и представителей мятежников церемонии возложения венков в память жертв перестрелки 24 января, использование отрядов Лагайярда в боевых действиях против Армии национального освобождения Алжира84. Власти сочли возможным согласиться на ряд требований. Перед тем как подписать условия капитуляции, Лагайярд уничтожил имевшуюся у него документацию, и прежде всего фамилии, телефоны и адреса офицеров французской армии, с которыми он имел связь. В полдень он во главе колонны из 650 мятежников сдался властям. Из доставленных в Зеральду мятежников лишь около 100 человек изъявили желание участвовать в боевых действиях, остальные были распущены по домам85. В течение второй половины дня обстановка в городе полностью нормализовалась.
      В то время как власти еще вели переговоры с Лагайярдом, во Франции прошла мощная одночасовая забастовка, в которой приняло участие более 10 млн. человек. Французы сказали свое решительное "нет" планам заговорщиков и потребовали от правительства принятия радикальных мер по пресечению их преступной деятельности. Совет министров, собравшийся в 15 час., постановил созвать чрезвычайную сессию Национального собрания и сената. Правительство запросило у парламента дополнительных полномочий сроком на один год для "восстановления порядка и законности" согласно ст. 38 конституции86. 2 февраля 1960 г. Национальное собрание 441 голосом "за" при 75 "против" и 16 воздержавшихся одобрило предоставление правительству дополнительных полномочий87. На следующий день сенат 225 голосами против 49 также одобрил законопроект88. Коммунисты-депутаты и сенаторы голосовали против, считая, что последний противоречит подлинной демократии и служит лишь еще большему усилению режима личной власти.
      Получив от парламента запрошенные полномочия, де Голль осуществил 5 февраля реорганизацию правительства, из которого были устранены скомпрометированные в ходе "недели баррикад" министры. Был переведен в метрополию ряд офицеров, проявивших в ходе событий нелояльность в отношении правительства. 4 февраля делегат Делуврие подписал постановление о роспуске шести шовинистско-экстремистских организаций - ФНФ, "Студенческое националистическое движение", "Присутствие и защита", "МП- 13", "Движение за установление корпоративного порядка" и "Комитет согласия национальных движений". Одновременно были выданы ордера на арест руководителей этих организаций и лиц, активно действовавших в ходе мятежа. Были приняты меры по перестройке деятельности гражданской и военной администрации. Из Алжира был устранен полковник Годар89.
      К суду военного трибунала по делу о мятеже были привлечены 15 человек90; четыре человека, которым удалось скрыться, подверглись суду заочно (Ортиз, Мартель, Менэнго, еще один из лидеров ультра, Ж. Лакьер). Во время подготовки процесса трем обвиняемым (Лагайярду, Ронда и Сюзини) удалось, не без ведома полиции, бежать в Испанию. Уже поэтому судебный процесс над организаторами "недели баррикад", открывшийся 3 ноября 1960 г., не мог считаться серьезным. Власти явно стремились свести к минимуму морально-политические издержки, понесенные режимом в ходе мятежа. К тому же крайне правая оппозиция служила козырной картой правящих кругов в их игре против демократических сил. Сохранение ее было, до определенного момента, выгодно как оправдание для все более широкого усиления полномочий исполнительной власти. Лишь в одном случае (по поводу Ортиза) суд удовлетворил требование обвинения (смертная казнь), которое не могло быть осуществлено из-за отсутствия подсудимого. Всем остальным участникам мятежа были вынесены мягкие приговоры91.
      Спустив на тормозах дело о "неделе баррикад", правительство надеялось на какое-то примирение с ультра. Однако те и не помышляли ни о каком компромиссе. На пятый день после поражения на стенах г. Алжира появились подстрекательские листовки, утверждавшие, что борьба не окончена. А спустя 14 месяцев после "недели баррикад" Алжир стал очагом нового путча, подготовленного и развязанного реакционной военщиной и поддержанного французскими ультра92.
      Примечания
      1. С. Paillat. Dossier secrete de l'Algerie. 13 Mai 1958/28 Avril 1961. P. 1962, p. 339.
      2. "Suddeutsche Zeitung", 18.I.1960.
      3. Ibid.
      4. "Le Figaro", 22.I.1960; M. et S. Bromberger, G. Elgey, J. -F. Chauvel. Barricades et colonels. 24 Janvier 1960. P. 1960, p. 35.
      5. С. Paillat. Op. cit., p. 341.
      6. J.-A. Faucher. Les barricades d'Alger. Janvier 1960. P. 1960, p. 64.
      7. "Le Figaro", 21.I.1960.
      8. Цит. no: A. de Serigny. Un proces. Interrogatoires, depositions, requisitoires, plaidoiries extraits de la stenographic et pieces authentiques du proces "des Barricades". P. 1961, p. 108.
      9. 16 сентября 1959 г. де Голль впервые заявил о признании за коренным населением Алжира права на самоопределение.
      10. J.-A. Faucher. Op. cit., p. 91.
      11. М. et S. Bromberger, G. Elgey, J. -F. Chauvel. Op. cit., p. 153.
      12. Ibid., p. 175.
      13. С. Paillat. Op. cit., p. 347.
      14. "Le Figaro", 21.I.1960.
      15. J.-A. Faucher. Op. cit., p. 83.
      16. Выпускник Сен-Сира и лейтенант колониальной пехоты в Чаде, майор Массю присоединился в 1940 г. к движению Свободная Франция, поддержав де Голля; я 1944 г. - подполковник 2-й бронетанковой дивизии, впоследствии перешел в парашютно-десантные войска в Северной Африке, участвовал в Суэцкой операции, штурмовал Порт-Саид, затем в г. Алжире стал одним из главных действующих лиц заговора 13 мая, затем был избран ультра на должность председателя алжирского "Комитета общественного спасения". Будучи сторонником де Голля, без колебаний подчинился его приказу и покинул эту должность. Массю - единственный из генералов 13 мая, кого де Голль оставил в Алжире и даже повысил в звании и должности. Массю пользовался абсолютным доверием и поддержкой алжирских французов.
      17. "Le Figaro", 22.I.1960.
      18. "Le Monde", 30.I.1960.
      19. Цит. по: J.-A. Faucher. L'An I du systeme gaulliste. P. 1960, p. 99.
      20. Н. Н. Молчанов. Четвертая республика. М. 1963.
      21. Ю. И. Рубинский. Пятая республика (Политическая борьба во Франции в 1958 - 1963 годах). М. 1964. стр. 205.
      22. М. Egretaud. Realite de la nation algerienne. P. 1961, p. 227; "La Nouvelle critique", Janvier 1961, N 122.
      23. "Проблемы экономики и политики Франции после второй мировой войны". М. 1962, стр. 404.
      24. "L'Humanite", 6.VIII.1959; "Le Monde", 20.III.1962.
      25. "Проблемы экономики и политики Франции после второй мировой войны", стр. 404.
      26. Там же, стр. 405; "Europe - France Outremere", Juin 1962, N 388, p. 2.
      27. Н. Н. Молчанов. Генерал де Голль. М. 1972, стр. 378 - 379.
      28. Ch. de Gaulle. Discours et messages. T. III: Avec le Renouveau. Mai 1958 - Juillet 1962. P. 1970, p. 117.
      29. "L'Humanite", 27.X.1959.
      30. M. et S Bromberger, G. Elgey, J. -F. Chauvel. Op. cit., p. 37.
      31. Ibid., p. 58.
      32. Ibid., pp. 63, 67.
      33. Ibid., p. 64.
      34. "Le Monde", 30.I.1960.
      35. "Le Monde", 6.II.1960.
      36. По другим сведениям, в апреле должно было состояться выступление офицеров-националистов (J. -A. Faucher. Les barricades d'Alger, p. 110).
      37. M. et S. Bromberger, G. Elgey, J. -F. Chauvel. Op. cit., p. 84.
      38. Ch. de Gaulle. Memoires d'Espoir. Le Renouveau. 1958 - 1962. P. 1970, p. 83.
      39. Цит. no: M. et S. Bromberger, G. Elgey, J. -F. Chauvel. Op. cit., p. 84.
      40. Ibid., pp. 18, 112.
      41. "L'Express", 28.I.1960, N 450, p. 13.
      42. Ibid., p. 11.
      43. "Le Monde", 31.I. -1.II.1960; J. -A. Faucher. Les barricades d'Alger, p. 128.
      44. "Le Monde", 20.I.1960.
      45. М. et S. Bromberger, G. Elgey, J. -F. Chauvel. Op. cit., pp. 139, 115.
      46. Ibid., pp. 147 - 148.
      47. "Le Monde", 26.I.1960.
      48. J.-A. Gaucher. Les barricades d'Alger, p. 120.
      49. P. Viansson-Ponte. Histoire de ia Republique Caullienne. T. I: La fin d'une epoque. P. 1970, p. 255.
      50. "Le Figaro", 18.II.1960.
      51. "Le Monde", 26.I.1960; J. -A. Faucher. Les barricades d'Alger, p. 131.
      52. A. de Serigny. Op. cit., pp. 249 - 250.
      53. "L'Express", 28.I.1960, N 450, p. 11; M. et S. Bromberger, G. Elgey, J. -F. Chauvel. Op. cit., p. 211.
      54. J.-A. Faucher. Les barricades d'Alger, pp. 149 - 150.
      55. A. de Serigny. Op. cit., p. 212.
      56. Ibid., pp. 244 - 245, 296.
      57. "Le Monde", 2.II.1960.
      58. "Le Figaro", 26.I.I960; "Le Monde", 26.I.1960.
      59. "L'Humanite", 1.II.1930.
      60. "Le Monde", 26.I.1960.
      61. "L'Humanite", 25.I.1960.
      62. "Le Figaro", 26.I.1960; "Le Monde", 26.I.1960.
      63. С. Paillat. Op. cit, pp. 350, 353.
      64. "Le Monde", 26.I.1960.
      65. C. Paillat. Op. cit., pp. 351 - 352.
      66. "Le Figaro", 27.I.1960.
      67. A. de Serigny. Op. cit., p. 274.
      68. J.-A. Faucher. Les barricades d'Alger, p. 207.
      69. Ibid.
      70. "L'Humanite", 27.I.1960.
      71. "Le Monde", 27.I.1960.
      72. М. et S. Bromberger, G. Elgey, J. -F. Chauvel. Op. cit., p. 334.
      73. J. -A. Faucher. Les barricades d'Alger, pp. 245 - 246.
      74. "Le Monde", 28.I.1960.
      75. La resolution du B. P. du PCF du 28 Janvier 1960. "Cahiers du communisrne". 1960, N 2.
      76. "L'Humanite", 28.I.1960.
      77. "Le Monde". 30.I.1960.
      78. "Le Monde", 29.I.1960.
      79. A. de Serigny. Op. cit., p. 276; J. -A. Faucher. Les barricades d'Alger, p. 302.
      80. J.-A. Faucher. Les barricades d'Alger, p. 281.
      81. "Citations du president de Gaulle". Choisies et presentees par J. Lacouture. P. 1968, pp. 95 - 96.
      82. "Le Monde", 31.I-1.II.1900.
      83. "Le Monde", 2.II.1960; J. -A. Faucher, Les barricades d'Alger, p. 327.
      84. С. Paillat. Op. cit., pp. 357 - 358; "Le Monde", 2.II.1960.
      85. J.-A. Faucher. Les barricades d'Alger, p. 338; "Le Monde", 4, 7, 8.II.1960.
      86. "Constitution et ordonnances portant lois organiques relatives a la Communaute". P. 1959, p. 14.
      87. "Journal officiel de la Republique Francaise. Debats parlementaires. Assemblee Nationale. Seance du 2 Fevrier". 6 Fevrier 1960, pp. 147 - 148.
      88. "Journal officiel de la Republique Francaise. Debats parlementaires. Senat. Seance du 3 Fevrier". 4 Fevrier 1960, pp. 43 - 44.
      89. "Le Monde", 6 - 8.II.1960.
      90. О. Арнуль, Ж.-М. Демарке, Ф. Фераль, Ж. Гард, С. Журде, П. Лагайярд, Б. Лефевр, П. Мишо, Ж.-К. Пере, М. Рамбер, М. Ронда, Ж.-М. Санн, В. Сапэн-Линьер, Ж.-Ж. Сюзини, А. де Сериньи.
      91. Лагайярд - 10 лет заключения (заочно), Менэнго - 7 (заочно), Мартель - 5 (заочно), Ронда - 3, Сюзини - 2 (условно). Остальные были оправданы (A. de Serigny. Op. cil., p. 442).
      92. См. П. П. Черкасов. Провал генеральского путча в Алжире. "Вопросы истории", 1977, N 9.
    • Шевеленко А. Я. Реальный д'Артаньян
      By Saygo
      Шевеленко А. Я. Реальный д'Артаньян // Вопросы истории. - 1977. - № 11. - С. 212-219.
      Сравнительно немногие герои литературных произведений могли бы похвастаться такой известностью, как д'Артаньян - персонаж романов А. Дюма-отца "Три мушкетера", "Двадцать лет спустя" и "Виконт де Бражелон". У этого персонажа имелся исторический прообраз - реальный д'Артаньян, живший и действовавший в XVII веке. Похождения первого давно уже составили яркую страницу мировой литературы, а приключения второго были достаточно примечательными эпизодами истории той эпохи, когда во Франции утвердилась абсолютная монархия. Реальный д'Артаньян, истинный сын своего времени, прошедший путь от малоизвестного потомка обедневшего провинциального дворянского рода до генерала, верой и правдой служил этой монархии. Если вспомнить, что то было время становления французской буржуазии как класса и попыток неограниченно правивших королей утвердить свое господство, балансируя между двумя социальными силами - феодалами и буржуа1; что Франция вела продолжительные и кровопролитные войны; что в самой стране развернулась острейшая классовая и политическая борьба, - будет понятно, почему такая фигура, как д'Артаньян, может представлять вполне определенный интерес.
      Однако проследить его деяния не так-то просто. Их отчасти заслонили собой творческие конструкции ряда мастеров пера, который открывается писателем конца XVII - начала XVIII в. Г. Куртилем. В середине этого ряда стоит Дюма-отец, а завершают его авторы многочисленных историографических и литературоведческих эссе прошлого и настоящего столетий. Их создатели, разобравшись в некоторых основных фактах, одновременно противоречат друг Другу в существенных деталях, осложняя и без того запутанный вопрос. Прежде всего отметим нередкое смешение в одном прообразе литературного героя минимум трех фактически существовавших военно-политических деятелей, так что реальный д'Артаньян (до XVIII в. эта фамилия писалась несколько иначе, а читалась Артэньян) буквально един в трех лицах.
      Расчленим же эту "троицу". Все д'Артаньяны имели отношение к одноименному феодальному поместью в нынешнем департаменте Верхние Пиренеи (округ Тарб, кантон Викан-Бигорр). К концу прошлого столетия в селении Артаньян, давно пришедшем в упадок, проживало немногим более 600 человек. Но в средние века местный замок был цитаделью графства в Беарне, этой южной части Гаскони2. Гаски (гасконцы) - северное, офранцузившееся крыло пиренейских басков, смешавшихся с галлами и вестготами, еще сохраняли к XVII в. языковые и культурно-этнические отличия особой народности, быстро втягивавшейся тем не менее в общефранцузскую жизнь. Когда король Наварры и частично владетель Гаскони стал французским королем Генрихом IV, вслед за ним потянулись на север и иные обитатели южного края. Они покровительствовали друг другу, тащили товарищей "наверх", сообща подставляли конкурентам ножку и образовали в Париже настоящее землячество. Поскольку Генрих IV и его сын Людовик XIII больше доверяли землякам, то подразделение королевских конных мушкетеров (официально получили звание королевских в 1622 г.), несшее придворную службу, состояло почти исключительно из гасконцев, а они использовали уникальный шанс и, подражая коронованным соотечественникам, делали парижскую карьеру. Немало гасконцев было также среди королевских гвардейцев. В данных ротах, позднее - полках, служили и все интересующие нас д'Артаньяны.
      Этот фамильный графский титул достался им по женской линии, от семейства Монтескью-Фезансак. Городишко Монтескью, имевший в начале XX в. менее 1 тыс. жителей, находится в департаменте Жер3. Он был древней столицей баронства Арманьяк, откуда в XIV и XV столетиях "арманьяки" - дворянские отряды титулованных бандитов - уходили на большую дорогу. Самый известный из графов д'Артаньян той эпохи, Пьер де Монтескью (1645- 1725 гг.), как раз и являлся уроженцем Арманьяка. Сначала королевский паж, а потом мушкетер, он воевал за интересы Французской монархии на полях Фландрии, Бургундии и Голландии, сражался в 1667 г. при Дуэ, Турнэ и Лилле, в 1668 г. - при Безансоне, а на рубеже XVIII в. за участие в ряде боевых кампаний был введен в избранное число военных правителей провинций. Как генерал-майор4, затем генерал-лейтенант, полномочное лицо короля, он практически неограниченно повелевал в Артуа и Брабанте5. Став в 1709 г. маршалом Франции (именно тогда он официально сменил имя д'Артаньян на Монтескью), он поднялся еще выше и распоряжался в Бретани, Лангедоке и Провансе, а в 1720 г. вошел при малолетнем Людовике XV в регентский совет6. Различные эпизоды бурной жизни этого гасконца были впоследствии по мелочам использованы при лепке образа литературного героя. Но в целом перед нами - "другой" д'Артаньян, хотя и сыгравший в истории Франции более важную роль, чем персонаж известных романов.
      Еще один д'Артаньян той эпохи также являлся современником своих нечаянных соперников по будущей славе и тоже внес самим фактом своего существования долю путаницы в вопрос о прототипе литературного героя. Носивший от рождения имя Жозеф де Монтескью, этот граф д'Артаньян (1651 -1728 гг.) стал 17-ти лет мушкетером, служил в армейских частях, в гвардии и вновь мушкетером, причем достиг, как и его однофамильцы, не только генеральских званий, но даже офицерских в войсках королевской свиты (должность среднего офицера мушкетеров считалась выше полевой генеральской). Так, он получил чин гвардии капитана в 1682 г., корнета (то есть всего лишь прапорщика) мушкетерской кавалерии в 1685 г., бригадного генерала в 1691 г., младшего лейтенанта мушкетеров в 1694 г., генерал-майора в 1696 г., капитан-лейтенанта 1-й роты мушкетеров в 1716 году7. Любопытно, что и Пьер, и Жозеф воевали под начальством третьего, "основного" д'Артаньяна, причем Жозеф был его двоюродным братом со стороны матери, а после его смерти перенял титул д'Артаньян.
      Прежде чем перейти к этому третьему (но далеко не последнему) обладателю столь известной фамилии, чье место в исследовании особенно существенно, целесообразно сказать о том, каким же образом он попал в литературу. Заслуга эта принадлежит Гасьяну Куртиль де Сандра (1644 - 1712 гг.), современнику всех трех исходных д'Артаньянов. К 1678 г. он достиг чина полкового капитана, но пренебрег военной карьерой ради публицистики. Имея знакомых среди лиц высшей знати, Куртиль долгие годы тщательно собирал слухи и сплетни, записывал чужие рассказы и хронику дня, интересовался семейными архивами, приобретал редкие издания и в результате накопил массу любопытных сведений. Он написал десятки романов, очерков, памфлетов и фельетонов на исторические, политические, военные и амурные темы, предав огласке множество тайн, интриг и интимных вещей из жизни французского двора, Парижа и сотен разнообразных людей. После его кончины осталось 40 томов рукописей, в которых хватило бы колоритного материала еще не одному писателю. Во Франции при Людовике XIV напечатать все это было абсолютно невозможно. И Куртиль в 1683 г. уехал в Голландию, где и начал серию публикаций, иногда под своим именем, иногда под псевдонимом Монфор, а иногда анонимно, причем значительная часть его сочинений, увидевших свет в Амстердаме и Лейдене, имеет выходные данные вымышленного издателя Пьера Марто в Кёльне. Как только Куртиль возвратился на родину, его арестовали, чтобы припугнуть. Выйдя на свободу, он снова уехал в Голландию и до 1702 г. не выпускал пера из рук. Вторично вернувшись в Париж, угодил на девять лет в Бастилию, вскоре после чего умер8.
      Среди его сочинений имелось и такое: "Воспоминания г-на д'Артаньяна, капитан-лейтенанта первой роты королевских мушкетеров, содержащие множество частных и секретных вещей, которые произошли в правление Людовика Великого"9. Первый том охватывает время до 1649 г., второй - до 1655 г., третий - до 1673 года. Автором, как видим, назван офицер мушкетеров, живший практически незадолго до того, как книга увидела свет. К тому же начальников самого почетного рода войск знали тогда во Франции все. Эти обстоятельства позволяли современникам проверить реальность приводимых в сочинении фактов и считать Куртиля публикатором или редактором-составителем, придавшим каким-то запискам распространенную форму мемуаров. Не случайно данные воспоминания неоднократно цитируются затем в работах различных писателей и историков начала XVIII в, как бесспорные. Написанные простым и ясным языком, содержащие ряд ярких эпизодов, хотя взаимно и не связанных, но объединенных вокруг увлекательной биографии, воспоминания любопытны сами по себе в качестве памятника эпохи. И даже если бы потом не появился писатель Дюма, то рано или поздно они все равно привлекли бы к себе внимание специалистов, после чего неизбежно встал бы вплотную вопрос о личности мемуариста. Среди не менее полудюжины д'Артаньянов, чьи биографии в той или иной мере отразились в этих воспоминаниях, лишь один был в описываемое время главным начальником мушкетеров. К тому же его жизненный путь более, чем у других, приближается официальной канвой событий к узловым пунктам повествования, изданного якобы в Кёльне. Так мы подошли к третьему, основному прототипу человека, прославленного Александром Дюма.
      Но в воспоминаниях 1700 г. никаких генеалогических сведений о герое не содержится. Их выявили по крохам в малодоступных источниках за последние 100 лет. Его матерью была Франсуаза де Монтескью, род которой владел замком Артаньян. Отцом являлся Бертран II, барон де Бац (точнее - Баатц), граф де Кастельмор, чьи предки приобрели все эти титулы, купив их у казны. Они были тесно связаны соседством, хозяйственными и политическими интересами с представителями будущей династии Бурбонов, а дед "нашего" д'Артаньяна барон Мано III10 провел детство в компании короля Генриха IV и считался его близким товарищем. Родившегося между 1611 и 1623 гг. внука последнего звали Шарль. Любопытно, что ни Куртиль, ни позднее Дюма, который заставил гасконца родиться в 1607 г., не приводят этого имени. Куртиль, избегавший порою точности, мог сообразовывать свои действия с тем, что многие иные представители графской семьи д'Артаньян были еще живы и занимали видные должности, а Дюма просто не знал, как зовут его героя...
      Покинув Гасконь ради столицы, Шарль де Бац воспользовался протекцией своего дядюшки при дворе, оперся на опыт уже служивших мушкетерами старших братьев и поступил в гвардию кадетом. В XVIII столетии это понятие не вполне совпадало с его нынешним значением. Кадетами (то есть буквально "малышами") называли тогда находившихся на военной службе юношей, проходивших предофицерскую практику. На деле же это означало, числясь в должности, довольно беспутно проводить время среди себе подобных. Знаменитый военный деятель Людовика XIV, фортификатор и академик С. Вобан так отзывался о кадетах: "Все это люди по большей части безродные, без заслуг, ничего не дающие службе, они ничего не замечают, ни о чем не думают и ничего не знают, кроме фехтованья, танцев и ссор, да к тому же еще весьма дурно образованы"11. Именно в Париже, куда Шарль попал на много лет позже, чем того захотелось Дюма, он окончательно переменил имя со стороны отца - граф де Кастельмор - на имя по линии матери - граф д'Артаньян, так как материнская родня была знатнее. Он участвовал в осаде Арраса в 1640 г., где прошел школу молодечества в одной компании с такими забияками, как С. Сирано де Бержерак12; стал мушкетером в 1644 г.; с 1646 г. находился в свите кардинала Мазарини и выполнял в разных местах его тайные поручения; получил в 1649 г. чин лейтенанта гвардии, в 1650 г. - гвардейского капитана, а в 1658 г. удостоился звания младшего лейтенанта королевских мушкетеров и мог теперь отдавать приказания гарнизонным бригадным генералам. После того как Людовик XIV добавил к первой, серой роте мушкетеров вторую, черную, с пелериной иного цвета, д'Артаньян навсегда оставил гвардию и исполнял должность командира "серых", заменяя самого герцога Неверского. Под 1667 г. источники упоминают о нем как о капитан-лейтенанте мушкетеров (капитаном же числился сам король!) и бригадном генерале армейской кавалерии. При дворе он занимал посты начальника королевских птиц и королевских собак, а погиб в 1673 г. при осаде Маастрихта, руководя действиями двух других д'Артаньянов, но годом раньше (а не несколькими мгновениями, как у Дюма) успел стать "полевым маршалом", то есть генерал-майором. Что касается его личной жизни, то хотя Дюма предпочел нарисовать его бездетным холостяком, гасконец женился незадолго до смерти на зажиточной дворянке Анне-Шарлотте де Шанлеси и имел детей, причем наследный принц и герцогиня де Монпансье участвовали в крещении одного из них13.
      Псевдокёльнские воспоминания выхватили из его биографии отдельные события, касавшиеся не столько карьеры (что тут особенного?), сколько пикантных подробностей личной жизни и придворных междоусобиц. Неизвестно, знавал ли Куртиль персонально кого-то из д'Артаньянов и откуда он добыл факты для своего труда. Приходится верить сочинителю на слово. Все читавшие Дюма могут найти у Куртиля, правда, в обрамлении иных деталей, уже знакомые им события и фигуры: путешествие молодого человека из Гаскони в Париж, столкновение с неким Ронэ (у Дюма - Рошфор14) и потеря письма к командиру мушкетеров де Тревилю, дуэль возле Пре-о-Клерк, вражда с кардинальской стражей, служба в роте королевских гвардейцев дез Эссара, объятия безыменной кабатчицы (Дюма нарек ее Бонасьё), ужасная миледи. В роман "Двадцать лет спустя" попали служба у кардинала Мазарини, поездка через Ла Манш в связи с событиями Английской революции; в роман "Виконт де Бражелон" - арест суперинтенданта финансов Н. Фуке. В то же время Куртиль ничего не пишет об истории с алмазными подвесками, которые Анна Австрийская подарила герцогу Бекингэму. Отсюда видно, что Дюма черпал материал не из одних "Воспоминаний г-на д'Артаньяна", ибо алмазные подвески фигурируют в сочинении П. Л. Рёдрера "Политические и любовные интриги французского двора", а ряд других фактов и эпизодов заимствован из произведений "Трагикомические новеллы" П. Скаррона, "Занимательные истории" Г. Тальмана де Рео и т. д.; еще обильнее заимствования во втором и третьем романах трилогии15.
      Препарируя Куртиля, Дюма щедро использовал право писателя на художественный вымысел. Достаточно упомянуть, что его литературный персонаж попадает в Париж в 1625 г., в то время как Шарлю это удалось лишь в 30-е годы XVII в., а Пьеру и Жозефу - в 60-е. Но мы, конечно, имеем в виду только судьбу действующих лиц, ибо говорить об отсутствии в мушкетерских романах более важных явлений социального плана означает требовать от романтика-волюнтариста того, о чем тот даже не подозревал. В самом деле, тщетно стали бы мы искать в сочинениях Дюма хотя бы намека на исторические законы. На их месте царит господин Случай. Само собой разумеется, нелепо отрицать роль случайностей вообще, ибо они наполняют жизнь. Но тот факт, что сквозь сцепление случайностей пробивает себе дорогу подчиняющая их закономерность, Дюма никогда не сумел постичь даже отдаленно. На страницах его книг в качестве движущей силы истории превалирует то, что лежит на поверхности, - деньги и эмоции, преимущественно любовь. А когда любовь еще оседлает интригу, то она у него способна творить чудеса. Так что при всех блестящих достоинствах Дюма как писателя его исторические романы не столько "исторические", сколько "романы".
      В это суждение следует тем не менее внести одну поправку. Дюма мог все поставить с ног на голову, когда речь шла о масштабных классовых поединках, о "большой политике". Но он удивительно точен, описывая цвет мушкетерской накидки или форму шпажного эфеса. Правда, причина того объясняется не только его эрудицией. У Дюма имелось множество сотрудников, иногда известных, а порою безыменных, помогавших ему собирать материал и придавать собранному первоначальные контуры16. Почти все из своих 250 или более топ" литературных произведений Дюма-отец написал в содружестве, хотя главная их часть носит лишь его имя. Соавторы часто ссорились, особенно из-за финансовой стороны дела, но кооперацию прерывали не сразу. Как раз при работе над "Тремя мушкетерами" роль гида по старинным сочинениям, этим шкатулкам, набитым увлекательными эпизодами, взял на себя Огюст Маке.
      Маке был историографом национального быта, преподавателем лицея Карла Великого. Его статьи, разбросанные по различным периодическим изданиям и посвященные деталям повседневной жизни в прошлом, известны лишь узкому кругу специалистов. Они напоминают по содержанию сочинения русского ученого И. Е. Забелина17, а по стилю - А. К. Толстого с тою разницей, что калибр французского автора значительно мельче. Популярнее были пьесы и романы последнего. Не обладавший пылкой фантазией и сочным языком Дюма, Маке зато очень аккуратен и достоверен при описании старинной мебели, одежды, зданий, оружия, пищи и т. п. Дюма мог как угодно пререкаться с Маке, но абсолютно доверял ему, когда тот создавал материальный фон сочиненной автором интриги18. Кроме того, помогали Дюма подбирать материал еще и писатель Поль Мёрис и драматург Жюль Лакруа, консультировавшийся у своего брата, знаменитого библиографа-медиевиста Поля Лакруа. Вот почему литературный д'Артаньян одевался, ел, скакал и сражался точь-в-точь, как его реальный прототип. Так что здесь историкам не в чем упрекнуть Дюма.
      "Три мушкетера" были впервые опубликованы в 1844 г., "Двадцать лет спустя" - в 1845 г., "Виконт де Бражелон" - между 1848 и 1850 годами. Во вступлении к роману писатель рассказывает, что, найдя в библиотеке "Воспоминания г-на д'Артаньяна", он с интересом прочитал их и обратил внимание на загадочные псевдонимы трех мушкетеров - Атос, Портос, Арамис. Долго искал он разгадку, пока не наткнулся с помощью ученого мужа Полена Пари19 на рукопись "Памятная записка г-на графа де Ла Фер о некоторых событиях, случившихся во Франции в конце правления короля Людовика XIII и начале правления короля Людовика XIV". Этот граф расшифровывает три псевдонима, причем рукопись его столь интересна, что Дюма решил представить ее на общий суд20. Таким образом, хотя писатель и упомянул о труде Куртиля, но тут же отвлекающим маневром переключил внимание читателей на иной источник. Конечно, он придумал бы другой маскирующий ход, если бы знал, что подлинный Атос, олицетворявший у него графа де Ла Фер21, никак не мог написать что-либо о правлении Людовика XIV, ибо скончался после дуэли в том же 1643 г., когда умер Людовик XIII и когда "наш" д'Артаньян еще не стал даже мушкетером.
      Роман произвел фурор. Имя д'Артаньяна было у всех на устах. В кратчайший срок мещанский ажиотаж сделал четвертого мушкетера национальным героем и возвел его на пьедестал едва ли не рядом с Орлеанскою девой. Публике хотелось знать, где и когда фактически действовал ее кумир. И трилогия еще не подошла к концу, как любители исторической правды уже полезли в старинные хроники. Такой серьезный человек, как хранитель отдела печатных изданий Королевской библиотеки Эжен д'Орьяк, публикует двухтомную книгу22, с которой, собственно, и началось "артаньяноведение". Не обнаружив истоков компетентности Дюма, он тем не менее установил реальность бытия д'Артаньяна и переиздал записки Куртиля. Тут читатели стали забрасывать вопросами самого Дюма. Последний отмалчивался. Правда, в 1868 г. он в издававшемся им эфемерном журнале-мотыльке "Le D'Artagnan" поместил несколько попутных высказываний насчет происхождения своих героев, но не столько прояснил вопрос, сколько затемнил его.
      За дело взялись местные патриоты, особенно гасконские краеведы. Статья следовала за статьей. Постепенно они добились установки мушкетерам памятников и открытия мемориальных досок. Кроме того, был накоплен немалый фактический материал. В начале XX в. увидели свет исследования, в которых проблема ставилась достаточно широко. Подверглись изучению на базе разнообразных источников все персонажи трилогии, вместе и порознь. На этом пути специалисты добились ощутимых успехов. Так, Жан де Жоргэн проследил родословную и карьеру де Тревиля (фактически - Труавиль), а также установил, кого именовали Атосом, Портосом и Арамисом. Оказалось, что это вовсе не псевдонимы, как полагал Дюма, а подлинные имена трех человек, таких же гасконцев, как д'Артаньян. Атос - двоюродный племянник де Тревиля Арман де Силлег д'Атос д'Отвьель, потомок богатого буржуа, приобретшего дворянский титул за деньги. Портос - сын военного чиновника-протестанта Исаак де Порто. Арамис - сын квартирмейстера мушкетерской роты и двоюродный брат (или племянник) де Тревиля Анри д'Арамиц23.
      Фундаментальной была работа крупного архивиста и источниковеда Шарля Самарана24. Обобщив и подытожив уже накопленное наукой, он произвел, помимо того, самостоятельные изыскания, включая обследование сотен малоизвестных изданий за два века, и обстоятельно рассказал о месте рождения д'Артаньяна и его родственниках, его жизни в Париже, службе в гвардии и мушкетерах, домашнем быте, роли в борьбе между двумя министрами финансов - Кольбером и Фуке, взлете его военной звезды, деятельности на посту правителя г. Лилля и гибели во время второй голландской кампании французской армии. С тел пор ни один исследователь не сумел добавить к результатам, полученным Самара-ном, ничего сколько-нибудь ощутимого. Не сделала этого даже английская "Дюма-ассоциация", 2 - 4 раза в год выпускавшая особый журнал25.
      Советский читатель, не знакомый со специальной французской литературой, мог встретить в 1928 г. первое четкое, но беглое упоминание об эксплуатации Дюма-отцом записок Куртиля - в великолепном этюде А. А. Смирнова, касавшемся литературной техники Дюма26. Однако в ту пору у нас никто не сопоставлял детально романа и его текстового предшественника27. Так, еще и в 1941 г. Т. В. Вановская ошибочно полагала, что Дюма как фактограф - не более чем плагиатор, который "целиком" почерпнул материал из Куртиля, включая даже "самые мелкие детали"28. За последнее время в различных периодических изданиях начали появляться небольшие статьи, авторы которых достаточно вольно и обычно в сенсационном духе излагают вышеописанные сведения о Шарле д'Артаньяне, взятые к тому же преимущественно из вторых или даже третьих рук29. Советские историки почти не занимались этим сюжетом. Исключением является книга Е. Б. Черняка30, где вопрос освещен хотя и не очень подробно, но весьма квалифицированно. Немалый интерес вызывает в ней описание тайных заданий, которые Шарль получал от Мазарини.
      Что касается семейства де Бац - д'Артаньян в целом, то с XVI столетия и до XIX почти все его представители отличались едва ли не фанатической приверженностью к династии Бурбонов. Особенно "прославился" на этом поприще Жан де Бац, который в годы Французской буржуазной революции конца XVIII в. неоднократно учинял контрреволюционные заговоры с целью спасти от народного суда взятых под стражу Людовика XVI, Марию-Антуанетту и их приближенных, потом бежал в эмиграцию, вернулся при Консульстве, а после Реставрации был возведен за заслуги перед династией, как и многие его предки, в генеральское звание31.
      В заключение - еще два слова о Шарле. Стало уже тривиальностью, что когда заходит речь о самом известном герое романов Дюма, то литературоведы, как правило, употребляют эпитет "верная шпага". Действительно, Шарль д'Артаньян был в определенном смысле слова "верной шпагой", яростно защищая интересы феодального класса и его государства.
      Примечания
      1. См. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч. Т. 21, стр. 172.
      2. M. Bois, C. Durier. Les Hautes-Pyrenees, etude historique et geographique du departement. Tarbes. 1884.
      3. H. Polge. Auch et la Gascogne, le Gers en quatre jours. Toulouse. 1958.
      4. Генерал-майор назывался в ту пору "полевой маршал" (le marechal des camps), выше которого стоял генерал-лейтенант. Еще выше - маршал Франции, иначе маршал короля (R. -P. Daniel. Histoire de la milice francaise. Vol. II. P. 1721). Между прочим, герой Дюма, ставший лишь "полевым маршалом", то есть вторым снизу генералом (младшим считался бригадный), отнюдь не являлся маршалом в нашем понимании слова. Так что все подобные истолкования, встречающиеся и у Дюма, и у переводчиков его на русский язык, и v неспециалистов, ошибочны.
      5. P. Anselme. Histoire genealogique et chronologique de la maison royale de France. T. VII. P. 1733, p. 684.
      6. H. Leclercq. Histoire de la Regence pendant la minorite de Louis XV. Vol. 2. P. 1921.
      7. G. Sigaux. Preface au C de Sandras. Memoires de Monsieur d'Artagnan. Mayenne. 1965, p. 18.
      8. J.-M. Querard. La France litteraire. T. XI: A-Razy. P. 1854; В. М. Woodbridge. Gatien de Courtilz, sieur du Verger. P. 1925.
      9. "Memoires de M. d'Artagnan, capitaine-lieutenant de la premiere compagnie des mousquetaires du rois, contenant quantite de choses particulieres et secretes qui se sont passees sous le regne de Louis le Grand". Cologne. 1700.
      10. F.-A. Aubert de la Chesnays des Bois. Dictionnaire de la noblesse. Vol. II. P. 1785.
      11. Цит. по: G. Mongredien. La Vie quotidienne sous Louis XIV. P. 1948, p. 153.
      12. P. Brun. Savinien de Cyrano Bergerac. Gentilhomme parisien. L'Histoire et la legende. De Lebret a M. Rostand. P. 1909, p. 13. Знакомство д'Артаньяна и де Бержерака, в свою очередь, обросло легендами. Их использовали Поль Феваль-сын и Максимьян Лассэ, написавшие роман "Д'Артаньян против Сирано де Бержерака" (P. Feval-fils, M. Lassez. D'Artagnan contre Cyrano de Bergerac. P. 1925).
      13. A. Jal. Dictionnaire critique de biographie et d'histoire. P. 1872, pp. 70 - 73; Gerrard-Gailly. introduction a "Memoires de Charles de Batz-Castelmore Cornte d'Artagnan". P. 1928, passim. Or. Жаль приводит в своем словаре автограф д'Артаньяна, а Жерар-Гайи - его письма. Из них вытекает, что бравый мушкетер был не ахти каким грамотеем: царапал, как кура лапой, орфографию же считал, вероятно, предрассудком.
      14. Ничего не ведая о Ронэ, писатель решил заменить его, использовав еще один любопытный труд Куртиля - "Воспоминания г-на графа де Рошфора" (в оригинале имя и титул последнего даны под инициалами: "Memoires de M.l.C.d.R.". Cologne. 1687). Между прочим, они гораздо известнее "Воспоминаний г-на д'Артаньяна" и только за первые полвека своего существования выдержали 11 изданий. Знатоки западноевропейской литературы XVII в. вообще считают их лучшим творением Куртиля (W. Fuger. Die Entstehung des historischen Romans aus der fiktiven Biographie in Frankreich und England. Munchen. 1963, S. 26).
      15. См.: А. А. Смирнов. Александр Дюма и его исторические романы. Вступительная статья к кн: А. Дюма. Три мушкетера. Л. 1928, стр. XIX; А. Моруа. Три Дюма. М. 1962, стр. 204 - 206.
      16. Е. de Mirecourt. Fabrique de romans: Maison Alexandre Dumas et compagnie. P. 1845.
      17. В частности, его двухтомные труды "Домашний быт русского народа в XVI и XVII ст." (М. 1862 - 1869) и "История русской жизни с древнейших времен" (М. 1876 - 1879).
      18. G. Simon. Histoire d'une collaboration: Alexandre Dumas et Auguste Maquet. Documents inedits. P. 1919.
      19. Алексис-Полен Пари - член Академии надписей, преподаватель средневековой литературы в Коллеж де Франс (G. Paris. Notice sur Paulin Paris. Extrait de Г "Histoire litterairet; de France", t. XXIX. P. 1885).
      20. A. Dumas. Les trois mousquetaires. Vol. 1 R. 1844, pp. I-II, VII-IX.
      21. Ла Фер - кантональная столица в Ланском округе департамента Эн. Замок и дворец в ней были построены феодальными сеньорами Куси, потом переходили из рук в руки, а в период гугенотских войн ими завладели лигёры. После взятия селения в 1596 г. войсками Генриха IV дворец и замок принадлежали государству. Никаких графов де Ла Фер в роду Атоса никогда не существовало (см.: "La Grande Encyclopedie". T. 17. P. 1886, pp. 269 - 270).
      22. Е. d'Auriac. D'Artagnan, capitaine-lieutenant des mousquetaires. Vol. 1 - 2. P. 1847 (мы пользовались вторым, однотомным изданием: Р. 1888).
      23. J. de Jaurgain. Troisvilles, d'Artagnan et les Trois Mousquetaires, etude bio-graphique et heraldique. Nouv. ed. P. 1910, pp. 230 - 250.
      24. Ch. Samaran. D'Artagnan, capitaine des mousquetaires du rois. Histoire veridique d'un heros de roman. P. 1912 (мы пользовались аутентичным изданием: Р, 1939),
      25. Нам известны первые 11 его выпусков, пришедшиеся на 1955 - 1959 годы: "The Dumasian". Keyghley (Yorks).
      26. А. А. Смирнов. Указ. соч., стр. XIX.
      27. См., например, Ю. Данилин. Торговый дом А. Дюма и К°. "Новый мир", 1930, N 2, стр. 243.
      28. Т. В. Вановская. Исторические романы Александра Дюма. "Ученые записки" Ленинградского университета, серия филологических наук, 1941, вып. 8, стр. 136. Позднее это мнение постепенно стало меняться (см., например, послесловие М. Трескунова к книге: А. Дюма. Три мушкетера. М. 1959; Б. Бродский, Л. Лазебникова. Подлинная история серого мушкетера Шарля д'Артаньяна. "Наука и жизнь", 1964, N 10).
      29. Ср. анонимную заметку "Три мушкетера и д'Артаньян - кто они?". "Юность", 1960, N 1, стр. 100 - 101; В. Квитко. Памяти д'Артаньяна. "Неделя", 1976, N 27, стр. 7.
      30. Е. Б. Черняк. Приговор веков. М. 1971, стр. 171 -173. Пользуемся случаем, чтобы выразить автору искреннюю благодарность за полученную от него полезную информацию. Некоторые хронологические и иные расхождения между его очерком к нашей заметкой объясняются, по-видимому, тем, что мы пользовались разными источниками, и каждый считает свои более надежными. Такие несовпадения пока неизбежны, поскольку в биографии д'Артаньяна еще много темных мест.
      31. См. о нем: L. G. Lenotre. Un conspirateur royaliste pendant la Terreur: le baron de Batz (1792 - 95) d'apres des documents inedits. P. 1896.
    • Тарле Е. В. Михаил Илларионович Кутузов - полководец и дипломат
      By Saygo
      Тарле Е. В. Михаил Илларионович Кутузов - полководец и дипломат // Вопросы истории. - 1952. - № 3. - C. 34-82.
      Анализ громадной, очень сложной исторической фигуры Кутузова иной раз тонет в пёстрой массе фактов, рисующих войну 1812 г. в целом. Фигура Кутузова при этом если и не скрадывается вовсе, то иногда бледнеет, черты его как бы расплываются. Кутузов был русским героем, великим патриотом, великим полководцем, что известно всем, и великим дипломатом, что известно далеко не всем.
      Выявление громадных личных заслуг Кутузова затруднялось прежде всего тем, что долгое время, до известных указаний И. В. Сталина, вся война 1812 г., с момента отхода русской армии от Бородина до прихода в Тарутино, а затем вплоть до вступления её в Вильно в декабре 1812 г., не рассматривалась как осуществление глубокого плана Кутузова - плана подготовки, а затем реализации непрерывавшегося контрнаступления, приведшего к полному разложению и конечному уничтожению наполеоновской армии.
      Теперь историческая заслуга Кутузова, который против воли царя, против воли даже части своего штаба, отметая клеветнические выпады вмешивавшихся в его дела иностранцев вроде Вильсона, Вольцогена, Винценгероде, провёл и осуществил свою идею, вырисовывается особенно отчётливо. Ценные новые материалы, а главное, имеющие громадное руководящее значение опубликованные в 1947 г. указания И. В. Сталина1 побудили советских историков, занимающихся 1812 годом, приступить к выявлению своих недочётов и ошибок, пропусков и неточностей, к пересмотру сложившихся прежде мнений о стратегии Кутузова, о значении его контрнаступления, о Тарутине, Малоярославце, Красном, а также о начале заграничного похода 1813 г., о котором у нас знают очень мало, в чём виновна почти вся литература о 1812 г., в том числе и моя старая книга, где этому походу посвящено лишь очень немного беглых замечаний. Между тем первые четыре месяца 1813 г. немало дают для характеристики стратегии Кутузова и показывают, как контрнаступление перешло в прямое наступление с точно поставленной целью уничтожения агрессора и в дальнейшем - низвержения наполеоновской грандиозной хищнической "мировой монархии".
      В подготовляемой мною новой книге "Нашествие 1812 года и разгром Наполеона в России" я надеюсь воспользоваться как новыми, так и более обстоятельно некоторыми старыми материалами и, более подробно рассказав о том, что вытекает само собой из новой концепции книги, дать читателю нечто более законченное и правильное, чем удалось дать в старой книге2.
      Эта новая работа даёт мне возможность и возлагает на меня обязанность вновь заняться 1812 годом, исправить, а главное, сильно пополнить работу и попытаться представить советскому читателю историю гибели наполеоновской армии в свете новых данных и на основе существеннейших методологических указаний, исходящих от того стратега, который сам привёл, на глазах нашего поколения, армии Советского Союза к величайшей в мировой истории победе.
      Я надеюсь со временем, в связи с выходом в свет II тома моей трилогии ("Русский народ в борьбе против агрессоров в XVIII-XX веках"), опубликовать очерк о том, как "показан", а точнее, как замаскирован истинный образ великого полководца Кутузова в литературе Западной Европы и Америки. Туда прежде всего войдёт разбор работ немецких историков, немало потрудившихся над фальсификацией истории 1812 г. вообще, а Кутузова в частности: Ганса Дельбрюка, Иорка фон Вартенберга, Бернгарди, а особенно сбивших многих с толку своим авторитетом "очевидцев" - Клаузевица и Толя, англичанина Роберта Вильсона, шпионившего за Кутузовым одновременно за счёт и в пользу английского посла Кэткарта и императора Александра, Рюстова (о" критикует Кутузова в войне 1805 г. и даёт ему авансом общую оценку), Рота фон Шрекенштейна ("Роль кавалерии в битве под Бородином") и т. д.
      Отдельно я даю разбор показаний французских участников и летописцев похода: Коленкура, Сегюра, Жомини, историков Шамбре, Тьера, новейшего автора Луи Мадлена и др., - причём отмечаю, что некоторые из них (например, основоположник "наполеоновской легенды" Адольф Тьер) фантазируют о сражениях 1812 г. больше, чем даже официальные "Бюллетени великой армии", хотя последние дали совсем недостижимые, казалось бы, образцы (вспомним бюллетень о выходе Наполеона из Москвы: "Великая армия, разбив русских, идет в Вильну" и пр.). Англичане (кроме упомянутого памфлета Вильсона) мало писали о 1812 годе и писали чисто фактические очерки, а когда пускались в оценки, то ограничивались краткими голословными презрительными или "снисходительными" отзывами. В частности, о Кутузове и его стратегии они вообще никакого представления не имеют. В последнее время стали появляться и американские работы, которыми я и заканчиваю в подготовляемой статье свой обзор "сказаний иностранцев о 1812 г.", как можно было бы по-старинному назвать подавляющее большинство этих иногда прямо диковинных повествований.
      В громадной новой (1946-го и последующих годов) "Британской энциклопедии" читаем о Кутузове следующее: "Он дал сражение при Бородине и потерпел поражение, но не решительное". А дальше: "Осторожное преследование противника старым генералом вызывало много критики". Вот и всё. Эта оценка, особенно её лаконизм, живо напоминает классические полторы строки о Суворове в одном из прежних изданий Малого Энциклопедического словаря Лярусса: "Суворов, Александр. 1730 - 1800. Русский генерал, разбитый генералом Массена". Когда и где? Об этом осторожно не упоминается по весьма понятной причине. Это - всё, что французам полагается знать об Александре Суворове. Не менее обстоятельно сказано и о Кутузове: "Кутузов, Михаил, русский генерал, побежденный при Москве. 1745 - 1813"3. Вот и всё. К этому следует прибавить и примечательный отзыв о Кутузове, принадлежащий акад. Луи Мадлену, написавшему в 1934 г. во вступительной статье к изданию писем Наполеона к Марии-Луизе, что после Бородина Кутузов "имел бесстыдство (eut impudence) не считать себя побежденным".
      Следует отметить одно очень любопытное наблюдение. Иностранные историки, пишущие о 1812 г. в России, меньше и реже пускают в ход метод опорочивания, злостной и недобросовестной критики, чем метод полного замалчивания. Приведу типичный случай. Берём четырёхтомную новейшую "Историю военного искусства в рамках политической истории", написанную проф. Гансом Дельбрюком. Раскрываем четвёртый, увесистый, посвященный XIX в. том, особенно главу "Стратегия Наполеона". Ищем в очень хорошо составленном указателе фамилию Кутузова, но не находим её вовсе. О 1812 годе на стр. 386 читаем: "Настоящую проблему наполеоновской стратегии представляет кампания 1812 года. Наполеон разбил русских под Бородином, взял Москву, был вынужден отступить и во время отступления потерял почти всю свою армию". Оказывается, будь на месте Наполеона тайный советник проф. Г. Дельбрюк, России пришёл бы конец: "Не лучше ли поступил бы Наполеон, если бы в 1812 г. он обратился к стратегии измора и повел бы войну по методу Фридриха?"4.
      И, собственно, больше ничего о 1812 годе не говорится, а Кутузов даже не упомянут. Но обо всём этом будет сказано более подробно в особом очерке. Там же я коснусь как старой русской литературы, так и советской, вышедшей в самое последнее время (в 1950 - 1951 гг.) и уже учитывающей указания И. В. Сталина.
      В 1948 г. я приступил к работе над значительной, очень своевременной темой "Русский народ в борьбе против агрессоров в XVIII-XX веках". Первый том этой работы посвящен шведскому нашествию и разгрому Карла XII, второй том, над которым я работаю в настоящее время, - нашествию 1812 г. и разгрому Наполеона в России, третий том будет посвящен нашествию и разгрому немецко-фашистских войск и полному разгрому гитлеровской Германии.
      В этой общей связи я и рассматриваю сейчас нашествие 1812 года. В моей новой книге о 1812 годе я подробно анализирую то, что дают документы о боях под Тарутином, Малоярославцем, Красным, и пытаюсь выяснить, какое место они занимают в той цепи активных (и победоносных) военных действий, какой является от начала до конца контрнаступление Кутузова.
      Отмечу некоторые моменты, наиболее существенно отличающие: подготовляемую мною книгу от той, которая писалась в 1937 г. и была впервые издана в 1938 году. Во-первых, гораздо более обстоятельно будет показано разорение и сожжение французами Смоленска и общий жестокий характер нашествия как до Смоленска, так и особенно от Смоленска до Бородина, от Бородина до Москвы, от Москвы до Вязьмы, беспощадное, истинно варварское разорение, причинённое агрессором, грабившим, опустошавшим, сжигавшим города, сёла, деревни на всей постепенно занимаемой им территории.
      Во-вторых, деятельность Кутузова будет показана в тесной связи с его общей программой нанесения основного тяжкого удара неприятельской армии на путях к Москве. После Бородина и отступления к Москве и за Москву, к Тарутину, Кутузов поставил целью воссоздание регулярной военной силы, необходимой для начала систематического и непрерывного контрнаступления. Тут будет рассмотрена организаторская деятельность Кутузова и его штаба в Тарутине (что не было сделано в старой книге); наконец, будет дан анализ сражений под Тарутином, Малоярославцем, Вязьмой, Красным, Березиной и выявлено их значение как последовательных звеньев осуществления развивавшегося кутузовского плана контрнаступления, реализация которого и привела к уничтожающему разгрому армии агрессора. При описании партизанской войны в новой книге будет подробно показано, что партизанские действия были лишь большой, очень существенной поддержкой действий регулярной армии, но вовсе не главным средством и орудием, сокрушившим неприятеля, потому что решающая роль принадлежала регулярной армии, - другими словами, будет исправлена неточность, а потому и ошибочность формулировки, данной в старой книге, в главе о "народной войне".
      Гораздо больше места будет уделено характеристике стратегии и тактики Кутузова в течение всей войны и в ходе отдельных боевых столкновений, что не было сделано в должной степени в старой книге. Новая книга, которая по размерам будет почти вдвое больше старой, даст читателю более обширный материал и вообще облегчит автору исправление замеченных неточностей, недочётов и неполноты в изложении. Особая большая глава будет посвящена походу 1813 г. до момента смерти Кутузова, о чём у меня в старой книге сказано лишь совсем бегло, а у большинства авторов научно-популярных книг о 1812 годе, замечу кстати, вообще ровно ничего не сказано.
      В новой книге историческая роль Кутузова будет выявлена и охарактеризована по возможности полно. При той концепции планов и действий Кутузова, которую впервые с необычайной точностью и яркостью высказал товарищ Сталин в 1947 г. и которую подсказывают и вполне подтверждают документы, совершенно немыслимо продолжать поддерживать теорию "золотого моста", которая долго всерьёз приписывалась Кутузову со слов враждебного к нему английского бригадира Вильсона. Конечно, этой ошибке не будет места в труде, связывающем Бородино и контрнаступление общей мыслью главнокомандующего о полном уничтожении армии агрессора в России. Изображать контрнаступление в отрыве от Бородина - это значит впадать в глубокую ошибку. В действительности именно Бородино, а затем Тарутино сделали возможным переход в контрнаступление и полный успех глубокого замысла Кутузова.
      Наконец, хотя и в старом издании я решительно нигде не приписываю ни голоду, ни морозу значения факторов, определивших исход гигантской борьбы, а говорю лишь о роли этих факторов в деле ускорения гибели французов, но ясно, что если у некоторых читателей могло возникнуть подобное недоразумение, - значит, необходимо будет более точно и подробно изложить свою мысль. Я формулирую её теперь так: стратегия Кутузова привела к Бородину и создала затем глубоко задуманное и необычайно оперативно проведённое контрнаступление, "загубившее Наполеона". А геройское поведение регулярной армии при всех боевых схватках с неприятелем, деятельная помощь партизан, народный характер всей войны, глубоко проникшее в народ сознание полной справедливости этой войны - всё это, в свою очередь, послужило несокрушимым оплотом для возникновения, развития и победоносного завершения гениальной стратегической комбинации Кутузова.
      ***
      В предлагаемой статье я хочу поделиться с читателем тем, как мне представляется сейчас не только роль Кутузова в Отечественной войне 1812 г., но и главные этапы всего его жизненного пути до принесшего ему бессмертие 1812 года. Это лишь самая краткая схема того, что будет дано в большой работе.
      Ум и воинская доблесть Кутузова были признаны и товарищами и начальством уже в первые годы его военной службы, которую он начал 19 лет. Он воевал в войсках Румянцева, под Ларгой, под Кагулом, и тогда уже своей неслыханной храбростью заставил о себе говорить. Он первым бросался в атаку и последним прекращал преследование неприятеля.
      В конце первой турецкой войны он был опасно ранен и лишь каким-то чудом (так считали и русские и немецкие врачи, лечившие его) отделался только потерей глаза5. Екатерина велела отправить его на казённый счёт для лечения за границу. Эта довольно длительная поездка сыграла свою роль в его жизни. Кутузов с жадностью набросился на чтение и очень пополнил своё образование. Вернувшись в Россию, он явился к императрице благодарить её. И тут Екатерина дала ему необычайно подходившее к его природным способностям поручение: она отправила его в Крым в помощь Суворову, который исполнял тогда не очень свойственное ему дело: вёл дипломатические переговоры с крымскими татарами.
      Нужно было поддержать Шагин-Гирея против Девлет-Гирея и дипломатически довершить утверждение русского владычества в Крыму. Суворов, откровенно говоривший, что он дипломатией заниматься не любит, сейчас же предоставил Кутузову все эти щекотливые политические дела, которые тот выполнил в совершенстве. Тут впервые Кутузов обнаружил такое умение обходиться с людьми, разгадывать их намерения, бороться против интриг противника, не доводя спора до кровавой развязки, и, главное, достигать полного успеха, оставаясь с противником лично в самых "дружелюбных" отношениях, что Суворов был от него в восторге.
      В течение нескольких лет, вплоть до присоединения Крыма и конца происходивших там волнений, Кутузов был причастен к политическому освоению Крыма. Соединение в Кутузове безудержной, часто просто безумной храбрости с качествами осторожного, сдержанного, внешне обаятельного, тонкого дипломата было замечено Екатериной. Когда она в 1787 г. была в Крыму, Кутузов - тогда уже генерал - показал ей такие опыты верховой езды, что императрица публично сделала ему суровый выговор: "Вы должны беречь себя, запрещаю вам ездить на бешеных лошадях и никогда вам не прощу, если услышу, что вы не исполняете моего приказания". Но выговор подействовал мало. 18 августа 1788 г. под Очаковом Кутузов, помчавшийся на неприятеля, опередил своих солдат. Австрийский генерал, принц де Линь, известил об этом императора Иосифа в таких выражениях: "Вчера опять прострелили голову Кутузову. Думаю, что сегодня или завтра умрет". Рана была страшная и, главное, почти в том же месте, где и в первый раз, но Кутузов снова избежал смерти. Едва оправившись, через три с половиной месяца Кутузов уже участвовал в штурме и взятии Очакова6 и не пропустил ни одного большого боя в 1789 - 1790 годах. Конечно, он принял непосредственное личное участие и в штурме Измаила. Под Измаилом Кутузов командовал шестой колонной левого крыла штурмующей армии. Преодолев "весь жестокий огонь картечных и ружейных выстрелов", эта колонна, "скоро спустясь в ров, взошла по лестницам на вал, несмотря на все трудности, и овладела бастионом; достойный и храбрый генерал-майор и кавалер Голенищев-Кутузов мужеством своим был примером подчиненным и сражался с неприятелем". Приняв участие в этом рукопашном бою, Кутузов вызвал из резервов Херсонский полк, отбил неприятеля, и его колонна с двумя другими, за ней последовавшими, "положили основание победы".
      Суворов так кончает донесение о Кутузове: "Генерал-майор и кавалер Голевищев-Кутузов оказал новые опыты искусства и храбрости своей, преодолев под "сильным огнем неприятеля все трудности, взлез на вал, овладел бастионом и, когда превосходный неприятель принудил его остановиться, он, служа примером мужества, удержал место, превозмог сильного неприятеля, утвердился в крепости и продолжал потом поражать врагов"7.
      В своём донесении Суворов не сообщает о том, что когда Кутузов остановился и был тесним турками, то он послал просить у главнокомандующего подкреплений, а тот никаких подкреплений не прислал, но велел объявить Кутузову, что назначает его комендантом Измаила. Главнокомандующий знал наперёд, что Кутузов и без подкреплений ворвётся со своей колонной в город.
      После Измаила Кутузов участвовал с отличием и в польской войне. Ему уже было в то время около 50 лет. Однако ни разу ему не давали вполне самостоятельного поста, где бы он в самом деле мог полностью показать свои силы. Екатерина, впрочем, уже не упускала Кутузова из виду, и 25 октября 1792 г. он неожиданно был назначен посланником в Константинополь. По дороге в Константинополь, умышленно не очень спеша прибыть к месту назначения, Кутузов зорко наблюдал турецкое население, собирал различные справки о народе и усмотрел в нём вовсе не воинственность, которой пугали турецкие власти, а, "напротив, теплое желание к миру"8.
      26 сентября 1793 г., то есть через 11 месяцев после рескрипта 25 октября 1792 г. о назначении его посланником, Кутузов въехал в Константинополь. В звании посланника Кутузов пробыл до указа Екатерины от 30 ноября 1793 г. о передаче всех дел посольства новому посланнику, В. П. Кочубею. Фактически Кутузов покинул Константинополь только в марте 1794 года.
      Задачи его дипломатической миссии в Константинополе были ограниченны, но нелегки. Необходимо было предупредить заключение союза между Францией и Турцией и устранить этим опасность проникновения французского флота в Чёрное море. Одновременно нужно было собрать сведения о славянских и греческих подданных Турции, а главное, обеспечить сохранение мира с турками. Все эти цели были достигнуты в течение его фактического пребывания в турецкой столице (от сентября 1793 г. до марта 1794 г.).
      После константинопольской миссии наступил некоторый перерыв в военной карьере и дипломатической деятельности Кутузова. Он побывал на ответственных должностях: был казанским и вятским генерал-губернатором, командующим сухопутными войсками, командующим флотилией в Финляндии, а в 1798 г. ездил в Берлин в помощь князю Репнину, который был послан ликвидировать или хотя бы ослабить опасные для России последствия сепаратного мира Пруссии с Францией. Он, собственно, сделал за Репнина всю требовавшуюся дипломатическую работу и достиг некоторых немаловажных результатов: союза с Францией Пруссия не заключила. Павел так ему доверял, что 14 декабря 1800 г. назначил его на важный пост: Кутузов должен был командовать украинской, брестской и днестровской "инспекциями" в случае войны против Австрии. Но Павла не стало; при Александре политическое положение постепенно стало меняться, и столь же значительно изменилось служебное положение Кутузова. Александр, сначала назначивший Кутузова петербургским военным губернатором, вдруг совершенно неожиданно 29 августа 1802 г. уволил его от этой должности, и Кутузов 3 года просидел в деревне, вдали от дел. Заметим, что царь не взлюбил его уже тогда, вопреки ложному взгляду, будто опала постигла Кутузова только после Аустерлица. Но, как увидим, в карьере Кутузова при Александре I в довольно правильном порядке чередовались опалы, когда Кутузова отстраняли от дел или давали ему иногда всё же значительные гражданские должности, а затем столь же неожиданно призывали на самый высокий военный пост. Александр мог не любить Кутузова, но он нуждался в уме и таланте Кутузова и в его репутации в армии, где его считали прямым наследником Суворова.
      В 1805 г. началась война третьей коалиции против Наполеона, и в деревню к Кутузову был послан экстренный курьер от царя. Кутузову предложили быть главнокомандующим на решающем участке фронта против французской армии, состоявшей под начальством самого Наполеона.
      Если из всех ведённых Кутузовым войн была война, которая могла бы назваться ярким образчиком преступного вмешательства двух коронованных бездарностей в распоряжения высокоталантливого стратега, вмешательства бесцеремонного, настойчивого и предельно вредоносного, то это была война 1805 г., война третьей коалиции против Наполеона, которую Александр I и Франц I, совершенно не считаясь с прямыми указаниями и планами Кутузова, позорно проиграли. Молниеносным манёвром окружив и взяв в плен в Ульме едва ли не лучшую армию, когда-либо имевшуюся до той поры у австрийцев, Наполеон тотчас же приступил к действиям против Кутузова. Кутузов знал (и доносил Александру), что у Наполеона после Ульма руки совершенно свободны и что у него втрое больше войск9. Единственным средством избегнуть ульмской катастрофы было поспешно уйти на восток, к Вене, а если понадобится, то и за Вену. Но, по мнению Франца, к которому всецело присоединился Александр, Кутузов со своими солдатами должен был любой ценой защищать Вену. К счастью, Кутузов не исполнял бессмысленных и гибельных советов, если только ему представлялась эта возможность, то есть если отсутствовал в данный момент высочайший советник.
      Кутузов вышел из отчаянного положения. Во-первых, он, совершенно неожиданно для Наполеона, оказал наступающей армии крутой отпор: разбил передовой корпус Наполеона пои Амштеттене, и пока маршал Мортье оправлялся, стал на его пути у Кремса и здесь уже нанёс Мортье очень сильный удар. Наполеон, находясь на другом берегу Дуная, не успел оказать помощь Мортье. Поражение французов было полным. Но опасность не миновала. Наполеон без боя взял Вену и вновь погнался за Кутузовым. Никогда русская армия не была так близка к опасности подвергнуться разгрому или капитуляции, как в этот момент. Но русскими командовал не ульмский Макк, а измаильский Кутузов, под командованием которого находился измаильский Багратион. За Кутузовым гнался Мюрат, которому нужно было каким угодно способом задержать, хоть на самое короткое время, русских, чтобы они не успели присоединиться к стоявшей в Ольмюце русской армии. Мюрат затеял мнимые переговоры о мире.
      Но мало быть лихим кавалерийским генералом и рубакой, чтобы обмануть Кутузова. Кутузов с первого же момента разгадал хитрость Мюрата и, сейчас же согласившись на "переговоры", сам ещё более ускорил движение своей армии к востоку, на Ольмюц. Кутузов, конечно, понимал, что через день - другой французы догадаются, что никаких переговоров нет и не будет, и нападут на русских. Но он знал, кому он поручил тяжкое дело служить заслоном от напиравшей французской армии. Между Голлабруном и Шенгоабеном уже стоял Багратион. У Багратиона был корпус в 6 тыс. человек, у Мюрата - в 4, если не в 5 раз больше, и Багратион целый день задерживал яростно дравшегося неприятеля, и хотя положил немало своих, но и немало французов и ушёл, не тревожимый ими. Кутузов за это время отошёл уже к Ольмюцу, за ним поспел туда же и Багратион.
      Вот тут-то в полной мере и выявились преступная игра против Кутузова и истинно вредительская роль Александра и другого божьей милостью произведшего себя в полководцы монарха - Франца.
      Ни в чём так ярко не сказывалась богатейшая и разносторонняя одарённость Кутузова, как в умении не только ясно разбираться в общей политической обстановке, в которой ему приходилось вести войну, но и подчинять общей политической цели все иные стратегические и тактические соображения. В этом была не слабость Кутузова, которую в нём хотели видеть как открытые враги, так и жалившие в пяту тайные завистники. В этом была, напротив, его могучая сила.
      Достаточно вспомнить именно эту трагедию 1805 г. - аустерлицкую кампанию. Ведь когда открылись военные действия и когда, несмотря на все ласковые уговоры, а затем и довольно прозрачные угрозы, несмотря на всю пошлую комедию клятвы в вечной русско-прусской дружбе над гробом Фридриха Великого, так часто и так больно битого русскими войсками, Фридрих-Вильгельм III всё-таки отказался вступить немедленно в коалицию, то Александр I, и его тогдашний министр Адам Чарторыйский, и тупоумный от рождения Франц I посмотрели на это как на несколько досадную дипломатическую неудачу, но и только. А Кутузов, как это тотчас же вполне выяснилось по всем его действиям, усмотрел в этом угрозу проигрыша всей кампании. Он тогда знал и высказывал это неоднократно, что без немедленного присоединения прусской армии к коалиции союзникам остался единственный разумный выход: отступить в Рудные горы, перезимовать там в безопасности и затянуть войну, то есть сделать именно то, чего боялся Наполеон.
      При возобновлении военных действий весной обстоятельства могли либо остаться без существенных перемен, либо стать лучше, если бы за это время Пруссия решилась наконец покончить с колебаниями и войти в коалицию. Но уж, во всяком случае, решение Кутузова было предпочтительней, чем решение отважиться немедленно идти на Наполеона, что означало бы идти почти на верную катастрофу. Дипломатическая чуткость Кутузова заставляла его верить, что при затяжке войны Пруссия может наконец сообразить, насколько ей выгоднее вступить в коалицию, чем сохранять гибельный для неё нейтралитет.
      Почему же всё-таки сражение было дано, несмотря на все увещания Кутузова? Да прежде всего потому, что оппоненты Кутузова на военных совещаниях в Ольмюце - Александр I, фаворит царя, самонадеянный вертопрах Пётр Долгоруков, бездарный военный австрийский теоретик Вейротер - страдали той опаснейшей болезнью, которая называется недооценкой сил и способностей противника. Наполеон в. течение нескольких дней в конце ноября 1805 г. выбивался из сил, чтобы внушить союзникам впечатление, будто он имеет истощённую в предшествующих боях армию и поэтому оробел и всячески избегает решающего столкновения. Вейротер глубокомысленно изрекал, что нужно делать то, что противник считает нежелательным. А посему, получив столь авторитетную поддержку от представителя западноевропейской военной науки, Александр уже окончательно уверовал, что здесь, на Моравских полях, ему суждено пожать свои первые военные лавры. Один только Кутузов не соглашался с этими фанфаронами и разъяснял им, что Наполеон явно ломает комедию, что он нисколько не трусит и если в самом деле чего-нибудь боится, то только отступления союзной армии в горы и затяжки войны.
      Но усилия Кутузова удержать союзную армию от сражения не помогли. Сражение было дано, и последовал полный разгром союзной армии Под Аустерлицем 2 декабря 1805 года.
      Именно после Аустерлица ненависть Александра I к Кутузову неизмеримо возросла. Царь не мог не понимать, конечно, что все страшные усилия как его самого, так и окружавших его придворных прихлебателей свалить вину за поражение на Кутузова остаются тщетными, потому что Кутузов нисколько не расположен был принимать на себя тяжкий грех и вину за бесполезную гибель тысяч людей и ужасающее поражение. А русские после Суворова к поражениям не привыкли. Но вместе с тем подле царя не было ни одного военного человека, который мог бы сравниться с Кутузовым своим умом и стратегическим талантом. Не было прежде всего человека с таким громадным и прочным авторитетом в армии, как Кутузов.
      Разумеется, современники понимали - и это не могло не быть особенно неприятно Александру I, - что и без того большой военный престиж Кутузова ещё возрос после Аустерлица, потому что решительно всем и в России и в Европе, сколько-нибудь интересовавшимся происходившей дипломатической и военной борьбой коалиции против Наполеона, было совершенно точно известно, что аустерлицкая катастрофа произошла исключительно оттого, что возобладал нелепый план Вейротера и что Александр преступно пренебрёг советами Кутузова, не посчитаться с которыми он не имел никакого права, не только морального, но и формального, потому что официальным главнокомандующим союзной армии в роковую аустерлицкую годину был именно Кутузов. Но, конечно, австрийцы были более всех виновны в катастрофе10.
      После Аустерлица Кутузов был в полной опале, и только чтобы неприятель не мог усмотреть в этой опале признания поражения, бывший главнокомандующий был всё-таки казначеи (в октябре 1806 г.) киевским военным губернатором. Друзья Кутузова были оскорблены за него. Это им казалось хуже полной отставки.
      Но недолго пришлось ему губернаторствовать. В 1806 - 1807 гг. во время очень тяжёлой войны с Наполеоном, когда после полного разгрома Пруссии Наполеон одержал победу под Фридландом и добился невыгодного для России Тильзитского мира, Александр на горьком опыте убедился, что без Кутузова ему не обойтись. И Кутузова, забытого во время войны 1806 - 1807 гг. с французами, вызвали из Киева, чтобы он поправил дела в другой войне, которую Россия продолжала вести и после Тильзита, - в войне против Турции.
      ***
      Начавшаяся ещё в 1806 г. война России против Турции оказалась войной трудной и мало успешной. За это время России пришлось пережить тяжёлое положение, создавшееся в 1806 г. после Аустерлица, когда Россия не заключила мира с Наполеоном и осталась без союзников, а затем в конце 1806 г. опять должна была начать военные действия, ознаменовавшиеся большими битвами (Пултуск, Прейсиш-Эйлау, Фридланд) и кончившиеся Тильзитом. Турки мира не заключали", надеясь на открытую, а после Тильзита на тайную помощь новоявленного "союзника" России - Наполеона.
      Положение было сложное. Главнокомандующий Дунайской армией Прозоровский решительно ничего не мог поделать и с беспокойством ждал с начала весны наступления турок. Война с Турцией затягивалась, и, как всегда в затруднительных случаях, обратились за помощью к Кутузову, и он из киевского губернатора превратился в помощника главнокомандующего Дунайской армией, а фактически в преемника Прозоровского. В Яссах весной 1808 г. Кутузов встретился с посланником Наполеона генералом Себастиани, ехавшим в Константинополь. Кутузов очаровал французского генерала и, опираясь на "союзные" тогдашние отношения России и Франции, успел получить подтверждение серьёзнейшей дипломатической тайны, которая, впрочем, для Кутузова не была  новостью, - что Наполеон ведёт в Константинополе двойную игру и вопреки тильзитским обещаниям, данным России, не оставит Турцию без помощи.
      Кутузов очень скоро поссорился с Прозоровским, бездарным полководцем, который вопреки советам Кутузова дал большой бой с целью овладеть Браиловом и проиграл его. После этого обозлённый не на себя, а на Кутузова Прозоровский постарался отделаться от Кутузова, и Александр, всегда с полной готовностью внимавший всякой клевете на Кутузова, удалил его с Дуная и назначил литовским военным губернатором. Характерно, что, прощаясь с Кутузовым, солдаты плакали.
      Но они простились с ним сравнительно ненадолго. Неудачи на Дунае продолжались, и снова пришлось просить Кутузова поправить дело. 15 марта 1811 г. Кутузов был назначен главнокомандующим Дунайской армией. Положение было трудное, вконец испорченное его непосредственным предшественником, графом Н. М. Каменским, который оказался ещё хуже смещённого перед этим Прозоровского.
      Военные критики, писавшие историю войны на Дунае, единогласно сходятся на том, что яркий стратегический талант Кутузова именно в этой кампании развернулся во всю ширь. У него было меньше 46 тыс. человек, у турок - больше 70 тысяч. Долго и старательно готовился Кутузов к нападению на главные силы турок. Он должен был при этом учитывать изменившееся положение в Европе. Наполеон уже не был только ненадёжным союзником, каким он был в 1808 году. Теперь, в 1811 г., это уже определённо был враг, готовый не сегодня-завтра сбросить маску. После долгих приготовлений и переговоров, искусно ведённых с целью выиграть время, Кутузов 22 июня 1811 г. нанёс турецкому визирю снова под Рущуком тяжкое поражение. Положение русских войск стало лучше, но всё-таки продолжало оставаться ещё критическим. Турки, подстрекаемые французским посланником Себастиани, намеревались воевать и воевать. Только мир с Турцией мог освободить Дунайскую армию для предстоявшей войны с Наполеоном, а после умышленно грубой сцены, устроенной Наполеоном послу Куракину 15 августа 1811 г., уже никаких сомнений в близости войны ни у кого в Европе не оставалось.
      И вот тут-то Кутузову удалось то, что при подобных условиях никогда и никому не удавалось и что, безусловно, ставит Кутузова в первый ряд людей, прославленных в истории дипломатического искусства. На протяжении всей истории императорской России, безусловно, не было дипломата более талантливого, чем Кутузов. То, что сделал Кутузов весной 1812 г. после долгих и труднейших переговоров, было бы не под силу даже наиболее выдающемуся профессиональному дипломату, вроде, например, А. М. Горчакова, не говоря уже об Александре I, дипломате-дилетанте. "Теперь коллежский он асессор по части иностранных дел" - таким скромным чином наградил царя А. С. Пушкин.
      Наполеон располагал в Турции хорошо поставленным дипломатическим и военным шпионажем и тратил на эту организацию большие суммы. Он не раз высказывал мнение, что когда нанимаешь хорошего шпиона, то нечего с ним торговаться о вознаграждении. У Кутузова з Молдавии в этом отношении в распоряжении не было ничего, что можно было бы серьёзно сравнивать со средствами, отпускавшимися Наполеоном на это дело. Однако точные факты говорят о том, что Кутузов гораздо лучше, чем Наполеон, знал обстановку, в которой ему приходилось воевать на Дунае11. Никогда не совершал Кутузов таких поистине чудовищных ошибок в своих расчётах, какие делал французский император, который совершенно серьёзно надеялся на то, что стотысячная армия турок (!) не только победоносно отбросит Кутузова от Дуная, от Днестра, от верховьев Днепра, но и приблизится к Западной Двине и здесь вступит в состав его армии. Документов от военных осведомителей поступало в распоряжение Кутузова гораздо меньше, чем их поступало в распоряжение Наполеона, но читать-то их и разбираться в них Кутузов умел гораздо лучше.
      За 5 лет, прошедших от начала русско-турецкой войны, несмотря на частичные успехи русских, принудить турок к миру всё-таки не удалось. Но то, что не удалось всем его предшественникам, начиная от Михельсона и кончая Каменским, удалось Кутузову.
      Его план был таков. Война будет кончена и может быть кончена, но только после полной победы над большой армией великого "верховного" визиря. У визиря Ахмет-бея было около 75 тыс. человек: в Шумле - 50 тыс. и близ Софии - 25 тыс.; у Кутузова в молдавской армии - немногим более 46 тыс. человек. Турки начали переговоры, но Кутузов понимал очень хорошо, что дело идёт лишь об оттяжке военных действий. Шантажируя Кутузова, визирь и Гамид-эффенди очень рассчитывали на уступчивость русских ввиду близости войны России с Наполеоном и требовали, чтобы границей между Россией и Турцией была река Днестр. Ответом Кутузова был, как сказано, большой бой под Рушуком, увенчанный полной победой русских войск 22 июня 1811 года. Вслед за тем Кутузов приказал, покидая Рущук, взорвать укрепления. Но турки ещё продолжали войну. Кутузов умышленно позволил им переправиться через Дунай. "Пусть переправляются, только перешло бы их на наш берег поболее", - сказал Кутузов, по свидетельству его сподвижника и затем историка Михайловского-Данилевского. Кутузов осадил лагерь визиря, и осаждённые, узнав, что русские пока, не снимая осады, взяли Туртукай и Силистрию (10 и 11 октября), сообразили, что им грозит полное истребление, если они не сдадутся. Визирь тайком бежал из своего лагеря и начал переговоры. А 26 ноября 1811 г. остатки умирающей от голода турецкой армии сдались русским.
      Наполеон не знал меры своему негодованию. "Поймите вы этих собак, этих болванов турок! У них есть дарование быть битыми. Кто мог ожидать и предвидеть такие глупости?" - так кричал вне себя французский император. Он не предвидел тогда, что пройдёт всего несколько месяцев, и тот же Кутузов истребит "великую армию", которая будет состоять под водительством кое-кого посильнее великого визиря...
      И тотчас же, выполнив с полнейшим успехом военную часть своей программы, Кутузов-дипломат довершил дело, начатое Кутузовым-полководцем.
      Переговоры, открывшиеся в середине октября, как и следовало ожидать, непомерно затянулись. Ведь именно возможно большая затяжка переговоров о мире и была главным шансом турок на смягчение русских условий. Наполеон делал решительно всё от него зависящее, чтобы убедить султана не подписывать мирных условий, потому что не сегодня-завтра французы нагрянут на Россию и русские пойдут на все уступки, лишь бы освободить молдавскую армию. Прошёл октябрь, ноябрь, декабрь, а мирные переговоры оставались на точке замерзания. Турки предлагали в качестве русско-турецкой границы уже, правда, не Днестр, а Прут, но Кутузов и об этом не желал слышать.
      Из Петербурга шли проекты произвести демонстрацию против Константинополя, и 16 февраля 1812 г. Александр даже подписал рескрипт Кутузову о том, что, по его мнению, следует "произвесть сильный удар под стенами Царяграда совокупно морскими и сухопутными силами". Из этого проекта, впрочем, ничего не вышло. Кутузов считал более реальным тревожить турок небольшими сухопутными экспедициями.
      Наступила весна, которая осложнила положение. Во-первых, вспыхнула местами в Турции чума, а, во-вторых, наполеоновские армии стали постепенно уже проходить на территорию между Одером и Вислой. Царь уже шёл на то, чтобы согласиться признать Прут границей, но требовал, чтобы Кутузов настоял на подписании союзного договора между Турцией и Россией. Кутузов знал, что на это турки не пойдут, но он убедил турецких уполномоченных, что для Турции наступил момент, когда решается для них вопрос жизни или смерти: если турки не подпишут немедленно мира с Россией, то Наполеон в случае его успехов в России все равно обратится против Турецкой империи и при заключении мира с Александром получит от России согласие на занятие Турции. Если же Наполеон предложит России примирение, то, естественно, Турция будет разделена между Россией и Францией. На турок эта аргументация очень сильно подействовала, и они уже соглашались признать границей Прут до слияния его с Дунаем и чтобы дальше граница шла по левому берегу Дуная до впадения в Чёрное море. Однако Кутузов решил до конца использовать настроение турок и потребовал, чтобы турки уступили России на вечные времена Бессарабию с крепостями Измаилом, Бендерами, Хотином, Килией и Аккерманом. В Азии границы оставались, как были до войны, но по секретной статье Россия удерживала все закавказские земли, добровольно к ней присоединившиеся, а также полосу побережья в 40 километров. Таким образом, замечательный дипломат, каким всегда был Кутузов, не только освобождал молдавскую армию для предстоящей войны с Наполеоном, но и приобретал для России обширную и богатую территорию.
      Кутузов пустил в ход все усилия своего громадного ума и дипломатической тонкости. Ему удалось уверить турок, что война между Наполеоном и Россией вовсе ещё окончательно не решена, но что если Турция вовремя не примирится с Россией, то Наполеон опять возобновит с Александром дружеские отношения, и тогда оба императора разделят Турцию пополам.
      И то, что впоследствии в Европе определяли как дипломатический "парадокс", свершилось. 16 мая 1812 г., после длившихся долгие месяцы переговоров, мир в Бухаресте был заключён: Россия не только освобождала для войны против Наполеона всю свою Дунайскую армию, но сверх того она получала от Турции в вечное владение всю Бессарабию. Но и это не всё: Россия фактически получала почти весь морской берег от устьев Риона до Анапы.
      Узнав о том, что турки 16 (28) мая 181? г. подписали в Бухаресте мирный договор, Наполеон окончательно истощил словарь французских ругательств. Он понять не мог, как удалось Кутузову склонить султана на такой неслыханно выгодный для русских мир в самый опасный для России момент, когда именно им, а не туркам было совершенно необходимо спешить с окончанием войны.
      Таков был первый по времени удар, который нанёс Наполеону Кутузов-дипломат почти за три с половиной месяца до того, как ему на Бородинском поле нанёс второй удар Кутузов-стратег.
      *
      Одна из наиболее укоренившихся исторических фальсификаций, созданных французской историографией, начиная с 20-томной истории консульства и империи Тьера и кончая 14-томной историей Луи Мадлена12, выходящей в последние годы и ещё не оконченной в 1951 г., заключается в утверждении, что ещё в 1810 и даже в 1811 г. мир между Россией и Францией мог бы быть сохранён, если бы Александр воздержался от протеста по поводу захвата Наполеоном герцогства Ольденбургского и если бы он дал требуемые заверения касательно точного соблюдения континентальной блокады. Эту фальсификацию могут принять лишь те, кто, подобно французским шовинистически настроенным историкам и следующим за ними немецким, итальянским, английским и американским авторам, абсолютно не желает видеть бросающуюся в глаза действительность. А действительность заключается в том, что наполеоновская прямая политическая агрессия против России, в сущности, началась значительно ранее 12 (24) июня 1812 г., когда император дал знак о переходе своего авангарда, по мостам через Неман на восточный берег реки.
      С 1810 г. под разными предлогами и вовсе без всяких предлогов, не давая никому никаких объяснений и только сообщая запуганной Европе о случившемся факте, Наполеон присоединял одну за другой территории, отделявшие громадную французскую империю от русской границы. Сегодня ганзейские города Гамбург, Бремен и Любек с их территориями; завтра немецкие земли к северо-востоку от захваченного ранее королевства Вестфальского; послезавтра герцогство Ольденбургское. Формы и предлоги захвата были разные, но с точки зрения очевидной и прямой угрозы для безопасности России реальный результат был один: французская армия неуклонно подвигалась к русской границе. Низвергались государства, захватывались укрепления, ликвидировались водные преграды - за Рейном Эльба, за Эльбой Одер, за Одером Висла.
      Впоследствии князь Вяземский, вспоминая об этом времени, говаривал, что тот, кто не жил в эти годы невозбранного владычества Наполеона над Европой, не мог вполне представить, как трудно и тревожно жилось в России в те годы, о которых друг его, А. С. Пушкин, писал: "Гроза двенадцатого года еще спала, еще Наполеон не испытал великого народа, еще грозил и колебался он".
      Кутузов яснее, чем кто-либо, представлял себе опасность, угрожавшую русскому народу. И когда ему пришлось в это критическое, предгрозовое время вести войну на Дунае, высокий талант стратега позволил ему последовательно разрешать один за другим те вопросы, перед которыми в течение 6 лет становились в тупик все его предшественники, а широта его политического кругозора охватывала не только Дунай, но и Неман, и Вислу, и Днестр. Он распознал не только вполне уже выясненного врага - Наполеона, но и не вполне ещё выяснившихся "друзей", вроде Франца австрийского, короля прусского Фридриха-Вильгельма III, лорда Ливерпуля и Кэстльри.
      Впоследствии Наполеон говорил, что если бы он предвидел, как поведут себя турки в Бухаресте и шведы в Стокгольме, то он не выступил бы против России в 1812 году. Но теперь было поздно каяться.
      Война грянула. Неприятель вошёл в Смоленск и двинулся оттуда прямо на Москву. Волнение в народе, беспокойство и раздражение в дворянстве, нелепое поведение потерявшей голову Марии Фёдоровны и царедворцев, бредивших эвакуацией Петербурга, - всё это в течение первых дней августа 1812 г. сеяло тревогу, которая возрастала всё больше и больше. Отовсюду шёл один и тот же несмолкаемый крик: "Кутузова!"
      "Оправдываясь" перед своей сестрой, Екатериной Павловной, которая точно так же не понимала Кутузова, не любила и не ценила его, как и её брат, Александр писал, что он "противился" назначению Кутузова, но вынужден был уступить напору общественного мнения и "остановить свой выбор на том, на кого указывал общий глас"13.
      О том, что творилось в народе, в армии при одном только слухе о назначении Кутузова, а потом при его прибытии в армию, у нас есть много известий. Неточно и неуместно было бы употреблять в данном случае слово "популярность". Несокрушимая вера людей, глубоко потрясённых грозной опасностью, в то, что внезапно явился спаситель, - вот как можно назвать это чувство, непреодолимо овладевшее народной массой. "Говорят, что народ встречает его повсюду с неизъяснимым восторгом. Все жители городов выходят навстречу, отпрягают лошадей, везут на себе карету; древние старцы заставляют внуков лобызать стопы его; матери выносят грудных младенцев, падают на колени и подымают их к небу! Весь народ называет его спасителем"14.
      8 августа 1812 г. Александр принуждён был подписать указ о назначении Кутузова главнокомандующим российских армий, действующих против неприятеля, на чём повелительно настаивало общее мнение армии и народа. А ровно через 6 дней, 14 августа, остановившись на станции Яжембицы по дороге в действующую армию, Кутузов написал П. В. Чичагову, главному командиру Дунайской армии, необыкновенно характерное для Кутузова письмо. Это письмо - одно из замечательных свидетельств всей широты орлиного кругозора и всегдашней тесной связи между стратегическим планом и действиями этого полководца, каким бы фронтом, главным или второстепенным, он ни командовал. Кутузов писал Чичагову, что неприятель уже около Дорогобужа, и делал отсюда прямой вывод: "Из сих обстоятельств вы легко усмотреть изволите, что невозможно ныне думать об.., каких-либо диверсиях, но все то, что мы имеем, кроме первой и второй армии, должно бы действовать на правый фланг неприятеля, дабы тем единственно остановить его стремление. Чем долее будут переменяться обстоятельства в таком роде, как они были по ныне, тем сближение Дунайской армии с главными силами делается нужнее"15 . Но ведь все усилия Кутузова в апреле и все условия заключённого Кутузовым 16 мая 1812 г. мира и клонились к тому, чтобы тот, кому суждена грозная встреча с Наполеоном, имел право и возможность рассчитывать на Дунайскую армию! Письмо Чичагову вместе с тем обличает беспокойство: как бы этот всегда снедаемый честолюбием и завистью человек не вздумал пустить освобождённую Кутузовым Дунайскую армию на какие-либо рискованные, а главное, ненужные авантюры против Шварценберга. Стратег Кутузов твёрдо знал, что Дунайская армия скорее сможет влиться в состав русских войск, действующих между Дорогобужем и Можайском, чем Шварценберг - дойти до армии Наполеона. А дипломат Кутузов предвидел, что хотя "союз" Наполеона со своим тестем был выгоден французскому императору тем, что заставит Александра отвлечь на юго-запад часть русских сил, но что фактически никакой реальной роли ни в каких боевых столкновениях австрийцы играть не будут.
      Вот почему Кутузову нужна была, и притом как можно скорее. Дунайская армия на его левом фланге, на который, как он предвидел ещё за несколько дней до прибытия на театр военных действий, непременно будет направлен самый страшный удар правого фланга Наполеона.
      Приближался момент, когда главнокомандующий должен был удостовериться, что царский любимец Чичагов ни малейшего внимания не обратит на просьбу своего предшественника по командованию Дунайской армией и что если можно ждать сколько-нибудь существенной помощи и увеличения численного состава защищавшей московскую дорогу армии, то почти исключительно от московского и смоленского ополчений.
      Как бы мы ни старались дать здесь лишь самую сжатую, самую общую характеристику полководческих достижений Кутузова, но, говоря о Бородине, мы допустили бы совсем непозволительное упущение, если бы не обратили внимания читателя на следующее. На авансцене истории в этот грозный момент стояли друг против друга два противника, оба отдававшие себе отчёт в неимоверном значении того, что поставлено на карту. Оба делали все усилия, чтобы в решающий момент получить численное превосходство. Но один из них - Наполеон, которому достаточно приказать, чтобы всё, что зависит от людской воли, было немедленно и беспрекословно исполнено. А другой - Кутузов, которого, правда, царь "всемилостивейше" назначил якобы неограниченным повелителем и распорядителем всех действующих против Наполеона русских вооружённых сил, оказывался на каждом шагу скованным, затруднённым и стеснённым именно в этом гнетуще важном вопросе о численности армии. Он требует, чтобы ему как можно скорее дали новоформируемые полки, и получает от Александра следующее: "Касательно упоминаемого вами распоряжения о присоединении от князя Лобанова-Ростовского новоформируемых полков, я нахожу оное к исполнению невозможным".
      Кутузов знал, что, кроме двух армий, Багратиона и Барклая, которые поступили под его личное непосредственное командование 19 августа в Царёве Займище, у него имеются ещё три армии: Тормасова. Чичагова и Витгенштейна, - которые формально обязаны ему повиноваться столь же беспрекословно и безотлагательно, как, например, повиновались Наполеону его маршалы. Да, формально, но не фактически. Кутузов знал, что повелевать ими может и будет царь, а он сам может не приказывать им, но только увещевать и уговаривать, чтобы они поскорее шли к нему спасать Москву и Россию. Вот что он пишет Тормасову: "Вы согласиться со мной изволите, что в настоящие критические для России минуты, тогда как неприятель находится в сердце России, в предмет действий ваших не может уже входить защишение и сохранение отдаленных наших Польских провинций". Этот призыв остался гласом вопиющего в пустыне: армию Тормасова соединили с армией Чичагова и отдали под начальство Чичагова. Чичагову Кутузов писал: "Прибыв в армию, я нашел неприятеля в сердце древней России, так сказать под Москвою. Настоящий мой предмет есть спасение Москвы самой, а потому не имею нужды изъяснять, что сохранение некоторых отдаленных польских провинций ни в какое сравнение с спасением древной столицы Москвы и самих внутренних губерний не входит".
      Чичагов и не подумал немедленно откликнуться на призыв. Интереснее всего вышло с третьей (из этих бывших "на отлёте" от главных кутузовских сил) армией - Витгенштейна. "Данного Кутузовым графу Витгенштейну повеления в делах не отыскалось", - деликатно замечает решительно ни в чём и никогда не укоряющий Александра Михайловский-Данилевский16.
      Нужна была бородинская победа, нужно было победоносное, истребляющее французскую армию непрерывное контрнаступление с четырёхдневным ужасающим разгромом лучших наполеоновских корпусов под Красным, нужен был гигантски возросший авторитет первого и уж совсем бесспорного победителя Наполеона, чтобы Кутузов получил фактическую возможность взять под свою властную руку все без исключения "западные" русские войска и чтобы Александр убедился, что он уже не может вполне свободно мешать Чичагову и Витгенштейну выполнять повеления главнокомандующего. Тормасов, лишившись командования своей (3-й обсервационной) армией, прибыл в главную квартиру и доблестно служил и помогал Кутузову.
      Путы, препятствия, западни и интриги всякого рода, бесцеремонное, дерзкое вмешательство царя в военные распоряжения, поощрявшееся сверху непослушание генералов - всё это превозмогли две могучие силы: беспредельная вера народа и армии в Кутузова и несравненные дарования этого истинного корифея русской стратегии и тактики. Русская армия отходила на восток, но она отходила с боями, нанося противнику тяжёлые потери. Армия Наполеона таяла, "...из 600 тысяч войск, отправившихся в поход на Россию, Наполеон довёл до Бородино едва 130 - 140 тысяч войск"17.
      Но до лучезарных дней полного торжества армии пришлось пережить ещё очень много: нужно было простоять долгий августовский день по колена в крови на Бородинском поле, шагать прочь от столицы, оглядываясь на далёкую пылающую Москву, нужно было в самых суровых условиях в долгом контрнаступлении провожать незваных гостей штыком и пулей.
      Цифровые показания, дающиеся в материалах Военно-учёного архива ("Отечественная война 1812 г.", т. XVI. Боевые действия в 1812 г., N 129), таковы: "В сей день российская армия имела под ружьем: линейного войска с артиллериею 95 тысяч, казаков - 7 тыс., московского ополчения - 7 тыс. и смоленского - 3 тыс. Всего под ружьем 112 тысяч человек". При этой армии было 640 артиллерийских орудий. У Наполеона числилось в день Бородина войска с артиллерией более 185 тысяч. Но как молодая гвардия (20 тыс. человек), так и старая гвардия с её кавалерией (10 тыс. человек) находились всё время в резерве и в сражении непосредственно участия не принимали.
      Во французских источниках признают, что непосредственное участие в бою, если даже совсем не считать старую и молодую гвардию, с французской стороны принимало около 135 - 140 тыс. человек.
      Следует заметить, что сам Кутузов в своём первом же донесении царю после прибытия в Царёво Займище считал, что у Наполеона не то, что 185 тыс., но даже и 165 тыс. быть не могло, а численность русской армии в этот момент он исчислял в 95734 человека. Но уже за несколько дней, прошедших от Царёва Займища до Бородина, к русской армии присоединились из резервного корпуса Милорадовича 15589 человек и ещё "собранных из разных мест 2.000 человек", так что русская армия возросла до 113323 человек. Сверх того, как извещал Александр Кутузова, должно было прибыть ещё около 7 тыс. человек.
      Фактически, однако, готовых к бою, вполне обученных вооружённых регулярных сил у Кутузова под Бородином некоторые исследователи считают, едва ли точно, не 120, а в лучшем случае около 105 тыс. человек, если совсем не принимать во внимание в этом подсчёте ополченцев и вспомнить, что казачий отряд в 7 тыс. человек вовсе не был введён в бой. Но ополченцы 1812 г. показали себя людьми, боеспособность которых оказалась выше всяких похвал.
      Когда ещё слабо обученные ополченцы подошли, то в непосредственном распоряжении Кутузова оказалось до 120 тыс., а по некоторым, правда, не очень убедительным, подсчётам, даже несколько больше. Документы вообще расходятся в показаниях. Конечно, Кутузов отдавал себе полный отчёт в невозможности приравнивать ополченцев к регулярным войскам. Но всё-таки ни главнокомандующий, ни Дохтуров, ни Коновницын вовсе не снимали со счетов это наспех собранное ополчение. Под Бородином, под Малоярославцем, под Красным в течение всего контрнаступления, поскольку, по крайней мере, речь идёт о личном мужестве, самоотвержении, выносливости, ополченцы старались не уступать регулярным войскам.
      Русских ополченцев 12-го года успел оценить и враг. После кровопролитнейших боёв у Малоярославца, указывая угрюмо молчавшему Наполеону на устланное телами французских гренадеров поле битвы, маршал Бессьер убедил Наполеона в полной невозможности атаковать Кутузова на занятой им позиции: "И против каких врагов мы сражаемся? Разве вы не видели, государь, вчерашнего поля битвы? Разве не заметили, с какой яростью русские рекруты, еле вооруженные, едва одетые, шли там на смерть?" А в обороне Малоярославца именно ополченцы играли значительную роль. Маршалл Бессьер был убит в боях 1813 года.
      Война 1812 г. не походила ни на одну из тех войн, которые до тех пор приходилось вести русскому народу с начала XVIII столетия. Даже во время похода Карла XII сознание опасности для России не было и не могло быть таким острым и широко распространённым во всех слоях народа, как в 1812 году.
      Мы будем дальше говорить о контрнаступлении Кутузова, окончательно сокрушившем наполеоновское нашествие, а сейчас отметим тот любопытный, небывалый до тех пор факт, что ещё до Бородина, когда громадные силы неприятеля неудержимым потоком шли к Шевардину, русские предпринимали одно за другим очень удачные нападения на отбившиеся отряды французов, истребляли фуражиров и, что самое удивительное, умудрялись в эти дни общего отступления русской армии брать пленных.
      За четыре дня до Бородина, в Гжатске, Наполеон оставил непререкаемое документальное свидетельство, что он жестоко встревожен этими постоянными нападениями. Вот что приказал он разослать по армии своему начальнику штаба, маршалу Бертье: "Напишите генералам, командующим корпусами армии, что мы ежедневно теряем много людей вследствие недостаточного порядка в способе добывания провианта. Необходимо, чтобы они согласовали" с начальниками разных частей меры, которые нужно принять, чтобы положить предел положению вещей, угрожающему армии гибелью. Число пленных, которых забирает неприятель, простирается до нескольких сотен ежедневно; нужно под страхом самых суровых наказаний запретить солдатам удаляться". Наполеон приказал, отправляя людей на фуражировку, "давать им достаточную охрану против казаков и крестьян"18.
      Уже эти действия арьергарда Коновницына, откуда и выходили в тот момент партии смельчаков, приводивших в смущение Наполеона, показывали Кутузову, что с такой армией можно надеяться на успех, в самых трудных положениях.
      Кутузов не сомневался, что предстоящее сражение будет стоить французской армии почти стольких же потерь, сколько и русской. На самом деле после сражения оказалось, что французы потеряли гораздо больше. Тем не менее решение Кутузова осталось непоколебимым, и нового сражения перед Москвой он не дал.
      Как можем мы теперь с полной уверенностью определять основные цели Кутузова? До войны 1812 г., в тех войнах, в которых Кутузову приходилось брать на себя роль и ответственность главнокомандующего, он решительно никогда не ставил перед собой слишком широких конечных целей. В 1805 г. никогда не говорил он о разгроме Наполеона, о вторжении во Францию, о взятии Парижа - то есть о всём том, о чём мечтали легкомысленные царедворцы в ставке императоров Александра I и Франца I. Или, например, в 1811 г. он вовсе не собирался брать Константинополь. Но теперь, в 1812 г., положение было иным. Основная цель повелительно ставилась всеми условиями войны: закончить войну истреблением армии агрессора. Трагизм всех губительных для французов ошибок и просчётов Наполеона заключался в том, что он не понял, до какой степени полное уничтожение его полчищ является для Кутузова не максимальной, а минимальной программой и что всё грандиозное здание всеевропейского владычества Наполеона, основанное на военном деспотизме и державшееся военной диктатурой, заколеблется после гибели его армии в России. И уже тогда может стать исполнимой в более или менее близком будущем и другая ("максимальная") программа: именно уничтожение его колоссальной хищнической империи.
      Программа нанесения тяжёлого удара армии врага, с которой Кутузов, не высказывая её в речах, явился в Царёво Займище, начала осуществляться в первой своей части у Шевардина и под Бородином. Несмотря на то, что уже кровавое побоище под Прейсиш-Эйлау 8 февраля 1807 г. показало Наполеону, что русский солдат несравним с солдатом какой бы то ни было другой армии, шевардинский бой поразил его, когда на вопрос, сколько взято пленных после длившихся целый день кровопролитных схваток, он .получил ответ: "Никаких пленных нет, русские в плен не сдаются, ваше величество".
      А Бородино на другой день после Шевардина затмило все сражения наполеоновской долгой эпопеи: оно вывело из строя почти половину французской армии.
      Вся диспозиция Кутузова была составлена так, что французы могли овладеть сначала багратионовыми флешами, а затем Курганной высотой, защищавшейся батареей Раевского, лишь ценою совсем неслыханных жертв. Но дело было не только в том, что к этим основным потерям прибавились ещё новые потери в разных иных пунктах великой битвы; дело было не только в том, что около 58 тыс. французов остались на поле боя и между ними 47 лучших генералов Наполеона, - дело было в том, что уцелевшие около 80 тыс. французских солдат совсем уже не походили по духу и настроению на тех, кто подошёл к Бородинскому полю. Уверенность в непобедимости императора пошатнулась, а ведь эта уверенность до этого дня никогда не покидала наполеоновскую армию - ни в Египте, ни в Сирии, ни в Италии, ни в Австрии, ни в Пруссии и нигде вообще. Не только безграничная отвага русских людей, отразивших 8 штурмов у багратионовых флешей и несколько подобных же штурмов у батареи Раевского, изумила видавших виды наполеоновских гренадеров, но они не могли забыть и постоянно потом вспоминали момент незнакомого им до того чувства паники, охватившей их, когда внезапно, повинуясь никем не предвиденному - ни неприятелем, ни даже русским штабом - приказу Кутузова, Платов с казачьей конницей и Первый кавалерийский корпус Уварова неудержимым порывом налетели на глубокие тылы Наполеона. Сражение окончилось, и Наполеон первым отошёл от места грандиозного побоища.
      Первая цель Кутузова была достигнута: у Наполеона осталось около половины его армии. В Москву он вошёл, имея, по подсчёту Вильсона, 82 тыс. человек. Отныне для Кутузова были обеспечены долгие недели, когда, отойдя в глубь страны, можно было численно усилить кадры, подкормить людей и лошадей и восполнить бородинские потери. А главный, основной стратегический успех Кутузова при Бородине и заключался в том, что страшные потери французов сделали возможным пополнение, снабжение, реорганизацию русской армии, которую главнокомандующий затем и двинул в грозное, сокрушившее Наполеона контрнаступление.
      Наполеон не потому не напал на Кутузова при отступлении русской армии от Бородина к Москве, что считал войну уже выигранной и не хотел попусту терять людей, а потому, что он опасался второго Бородина, так же как опасался его впоследствии, после сожжения Малоярославца. Действия Наполеона определяла также уверенность в том, что после занятия Москвы будет близок мир. Но, повторяем, не следует забывать того, что, можно сказать, на глазах у Наполеона русская армия, увозя с собой несколько сот уцелевших пушек, отступала в полнейшем порядке, сохраняя дисциплину и боевую готовность. Этот факт произвёл большое впечатление на маршала Даву и на весь французский генералитет.
      Кутузов мог надеяться, что если бы Наполеон вздумал внезапно напасть на отступавшую русскую армию, то опять было бы "дело адское", как фельдмаршал выразился о шевардинском бое в своём письме от 25 августа к жене, Екатерине Ильиничне.
      Наполеон допускал успех французов в возможном новом сражении под Москвой, очень для него важном и желательном, однако отступил перед риском предприятия. Это был новый (отнюдь не первый) признак, что французская армия была уже совсем не та, какой она была, когда Кутузов, идя из Царёва Займища, остановился около Колоцкого монастыря и заставил Наполеона принять сражение там и тогда, когда и где это признал выгодным сам Кутузов.
      В значительной степени не только непосредственный, но и конечный стратегический успех замышленного удара, который Кутузов хотел перед Бородином нанести Наполеону на путях движения французской армии к Москве, зависел от правильного разрешения проблемы: кому раньше удастся восполнить те серьёзные потери, которые, безусловно, обе армии понесут в предстоящем генеральном сражении? Успеют ли прибыть к Наполеону подкрепления из его тылов раньше, чем у Кутузова после неизбежного страшного побоища снова будет в распоряжении такая вооружённая сила, как та, которая встретила его радостными кликами в Царёве Займище? Кутузов при решении этой жизненно важной задачи обнаружил в данном случае гораздо больший дар предвидения, чем его противник. Обе армии вышли из Бородинского боя ослабленными; но не только не одинаковы, а совершенно различны были их ближайшие судьбы: несмотря на подошедшее к Наполеону крупное подкрепление, пребывание в Москве с каждым днём продолжало ослаблять армию Наполеона, а в эти же решающие недели кипучая организаторская работа в Тарутинском лагере с каждым днём восстанавливала и умножала силы Кутузова. Мало того, во французской армии смотрели и не могли не смотреть на занятие Москвы как на прямое доказательство, что война приходит к концу и спасительный мир совсем близок, так что каждый день в Москве приносил постепенно усиливавшиеся беспокойство и разочарование. А в кутузовском лагере царила полная уверенность, что война ещё только начинается и что худшее осталось позади. Стратегические последствия русской бородинской победы сказались прежде всего в том, что наступление врага на Россию стало выдыхаться и остановилось без надежды на возобновление, потому что Тарутино и Малоярославец были прямым и неизбежным последствием Бородина. Твёрдое сохранение русских позиций к концу боевого дня было зловещим предвестием для агрессора. Бородино сделало возможным победоносный переход к контрнаступлению.
      В этих-то дальнейших последствиях сказывалось, что Бородино было не только имевшей капитальное значение стратегической, но и великой моральной победой русской армии, и очень плох тот историк, который способен это недооценивать. Неприятель после Бородина стал выдыхаться и постепенно подвигаться к гибели. Уже под Тарутином и под Малоярославцем Наполеон и его маршалы (прежде всего Бессьер) поняли, что бородинская смертельная схватка не кончена, а продолжается, хоть и с большим перерывом. Вскоре они увидели, что она будет продолжаться и усиливаться и дальше и что "перерывы" будут становиться всё короче, а после Красного совсем исчезнут и роздыха не будет вовсе. Имея перед собой противника, не знавшего тогда соперников в Европе, Кутузов доказал и до й после Бородина, что и с фактором времени также он умеет считаться гораздо лучше, чем Наполеон.
      Кутузов назвал в донесении царю позицию, на которой разразилась великая битва, лучшей, - конечно, из возможных в том положении, в каком он находился, раз он решил остановить дальнейшее отступление и дать немедленно бой.
      Позиция была выбрана, и уже на рассвете 22 августа Кутузов, объехав её, сделал распоряжение, которое Наполеоном предвидено не было: главнокомандующий решил ещё до генеральной битвы задержать явно накапливавшиеся неприятельские силы против русского левого фланга и использовать для этого холмы и пригорки у деревни Шевардино. 24 и 25 августа здесь происходил кровопролитный бой, в котором французы с большими потерями отбрасывались от выстроенного по непосредственной инициативе Кутузова 22 - 23 августа большого редута. Русские отошли от Шевардина по приказу, лишь когда оказалось уже бесполезным задерживать наступающего неприятеля и когда работы по укреплению Семёновского и Курганной высоты были почти закончены.
      Наполеон был раздражён и обеспокоен героической стойкостью шевардинской обороны и объявил, что если русские не сдаются, а предпочитают, чтобы их убивали, то их и должно убивать. Он вообще по мере приближения решающей битвы как будто утрачивал свою способность держать себя в руках. Так, он не воспрепятствовал варварскому сожжению и разгрому французской армией города Гжатска (который был совершенно цел до той поры) и вообще допускал такие (вредные прежде всего для французской армии) безобразия и неистовства, против чего ещё незадолго до того боролся, конечно, не из человеколюбия, которым никогда не грешил, а из прямого расчёта.
      Кутузов, следя с близкого расстояния за шевардинской операцией, предугадав, что Наполеон обрушится прежде всего на левый фланг, какие бы диверсионные действия он ни предпринимал в других местах, поручил защиту левого фланга, семёновских флешей и других укреплённых тут пунктов тому, на кого всегда возлагал наибольшие надежды, - Багратиону. И дорого достались флеши французам, когда безнадёжно тяжело раненного героя унесли с поля битвы.
      В течение всего боя Кутузов являлся в полном смысле слова мозгом русской армии. В течение всей борьбы за семёновские (багратионовы) флеши, потом за Курганную высоту, потом во время блестящего разгрома конницы Понятовского, наконец, при прекращении битвы к нему и от него мчались адъютанты, привозившие ему реляции и увозившие от него повеления.
      В борьбе за так называемую Курганную высоту ("батарея Раевского"), где уже после Семёновского сосредоточились все усилия боровшихся сторон, конечный "успех" французов тоже крайне близко походил на истребление лучших полков Наполеона, ещё уцелевших от повторных убийственных схваток у багратионовых флешей. Приказ Кутузова был категоричен: ещё за два дня до Бородина, 24 августа (в первый день борьбы у Шевардинского редута), главнокомандующий подписал свою памятную диспозицию к предстоящему сражению. "При сем случае, - писал Кутузов, - неизлишним почитаю представить гг. главнокомандующим, что резервы должны быть сберегаемы сколь можно долее, ибо тот генерал, который сохранит еще резерв, не побежден". В этих словах раскрывается не только Кутузов как генерал, который готов встретить в генеральном бою такого противника, как Наполеон, но и как вождь будущего контрнаступления, который хотя и пишет в этой диспозиции также и о том, как поступать "на случай неудачного дела", но твёрдо знает, что ив этом "случае" конечную "неудачу" потерпит не Россия, но напавший на неё агрессор и "резервы" сыграют ещё свою колоссальную роль.
      Ввиду клеветнических усилий иностранной историографии представить Бородино как победу Наполеона считаю нужным подчеркнуть следующее. Наполеон не только первый отступил от долины кровавого Побоища, но он отдал одновременный приказ отступать со всех пунктов, занятых французами с такими убийственными жертвами в течение дня: и от багратионовых флешей, и от курганной батареи. Раевского, и от села Бородина. Кто это решился сделать на глазах у своей армии, почти половина' которой лежала в крови и во прахе? Наполеон, для которого сохранение репутации непобедимости в глазах солдат было превыше всего. И когда он это сделал? За несколько часов до приказа Кутузова. Закревский, состоявший при Барклае де Толли, показывал впоследствии Михайловскому-Данилевскому письменное повеление Кутузова, отданное тотчас после битвы Барклаю: оставаться на поле боя и распоряжаться приготовлениями к битве "на завтрашний день". Только уже почти в середине ночи (после 11 часов) решение Кутузова изменилось. Явился Дохтуров. "Поди ко мне, мой герой, и обними меня. Чем может государь вознаградить тебя?"19. Но Дохтуров ушёл с Кутузовым в другую комнату и рассказал о потерях в багратионовской (бывшей "второй") армии, защищавшей флеши. Кутузов тогда только велел отступать. Ни одного француза уже давно не было ни на поле боя, ни в ближайших окрестностях.
      У нас есть неопровержимое свидетельство, исходящее от самого Наполеона, что Бородино вселило в него немалую тревогу, круто изменило все его ближайшие планы. Тотчас почти после битвы, сосчитав свои ужасающие потери, Наполеон отправил приказ маршалу Виктору идти немедленно в Смоленск, а оттуда на Москву. Вплоть до вступления в Москву Наполеон не знал, не даст ли Кутузов новой битвы. Он приказывал стягивать войска поближе к направлению Можайск - Москва. Успокаивая Виктора тем, что русские под Бородином "поражены в самое сердце", он всё-таки своими распоряжениями показывал маршалам и свите, что вовсе не уверен в успехе "второй" битвы под Москвой. Эта осторожность сменилась самоуверенностью и бахвальством, когда император удостоверился, что Москва покинута и что Кутузов отошёл довольно далеко. Но тут он впал в грубую ошибку, крайне преувеличив дальность расстояния между лагерем (где остановился Кутузов со своей армией) и Москвой. С этой иллюзией он довольно долго не желал расставаться.
      ***
      Русская армия приблизилась к деревне Фили. В жизни Кутузова наступил момент, тяжелее которого он не переживал никогда, ни раньше, ни позже.
      1 (13) сентября 1812 г. по приказу Кутузова собрались командующие крупными частями, генералы русской армии. Кутузов, потерявший в боях глаз, удивлявший своей храбростью самого Суворова, герой Измаила, мог, разумеется, презирать гнусные инсинуации своих врагов вроде нечистого на руку Беннигсена, укорявших, за спиной, конечно, старого главнокомандующего в недостатке смелости. Но ведь и такие преданные ему люди, как Дохтуров, Уваров, Коновницын, тоже высказывались за решение дать неприятелю новую битву. Кутузов, конечно, знал, что не только ненавидящий его царь воспользуется сдачей Москвы, чтобы свалить всю вину на Кутузова, но что и многие беззаветно ему верящие могут поколебаться. И для того, чтобы сказать слова, которые он произнёс к концу совещания, необходимо было мужество гораздо большее, чем стоять перед неприятельскими пулями и чем штурмовать Измаил: "Доколе будет существовать армия и находиться в состоянии противиться неприятелю, до тех пор сохраним надежду благополучно довершить войну, но когда уничтожится армия, погибнут Москва и Россия". До голосования дело не дошло. Кутузов встал и объявил: "Я приказываю отступление властью, данною мне государем и отечеством". Он сделал то, что считал своим священным долгом. Он приступил к осуществлению второй части своей зрело обдуманной программы: к уводу армии от Москвы.
      Только те, кто ничего не понимает в натуре этого русского героя, могут удивляться тому, что Кутузов в ночь на 2 сентября, последнюю ночь перед оставлением Москвы неприятелю, не спал и обнаруживал признаки тяжёлого волнения и страдания. Адъютанты слышали ночью плач. На роенном совете он сказал: "Вы боитесь отступления через Москву, а я смотрю на это как на провидение, ибо это спасает армию. Наполеон, как бурный поток, который мы еще не можем остановить. Москва будет губкой, которая его всосет"20. В этих словах он не развил всей своей глубокой, плодотворной, спасительной мысли о грозном контрнаступлении, которое низринет агрессора с его армией в пропасть. И хотя он твёрдо знал, что настоящая война между Россией и агрессором - такая война, которая логически должна окончиться военным поражением и политической гибелью Наполеона, - еще только начинается, он, русский патриот, прекрасно понимая стратегическую, политическую, моральную необходимость того, что он только что сделал в Филях, мучился и не мог сразу привыкнуть к мысли о потере Москвы.
      2 сентября русская армия прошла через Москву и стала от неё удаляться в восточном направлении - по рязанской (сначала) дороге.
      ***
      Здесь, в специально посвященной общей характеристике Кутузова работе, пока достаточно сказать о московском пожаре лишь несколько слов.
      Что историческая, моральная, политическая ответственность за пожар и конечный варварский разгром Москвы лежит полностью на Наполеоне и ни на ком другом, в этом, конечно, нет и не может быть сомнения. Грандиозный пожар Москвы, несколько спутавший карты Наполеона тотчас после вступления французской армии в Москву, не был тогда, в начале сентября, им организован, потому что в тот момент это было ему невыгодно. Но все знали, что в октябре, перед уходом, он совершенно умышленно, в виде отместки, окончательно разорял город и не желал оставить в нём камня на камне. Современники были долго под впечатлением ужасающего вида Москвы, потрясшего их, когда они вернулись в старую столицу. Вот что пишет Дмитрий Трощенский Кутузову 10 декабря 1812 г.: "Горестно жалеете вы, что не могли отстоять первопрестольного города нашего. Конечно, несказанно жаль, но что может бороться против судьбы? и льзя ли предположить, чтобы враг, пощадивший толико столиц, готовятся хладнокровно излить на Москву всю ярость свою?"21.
      Он пишет, уже зная о планомерных поджогах, учинённых французской армией при её уходе в середине октября с прямого разрешения Наполеона, собиравшегося взорвать Кремль и уже приступившего к выполнению этого намерения. Но занявшая Москву солдатчина уже с самого начала оккупации в сентябре неистово жгла и грабила город, не ожидая специальных приказов.
      Что могли найтись и нашлись среди оставшегося населения и такие русские люди, которые захотели любым способом лишить захватчика его добычи, - в этом в глазах многих современников не было ничего невероятного. Наполеон очутился не на ожидаемой хорошо снабжённой зимовке, которой он манил голодную армию, а на пожарище. Этот факт порождал самые разнообразные объяснения и создавал много слухов. В частности, слухи об участии населения в поджогах пошли по стране уже вскоре после события, и взятый из жизни пушкинский Рославлев ярко отразил, как эти слухи тогда понимались и принимались. А о настроениях части русских людей в Москве даёт понятие поступок тех, которые, обрекши себя на безусловную гибель, заперлись в Кремле 2/14 сентября и, дав несколько выстрелов по коннице Мюрата, были все изрублены французами.
      Вокруг пожара Москвы образовались и быстро наслаивались предания, возникали рассказы, слагались легенды в стихах и прозе. Передавалась от поколения к поколению известная традиция, не прерывавшаяся начиная от Пушкина и кончая волнующим памятным письмом трудящихся города Москвы, поданным великому вождю И. В. Сталину в торжественный день празднования 800-летия Москвы в 1947 г., где речь идёт о героической борьбе москвичей огнём и мечом против захватчика во время оккупации города и о значении этой борьбы.
      Обращаясь к непосредственно интересующему нас выводу из всего сказанного, мы должны признать без колебаний, что и с политической, и с моральной, и с международно-правовой точки зрения в сожжении и разгроме Москвы всецело виновен агрессор, с завоевательными целями напавший на Россию и введший в Москву свою грабительскую орду, после того как она предварительно сожгла, разорила и беспощадно опустошила ряд русских городов, сёл и деревень. Если в самой Москве Наполеон окончательно разнуздал свою солдатчину и сам непосредственно включился в дело разгрома города не в сентябре, а в октябре, уже незадолго перед уходом, то это объясняется исключительно тем, что в сентябре, войдя в Москву, он ещё надеялся найти и использовать продовольственные запасы и фураж, а убедившись в провале своего расчёта, он отомстил Москве сугубыми зверствами. И никакие ухищрения и софистические кривотолкования французской империалистической историографии и возродившейся ныне бонапартистской и фашистской публицистики не могут снять с памяти Наполеона этого пятна, так же как ничем не изгладить клеймящих слов Кутузова, сказанных прибывшему в его лагерь наполеоновскому посланцу генералу маркизу Лористону 5 октября 1812 г., что со времён татарщины русский народ не знал такой варварской агрессии, как наполеоновская.
      Совершенно независимо от строго научного критического обследования всей документации, прямо относящейся в той или иной степени к выяснению непосредственных причин пожаров, должно признать, что история возникновения вышеуказанной традиции, ярко отразившейся в поэзии и искусстве, заслуживала бы специального историко-литературного анализа, хотя сама по себе она, конечно, не может иметь значения сколько-нибудь решающего фактического, документального аргумента при выяснении поставленного вопроса.
      Следует заметить, что в солдатских песнях пожар и разорение Москвы приписываются исключительно неприятелю: "Француз Москву разоряет, с того конца зажигает". Песня ратников тверского ополчения, распевавшаяся уже в конце войны, говорит: "Начался грабеж неслыханный, загорелись кровы мирные, запылали храмы божии"22. Поётся и о разорённой путь-дорожке "от Можая до самой Москвы": "Уж и ворог шел до самой Москвы, разореная белокаменная огнем спалена, ой да спалена".
      Сочинялись песни и в Тарутинском лагере. Тут сначала говорится, как "ночь темна была и не месячна, рать скучна была и не радостна" и как ратники "оплакивали мать родимую, мать-кормилицу, златоглавую Москву-матушку". Но тут же звучат и бодрые мотивы, ждут возобновления активных военных действий: "Не боимся мы французов, штык всегда востер у нас, лишь бы батюшка Кутузов допустил к ним скоро нас!" Слышится предчувствие победы: "Постараемся все, ребятушки, чтобы сам злодей на штыке погиб, чтоб вся рать его здесь костьми легла, ни одна б душа иноверная не пришла назад в свою сторону".
      Об упомянутом выше свидании Кутузова с Лористоном именно тут, забегая вперед, уместно напомнить хоть в нескольких словах. В разгар, работ по подготовке активных действий против выдвинутого вперёд отряда Мюрата Кутузову доложили о приезде в Тарутинский лагерь специально командированного Наполеоном генерала маркиза (в некоторых документах он неточно назван графом) Лористона. Это была последняя из упорных и одинаково неуспешных попыток Наполеона войти в сношения с Александром и поскорее заключить мир. Провал первой попытки (с генералом Тучковым-третьим в Смоленске) и второй (с И. А. Яковлевым - в Москве) раздражал и смущал императора, привыкшего, чтобы у него просили мира, а не самому просить мира. Но положение на этот раз, в октябре, среди московского пожарища, было таково, что о самолюбии приходилось забыть.
      Наполеон сначала хотел послать к Кутузову Коленкура, долго бывшего императорским послом при Александре, но Коленкур, при всей преданности Наполеону, отказался ввиду явной безнадёжности попытки. Был позван Лористон, в своё время заменивший Коленкура на посольском посту "в Петербурге. Лористон заикнулся было о том, что Коленкур прав, но тут Наполеон оборвал разговор прямым приказом: "Мне нужен мир, он мне нужен абсолютно, во что бы то ни стало. Спасите только честь". Лористон немедленно отправился к русским аванпостам.
      Вопрос о приёме Лористона и, главное, о предстоящем разговоре с ним был решён Кутузовым без всяких признаков колебаний, и только злобствовавший на Кутузова английский обер-шпион Роберт Вильсон мог подозревать Кутузова, что тот хочет, встретившись на аванпостах с глазу на глаз с Лористоном, войти с французами в мирные переговоры без ведома и против воли царя и его союзников (Англии).
      Мы уже знаем по всем свидетельствам и по словам самого Кутузова, сказанным перед сражением под Красным французскому военнопленному Пюибюску, что главнокомандующий делал всё возможное, чтобы подольше задержать Наполеона в Москве. Поэтому он нашёл вполне целесообразным не только весьма вежливо принять Лористона, но и обещать ему отправить императору Александру всё, что ему передаст Лористон. Это обеспечило прежде всего долгую проволочку. Пустить самого Лористона в Петербург Кутузов решительно отказался.
      По существу же ответ Кутузова не мог вызывать никаких недоразумений: никакой речи о мире с Наполеоном в данный момент быть не могло. На жалобы Лористона относительно обхождения русских крестьян с французами, попадавшими в их руки, фельдмаршал ответил, что русский народ "отплачивает французам той монетой, какой должно платить вторгнувшейся орде татар под командой Чингисхана". Эта мысль была повторена.
      Доклад вернувшегося от Кутузова в Кремль генерала Лористона показал Наполеону, что надежды на компромиссный мир беспочвенны. Но мир был абсолютно невозможен - более невозможен, чем когда бы то ни было, - уже тогда, когда кутузовские полки 2 (14) сентября покидали Москву. Великой, неоценённой драгоценностью было в эти тяжкие дни нисколько не пошатнувшееся, беззаветное доверие народа и армии к Кутузову. Это доверие выдержало и превозмогло все испытания.
      ***
      Отступающая русская армия по ночам видела громадное зарево горящей старой столицы, и Кутузов глядел и глядел на него. У фельдмаршала с гневом и болью вырывались изредка на этом пути обеты отмщения; его сердце билось в унисон с сердцем русской армии.
      Армия не предвидела, что хоть много ей ещё предстоит жесточайших испытаний, но что настанет, наконец, день 30 марта 1814 г., когда русские солдаты, подходя к Пантенскому предместью, будут восклицать: "Здравствуй, батюшка Париж! Как-то заплатишь ты за матушку-Москву?" Глядя на московское зарево, Кутузов знал, что день расплаты рано или поздно наступит, хотя и не знал, когда именно, и не знал, доживёт ли он до этого дня.
      Анализ скудных данных, касающихся начальной причины московского пожара, и посильная оценка их научного веса будут даны в моей книге "Нашествие 1812 года и разгром Наполеона в России". Здесь же, в сжатой характеристике Кутузова, достаточно напомнить, что в оценке непосредственных последствий московского пожара для французской армии ни малейших сомнений быть не может. Пожары не усилили, а ослабили неприятеля, когда он стоял в Москве. Этот факт бесспорен, хотя причислять московский пожар к основным, решающим моментам борьбы, как это склонны были делать многие впоследствии, нет оснований.
      Начинался новый фазис войны - начало контрнаступления. Отойдя от Москвы и искуснейшим манёвром дезориентировав французов, оторвавшись от конницы Мюрата и направив её на Рязанскую дорогу, Кутузов повернул на Тульскую, оттуда - на Калужскую дорогу и вышел к тарутинской позиции, где и расположился лагерем.
      ***
      Тон отношения двора и царедворцев, а отчасти и кое-кого из штаба (начиная, например, с Беннигсена) к Кутузову после оставления Москвы был дан прежде всего в двух исходивших от царя документах: в письме к Кутузову от 7 сентября и в письме к графу П. А. Толстому от 8 сентября. "С 29 августа не имею я никаких донесений от вас. Между тем от 1 сентября получил я через Ярославль от московского главнокомандующего (Ростопчина. - Е. Т.) печальное известие, что вы решились с армией оставить Москву. Вы сами можете вообразить действие, какое произвело сие известие, а молчание ваше усугубляет мое удивление. Я отправляю с сим ген. -ад. князя Волконского, дабы узнать от вас о положении армии и о побудивших вас причинах к столь несчастной решимости". Так писал царь фельдмаршалу. А на другой день он писал П. А. Толстому о решении Кутузова: "Причина сей непонятной решимости остается мне совершенно сокровенной, и я не знаю, стыд ли России она принесет или имеет предметом уловить врага в сети"23.
      Подобные выходки (а это ещё были более или менее сдержанные) поощряли, конечно, к писанию писем Александру с жалобами на фельдмаршала и с прямыми намёками на необходимость отнять у него командование. И не только Беннигсен и Вильсон изощрялись. Барклай дал волю долго и очень старательно сдерживаемому порыву ревности и обиды в 'своём длиннейшем французском письме к царю от 24 сентября. Здесь он не только всячески чернит и унижает Кутузова, но решается утверждать, что если бы у него, Барклая, не отняли командования, то он "дал бы сражение, но не у Можайска, а между Гжатском и Царёвым-Займищем... И я уверен, что разбил бы неприятеля". Ненависть и обида так душат Барклая, что он совсем не понимает, в какое курьёзное положение ставит себя этой запоздалой интригой24. Барклай никогда не понимал, что при всех своих достоинствах равняться или соревноваться с Кутузовым по своим стратегическим или каким бы то ни было другим талантам - значит делать себя без всякой нужды смешным.
      ***
      Тарутинская организаторская деятельность Кутузова сама по себе была таким подвигом ума и энергии, явилась таким могучим фактором грядущих побед, что она одна могла бы увенчать лаврами Кутузова как замечательнейшего военного организатора.
      Если Наполеон, очень понимавший толк в военном деле, гордился своим Булонским лагерем, созданным им в 1803 - 1805 гг., то разве можно сравнивать по трудности дела создание этого лагеря с организаторским подвигом Кутузова? У Наполеона в распоряжении были рабски подчинявшиеся ему Франция, вся Западная и часть Центральной и Южной Германии, вся Северная и Средняя Италия, давно подчинённая Голландия, давно захваченная Бельгия, вся промышленность, вся торговля этих богатых стран. У него была исправная, исключительно ему повиновавшаяся, военная администрация, налаженный бюрократический механизм, и он был неограниченным владыкой.
      У Кутузова всего этого не было. В его распоряжении сначала находилась только довольно сильно разорённая часть Западной, Восточной и Центральной России. Кроме того Кутузов должен был с полным успехом завершить создание нового превосходного войска на глазах у расположенной в двух шагах от него, хоть и потрёпанной, но ещё сильной армии Наполеона, которая имела пока непрерывную коммуникацию со своими обширнейшими, хоть и далёкими, западноевропейской и польской базами. Поэтому Кутузов в Тарутине не мог работать так спокойно, как Наполеон в Булони, отделённый Ламаншем от неприятеля, который его боялся.
      Наконец, Наполеон в своём Булонском лагере был самодержавным государем, а Кутузов в разгар работы в Тарутине должен был выслушивать нелепые и дерзкие "советы" царя - поскорее начинать военные действия, не мешкать и т. п. Ему приходилось считаться с царскими шпионами и клевретами, успокаивать тревоги затесавшегося в его главную квартиру Вильсона и т. п. Царь и тут ему мешал, явно считая себя вправе в тот момент говорить с Кутузовым ещё более сухим, нетерпеливым, раздражительным тоном, чем прежде.
      Кутузов начал немедленно укреплять свою тарутинскую позицию и сделал её неприступной. Затем Кутузов непрерывно пополнял свою армию, в которой уже перед тарутинским сражением насчитывалось до 120 тыс. человек. Особое внимание уделялось организации ополчения. После Бородина Кутузов мог определённо приравнивать ополчение к таким войскам, которые после сравнительно краткого обучения могли считаться частью регулярной армии. Деятельно собирались запасы. Артиллерия у Кутузова к концу тарутинского периода была гораздо сильнее, чем у Наполеона. По минимальным подсчётам, у русских было от 600 до 622 орудий, у Наполеона - около 350 - 360. При этом у Кутузова была хорошо снабжённая конница, а у Наполеона не хватало лошадей даже для свободной перевозки пушек. Конница французов вынуждена была всё более и более спешиваться. Деятельно готовился переход от активной обороны к предстоявшему выступлению.
      В Тарутине и после Тарутина и особенно после Малоярославца Кутузов очень большое внимание уделял и сношениям с партизанскими отрядами и вопросу об увеличении их численности. Он придавал громадное значение партизанам в предстоящем контрнаступлении. И сам он в эти последние месяцы (октябрь, ноябрь, первые дни декабря 1812 г.) обнаружил себя как замечательный вождь не только регулярных армий, но и партизанского движения.
      При таких-то условиях 6 (18) октября 1812 г. Кутузов начал и выиграл бой, разгромив большой "наблюдательный" отряд Мюрата. Это была победа ещё пока только начинавшегося контрнаступления... Победа первая, но не последняя!
      Приказы Кутузова, быстро создавшего новую могучую армию и громадные запасы, исполнялись с большим рвением, с усердием и охотой, так, как исполняются боевые задания рвущимися в бой солдатами. Полки регулярные и полки ополченские были полны гнева, жажды отплатить за Москву, отстоять Родину.
      Через несколько дней Малоярославец показал Наполеону, какова возникшая в Тарутине армия. Организовывалась и усиливалась под зорким наблюдением главнокомандующего и партизанская сила.
      Глубокомысленные размышления французских историков о причинах "совпадения" тарутинского боя с уходом Наполеона из Москвы могут с успехом быть заменены самой удобопонятной формулой: император сразу же сообразил, что Кутузов снова начинает по своей инициативе умолкшую после Бородина войну регулярных армий. Что война "нерегулярная", партизанская, не прекращалась ни на один день после Бородина, он знал очень хорошо. Французы вышли из Москвы. "В Калугу! И смерть тем, кто воспрепятствует!" - воскликнул Наполеон.
      Бой под Малоярославцем имел колоссальное значение в истории контрнаступления. По своему значению в истории войны он стоит непосредственно вслед за Бородином. После восьми отчаянных атак и сожжения Малоярославца Наполеон оказался перед грозной альтернативой: либо решиться на генеральный бой либо сейчас же, с калужских путей, ведших на юг, сворачивать на северо-запад, к Смоленску. Он не решился идти в Калугу. Кутузов стал перед ним стеной.
      Армия Кутузова была в этот момент больше и лучше, причём кавалерия и артиллерия французов, если исключить гвардию (да и то с оговорками), были снабжены и боеспособны несравненно хуже русских. Не в Москве, а в Малоярославце началась бедственная стадия наполеоновского отступления, а победоносный фазис кутузовского контрнаступления обозначился уже в Тарутине. Наполеон именно тут, под Малоярославцем, окончательно убедился в непоправимости своего реального поражения под Бородином, которое в его бюллетенях и в письмах к Марии-Луизе так легко было превращать в победу. Бородино убило одну половину его армии физически, а другую - морально. Кутузов же стоял перед ним во всеоружии, во главе более сильной русской армии, чем та, которая была при Бородине, и самое главное - армии, одушевлённой неутолимым чувством гнева к врагу и полной веры в своего старого вождя.
      Наполеон в первый раз в жизни ушёл от генерального боя и пошёл по Смоленской дороге навстречу надвигавшейся катастрофе. "Неприятель 15-го (октября. - Е. Т.) оставил Ярославец и отступил по Боровской дороге; генерал Милорадович доносит, что" неприятель был преследован от Малого Ярославца 8 верст"25 - в таких скромных словах известил Кутузов свою армию об одном из самых важных своих успехов в этой войне.
      Начинали подводиться зловещие для агрессора итоги, без пышных бюллетеней и громких слов. Русский народный герой был всегда спокоен и прост.
      Первым большим боем после вынужденного перехода Наполеона на разорённую Смоленскую дорогу был бой под Вязьмой. В сражении под Вязьмой 21 и 22 октября 1812 г. русские одержали новую блестящую победу. По донесению Кутузова, неприятель потерял убитыми и ранеными 6 тыс. человек, пленными - 2500 человек. Русские потери были значительно меньше. Кутузов считает их до 500 человек. Уже после сражения была взята в плен из числа беглецов ещё тысяча человек26.
      В свете признания всё возраставшего значения активного, систематически проводимого, обдуманного и в целом и во многих частностях стратегического контрнаступления в совсем ином, чем раньше, виде предстаёт перед историком роль партизан27. Накануне Бородина Кутузов смог уделить Денису Давыдову лишь незначительный отряд, на что Давыдов несправедливо жаловался своему другу и бывшему прямому начальнику Багратиону. Но как только появилась возможность, Кутузов ничего не жалел для усиления движения. Кутузов - вождь регулярной армии - стал в то же время центральным лицом в партизанском движении: он поддерживал партизан материальными средствами, он откомандировывал в отряды Давыдова, Сеславина, а также и в отряд Фигнера людей, восполнявших убыль в их рядах. Наконец, его штаб стал центром, куда стекались донесения о непрерывной борьбе партизан с отступавшим противником и откуда давались необходимые указания. Детализированных приказов, конечно, тут быть не могло. Со своим обычным тактом и умом Кутузов придал партизанскому движению нужную в интересах дела степень централизованности, как раз то, что было необходимо и возможно при этой форме военных действий, и вместе с тем ни в малейшей степени не стеснял действий отдельных начальников. Душа партизанского движения - самостоятельность инициативы - осталась нетронутой. Впрочем, никто другой не мог тогда сыграть эту роль в партизанском движении, кроме Кутузова, Он был не только военным вождём, но и любимцем народных масс, а в действиях партизан наиболее непосредственно осуществлялось сближение и ежедневное, постоянное сотрудничество офицерства и казачества, с одной стороны, и крестьянских предводителей, вроде Герасима Курина или Четверикова, - с другой.
      При контрнаступлении роль партизан свелась вовсе не к тому, чтобы "беспокоить арьергарды" отступавшего противника, как об этом говорили в начале движения. Своими постоянными нападениями (и вовсе не только на арьергарды) партизаны поддерживали в неприятельских рядах (это мы знаем из французских показаний) мысль и ощущение, что идёт нескончаемая битва.
      Прошло Тарутино, а нападения продолжались и непрерывно поддерживали тревогу вплоть до Малоярославца. Прошёл Малоярославец, однако сражения - правда, малые, но зато ежедневные - продолжались вплоть до Вязьмы, где французы в отместку партизанам прибегли к гнуснейшей и случайно лишь не удавшейся им попытке загнать население в городской собор, запереть его там и сжечь живьём. Прошла Вязьма - и опять ни одного дня, вплоть до Смоленска, не было у противника уверенности, что не произойдёт очередного нападения. Наконец, от Смоленска до Березины партизаны уже и в самом деле вели постоянные бои, а Кутузов продолжал свою "малую войну", отряжая небольшие отряды со специальными заданиями против непомерно растянувшейся в длину отступающей неприятельской армии.
      Губительные для Наполеона последствия Бородина и затем стоянки в Москве были условиями, сделавшими для него уже совсем невозможной надежду на победу в большом сражении над окрепшей и прекрасно организованной кутузовской армией, как это показали Тарутино и Малоярославец. После этих двух тяжёлых поражений французам оставалась только медленная, но неизбежная гибель в самых ужасающих условиях, под ударами контрнаступления, осуществляемого и всей большой армией фельдмаршала, и "малой войной" командируемых небольших отрядов, и могущественно усилившимися партизанами.
      Самой убийственной для французов чертой кутузовского контрнаступления оказалась его непрерывность. Стратегический план Кутузова нашёл полное своё осуществление в наиболее целесообразной тактике.
      Кутузов сидел в Ельне, затем в Копысе, и к нему стекались сведения: регулярные части имели такие-то встречи и изъяли столько-то; партизаны имели такие-то встречи и взяли столько-то. "Казаки и крестьяне" - под этим двойным обозначением всё чаще начинали фигурировать русские партизаны в приказах Наполеона по армии и в частных приказах маршалов и корпусных командиров по корпусам.
      Кутузову приходилось даже считаться с соревнованием, иногда довольно острым, между партизанскими начальниками и офицерами регулярных войск. По существу, это было соревнование в подвигах самоотвержения. Можно сказать, что Кутузов не только создал план контрнаступления, но и нашёл для его осуществления в помощь своей регулярной армии необычайно ценную оперативную силу в виде партизанской войны. Народный гнев, чувство патриотической ненависти к захватчику и грабителю нашли себе выход в партизанской войне, а партизанскую войну Кутузов ввёл в систему тех сил, которые, осуществляя задуманное им контрнаступление, неуклонно гнали агрессора к ждавшей его страшной катастрофе.
      Общий вывод о партизанском движении, который в моей новой книге будет обоснован ещё несравненно более обильным фактическим материалом, таков: непримиримая ненависть тысяч и тысяч крестьян, стеной окружившая "великую армию" Наполеона, подвиги старостихи Василисы, Фёдора Онуфрнева, Герасима Курина, которые, ежедневно рискуя жизнью, уходя в леса, прячась в оврагах, подстерегали французов, - вот то, в чём наиболее характерно выражались крестьянские настроения в 1812 г. и что оказалось губительным для армии Наполеона28.
      Уточняю тут данную мною раньше слишком сжатую и поэтому неполную формулу: именно русский крестьянин способствовал гибели кавалерии Мюрата, перед победоносным натиском которой бежали все европейские армии; русский крестьянин помогал по мере сил русской регулярной армии уничтожить кавалерию Мюрата, заморив голодом её лошадей, сжигая овёс и сено, за которыми приезжали фуражиры Наполеона, а иногда истребляя и самих фуражиров29.
      Таково было фактическое тесное сотрудничество крестьянства и армии в деле истребления лошадей французской кавалерии, а затем и лошадей артиллерийских частей на походе и в боях. Блестящий успех кавалерийского рейда Уварова и Платова, внесшего такое смятение в тылу Наполеона, не менее блестящее достижение русских конников, уже в конце Бородинского боя истребивших лучшую часть польской конницы Понятовского, обнаружили воочию всё преимущество русской кавалерии над наполеоновской. Полностью бессилие конницы агрессора проявилось в разгар русского контрнаступления, когда в Смоленске, под Красным, между Красным и Березиной и за Березиной французы должны были бросать сотнями и сотнями вполне исправные орудия вследствие быстро исчезавшей возможности обеспечить артиллерии конную тягу.
      Со дня на день у Кутузова крепла уверенность, что его план непрерывного контрнаступления, безусловно, исполним и поэтому опасные сюрпризы со стороны Наполеона мало возможны, так как Наполеону уже не оторваться от преследования и не создать внезапно нужный "кулак" для ответного удара. Есть факты, неопровержимо доказывающие, что уже в Малоярославце, то есть в самом начале контрнаступления, Кутузов был совершенно убеждён в полном успехе затеянной им грандиозной операции. Нужно предварительно напомнить, что нельзя себе представить человека, который был бы до такой степени, как Кутузов, лишён самоуверенности, пренебрежения к противнику и какого бы то ни было намёка на самохвальство. Притом осторожность Кутузова в выборе слов, когда ему приходилось делать сколько-нибудь ответственные заявления, была известна всем, кому случалось наблюдать его.
      Но вот происходит сражение под Малоярославцем. Неизвестно, что сделает Наполеон, неизвестно, что сделает Кутузов. В записях "Достопамятной войны россиян с французами", изданных в Петербурге в 1814 г., когда были ещё живы участники событий, читаем: "После отражения неприятеля под Малым Ярославцем калужские жители пришли в чрезвычайный страх, опасаясь, что Наполеон пробьется на Калугу. В чрезвычайном замешательстве и унынии они не знали, на что решиться: остаться ли в добычу неприятелю или спасать себя бегством. Калужский градской голова Торубаев, заботясь более прочих граждан, решился по долгу своему обратиться к князю Кутузову, дабы именем всех граждан испросить у него совета, что им делать. Кутузов, уверенный твердо в несомненном успехе своих предначертаний и усматривая совершенно, чем окончится дело, писал к градскому главе, чтобы он был спокоен и от лица его удостоверил всех граждан своих, что опасности им никакой не настоит и что неизбежная гибель предстоит неприятелю. Дабы удостоверить их в непреложной истине сего, Кутузов присовокупил, что лета и его любовь к отечеству имеют право требовать от них безусловной доверенности, силою коей вторительно уверял он их, что город Калуга есть и будет в совершенной безопасности".
      После Вязьмы и после известий о полном опустошении Смоленска, исчезновении в нём продовольственных припасов, путь Кутузова, бывшего всё время в теснейшей связи и с регулярной армией и с партизанскими силами, превращается в своеобразное триумфальное шествие. Ему по два - три раза в день доносят о новых удачных нападениях на неприятеля со стороны регулярных войск и особенно партизан. Французское отступление местами уже начинает походить на беспорядочное бегство. Уже нет речи о сопротивлении, об инициативе, об активности разбитой армии, бредущей по опустошённой дороге. Есть ещё надежда выбраться живыми из России, но и она начинает исчезать.
      Только одно большое столкновение с врагом, которое пришлось в это время пережить русской армии, было похоже на "правильный" бой регулярных армий: это было сражение под Красным, длившееся четыре дня, с 6 по 9 ноября, и окончившееся тягчайшим поражением французов. Не доходя до Красного, неприятель был окружён. Шестого числа был разгромлен один из лучших корпусов наполеоновской армии - корпус маршала Даву, - причём пленных было взято 9 тыс. человек.
      В ближайшие дни сложил оружие корпус Нея в 12 тыс. человек со всей артиллерией, казной и т. п. Маршал Ней ушёл с несколькими сотнями человек. Перебитых и утонувших при переправе через реку не сосчитать. Это был разгром в полном смысле слова. Кутузов ещё перед битвой под Красным писал Александру: "После славного сражения при Бородине неприятель столько потерял, что и доселе исправиться не может и потому ничего против нас не предпринимает".
      Старый фельдмаршал, по существу, был прав, потому что под бородинскими потерями французов он понимал и потерю прежней, навсегда исчезнувшей веры в победу.
      Французы под Красным за четыре дня потеряли убитыми и пленными более 26 тыс. человек и 116 орудий. А сверх того при бегстве они вынуждены были оставить русским ещё 112 орудий. Под Красным дрались с русской стороны те же бородинские, уцелевшие ещё герои и ополченцы, на глазах маршала Бессьера громившие наполеоновских гренадеров, но французы как боевая сила были непохожи на тех, какими они были не только под Бородином, но ещё и под Малоярославцем. После Красного их ждал окончательный разгром на Березине и на полях между Березиной и Вильной.
      Под Березиной неумелость Чичагова и растерянность Витгенштейна на несколько считанных дней отсрочили гибель немногих людей, с которыми прорвался Наполеон, оставив на Березине тысячи погибших. Враг Кутузова, назначенный именно поэтому главнокомандующим Дунайской армией (когда "в награду" за Бухарестский мир Кутузов получил внезапную отставку), Чичагов действовал, абсолютно не считаясь с Кутузовым. Остаток дней своих Чичагов посвятил злобной клевете (на русском, французском и английском языках), имевшей целью свалить вину за свою неудачу на фельдмаршала. Выполнение этой цели облегчалось тем, что Чичагов надолго пережил Кутузова. Витгенштейн всё же более откровенно признавал свою вину30.
      Далее мы увидим, как Кутузов уже после Березины решительно воспротивился нелепому плану Чичагова вести свою армию в Польшу, вместо того чтобы спешить к Вильне и присоединиться к шедшей туда армии главнокомандующего. Царедворческая челядь Александра была очень склонна поддержать Чичагова и клеветать на Кутузова. К счастью, теперь она уже не смела деятельно вредить победителю Наполеона.
      Вся энергия мысли Кутузова после Березины была направлена на то, чтобы заставить Витгенштейна отрезать Макдональдс путь к соединению с Наполеоном. В один н тот же день, 19 ноября (1 декабря), он пишет об этом Витгенштейну, а Чичагову отдаёт приказ - преследовать по пятам остатки армии Наполеона, причём Платов с казачьими полками и полуротой Донской конной артиллерии должен был опередить бегущих французов и "атаковать его (неприятеля. - Е. Т.) в голове и во фланге", уничтожая все мосты, магазины и пр. Кутузов требовал от Чичагова большой энергии: "Переправа неприятеля через Березину не могла иначе свершиться, как с пожертвованием большого числа войск, артиллерии и обоза. Весьма желательно, чтобы остатки его армии были истреблены, и для того необходимо быстрое и деятельное преследование"31. Кутузов не хотел обескураживать Чичагова, он был мягок с ним, но, по опыту зная его промахи и опоздания, настойчиво требовал неослабной энергии и от него и от Витгенштейна.
      Ценнейшими документами для характеристики настроений и планов Кутузова в этот последний период войны являются его предписания Сакену 22 ноября (4 декабря) и Тормасову 23 ноября (5 декабря). Чичагов хотел отправить Сакена против Шварценберга, чтобы не дать ему проникнуть в Польшу, а Кутузов решительно отменил этот план.
      Истребление остатков армии Наполеона, полное, безостановочное и беспощадное, - вот основная цель фельдмаршала, а вовсе не диктуемая политическими (неосновательными) соображениями идея Чичагова о скорейшем вторжении в Польшу32.
      Кутузов-дипломат был столь же несоизмеримой величиной с Чичаговым, как и Кутузов-стратег. Он ясно видел, что может случиться, если отвлечь русскую армию от главной цели и бросить часть её на ненужную борьбу против австрийцев и помогающих им поляков, когда ещё не завершена гибель наполеоновского войска на главном направлении отступления французов33.
      Кутузов был великим полководцем и поэтому думал не только о победоносных приказах и блеске приблизившегося полного торжества, но и о многом таком, о чём легко забывали порицавшие его современники и о чём склонен забывать кое-кто из позднейших историков. В декабре русская армия подходила к Вильне, и Кутузов не хотел, чтобы исполнилась мечта Наполеона, чтобы в Литве началось восстание против русских. Он знал, что наполеоновские эмиссары вели в Литве агитацию против русской армии. Кутузов принял серьёзные меры к тому, чтобы между армией и местным" населением были сохранены нормальные отношения. "Я в особенную обязанность поставил графу Платову обратить всевозможное внимание и употребить все должные меры, дабы сей город (Вильна. - Е. Т.) при проходе наших войск не был подвержен ни малейшей обиде, поставя ему притом на вид, какие в нынешних обстоятельствах могут произойти от того последствия" (разрядка моя. - Е. Т.). Об этом же о" повторно писал и Чичагову и другим, ещё когда входили в Ошмяны34.
      ***
      10 декабря 1812 г. в Вильну вошли одновременно Чичагов и Кутузов. Ближайшей очередной военной задачей Кутузова было не допустить Макдональда к соединению с остатками французской армии. Он приказал Витгенштейну и Чичагову сделать всё возможное для достижения этой цели. Одновременно рекомендовалось от имени царя "давать чувствовать" прусским войскам, находившимся в составе наполеоновской армии (в корпусе Макдональда), что единственным своим врагом русские считают лишь французов, а не пруссаков35. То были дни, когда уже готовился переход прусского генерала Иорка на сторону России.
      12 декабря Кутузов не только знал о неизбежности заграничного похода, но начал делать соответствующие распоряжения: "Ныне предпринимается общее действие на Пруссию, ежели сие удобно произвести можно. Известно уже, что остатки французской армии ретировались в ту сторону, а потому одно только преследование туда только может быть полезно", - писал фельдмаршал Чичагову 12 (24) декабря, то есть ещё до виленских споров с Александром. Это неопровержимо доказывает, что самые споры касались совсем не существа вопроса о заграничном походе, а лишь сроков, то есть того, переходить ли границу немедленно или позже. Не больше! Самый же вопрос был решён Кутузовым утвердительно. Цитируемое письмо решает и уточняет всё: Кутузов хотел освобождения Европы и явно считал дело победы незавершённым, пока Наполеон в Европе распоряжается по-хозяйски, но он желал, чтобы немцы могли активно включиться в дело собственного освобождения.
      В Вильне должен был решиться вопрос громадного значения - продолжать ли немедленно военные действия, преследуя отступавшие за Неман жалкие остатки почти совсем уничтоженных, разгромленных французских сил, или остановиться и дать русской армии, очень пострадавшей во время блистательно закончившего войну контрнаступления, отдохнуть и оправиться.
      Когда Кутузов некоторое время высказывался против того, чтобы продолжать войну немедленно, это вовсе не означало, что он считал войну с Наполеоном уже оконченной. Изгнание, или, точнее, полное уничтожение 600 тыс. прекрасно вооружённых людей, в разное время прибывших в Россию начиная с 12 (24) июня 1812 г., покрыло Россию славой, было заслуженным грозным ответом агрессору, но оно не уничтожило хищническую империю. Кутузов-дипломат и политик знал ещё гораздо лучше и понимал гораздо тоньше спорившего с ним Александра, что великая победа, одержанная в России, с точки зрения широкой программы разрушения хищнической империи, является не концом, а началом дела.
      Силу государственной организации, созданной на развалинах разрушенного революцией феодального строя во Франции, он знал не хуже Н. П. Румянцева или М. М. Сперанского, но в отличие от них обоих и тех, кто около них группировался, Кутузов не верил в прочность и жизнеспособность международной политической комбинации, созданной двумя императорами в Тильзите. Киевскому или виленскому губернатору, совсем отстранённому после Тильзита от вопросов высшей политики, не приходилось ни разу высказываться принципиально по существу дела, потому что его никто об этом не спрашивал, но как только он стал в 1811 г. главнокомандующим Дунайской армией, он повёл и военные и дипломатические дела так, как можно и должно было их вести, имея в виду не Константинополь, а в отдалённом будущем Париж. Всякий мир с Наполеоном оказался бы перемирием, каковым оказался мир и союз Тильзитский. Предстояли долгие, кровавые войны...
      В "союзников" России в предстоявшей борьбе Кутузов либо не верил либо верил очень мало. Австрии и Пруссии верил мало, Англии не верил совсем, что без особых обиняков и высказывал в глаза Вильсону, когда тот назойливо приставал к нему с советами энергичнее вести войну. Замечу кстати, что глубокого смысла далёкого расчёта кутузовского контрнаступления Вильсон так никогда и не понял, подобно своему другу и корреспонденту Александру Павловичу.
      С очень пошатнувшимся здоровьем кончал Кутузов свой победоносный поход 1812 года. Тяжкой рабочей страдой была для него эта война. Обожание и безусловное доверие солдат, совсем особый дар повелевать, делая это так, чтобы повеление звучало ласковой просьбой, обаяние ума и влекущее благородство характера, - словом, всё то, что в Кутузове покоряло людей начиная с первых же лет его жизни, очень, конечно, помогало Кутузову при всей его усталости, при всех приступах недомогания, которые он искусно скрывал от окружающих, нести невероятно тяжёлый груз труда и ответственности. Старик, которому, считая, например, от дня Бородинского боя (7 сентября 1812 г.) до дня смерти (28 апреля 1813 г.), оставалось жить ровным счётом семь месяцев и три недели, нёс на себе бремя гигантского труда. Попробуйте прочесть хотя бы XVIII, XIX, XX томы "Материалов военно-учёного архива" главного управления генерального штаба, где напечатаны документы (письма, резолюции, писанные и диктованные, и т. п.), изо дня в день исходившие от Кутузова. А если не хватит терпения на такое "будничное" чтение (хотя у всякого, претендующего понять роль Кутузова, такого терпения должно хватить), то хоть посмотрите, перелистайте эти томы (а в них приведено ещё далеко не всё!) - и нельзя будет удержаться от возгласа удивления. Ведь то, что посылалось Кутузову, не просто прочитывалось в штабе, но и требовало резолюций, усилий направляющей мысли. Нужно отвечать - приказами, решениями, даже советами, которые, исходя от главнокомандующего, являются тоже приказами. Что писать Милорадовичу? Чичагову? Витгенштейну? Как реагировать на то, что барон Розен пишет Коновницыну? Или что пишет непосредственно фельдмаршалу Ермолов? Или как отозваться на письмо Витгенштейна фельдмаршалу, из коего ясно, что царь посылает через Чернышева Витгенштейну руководящие указания помимо фельдмаршала и что Витгенштейн уже от себя "любезно" посылает Кутузову рапорт Чернышева царю? И всё это ещё забрасывается тучей рапортов (прямых или пересылаемых в порядке иерархическом), и эти рапорты ведь тоже вовсе не "мелкие", если они доходят всё-таки до самого фельдмаршала. Да и что это значит в двенадцатом году - "мелкие дела", если партизан Фигнер должен быть уведомлен через Ермолова прямо из штаба Кутузова, что 4 октября "людям в лагере варить каши ранее и команд для фуражировки не высылать", так как "неприятель может сегодня противу нас предпринять" движение? А Фигнер должен немедленно соединиться с Дороховым, чтобы действовать вместе на Вороново? Что это, "мелкое дело"? Участь большой битвы зависела от таких "мелких дел". Всё важно, от всего зависят тысячи жизней, и до самого конца похода ещё существует противник, хотя уничтожена его армия и сам он уже бежал из России. Потому что выступают новые и новые вопросы: Александр возлагает на армию заботу о безопасности прусского короля, - а эти монархические любезности и нежности могут отпугнуть генерала Иорка, самовольно мужественно перешедшего на русскую сторону... И всюду нужен орлиный взор, и ума палата, и глубокая проницательность, и умение разом видеть и деревья и лес! А всё это есть только у старика, с двух концов сжигающего последние остатки физических сил... Организация армии, организация тыла, заботы о снабжении, о вооружении, о сношениях с Тулой, с Сестрорецком, с Уралом - всё это лежало в конечном счёте на главнокомандующем.
      В декабрьские дни 1812 г. в Вильне Кутузов ясно понял, что своей победой он уже сокрушил континентальную блокаду, вполне обессилил её, насколько это было полезно и необходимо для русских экономических и политических интересов, и что фактически побережье Балтийского моря совершенно открыто для морской торговли с Россией. Торговля началась уже даже во время войны. Но пока существовала империя Наполеона, душившая Англию, континентальная блокада ещё существовала на юге, в центре, на западе Европы36.
      Государства Средней Европы и Италия пока ещё были если не совсем закрыты, то и не вполне открыты для английских товаров. О Франции (самом значительном из английских рынков сырья и сбыта) нечего и говорить: этот рынок был закрыт если не "герметически", как хвалились министры Наполеона вроде Годена, то, во всяком случае, весьма крепко.
      Для Англии продолжение войны с Наполеоном было и с экономической и с политической точек зрения делом не только капитально важным, но и неотложным. Но реальная английская помощь в предстоящей континентальной войне была более чем проблематична. Другим будущим "союзникам" России - а пока союзникам Наполеона - старый русский дипломат и стратег если и "доверял", то с большими оговорками.
      Конечно, пруссаки были непосредственно заинтересованы в избавлении от полного политического рабства у Наполеона, но ведь только что они воевали с Россией, что называется, не за страх, а "за совесть" (если можно тут так некстати употребить это слово), нещадно грабили оккупированные ими русские территории, заранее, до начала войны, приторговывали себе у Наполеона часть Курляндии в случае "удачи" французов в походе. Даже когда прусский генерал Иорк перешёл на сторону русских и когда французов уже в Пруссии не было, король Фридрих-Вильгельм III писал Наполеону письмо, клянясь предать Иорка военному суду. Кутузов не имел причин доверять Фридриху-Вильгельму, которого Маркс впоследствии называл скотиной и который своим отношением к России заставляет часто вспоминать об этой марксовой квалификации, свободной от какой-либо двусмысленности.
      Что касается Австрии, то Александр грубо ошибся, думая о скором её разрыве с Наполеоном. Разрыв этот состоялся не в январе, а в конце августа 1813 года. Всё это не мог не принимать в соображение Кутузов, видевший, что в первое, самое трудное время заграничного похода основную тяжесть войны придётся нести русским и только русским, что и имело место.
      Интересно, что Александр не хуже Кутузова знал, почему Вильсон так злобно, нагло и откровенно клеветал на Кутузова, почему английский посол Кэткарт так усиленно хлопотал в Вильне вопреки советам Кутузова о немедленном продолжении войны. "Скажите, не имеете ли вы и Кэткарт приказания в то время, как мы вступим в Пруссию и Германию, сжечь все тамошние мануфактурные заведения?" - такой вопрос задал Вильсону Александр. Когда же речь шла об издании русского перевода книги Вильсона, русская военная цензура (дело было в 1855 г.) решила эти слова не пропустить37. Вильсону было очень не по душе, что ему никак не удаётся перехитрить Кутузова, который видит его насквозь.
      Когда Кутузов отдал распоряжение занять позицию после сражения у Малоярославца, то дошедший до предела дерзости Вильсон так себя вёл, что старый фельдмаршал счёл нужным его оборвать и напомнить ему, что не Англия спасает Россию, а Россия спасает Англию и что "наследниками власти Наполеона будет не Россия и не какие-либо другие континентальные государства, а воспользуются всем те, которые ныне господствуют на морях и которых владычество сделается тогда нестерпимым".
      Кутузов считал Наполеона открытым врагом России, а Великобританию - тайным врагом, тоже стремящимся, хоть и иными путями, но столь же упорно к мировому владычеству.
      Александру, проведшему всю войну 1812 г. в уютных залах Зимнего дворца, не терпелось начать поход за границу немедленно, из Вильны. Но Кутузов, гениальный расчёт которого и привёл русскую армию в Вильну, несравненно лучше знал, чего стоило русскому солдату только что победоносно закончившееся контрнаступление. Это забыл не только Александр I, но склонны иногда игнорировать и некоторые историки, "защищающие" Кутузова от "обвинения" в том, что в декабре 1812 г. он оспаривал мнение царя о необходимости немедленно начать поход за границу. Другими словами, они защищают Кутузова от "обвинения" в том, что он не был согласен с желаниями английского шпиона, политического лазутчика Вильсона, перед которым в Вильне в декабре 1812 г. царь позорно "извинялся", что даёт ненавистному им обоим Кутузову Георгия первой степени.
      Говорить, например, что Кутузов должен был понимать, что относительно вопроса об уничтожении блокады интересы Англии и России "совпадали", могут только те, кто совершенно не разбирается в положении России и Европы в то время и абсолютно ничего не понимает в том, что такое была континентальная блокада. Именно оттого-то так и раздражали Кутузова приставания шпионившего за ним в 1812 г. Вильсона, что Кутузов, великий стратег и не менее великий дипломат, прекрасно понимал, что при разгроме Наполеона в России континентальная блокада уже фактически перестала существовать, потому что Россия, Швеция, Дания со всеми своими территориальными водами были уже вполне открыты отныне для ввоза английских товаров, а вот Англия действительно очень нуждалась в том, чтобы блокада была уничтожена также во Франции, Бельгии, Каталонии, Голландии, Италии, иллирийских провинциях, и уничтожена немедленно. Вот почему Вильсону не терпелось поскорей поймать (конечно, русскими, а не английскими руками) Наполеона и уничтожить империю. Кутузов же знал, что полное низвержение французской империи потребует очень много русской крови. Он тоже ставил конечной целью войны полное уничтожение наполеоновского владычества, но желал дать русской армии хоть небольшой отдых и больше времени для пополнений.
      Кутузов с гениальной прозорливостью предвидел тяжкие, кровавые дни Лютцена, Бауцена, Дрездена и то, что союзники до самой осени 1813 г. либо очень мало помогут русской армии, как Пруссия или как кронпринц шведский Бернадот, либо даже и не объявят Наполеону войны, как Австрия, которая только в августе решилась на этот шаг, или как Англия, обманувшая своих русских союзников. Победа (и какая блестящая!) при Кульме была русской победой, а не прусской, не австрийской, не шведской. Кульм был поворотным моментом войны 1813 года. Но ведь он стал возможен лишь 17 сентября 1813 года.
      Кутузов ничуть не меньше Александра знал, что окончательная ликвидация военной угрозы со стороны императорской Франции возможна не на Немане, а на Сене, и это доказывается приводимым дальше его разговором с де-Пюибюском, но он хотел, чтобы эта победа была одержана после достаточной военной, а главное, дипломатической подготовки, с необходимыми кровавыми жертвами не одной только России, но и "союзных" держав. Об этом свидетельствует всё его поведение с декабря 1812 г. до его смерти.
      Прошло немного времени после смерти Кутузова, и прусский король уже метался в полной панике и кричал: "Вот я уже опять на Висле!" Русские должны были ещё долго почти в одиночку выдерживать всю тяжесть боёв против новой громадной армии Наполеона, чтобы спасти Берлин и не позволить Фридриху-Вильгельму отбыть в срочном порядке на Вислу.
      Кутузов знал, что конечная победа над Наполеоном в Европе будет одержана, и шёл к этой победе, но он не хотел щедро платить русской кровью за излишне нетерпеливое желание союзников ускорить своё освобождение от Наполеона, от его поборов и притеснений, от его континентальной блокады. Союзники же хотели ускорить это освобождение, тратя по возможности меньше своей крови и по возможности больше крови русской. И Кутузов хотел полной победы над Наполеоном, но у него и тут был свой план, и он противился навязываемому ему другому, чужому плану.
      ***
      Величие гениального стратега и дипломата, величие прозорливого русского патриота, разгромившего армию Наполеона в 1812 г., имевшего всегда твёрдое намерение покончить с его империей и именно поэтому желавшего лучше подготовить окончательный удар, - это величие выявляется ярко не только в 1812, но и в 1813 году. "Потщимся довершить поражение неприятеля на собственных полях его!" - сказал Кутузов, изгнав французов из России. Но он хотел, чтобы в 1813 г. русской армии пришлось впредь уже не в одиночку сражаться с Наполеоном, как она сражалась против него в 1812 году.
      Ему, великому патриоту, победоносному полководцу, по праву принадлежала бы честь ввести в марте 1814 г. русскую рать в Париж; ему, а не Барклаю и никому другому. Но смерть застигла его в самом начале новых кровопролитий, приведших к предвиденному им окончательному торжеству.
      За месяц с небольшим до смерти старый герой, победитель Наполеона, должен был выслушивать нетерпеливые советы одного из многочисленных прихлебателей и льстецов Александра, Винценгероде, поскорей идти навстречу Наполеону, собиравшему в это время новую громадную армию.
      На сей раз Кутузов оборвал этого непрошенного советчика: "Позвольте мне еще раз повторить мое мнение насчет быстроты нашего продвижения вперед. Я знаю, что во всей Германии каждый маленький индивидуум позволяет себе кричать против нашей медлительности. Считают, что каждое движение вперед равносильно победе, а каждый потерянный день есть поражение. Я, покорный долгу, возлагаемому моими обязанностями, подчиняюсь подсчетам, и я должен хорошо взвешивать вопрос о расстоянии от Эльбы до наших резервов и собранные силы врага, которые мы можем встретить на такой-то и такой-то высоте... Я должен сопоставить наше прогрессирующее ослабление при быстром движении вперед с нашим увеличивающимся отдалением от наших ресурсов... Будьте уверены, что поражение одного из наших корпусов уничтожит престиж, которым мы пользуемся в Германии"38.
      Но когда Кутузов окончательно решился согласиться принять пост главнокомандующего в начинавшейся новой стадии войны против Наполеона, то он повёл дело так, что за все четыре месяца, какие ему оставалось прожить, ему ни разу не пришлось испытать неудачи, а его переговоры с прусскими властями, с прусскими городами, влияние его всегда умно обдуманных заявлений, уверений и обещаний на растерянное, колебавшееся население, запуганное долгим наполеоновским гнётом, было громадно. В эти критические первые четыре месяца 1813 г. на Кутузова-полководца ни разу не осмелился напасть неприятель, а Кутузов-политик мирно, без открытой борьбы одолел франкофильскую партию, ещё сильную при берлинском дворе и кое-где в стране.
      В течение четырёх месяцев заграничного похода Кутузов, старый и больной, явно чувствовал себя более независимым от двора, чем в течение всего похода 1812 года. Победитель Наполеона, спаситель России, кумир народа, он мог чувствовать себя минутами гораздо более царём, чем Александр. Приказы Кутузова исполнялись по всей России самым ревностным образом. В последние три дня декабря 1812 г., когда Кутузов перешёл через Неман, у него было всего готовых к бою 18 тыс. человек, но когда он вошёл в Калиш, а его генералы были им поставлены по Одеру, в начале и середине февраля 1813 г., то у него было уже больше 140 тысяч. Гениальный организатор, тарутинский создатель армии превзошёл в Калише самого себя. Он требовал (и получил!) ещё и согласие царя на формирование резервов численностью в 180 тыс. человек.
      И всё-таки король Фридрих-Вильгельм трусил и в смятении не знал, кому, кого и, главное, когда ему следует предать и продать: Наполеона Александру или Александра Наполеону. Боялся их обоих он так, что в один и тот же день иногда писал истинно верноподданнические письма обоим императорам. Но тут снова во всём блеске выступил на сцену Кутузов-дипломат. Он сообщил, что прямо пошлёт к Берлину Витгенштейна с войском, ласково при этом предупредив короля, что хочет его подкрепить. Фридрих-Вильгельм очень хорошо понял намёк... и покорился. Но Кутузов имел основание рассчитывать не на короля, а на немецкий народ, и он дожил до начала осуществления этих надежд. В первые месяцы 1813 г. немцы ещё медленно, но уже приходили в себя после долгого оцепенения, порождённого наполеоновским ярмом.
      В солдатском фольклоре весьма характерно отразилось первое время войны 1813 года. Украинские ратники сочинили, повидимому, именно в эти первые месяцы 1813 г. укоризненно-насмешливые стихи, обращенные к "прусам", или, иначе, "прусацьким головам": "Як Россия стала биться, - ты французу все дывывся, ты нейшов нам помогать, з нами славу добывать!" А вот когда Россия начала побеждать, то "прус" "на коленьки пав любенько" перед русскими, умоляя о спасении своих "прусацьких голов".
      Другая солдатская песня (великорусская) как бы дополняет украинскую: "Нутка, русские солдаты, станем немцев выручать! Немцы больно трусоваты, нам за них, знать, отвечать!"
      Так отражались в сознании русского солдата долгие колебания прусского короля: помогать ли Кутузову или не помогать и если помогать, то в какой мере? Песни сообщают, что "гость незваный к нам явился не во сне, а наяву, и тем изверг веселился, что жег Матушку-Москву". А другая песня полна гордой уверенности: "Нам не надобна и помощь, нам не нужны пруссаки"39.
      10 февраля 1813 г. Фридрих-Вильгельм III подписал наконец русско-прусский союзный договор. Правда, он поспешил сейчас же обмануть Кутузова и вместо следуемых 80 тыс. человек дал немного больше 55 тысяч. Остальных только обещал додать, но зато требовал от Кутузова ускорения похода, так чтобы Пруссия осталась уже за линией огня. Кутузов отказывался. Тогда король, доходивший в это время под влиянием страха до поступков полоумного человека, послал своего канцлера Гарденберга поговорить по душам с Кутузовым и обещать, что русский главнокомандующий получит в подарок имение, если согласится поскорее прикрыть Пруссию с запада, ускорив движение войск. Кутузов ответил, что и без этого подарка его детей и его самого "император не оставит"40.
      На короля приходилось махнуть рукой. Кутузов, игнорируя короля, уже обращался с воззваниями и прекрасно составленными призывами и сообщениями непосредственно к прусскому народу, к саксонскому народу (король Саксонии стоял на стороне Наполеона), к немецкому народу вообще, и эти воззвания, которые впоследствии клевреты Меттерниха приравнивали к революционным прокламациям, подняли дух немцев. Прусский народ окончательно стал в ряды бойцов против Наполеона.
      Французский император сформировал армию в 200 тыс. человек. Он имел перед собой снова своего старого противника, единственного, которому удалось в 1812 г. победить его. Берлин был освобождён войсками Кутузова 27 февраля 1813 года. Кутузов попрежнему не торопился делать то, что, по его мнению, должно было быть сделано лишь в своё время, и на советы Фридриха-Вильгельма обращал гораздо менее внимания, чем в декабре 1812 г. на желания Александра. Но не пришлось уже обоим полководцам - Кутузову и Наполеону - померяться силами. В конце марта старому фельдмаршалу стало трудно двигаться; в апреле он слёг, и ему встать уже не пришлось.
      Нужно сказать, что во время его болезни в конце марта и в течение всего апреля Александру, принявшему на себя полностью бразды правления армией, удалось всё-таки вопреки желанию фельдмаршала осуществить некоторые меры и отдать кое-какие приказы, вредоносно впоследствии, в мае, сказавшиеся под Лютценом.
      Ровно за месяц до смерти (28 марта 1813 г.) Кутузов лаконично и, конечно, не говоря о поведении короля, писал Логину Ивановичу Кутузову: "Берлин занять было надобно". И далее в том же письме прибавляет: "Я согласен, что отдаление от границ отдаляет нас от подкреплений наших, но ежели бы мы остались за Вислою, тогда бы должны были вести войну, какую вели в 1807 году. С Пруссией союза бы не было; вся немецкая земля служила бы неприятелю людьми и всеми способами"41.
      Кутузову не суждено было ликвидировать предстоявшие русской армии трудности и опасности, которые он предвидел в Вильне в декабре 1812 г. и которые выступили сразу же после его кончины. 28 апреля 1813 г. он скончался, а в мае уже произошла битва при Лютцене, за которой следовали Бауцен и Дрезден. "Простишь ли ты меня, Михайло Илларионович?" - "Я вам прощаю, государь, но Россия вам не простит". Этот разговор у смертного одра великого фельдмаршала о многом должен был напомнить Александру. Ему пришлось, можно сказать, уже на другой день убедиться, как трудно заменить Кутузова-стратега Витгенштейном, а Кутузова-дипломата Карлом Нессельроде.
      Но ореол кутузовского бессмертного триумфа 1812 г. был так могуч, что временные неудачи весны и лета 1813 г. были изжиты и быстро забыты к тому времени, когда осенью русская армия дожила до новых замечательных побед при Кульме и Лейпциге.
      ***
      В работе о 1812 годе, при анализе сражений, данных Кутузовым, при выявлении его творчества, например, совсем особого использования партизанского движения, организации "малой войны", мы попытаемся выявить стратегический гений Кутузова в его характерных чертах. Здесь, в предлагаемой общей характеристике, достаточно сказать, что и в тактике борьбы "на истощение" и в тактике сокрушительных ударов Кутузов прибегал к замечательно искусному варьированию военных приёмов, и поэтому нелепо его стратегию связывать с фридриховской "тактикой измора" или наполеоновской тактикой "сокрушительных ударов". У него была своя собственная, кутузовская, тактика, мощь которой состояла именно в том, что он прибегал на войне к самым неожиданным и разнообразным приёмам (что ему так удалось, например, в Турции в 1811 г.).
      Но в чём он был велик - это в том, что в 1812 г. он безошибочно угадал, до какой степени тактика армии, непрерывно преследующей противника и не дающей ему передышки то малыми, то крупными нападениями, и есть основное средство, которое вернее всего (и даже скорее всего) истребит "великую армию". Высокий талант стратега был не только в этом, но также и в том, что Кутузов понял, до какой степени этому его методу ведения войны соответствует, как наиболее дееспособное средство, применение в широчайших размерах "малой войны". Именно эта его собственная, кутузовская, тактика и уничтожила лучшую тогдашнюю армию западного мира и лучшего тогдашнего полководца западного мира.
      Партизанская война до начала и в первой стадии развития контрнаступления и партизанская война, уже обращавшаяся в "малую войну", или, точнее, соединявшаяся с ней в ноябре, - это понятия, не вполне совпадающие. "Малая война" велась небольшими, а иногда и довольно крупными отрядами армии, которым Кутузов давал часто очень серьёзные задания. Эти отряды вступали в прямую связь с партизанскими отрядами (например, с большим отрядом крестьянина Четверикова и др.), и их совместные действия кончались обыкновенно достижением весьма положительных результатов. Эта "малая война" - одно из проявлений творческой мысли Кутузова.
      Среди героев русского народа, спасавших его в самые грозные времена, наш великий вождь назвал и имя Кутузова42. Русский народ, победивший Наполеона и ниспровергший затем его хищническую империю, нашёл в Кутузове достойного представителя. Во всей полноте его достижения могут быть оценены лишь в тесной связи со всем комплексом военных действий 1812 г., где будет идти речь о времени, когда биография Кутузова и история русского народа сольются в одно неразрывное целое. Здесь, в этой сжатой характеристике, лишь намечены этапы его жизни, названы главные вехи пути, по которому он шёл к историческому бессмертию.
      Любимец народа, любимец армии, национальный русский герой умер в ореоле немеркнущей славы. В солдатской песне, сочинённой на смерть Кутузова, говорится о закатившемся солнышке: "Как от нас ли, от солдатушек, отошел наш батюшка, Кутузов-князь!.. Разрыдалося, слезно всплакало войско русское, христианское! Как не плакать нам, не кручиниться, нет отца у нас, нет Кутузова!" Очень показательно, что прежде всего они вспоминают Царёво Займище: "А как кланялся он солдатушкам, как показывал седины свои, мы, солдатушки, в один голос все прокричали ура! С нами бог! и идем в поход, припеваючи". С Кутузовым всё было легко: "Ах, и зимушка не знобила нас и бесхлебица не кручинила: только думали, как злодеев гнать из родимые земли русские". Но русский солдат помнит, что и сам Кутузов, как и его солдаты, служил Родине: "И клянемся все клятвой верною послужить вперед, как служили с ним!"43.
      ***
      Стратегия Кутузова одолела грозного врага под Бородином, создала затем и гениально проведённое контрнаступление, "загубившее Наполеона", как глубоко правильно отметил товарищ Сталин. А геройское поведение регулярной армии при всех боевых встречах с неприятелем, деятельная помощь партизанской войны, народный характер всей войны в целом, глубоко проникшее в народ сознание справедливости этой войны - всё это создало несокрушимый оплот, твёрдую почву, на которой возникли, развились и привели к победоносному концу стратегические комбинация Кутузова.
      Военные писатели, делавшие попытки сформулировать, в чём заключались наиболее характерные черты стратегического искусства Кутузова, нередко начинали с указания на его "осторожность". Как мы уже отметили, осторожность вовсе не была чертой, сколько-нибудь свойственной природному характеру полководца. И в офицерских и в генеральских чинах он нередко шёл именно там, где дело касалось непосредственно и лично ему грозящей опасности, на такой отчаянный риск, который вызывал не только восхищение со стороны солдат, но и некоторое беспокойство и нарекания со стороны ответственных начальников. Храбрецов в русской армии и при Румянцеве и при Суворове было всегда более чем достаточно, а Кутузов нужен был армии не только из-за своей бестрепетной готовности встретить смерть лицом к лицу. Но с того момента, когда ему стали поручать самостоятельные военные операции, Кутузов неизменно обнаруживал замечательную способность не только удерживаться от самых соблазнительных порывов, если желанная цель была сопряжена с серьёзным риском, но и умение твердо обуздывать увлечения своих подчинённых. Когда, командуя левым крылом в разгар штурма Измаила, он запросил у Суворова подкрепления, то это он сделал вовсе не потому, что находился в безвыходном положении. Напротив, после отказа Суворова он продолжал свои действия, и в конечном счёте левое крыло оказалось победоносным. Но подкрепление, в котором ему было отказано, обеспечивало его операцию от риска неудачи, и Кутузов предпочёл достигнуть намеченной цели с промедлением и не рисковать (быть снова отодвинутым турецким натиском.
      Широта кругозора, умение предвидеть и решительность в осуществлении намеченного замысла сочетались у Кутузова с другими характерными для него свойствами: разумной осторожностью, способностью трезво оценить сильные и слабые стороны противника и умением всегда ставить в каждый данный момент ясную и строго определённую цель. Когда ряд нелепых распоряжений и вмешательств абсолютно ничего не смыслившего в военном деле австрийского императора Франца и вполне достойных своего монарха генералов вроде Вейротера и Макка поставил Кутузова в октябре 1805 г. в совершенно отчаянное положение, то, по позднейшим отзывам даже неприятеля (наполеоновских маршалов), необходим был высокий уровень и моральных качеств войск и стратегического искусства их руководителя, чтобы избавиться от грозившего разгрома и сдачи на капитуляцию.
      Дипломат (и писатель) Жозеф де Местр в своём служебном донесении сардинскому королю восторгался действиями Кутузова, который шёл от Инна к Ольмюцу в течение сорока дней, не только отбиваясь от наседавшего неприятеля, но и временами переходя к очень активным действиям: "Во время этого отступления генерал Кутузов дал пять замечательных сражений: первое на Эмсе 16 октября, второе - на Ламбахе 19-го, третье - между Штренбергом и Амштеттеном 24 октября, четвёртое - у Кремса на Дунае 12 ноября (под Дюренштейном. - Е. Т.) и пятое - 15 ноября на пути от Кремса в Брюн (под Шенграбеном. - Е. Т. )". Жозеф де Местр прибавляет, что "военная история не знает ничего подобного"44.
      И Кутузов не только совершает в самом деле свой изумительный поход от Кремса к Цнайму, от Цнайма к Ольмюцу и спасает русскую армию из жестоких наполеоновских клещей, уже готовых её сдавить, но делает это, одерживая после первых двух столкновений ряд крупных успехов - под Амштеттеном, под Дюренштейном, - и без всяких колебаний прибавляем - под Шенграбеном, потому что именно здесь русская армия была спасена мыслью Кутузова и геройством Багратиона и его отряда от самой страшной опасности - почти неминуемой капитуляции. Поэтому Шенграбен, где весь ноябрьский день Багратион со своими шестью с половиной тысячами отбрасывал атаки Мюрата, у которого было в четыре раза больше сил, может быть назван успешным выполнением такого поручения, которое, кроме русских, едва ли кем-нибудь могло быть выполнено. Правда, из 6500 человек у Багратиона уцелело немногим больше половины, но вся русская армия была спасена. Эта точная и строго ограниченная цель была достигнута, потому что ни после амштеттенской победы, ни после серьёзного поражения маршала Мортье под Дюренштейном Кутузов не увлекался рискованными советами и своекорыстными подстрекательствами со стороны австрийцев, а продолжал планомерно своё отступление и благополучно его закончил.
      С этим свойством Кутузова связана и его способность не увлекаться слишком широкими замыслами и воздушными замками в постановке основных целей войны. Здесь громадные дарования Кутузова-дипломата как нельзя более помогали расчётам Кутузова-стратега. Таким он был, помогая Суворову в крымских делах, таким он был в войну с турками в 1808 - 1812 гг., когда Александру I представлялось весьма возможным делом овладение Константинополем.
      В единственном случае, именно в 1812 г., Кутузов был согласен с постановкой цели самой широкой, фундаментальной победы над противником. Он твёрдо был уверен, что прочного мира с Наполеоном у России быть не может и что спокойствие и длительная безопасность России требуют не только освобождения России от нашествия, но и низвержения хищнической империи, покорившей континентальную Европу и уже стоявшей на Висле и на Немане. Но именно поэтому он требовал, чтобы Александр, ставя перед собой подобную цель, отдавал себе отчёт в трудности предстоящей борьбы. Он требовал, чтобы готовились к очень долгому и грозному единоборству, к новым отчаянным схваткам.
      В триумфальные дни своих великолепных четырёхдневных побед под Красным, в ноябре 1812 г., о чём Кутузов говорит с пленным де Пюибюском? О том, есть ли надежда, что французский сенат наконец воспротивится военному деспоту и не даст ему возможность продолжать бесконечную войну.
      Кутузов явно считал внутренний переворот во французской империи (если бы он был сколько-нибудь возможен) более скорым и уж поэтому более желательным способом достигнуть основной цели войны - низвержения наполеоновского владычества, - чем окончательная военная победа. Но именно несбыточность этой мечты делала в соображениях Кутузова абсолютно необходимым продолжать войну, вплоть до победоносного низвержения опасного противника. Кутузов лишь хотел, чтобы народы, которых пойдёт освобождать русская армия, и сами деятельно участвовали в своём избавлении от ярма.
      Как верховный распорядитель армии, Кутузов принадлежал к числу тех полководцев, которые придают громадное значение своевременной организации резервов, и он мирился с промедлениями, отсрочками, отказом от использования намечаемого или даже уже одержанного успеха, если не видел за собой достаточных резервов. За внешними эффектами он никогда не гнался. Одержав самую блестящую победу над турками под Рущуком в 1811 г., он сейчас же из Рущука ушёл, как это и следовало по его сложным стратегическим и дипломатическим соображениям. В этом отношении он решительно не походил на таких полководцев, как, скажем, Карл XII, которому все разумные люди его штаба вроде Гилленкрока, или графа Пипера, или даже Реншильда неоднократно советовали отступить к Днепру или за Днепр, но который ни за что не хотел совершить этот спасительный шаг, чтобы в Европе не сказали, что он уже не наступает, как всегда, а отступает. Не походил Кутузов и на Наполеона, который тоже неоднократно во имя подобных же эфемерных и тщеславных соображений совершал порой очень рискованные действия. Все его высказывания и, что важнее, все его действия всегда сводились к тому, что основная цель полководца - выиграть войну и что сравнительно с этой задачей выигрыш или проигрыш отдельной битвы и потеря или возвращение того или иного города являются делом второстепенным. Ведь в чём было разногласие между Кутузовым, с одной стороны, и обоими императорами, Францем и Александром, и их советчиками - с другой, в роковые дни, предшествовавшие Аустерлицу? Кутузов предлагал уйти в Рудные горы и там отсиживаться, ожидая эрцгерцога Карла с юга и пруссаков с севера на подмогу. Война, конечно, затянется на месяцы, но весной возможно ждать успеха. Другими словами, лучше с известным промедлением победить, чем безотлагательно быть поколоченным.
      Но Александр, бездарный австриец Вейротер, легкомысленный, ничтожный, смотревший на Кутузова сверху вниз Пётр Долгоруков слышать ничего не хотели об отступлении. И катастрофа произошла. Кстати заметим, что все эти пылкие воители, развязно спорившие с Кутузовым, в день Аустерлица уцелели, а ранен был, и довольно опасно (в щёку), только старый Кутузов.
      К числу главных достоинств Кутузова как полководца должно отнести умение выбирать нужных людей, хороших исполнителей его предначертаний, и вместе с тем таких, которым можно было бы поручать трудные задания и надеяться на их самостоятельные шаги в случае необходимости принятия внезапных решений при сложившейся обстановке, иногда совершенно неожиданной.
      Выше было отмечено, что Кутузов во время своего контрнаступления широко пользовался так называемой "малой войной", то есть посылкой отдельных отрядов иногда на далёкие поиски, с конкретными боевыми поручениями. Эти отряды действовали очень часто (но далеко не всегда) в соединении с партизанскими отрядами. Единая мысль и единая воля, воля фельдмаршала, управляла и регулярными армиями и партизанами. Ближайшие помощники и сподвижники Кутузова, вроде Коновницына, Дохтурова, Милорадовича и других, вспоминали впоследствии с особенной любовью отличительную черту кутузовских приказов: необычайную ясность, краткость, удобопонятность. Эта драгоценная черта приводила к тому, что и рядовой, участвовавший в деле, отчётливо понимал основную стратегическую цель и тактические движения, хотя сплошь и рядом никто всего этого сколько-нибудь детально не объяснял. Эта черта ещё более тесно сближала организм армии с её "мозгом", то есть Кутузовым и его штабом, и ещё более крепила любовь и доверие русского войска к её вождю, в котором оно видело олицетворение спасения и торжества России.
      Кутузов обладал более обширным военным образованием, чем Пётр I и даже Румянцев, и уступал в этом отношении, может быть, лишь Суворову. Но так же, как и эти его предшественники и старшие современники, он строил свою стратегию и тактику совершенно независимо от всего, что он мог вычитать у западноевропейских авторов, например, в мемуарах Фридриха или в сочинениях о войнах Фридриха. Если немецкие теоретики в духе Клаузевица и его школы (например, Ганс Дельбрюк) не понимают и не признают Кутузова, то прежде всего потому, что его искусство не вмещается ни в одну из созданных ими схем. Имеются, по их убеждению, две стратегии: одна Фридриха II, а другая Наполеона. Школа Фридриха учит тому, что в трудной войне можно достигнуть успеха стратегией затягивания военных действий и тактикой "измора". И есть наполеоновская стратегия и сопряжённая с ней тактика нанесения молниеносных сокрушительных ударов. Но Кутузов решительно нарушает стройность и простоту этой классификации. Сегодня он действует отступая, - например, при долгом отступлении в Ольмюц - и вызывает характерную похвалу маршала Мармона, сказавшего, что это отступление не только геройское, но и "классическое", а завтра начинает и выигрывает самым блестящим образом четырёхдневный бой под Красным, очень напоминающий сокрушительные удары Наполеона под Аустерлицем, или Иеной, или Ваграмом. Сегодня он одерживает уничтожающую победу над турками в Рущуке, а завтра начинает изводить турок многомесячным измором. Конечный успех бывает у него полным или частичным, но поражений Кутузов не знает (аустерлицкое несчастье произошло именно потому, что в тот день и в предшествующие дни Кутузов был главнокомандующим лишь номинально).
      Кутузов всецело принадлежит к русской школе стратегии. Подобно другим трём замечательным русским полководцам XVIII столетия - Петру I, Румянцеву и Суворову, - Кутузов обнаруживал свои богатые природные дарования решительно вне какой-либо зависимости от влияния военных теорий и образцов полководческого искусства Запада.
      Пётр I очень мало чему "учился" у Карла XII. И уж если говорить о стратегии, диаметрально противоположной полководческому "искусству" шведского воителя, то это именно стратегия Петра.
      Румянцев и Суворов не только хорошо знали принципы военного учения Фридриха II, но даже воевали с ним, и не только воевали, но частенько и колотили его войска, однако ни в войне 1770 - 1774 гг., ни в каких иных походах их даже самый придирчивый глаз не найдёт и признака влияния стратегии прусского короля. О Суворове можно было сказать, что в нём всегда жило одновременно и инстинктивное и вполне сознательное отталкивание от столь модного в тогдашней Европе "фридерицианства", и, подобно многим другим мнимо беспечным прибауткам Суворова, его слова о том, что он не пруссак, а природный русак, имели вполне определённый, весьма серьёзный смысл. Полководческий гений Суворова развивался самобытно, и он создал свою "науку побеждать". Не Фридриху II, которого, по его собственному признанию, после семи лет тяжкой войны только совсем непредвиденный случай (смерть Елизаветы) спас от полной гибели, было учить русских полководцев науке побеждать.
      Казалось бы, поскольку конечный военный успех служит обыкновенно наиболее существенным и убедительным мерилом целесообразности распоряжений и одарённости полководца, высокий талант Кутузова должен был быть признан и врагами и друзьями его. Он и был признан, и всякий раз, когда нужно было выйти из трудного положения, к Кутузову обращались. Нехотя, скрепя сердце делал это и царь. Но справедливой оценки своих стратегических достижений и подробного анализа их характерных черт Кутузов ни от современников, ни от ближайших поколений так и не дождался. Даже Суворову судьба не дала выявить свой гений так полно, как выявил свой гений Кутузов, которому пришлось и командовать громадными армиями, разбросанными на больших пространствах, и вести войны, от которых зависели честь и спасение государственной независимости России, и стать "вождем спасения", как назвал его Жуковский в своей "Бородинской годовщине".
      С каким умилением немецкие военные историки описывают в качестве счастливого открытия проведение Гельмутом Мольтке принципа, гласящего, что войска должны двигаться отдельно друг от друга, а на врага ударить сразу, всем вместе: getrennt marschieren, - vereint schlagen! И ведь никто из них не пожелал вспомнить, что первым стратегом нового времени, за полстолетия до Мольтке, систематически проводившим этот принцип с полным успехом, был именно Кутузов, у которого не только в турецком походе 1811 г., но и в России в 1812 г. и даже в Пруссии и Саксонии в 1813 г. маршировали не армиями и не корпусами, а полками и временами чуть ли не ротами, что облегчало и снабжение их, и заботливое наблюдение за ними, и подготовку их к боевым столкновениям с неприятелем. А в решительный момент происходило нужное для удара соединение. Кутузов придавал большое значение редутам и вообще инженерной подготовке намечаемого поля битвы, и прежде всего это нужно сказать о Бородине. В данном случае Кутузов как бы следовал заветам Петра I.
      Задолго до известного предостережения Наполеона, которое несколько раз давалось им в назидание его маршалам и генералам ("Помните, когда вы обходите неприятеля, что он в это самое время может обойти вас"), Кутузов вполне самостоятельно держался этого взгляда и извлёк из этого стратегического правила все нужные последствия. Наполеон имел случай убедиться, что Кутузов вообще в совершенстве постиг всю премудрость, касающуюся охраны армии от обхода, когда Кутузов через семь дней после занятия французами Москвы благополучно вошёл в Красную Пахру, а затем двинулся к Тарутину и уже к 20 сентября был в Тарутине, в полной безопасности от обхода. И не только сам Наполеон, но и его историки, как французские, так и немецкие, никогда не узнали, что значение стратегического обхода и борьба против него продуманы Кутузовым давным-давно, задолго до гениального флангового марша в Красную Пахру и оттуда в Тарутино. Глубоко проникновенный выбор Кутузовым бородинской позиции на возможно далёком расстоянии от Москвы обеспечил успех этого марша и лишил Мюрата с авангардом, да и всю армию Наполеона возможности совершить обход кутузовских войск.
      Одной из наиболее характерных особенностей Кутузова, как полководца, была всегдашняя забота, во-первых, о резервах и, во-вторых, об организации и обеспечении снабжения армии всем необходимым. Он старался по возможности не отрываться далеко ни от резервов, ни от обоза, хотя это, естественно, замедляло движение армии, и на примере Наполеона он видел, что никакие успехи, которые может сулить быстрое продвижение армии, не могут вознаградить за роковые последствия оторванности от резервов и от средств снабжения. Разговаривая в ноябре 1812 г., после сражений у Красного, с военнопленным офицером де Пюибюском, Кутузов категорически утверждал, что Наполеон погубил свою армию тем, что не остановился в августе 1812 г. в Смоленске. Конечно, это не значит, что Наполеон не потерпел бы дальше окончательного поражения, но оно не было бы таким уничтожающим. Такова, очевидно, мысль фельдмаршала.
      И здесь же отметим, к слову, ещё одну счастливую особенность ума Кутузова: он превосходно понимал основные свойства интеллекта и характера своего противника, назывался ли этот противник Мулла-пашой Виддинским, или Измаил-беем, или верховным визирем, или Мюратом, или Наполеоном. Только что сказав де Пюибюску, что Наполеон погубил себя, не оставшись в Смоленске, Кутузов столь же решительно прибавил, что ожидать от Наполеона, чтобы он (в августе) остановился в Смоленске, - значит не знать Наполеона: "Всё, что требует времени, осмотрительности и забот о деталях, не может иметь места в его намерениях"45.
      В том-то и дело, что светлый, не предвзятый, проницательный взгляд Кутузова очень хорошо постигал и сильные и слабые стороны противника, а Наполеон не только недооценивал, но и решительно не понимал разносторонних и громадных умственных ресурсов и замечательных политических и стратегических дарований старого фельдмаршала. Войну Наполеона, предпринятую против России, Кутузов считал какой-то дикой странностью, своего рода безумием. Эти слова победоносного фельдмаршала в ноябре 1812 г. должны были прозвучать как роковой приговор в ушах французского офицера, потому что Кутузов прибавлял: "Вы уже не можете более противопоставить мне ни кавалерию, ни артиллерию"46.
      Одна из самых могучих и самых счастливых особенностей интеллекта Кутузова заключалась в том, что никогда он не был и не ощущал себя только полководцем, дающим сражения, или только дипломатом, ведущим переговоры, или только государственным человеком - правителем и устроителем большого края. Помогая Суворову и Потёмкину в Крыму в 80-х годах XVIII в., он сегодня воюет с татарскими партиями, завтра ведёт с ними переговоры, послезавтра административно устраивает территорию, последовательно переходящую под власть России, а потом, когда это оказывается нужным, опять обращается к мечу и опять к дипломатии. Когда в порядке опалы в октябре 1806 г. его назначают киевским военным губернатором или на такую же должность в Литву в июле 1809 г., то он, вводя упорядоченную администрацию, преследуя злоупотребления, в то же время успешно и умело и в Киеве и в Вильне считается с национальными стремлениями и обезвреживает планы Наполеона вызвать восстания или брожения в польском и литовском населении, с полным успехом пуская для этого в ход всю тонкость своего ума и дипломатические свои таланты, потому что ни в тильзитские, ни в эрфуртские дружеские излияния обоих императоров он не верит и знает, какая угроза висит над русскими западными губерниями и Литвой со стороны наполеоновского герцогства Варшавского и как ловки тайные агенты Наполеона в Литве, подсылаемые из Парижа и из Варшавы. Когда он получает очень замысловатое поручение - ликвидировать многолетние ошибки и всякие вольные и невольные неудачи слабых и неспособных своих предшественников и закончить больше пяти лет длившуюся турецкую войну, то здесь всякий осведомлённый и беспристрастный человек не знает, кому больше удивляться - гениальному полководцу, искуснейшим манёвром то на левом, то на правом берегу Дуная надломившему, а потом разгромившему турецкую армию под Рущуком и после Рущука, или же несравненному виртуозу дипломатического искусства, который сослужил России такую службу Бухарестским миром.
      Эта разносторонность ума и дарований позволяла Кутузову выискивать такие неожиданные средства, прибегать к таким ресурсам и достигать таких результатов, которые другим не приходили и в голову. Предупредить войну, пока она ещё только угрожает, или поскорее её окончить, если есть хоть какая-нибудь возможность достигнуть желаемых результатов мирными переговорами, - вот черта, очень характерная для Кутузова.
      К чему, собственно, если не считать нескольких второстепенных политических и коммерческих успехов, сводилось основное достижение кутузовской миссии в Константинополе в 1793 - 1794 годах? К тому, что турки убедились не только в ненужности, но и в опасности для них политической дружбы с Францией. Этим была предупреждена и, во всяком случае, надолго отсрочена война и ликвидировалось неспокойное положение на Чёрном море. Такую же трудную и очень в тот момент нужную роль сыграл Кутузов и во время своего внезапного командирования Павлом I в 1798 г. в Берлин в качестве чрезвычайного посла. Русское правительство крайне недовольно было сепаратным миром Пруссии с Францией, заключённым в Базеле в 1795 году. Но Кутузов понял свою миссию так, что выгодней не углублять, а, скорее, ликвидировать это чувство раздражения и неудовольствия. Это ему вполне удалось, и опасное в тот момент охлаждение было ликвидировано без вреда.
      Только что нами было отмечено, что Кутузов там, где это было возможно без ущерба для интересов и для чести России, стремился не только предупреждать, но по возможности и сокращать военные действия и достигать намеченных результатов, уже не прибегая к силе оружия. Воюя ли с Турцией или с Францией, Кутузов не переставал думать о том, нельзя ли для сокращения войны использовать внутреннее положение страны противника. Необыкновенно показательна в этом смысле беседа Кутузова с уже упомянутым пленным французским офицером де Пюибюском о том, возможно ли ждать в самой Франции решительного выступления против Наполеона, которое сломило бы его власть и, во всяком случае, лишило бы его возможности продолжать войну.
      Передавая в точности (в диалогической форме) эту беседу с Кутузовым, шедшую на французском языке, де Пюибюск отмечает, что фельдмаршал дважды затрагивал вопрос о возможной будущей роли "охранительного сената" в борьбе против бесконечного самовластия императора и против новых и новых рекрутских наборов. Тут словца "le senat conservateur" следует переводить не "консервативный", а "охранительный" сенат, то есть охраняющий конституцию. Кутузов знал, что это официальный титул сената, учреждённого Наполеоном. Этот сенат состоял из назначаемых фактически императором подобострастных чиновников, да и "конституция", которую они были призваны "охранять", заключалась лишь в юридическом оформлении бесконтрольной власти самодержца.
      Очень поучительно отметить, что Кутузов в ноябре 1812 г. на полях битвы под Красным уже думал о низвержении власти Наполеона во Франции как о единственно возможном и желательном исходе войны. Он вовсе не считал таким исходом одно лишь изгнание агрессора из России. Кутузов только допытывался у своего собеседника, есть ли какая-нибудь надежда, что сенат отважится на такое революционное выступление, пока оно ещё сопряжено с риском жизни для сенаторов, то есть, другими словами, пока ещё русская армия не вошла в Париж. Де Пюибюск мог ответить на этот вопрос лишь отрицательно.
      Замечательно, что Кутузов, широко осведомлённый в европейских делах политик и дипломат, совершенно правильно предугадал, что без формального, по крайней мере, вмешательства сената дело низвержения владычества Наполеона не обойдётся.
      Формальное низложение династии Бонапартов и было совершено именно через посредство этого самого "охранительного сената". В апреле 1814 г. - но, конечно, только когда русские вошли в Париж - покорный сенат под водительством Талейрана сейчас же поспешил беспрекословно исполнить волю победителей. Предсказавший и как бы подсказавший это сенату ещё в ноябре 1812 г. на кровавых полях Красного и так много сделавший для достижения этого результата старый русский полководец уже лежал тогда в могиле.
      Не мудрствуя лукаво, скромный, очень несчастный, производящий впечатление безусловно правдивого человека, французский офицер де Пюибюск передаёт слова Кутузова в первом лице, и в примечании мы даём, таким образом, подлинную французскую речь Кутузова, а здесь, в тексте, лишь русский перевод. "Он (Кутузов) спросил у меня: "В случае, если Наполеон ускользнёт на Березине, настолько ли преданна ему Франция, чтобы ещё предоставлять ему свою кровь и свои богатства? Будет ли благоприятствовать сенат новым наборам и покажет ли он себя более привязанным к Наполеону, чем к интересам нации?.." После того как вопрос, относящийся к сенату, был мне задан повторно, его превосходительство (Кутузов) прибавил: "Бели я не ошибаюсь, охранительный сенат должен бдить над правами и интересами французской нации. Могу ли я игнорировать то, что вы мне только что сказали о её нежелании способствовать честолюбивым проектам, которые лишь увеличивают народные бедствия? Ведь одна из самых прекрасных функций, которые человек обязан выполнить, и составляет обязанность ваших сенаторов? Как вы думаете, какое положение они займут, если Наполеон сможет возвратиться в Париж?"47. Приведя эти слова русского фельдмаршала, де Пюибюск с грустью вспоминает, что надежда на гражданское мужество сенаторов не оправдалась и что, когда Наполеон вернулся из России в Париж, сенат сейчас же утвердил производство нового набора, который и дал Наполеону 350 тысяч рекрутов.
      На этот раз никакие попытки ускорить победоносное окончание войны организацией внутреннего переворота во Франции, как бы это ни было желательно, даже и не предпринимались Кутузовым. Он понимал это, конечно, и до разговора с названным военнопленным французом. Приходилось вести борьбу до конца чисто военными средствами, чего бы это ни стоило. Судя по многим признакам, умирая в Бунцлау 16 (28) апреля 1813 г., Кутузов не очень многого ждал от прусского короля, от двусмысленной, предательской, виляющей политики Меттерниха, от грубо своекорыстной, изменнической тактики британского кабинета. Наконец, при глубине своего политического ума и широте кругозора он, имевший возможность изучить всю пустоту, тупость, упрямство и невежество французской аристократической эмиграции ещё по образчикам вроде Карла Артуа, прикармливаемого при дворе Екатерины, не мог не предвидеть, до какой степени эти господа, бредившие воскрешением феодализма, своей нелепой программой отталкивают от себя народную массу во Франции и тем самым против своей воли укрепляют положение грозного военного диктатора, продолжавшего отчаянную, кровавую борьбу. Все эти внешние и внутренние обстоятельства, проявившиеся во всей своей силе уже после смерти великого фельдмаршала, безмерно затянули борьбу, залили потоками крови поля Германии, Франции, Бельгии, и окончательное низвержение Наполеона с императорского престола произошло только после его нового царствования (Сто дней) и после кровавого побоища под Ватерлоо 18 июня 1815 г., то есть через три года без двух с половиной месяцев после Бородина. Агония наполеоновской империи затянулась, но смертельный удар этой империи, после которого уже полного выздоровления быть не могло, был нанесён ей на Бородинском поле, и слава единственного истинного победителя, сокрушившего всеевропейского завоевателя, навсегда осталась за Кутузовым.
      Именно на Бородинском поле непобедимый до той поры агрессор начал тот путь, который привёл его на остров св. Елены.
      Под Бородином русский народ, старый русский великан, нанёс дерзкому захватчику сокрушительный удар, и он упал в дальнем море на неведомый гранит: поэтическая аллегория, связавшая великую русскую победу с конечной гибелью завоевателя, в точности соответствует исторической действительности.
      ***
      Бессмертная слава Кутузова создалась из нескольких элементов, которые редко встречаются в таком гармоническом соединении в одной индивидуальности и редко когда проявляются с такой яркостью на всемирно-исторической арене.
      Кутузов-полководец по глубине своих стратегических замыслов, по смелости и оригинальности своих дерзаний и по громадности своих достижений является, конечно, первоклассной величиной в ряду замечательнейших полководцев мировой истории.
      Разумеется, и его противниками во главе с царём было сделано всё, чтобы сначала ему мешать, а затем по мере сил принижать и замалчивать его. Конечно, за границей эта политика замалчивания практиковалась относительно стратегических достижений Кутузова ещё больше и ещё бессовестнее, чем, например, относительно Петра или Суворова. Лучший военный теоретик Запада в середине XVIII в., Мориц Саксонский, восторгался оригинальностью и гениальностью идеи редутов на поле Полтавской битвы и называл Петра великим стратегом. Его книга "Военные мечтания" ("Reveries militaires") была переведена на все языки, читалась и цитировалась, но "забывали" цитировать только то, что говорилось о полтавских полевых редутах. О Суворове говорилось всё что угодно, кроме того, что он был замечательнейшим стратегом, а не просто храбрым рубакой.
      Кутузов не избег общей участи. О Бородине говорилось, как о "победе" Наполеона, а о замысле и, главное, о выполнении плана контрнаступления Кутузова не говорилось ровно ничего, так же как из истории 1805 г. выбрасывался и жестокий разгром корпуса Мортье Кутузовым и замысел (и полная удача) задержки громадной наполеоновской армии сравнительно ничтожными силами командированного Кутузовым Багратиона, так же как игнорировалась выигранная Кутузовым в 1811 -1812 гг. трудная турецкая война. Игнорировался и поход 1813 г., причём Кутузова усердно замалчивали именно немецкие историки, хотя вплоть до смерти Кутузова, то есть в течение первых четырёх месяцев 1813 г., кутузовская армия выбрасывала вон французов из немецких городов, где они ещё держались.
      Кутузов-дипломат замалчивался ещё усерднее и успешнее, чем Кутузов-стратег. Потёмкину, а не Кутузову приписывались тонкие и сложные негоциации в Крыму, закончившиеся полным успехом. Платон Зубов и Безбородко постарались утаить личную роль Кутузова в Константинополе в 1793 - 1794 гг.; за блистательный, поистине головокружительный по своим достижениям Бухарестский мир 1812 г., освободивший Дунайскую армию для борьбы против Наполеона и спасший от турецкого владычества Бессарабию, Кутузов был "награждён" лишением командования, а вся слава этого мира была приписана Чичагову, который прибыл, когда уже всё было сделано.
      Кутузов-организатор, воссоздавший в Тарутине армию, имел прекрасных помощников - Коновницына, Дохтурова, Милорадовича, впоследствии Тормасова и нескольких других, правда, уступавших им, но всё же преданных, способных, надёжных людей. Но эта менее видная работа была известна и могла быть оценена лишь ближайшими сотрудниками.
      И не помогло врагам кутузовской славы ровно ничего: ни замалчивания, ни клевета! Слава Кутузова с годами не меркла, а сияла всё ярче и ярче. Кутузов-патриот, Кутузов - гениальный слуга России - стал любимцем народа задолго до 1812 года. Сначала ему поверила армия, за армией поверил народ. Любовь и доверие народа к Кутузову и были могучим оплотом в борьбе с противниками.
      В литературе, посвященной истории 1812 г. и, кроме того, в характеристике Кутузова, в свидетельствах русских и иностранных много раз встречаются выражения, могущие сбить читателя с толку и способные представить Кутузова мягким, уступчивым, лукавым царедворцем, не желавшим энергично бороться против царей. Это - сплошь фальшивое, поверхностно составленное и легкомысленно сформулированное мнение. Перчатка у Кутузова была бархатная (да и то далеко не всегда), но рука - железная. Наглые приставания Франца I в 1805 г., чтобы Кутузов положил всю русскую армию для защиты Вены, Кутузов не то что отклонил, а просто не обратил на них ни малейшего внимания. Довольно нелепый план Александра в 1811 г. (о нападении на Константинополь) ни в малой степени не удостоился со стороны Кутузова серьёзного рассмотрения. В 1812 г., после Бородина, он ничуть не смутился раздражительными укорами царя, эти укоры могли его оскорбить, но никак не повлияли на его зрело обдуманные действия. И если под Аустерлицем ему не удалось, несмотря на все усилия, побороть губительное, наглое, невежественное упорство Александра, то исключительно потому, что царь уже не советовался с ним ни вечером 1 декабря 1805 г., ни на рассвете 2 декабря, а просто стал отдавать приказания через Петра Долгорукова и других прихвостней.
      Корифей военного искусства, первоклассный дипломат, замечательный государственный деятель - Кутузов прежде всего был русским патриотом. Там, где речь шла о России и её военной чести, о русском народе и его спасении, - там Кутузов был всегда несокрушимо твёрд и умел поставить на своём. Умел даже резко и публично оборвать царя, как он это сделал с Александром перед очищением Праценских высот в день Аустерлица. Оттого-то царь и придворные, военные и штатские блюдолизы, как русские, так и иностранные, и ненавидели старого фельдмаршала и боялись его. Их вражда к нему особенно усиливалась, потому что они прекрасно знали, что в трудную минуту всё-таки придётся идти на поклон к этому хилому старику с выбитым глазом и молить его о спасении и что позвать его заставит русский народ. "Иди, спасай! -Ты встал и спас", - народ обратился к Кутузову с этими словами задолго до Пушкина.
      Все лучшие, бесценные черты русского национального характера отличают натуру этой необыкновенной личности, вплоть до редкой способности человечно, даже жалостливо относиться к поверженному врагу, признавать и уважать во враге храбрость и другие воинские качества.
      Его любовь к России обостряла в нём естественную подозрительность к иностранцам, как только он замечал в них стремление использовать Россию в своих интересах. А его громадный и проницательный ум быстро открывал перед ним самые сокровенные тайны сложной дипломатической лжи и интриги. Оттого-то его и не терпели Вильсон и британский кабинет, и клевреты Меттерниха, и император Франц, и прусский король Фридрих-Вильгельм III, с отчаяния хотевший даже подкупить Кутузова предложением богатого подарка - большого поместья.
      Кутузов жил для России и служил России, но дождался вполне достойного его бессмертных заслуг признания его национальным героем только в сталинские дни, в наши времена низвержения и уничтожения гнуснейшего из всех агрессоров, когда-либо нападавших на русский народ и на народы, входящие в великий Советский Союз.
      Примечания
      1. См. ответ тов. Сталина на письмо тов. Разина. "Большевик" N 3 за 1947 г., стр. 7 - 8.
      2. Моя старая книга была написана в 1937 г., а подписана к печати 2 июня 1938 года. И по использованным материалам, и по общей концепции военных действий, и по ряду вопросов истории 1812 г. вообще эта книга, написанная 14 лет тому назад, конечно, очень расходится с подготовляемой мною новой работой и в главных выводах и во многих деталях. Об этом я уже сказал в своём "Письме в редакцию журнала "Большевик" (N 19 за 1951 г.). В предлагаемой ныне статье я учёл также ряд замечаний, сделанных редакцией журнала "Большевик" в том же N 19, в статье "От редакции", помещённой вслед за моим письмом в редакцию по поводу статьи С. Кожухова о моей старой книге. В подготовляемой мною книге будет дана также оценка двух вышедших недавно исследований, написанных уже с учётом сталинских указаний о характере войны 1812 года (И. Жилин "Контрнаступление Кутузова в 1812 г." и Л. Бескровный "Отечественная война 1812 года и контрнаступление Кутузова").
      3. "Petit Larousse illustre", p. 1406. Paris. 1909; в издании 1892 г. - стр. 1183.
      4. Г. Дельбрюк. История военного искусства в рамках политической истории. Т. IV, стр. 386. М. 1938.
      5. См. "М. И. Кутузов. Документы". Под редакцией Л. Г. Бескровного. Т. I. М. 1950. Док. N 7. Из реляции главнокомандующего крымской армией генерал-аншефа В. М. Долгорукова Екатерине II о сражении под Алуштой и ранении М. И. Кутузова (28 июля 1774 г.). Лагерь при Сарабузды.
      6. См. там же, N 106. Реляция Г. А. Потёмкина Екатерине II о сражении под Очаковом и ранении М. И. Кутузова (22 августа 1788 г.). Лагерь под Очаковом.
      7. "Фельдмаршал Кутузов". Сборник документов и материалов, стр. 63. док. N 30. Госполитиздат. 1947. Из рапорта А. В. Суворова Г. А. Потёмкину о взятии Измаила 21 декабря 1790 г. (1 января 1791 г.).
      8. "М. И. Кутузов. Документы". Т. I, стр. 226, док. X" 317. М. И. Кутузов - Екатерине II (21 августа 1793 г.).
      9. См. "М. И. Кутузов. Документы". Т. I, стр. XIV.
      10. J. de Maistre. Oeuvres completes. Т. X, p. 22. Ce malheur a eté préparé comme tous les autres par le cabinet d'Autriche. Lyon. 1885.
      11. Н. Петров. Война России с Турцией. Т. III, стр. 381: "Нужно было больше дипломатическое искусство, чтобы внушить Порте недоверие к Наполеону".
      12. См. Louis Madelin. Histoire du Consulat et de I'Empire. Paris. 1940 - 1951.
      13. "Переписка императора Александра I с сестрой, вел. кн. Екатериной Павловной", стр. 87. СПБ. 1910 (французский подлинник).
      14. Ф. Глинка. Письма русского офицера. Ч. IV, стр. 50. М. 1815.
      15. "М. И. Кутузов Из личной переписки". Кутузов - Чичагову 14 августа 1812 г. по дороге в Яжембицы. Журнал "Знамя" N 5 за 1948 г., стр. 96.
      16. А. И. Михайловский-Данилевский. Описание Отечественной войны 1812 г. Ч. 2-я, стр. 191. СПБ. 1843.
      17. И. Сталин. О Великой Отечественной воине Советского Союза, стр. 69. М. 1950.
      18. "Correspondence de Napoleon I-er". T. XXIV, p. 203 - 204. Paris. 1868.
      19. А. И. Михайловский-Данилевский. Указ. соч., стр. 261.
      20. "Архив Академии наук СССР". Бумага Воронцова. Т. VII, стр. 232 - 235.
      21. Государственная публичная библиотека имени Салтыкова-Щедрина. Рукописный отдел. Архив А. А. Майкова. Трощенский - Кутузову. Кобенцы. Декабря 10, 1812 года.
      22. "1812 год". Песни: "Москва в огне" и пр., стр. б-7. М. 1912. Сложена в лагере Кутузова при Тарутине.
      23. Материалы Военно-учёного архива (Главное управление генерального штаба). Отечественная война 1812 года. Т. XVIII, N 20 (письмо к Кутузову) и N 24 (письмо к П. А. Толстому), стр. 25 и 33.
      24. Там же. N 148, стр. 118. Барклай де Толли государю императору. 24 сентября N2. Из Камри.
      25. См. "Фельдмаршал Кутузов. Сборник документов и материалов", стр. 212, М. 160, 15 (27) октября 1812 года. Из журнала военных действий об оставлении войсками Наполеона Москвы и отступлении его от Малоярославца.
      26. См. там же, стр. 219 - 220, N 169. Донесение М. И. Кутузова Александру I о сражении у города Вязьмы. 24 октября (5 ноябри) 1812 года.
      27. Я считаю, что главная, центральная роль в победах Кутузова принадлежала именно регулярной армии, а партизанское движение играло хоть и важную роль, но всё же имело лишь второстепенное значение (см. "Большевик" N 19 за 1951 год). В моей формулировке в старой книге была неясность, заставившая думать, что я приписываю главную роль не регулярной армии, а партизанам.
      28. Государственная публичная библиотека имени Салтыкова-Щедрина. Рукописный отдел. Смоленск, 7 ноября 1812 г. (из перехваченных казаками бумаг).
      29. Ср. Е. Тарле. Нашествие Наполеона на Россию, стр. 233. Издание 1943 г.
      30. См. "Фельдмаршал Кутузов. Сборник документов и материалов". N 166, стр. 216 - 217. Предписание М. И. Кутузова Витгенштейну следовать к Днепру (22 октября (3 ноября) 1812 г.); N 167, стр. 217 - 218. Предписание М. И. Кутузова П. В. Чичагову об отправлении части его войск на Борисов (23 октября (4 ноября) 1812 года).
      31. Там же, NN 184 и 185, стр. 238 и 239. Письма к Витгенштейну и Чичагову.
      32. См. там же, NN 187 и 188, стр. 241 и 242.
      33. См. также Е. Тарле. Послесловие в книге: Л. Г. Бескровный. Отечественная война 1812 года и контрнаступление Кутузова. М. 1951.
      34. См. "Фельдмаршал Кутузов. Сборник документов и материалов", N 191, стр. 245. Предписание М. И. Кутузова П. В. Чичагову о порядке прохождения войск через Вильно (27 ноября (9 декабря).
      35. См. там же, N 199, стр. 251. Предписание Кутузова Витгенштейну (11 (23) декабря 1812 г.).
      36. Ср. моё исследование "Континентальная блокада", стр. 680 - 695, а также 464 - 505. СПБ. 1913.
      37. Рукописный отдел Государственной публичной библиотеки имени Салтыкова-Щедрина. Военное министерство. Канцелярия министерства, отд. I, 3-й стол, N 103. Дело о печатании книги Р. Вильсона.
      38. Государственная публичная библиотека имени Салтыкова-Щедрина. Рукописный отдел. Кутузов к Винценгероде. Калиш, 24 марта 1813 года. Письмо на французском языке.
      39. "Военные русские песни", стр. 60 и 16 - 17. М. 1879.
      40. Ср. "Русский биографический словарь". Т. 9, стр. 690. Издан под наблюдением А. А. Половцева. СПБ. 1903.
      41. Н. Дубровин. Отечественная война в письмах современников. 1812 - 1815. Приложение к XIII тому "Записок" Академии наук, N 1. СПБ. 1882, стр. 469, N 346. Князь М. К. Кутузов Л. И. Кутузову 28 марта 1813 года. На дороге к Дрездену.
      42. См. И. Сталин. О Великой Отечественной войне Советского Союза, стр. 40.
      43. "Боевые и народные песни 1812 - 1815 гг.", стр. 53 - 56. СПБ. 1877.
      44. "Русский архив", 1871, стр. 70 - 71 (втор. отдел); ср. J. de Maistre. Oeuvres completes. Т. I. Correspondance; Т. II, p. 19 - 20: "L'histoire militaire ne presente rien d'egal". Lyon. 1885.
      45. Lettres sur la guerre de Russie 1812... par L. V. de Puibusque. A Paris, 1817, p. 171. Слова Кутузова: "Tout ce qui demande du temps, de menagements et des soins de detail ne peut trouver place dans ses desseins".
      46. Там же, стр. 165: "En partant de Smolensk, vous ne pouviez plus m'opposer ni cavalerie, ni artillerie". Кутузов тут имеет в виду Смоленск, в ноябре 1812 г., конечно.
      47. "Si je ne me trompe, le Senat Conservateur doit veiller aux droits et aux interets de la nation frangaise? Je ne peux ignorer tout ce que vous venez de me dire, de sa repugnance a servir des projets ambitieux qui ne font qu'augmenter la misere publique? C'est une des plus belles fonctions que l'homme puisse avoir a remplir que celle de vos senateurs? Quel part croyez vous qu'ils prennent si Napoleon peut revenir a Paris?" (Lettres sur la guerre de Russie 1812... par. L. V. dу Puibusque. A Paris, 1817, p. 116).
    • Таньшина Н. П. Дарья Христофоровна Ливен
      By Saygo
      Таньшина Н. П. Дарья Христофоровна Ливен // Вопросы истории. 2007. - № 11. - C. 35-51.
      В истории российской дипломатии есть одно яркое имя, гораздо менее знакомое широкой общественности в нашей стране, но весьма известное на Западе, а также среди специалистов-международников. Эта женщина - Дарья, или Доротея Христофоровна Ливен (урожденная Бенкендорф), супруга Христофора Андреевича Ливена, посла Российской империи в Пруссии, затем, на протяжении двадцати двух лет, в Великобритании, родная сестра знаменитого шефа Третьего отделения Александра Бенкендорфа. В нее влюблялись ведущие европейские политики и дипломаты, августейшие особы, такие, как король Англии Георг IV, австрийский канцлер К. Меттерних; она была в дружеских отношениях и постоянной переписке с ведущими английскими политиками - лордом Ч. Греем и лордом Дж. Г. Абердином; на протяжении последних двадцати лет своей жизни - являлась спутницей ведущего французского политика, министра иностранных дел Ф. Гизо.
      Западных исследователей личность Д. Ливен привлекала с конца XIX в., когда стало доступно обширнейшее документальное наследие княгини. Незадолго до смерти она передала все свои бумаги одному из исполнителей ее завещания герцогу де Ноайю, который впоследствии передал всю коллекцию документов сыну княгини Павлу Ливену, являвшемуся, согласно завещанию, основным наследником. Затем этот архив достался старшему сыну Ливен Александру, который скончался в 1886 г., определив в завещании, что бумаги должны быть сохранены в запечатанном виде в течение пятидесяти лет и не публиковаться ранее. Павел и Александр умерли холостяками, внуков у Ливен не было. Бумаги долгое время хранились в Митау (Курляндия). Во время революции 1917 г. считались утраченными, однако, в 1932 г. были обнаружены в Государственной библиотеке Берлина, где хранились после вывоза их кайзеровскими войсками из оккупированной ими Курляндии. Наследники княгини Ливен вывезли их из Берлина, переправили в Брюссель, а затем продали в Британский музей. Туда же были переданы наследниками в дар имеющиеся у них письма1.
      Одной из первых книг, посвященных деятельности Ливен, явилась работа французского исследователя Э. Доде "Жизнь посланницы прошлого века. Княгиня Ливен"2. Это исследование охватывает весь период жизни и деятельности княгини Ливен и до сих пор не потеряло своей научной значимости. В целом, среди историков не сложилось единого мнения относительно деятельности и роли Ливен в дипломатии. "Английский период" ее жизни, связанный с пребыванием в Лондоне в 1812 - 1834 гг., оценивается в целом весьма позитивно как пик ее карьеры и влияния. По мнению известного английского исследователя Х. Темперли, "она была признанным лидером в английском обществе в течение почти двадцати лет, и никогда еще иностранка не получала сведения об английском обществе из первых рук и не обладала бы большим влиянием в нем"3. Работа Темперли до сих пор остается одним из авторитетных исследований, посвященных деятельности Ливен. В 1920-е годы автор имел возможность работать в советских архивах и впервые ввел в научный оборот большой массив документов, озаглавленных "Дневник" княгини Ливен, охватывающий период с 1825 по 1830 годы. Французский исследователь Ж. Ганото, опубликовавший переписку К. Меттерниха с Д. Ливен, отмечал ее неизменную преданность российским интересам, называя ее очень русской женщиной, в высшей степени привязанной к своей стране4.
      Что касается следующего этапа ее жизни, который можно назвать "французским" (1836 - 1857 гг.), то он в отечественной и зарубежной исторической науке освещен гораздо меньше. Оценка деятельности Ливен в Париже также весьма противоречива. Так, крупный французский исследователь М. Кадо в работе "Россия в интеллектуальной жизни Франции 1839 - 1856 гг." пришел к заключению, что Ливен не сыграла большой роли в русско-французских отношениях тех лет, и ее вряд ли следует рассматривать как влиятельную политическую фигуру. Кроме того, учитывая активные контакты Ливен с англичанами, Кадо полагал, что неизвестно, в чьих интересах - английских или российских, действовала княгиня5.
      С таким мнением вряд ли можно согласиться. Покинув в 1835 г. Россию после смерти двух младших сыновей и решив обосноваться в Париже, Ливен оказалась в немилости у российского императора, опасавшегося ее активной политической деятельности в столице Франции. Однако, несмотря на нерасположение Николая I, княгиня продолжала служить российским интересам. Не облеченная официальным статусом, не обладая официальными полномочиями, она смогла сохранить свое политическое влияние, а ее салон стал одним из самых влиятельных, куда стремились попасть ведущие французские политики и европейские дипломаты. Как отмечал английский дипломат Ч. Гревилл, "ее присутствие в Париже...должно быть очень полезным ее двору, поскольку такая женщина всегда умеет найти интересную и полезную информацию"6.


      В настоящее время личность Ливен стала привлекать внимание отечественных историков. Очень высокую оценку ее деятельность получила в статье О. Ф. Сакуна, отмечавшего, что внешнеполитическая активность княгини была общепризнанна и исключительна даже для супруги посла. По мнению автора, Ливен "была знаменита как динамичная и влиятельная жена посла ("амбассадриса") еще более и прежде всего как автор бесчисленных интересных писем видным деятелям своей эпохи и энтузиаст политики, от внимания которой ускользало лишь очень немногое из фактов и слухов в дипломатической, политической и светской жизни. Отметим также научно-популярный очерк А. Даниловой в ее книге, посвященной воспитанницам Смольного института7. Однако, обе эти работы охватывают прежде всего годы пребывания Ливен в Лондоне.
      Документальное наследие Ливен обширно и разнообразно. Оно включает огромное количество писем, политические заметки, дневниковые записи, рассредоточено и хранится в различных государственных и частных архивах в России и за рубежом. Несмотря на то, что издания переписки Ливен регулярно предпринимались в 1890 - 1968 гг., многие важные документы до сих пор не были опубликованы. К числу таких материалов относятся документы из Государственного архива Российской Федерации (ГАРФ). Это прежде всего переписка Ливен с супругой Николая I императрицей Александрой Федоровной за 1832 - 1856 годы. Эти документы, которые впервые вводятся в научный оборот, позволяют существенно расширить представление о деятельности Ливен, а также скорректировать устоявшиеся в исторической науке стереотипы относительно ее роли в переговорах, предшествовавших Крымской войне.
      Еще одну важную группу неопубликованных источников составила переписка Д. Ливен с А. Бенкендорфом за 1841 - 1844 гг. и с племянником К. К. Бенкендорфом, хранящаяся в ГАРФе и также впервые вводимая в научный оборот. Эти документы подтверждают, что связь Ливен с Россией никогда не прерывалась, и что, даже будучи в немилости, она продолжала искренне служить российским интересам. Кроме того нами использованы записки, воспоминания, публицистические работы Ливен, частично опубликованные Х. Темперли8.
      Опубликованные источники представляют собой обширнейшую переписку княгини с ведущими европейскими политиками и дипломатами. Это переписка с "кучером Европы" канцлером К. Меттернихом, ведущими английскими политиками лордом Ч. Греем и лордом Дж. Г. Абердином, обширнейшая переписка (более пяти тысяч писем) с Ф. Гизо, переписка с супругой лорда Пальмерстона, с братом А. Бенкендорфом во время ее пребывания в Лондоне9. Кроме того, важнейший материал, касающийся оценки Ливен современниками, содержится в мемуарной литературе, работах публицистического характера. Особый интерес представляют воспоминания герцогини Доротеи де Дино, племянницы Ш. М. Талейрана, а также воспоминания мадам де Буань, содержавшей в годы Реставрации и Июльской монархии влиятельный литературно-политический салон в Париже, и публицистические работы Ф. Гизо, написанные после смерти княгини10.
      Среди современников Ливен оценка ее личности и деятельности была неоднозначна. Соотечественники ее, мягко говоря, недолюбливали, считая иностранкой и порой характеризуя весьма односторонне как шпионку, сбежавшую из страны, ставшей ей родиной, и "отблагодарившую" Россию в ходе переговоров, предшествовавших Крымской войне. Так, если почитать заметки княгини Шаховской-Глебовой-Стрешневой, то вырисовывается чуть ли не карикатурное изображение княгини, некрасивой как внешне, так и внутренне. По словам Шаховской, Ливен обладала "умом посредственным", была "некрасивой", однако "привлекала к себе внимание бесчисленных французских литераторов больше, чем может быть заслуживала". Также отрицательно она оценивает и государственную деятельность Ливен. По ее мнению, "несмотря на все очарование и изворотливость княгини Ливен, на ее знание придворных интриг, несмотря даже на влияние такого любимца, каким был Александр Бенкендорф, государь не изменял своего мнения о ней"11.
      Иностранцы, как правило, были иного мнения о политической деятельности княгини Ливен. "Мужчины и женщины, тори и виги, важные персоны и светские денди, все стремились заполучить ее для украшения и престижа своих салонов, все высоко ценили честь быть принятыми ею", - писал о ее лондонском салоне Ф. Гизо. "Отличаясь мужским умом и женской чувствительностью, она держала под своей властью монархов и государственных людей и благодаря этому имела политическое влияние, редко доступное женщинам", - отмечала влиятельная английская газета. "Эта женщина необычайно умна, необычайно остроумна, умеет быть очаровательной, когда этого хочет... Ничто не сравнится с изяществом и легкостью ее разговора, усыпанного блестками самого тонкого остроумия, а ее письма - это шедевры", - писал о ней Ч. Гревилл12.
      Не все иностранцы, однако, были восторженного мнения о ней. "Женщина с длинным неприятным лицом, заурядная, скучная, недалекая, не знающая иных тем для разговора, кроме пошлых политических сплетен....", - писал о ней Ф. Р. де Шатобриан. В определенной степени такое отношение было связано с тем, что во второй половине 1830-х годов салон княгини Ливен, отрытый ею в Париже, составлял достойную конкуренцию салону госпожи Ж. Рекамье, горячим поклонником которой был Шатобриан. Кроме того можно предположить, что еще одной причиной неприязни являлось то, что Ливен в своей обширной переписке обходила молчанием Шатобриана, для которого это было равнозначно смерти, и именно этого молчания он не мог ей простить. "Я вполне уверен, что эта дама готова причинить нашей стране всевозможное зло, в признательность за доброту и любезность, с какою здесь относились к ней во время ее многолетнего пребывания в Англии", - отзывался о ней "железный герцог" А. Веллингтон, которого Ливен до определенного времени считала своим другом. "Болтуньей, лгуньей и дурой" назвал ее известный французский политик А. Тьер, когда она предпочла ему Гизо. Эти негативные оценки вполне объяснимы. Прежде всего, слишком заметной фигурой была эта незаурядная женщина. Кроме того, не менее важным является и то, что сеть ее контактов была максимально подчинена тем интересам, которым она решилась служить. Ее интересовали, прежде всего, политические пристрастия того или иного человека, и польза, которую он мог оказать ей и стране, чьи интересы она представляла. Талейран, отмечая в своих воспоминаниях, что она была достаточно переменчива в своих политических симпатиях, писал: "...она почти всегда была в лучших отношениях с министром, который находился у власти, чем с тем, который сошел с Олимпа"13.
      Внешне Ливен не была общепризнанной, "классической" красавицей. По отзывам современников, она была высокого роста, очень худощавая, но искусно сшитые платья в некоторой степени скрывали ее худобу, которую А. де Буань называла "безнадежной"14, хотя по современным стандартам, мы могли бы сказать, что Ливен обладала модельной внешностью. Э. Доде считает, что О. де Бальзак взял ее за модель, создавая образы некоторых своих героинь. В его романах, как и в жизни, женщины эпохи Реставрации имели маленькую голову на длинной шее, прямой и длинный нос, большой рот, изящный подбородок, выразительные глаза, красивые шелковистые волосы. Союз Ливен и Гизо, по мнению Доде, лег в основу новеллы Бальзака "Тайны княгини Кадинан".
      Не обладая поразительной красотой, Ливен была настоящей светской дамой. В обществе она была в высшей степени привлекательна, говорила сжато и кратко, но вместе с тем ясно, увлекательно, пикантно, подчас шутливо, но всегда кстати. Она была очень музыкальна, знала наизусть целые оперы и превосходно исполняла их на пианино, танцевала и ввела в Лондоне моду на вальсы; одевалась изысканно и в соответствии с возрастом. Как в свое время подметил Темперли, "она вводила моду на все... и была крайне талантлива не только в музыке или в разговоре, но и в том маленьком искусстве, которое оживляло и делало запоминающимися ее визиты в графства"15.
      Дарья или Доротея Бенкендорф родилась 17 декабря 1785 г. в Риге, в семье генерала от инфантерии военного губернатора Риги Христофора Ивановича Бенкендорфа и баронессы Анны-Юлианы Шеллинг фон Канштадт, которая прибыла в Россию в 1776 г. в качестве фрейлины будущей императрицы Марии Федоровны, супруги императора Павла I. В 1797 г. госпожа Бенкендорф скончалась, и императрица взяла на себя заботу о ее двух дочерях, старшей Марии и младшей Дарье, которые были помещены в Смольный институт, находившийся под опекой императрицы, где получили лучшее по тем временам образование. По окончании обучения Мария Федоровна позаботилась об устройстве личной жизни сестер; император Павел I покровительствовал сыновьям баронессы Шеллинг, Александру и Константину. В 1799 г. Дарья была пожалована во фрейлины, а уже в следующем году выдана замуж за любимца Павла I, военного министра генерал-лейтенанта 26-летнего Христофора Андреевича Ливена, который своей быстрой карьерой во многом был обязан матери Шарлотте Карловне, являвшейся воспитательницей внуков Екатерины II. Именно ей в 1799 г. было пожаловано графское достоинство, вследствие чего 22 февраля 1799 г. Х. Ливен стал графом. В 1826 г., также благодаря матери, он стал князем: по случаю коронации Николая I Шарлотта Карловна Ливен была возведена в княжеское достоинство с титулом светлости.
      В конце 1810 г. Христофор Андреевич был назначен чрезвычайным посланником и полномочным министром в Берлин, где супруги Ливены пробыли до лета 1811 года. 5 сентября 1812 г. граф Ливен занял важный пост посла Российской империи в Великобритании.
      Оказавшись в Лондоне, первое время Ливен увлеченно познавала новую для нее реальность и пыталась закрепить свой персональный успех в светском обществе, быстро став общепризнанной "светской львицей" и законодательницей мод. Она была частой гостьей короля Георга IV в Брайтоне, регулярно наведывалась с визитами в различные районы страны, куда с окончанием парламентской сессии и светского сезона разъезжались ее высокопоставленные знакомые. Это было немаловажно, поскольку посол был в большей мере привязан к столице как к центру власти, и без особой нужды никуда оттуда не выезжал.
      Как правило, новое направление в интеллектуальной деятельности молодой женщины, пробуждение в ней устойчивого интереса к политике приписывают ее связи с Меттернихом, начало которой относится к 1818 году. Между тем, существуют свидетельства, подтверждающие ее внимание к политическим проблемам еще до конгресса в Аахене. Об ее увлечении политикой уже в первые годы пребывания в Лондоне свидетельствуют ее собственные записки о визите Александра I в английскую столицу летом 1814 года. Этот документ говорит о ее наблюдательности, остроумии, умении точно подмечать важные детали и подтверждает ее изначально важную роль при английском дворе. За несколько месяцев до приезда Александра I в столицу Англии прибыла его сестра, великая княгиня Екатерина Павловна, особа весьма властная и независимая, оказавшаяся в конфликте с принцем-регентом Георгом и Х. А. Ливеном, пытавшимся этот конфликт сгладить. В этих условиях Ливен, по ее собственному признанию, стала "единственной связью между великой княгиней и посольством", и, таким образом, попыталась избежать огласки конфликта. И именно тогда, по ее словам, "она начала свои дипломатические занятия"16.
      Есть и другие свидетельства. Так, П. де Барант, будущий посол Франции в России, отмечал в своих воспоминаниях, что принц-регент Георг использовал Ливен как канал связи с К. О. Поццо ди Борго, в то время послом Российской империи во Франции. Минуя Христофора Андреевича, именно ей он поручил проинформировать российского дипломата о своих политических планах привлечь Александра на сторону Англии.
      Очень скоро Ливен стала разбираться в дипломатических делах лучше своего мужа-посла. Она обсуждала с ним то, что ей удалось услышать, понять, или то, о чем она могла догадываться; она держала Христофора Андреевича в курсе всех новостей и сплетен, будораживших общество. Граф Ливен в своих сношениях с российским двором использовал ценные наблюдения и замечания, сделанные его женой. По свидетельству Гизо, однажды граф поручил жене написать вместо себя донесение, и постепенно это вошло в норму: депеши посла становились день ото дня более подробными, точными, были насыщены описанием различных фактов и блестящими личностными размышлениями. Донесения из Лондона, составленные Ливен, обратили на себя внимание К. В. Нессельроде - они заметно отличались от прежних, весьма кратких реляций Христофора Андреевича. Вскоре стало известно, кто их настоящий автор. Этим обстоятельством не замедлил воспользоваться российский министр - он вступил с Ливен в частную переписку и даже шутил, что в Лондоне у него было сразу два посла.
      В обязанности графини Ливен входило также ежедневно писать вдовствующей императрице Марии Федоровне и сообщать ей все новости и сплетни, ходившие при английском дворе. Вероятно, что многие из ее метких и, может быть, не особенно лестных отзывов об англичанах повторялись в Петербурге и возвращались в Лондон в приукрашенном и искаженном виде, что создавало ей репутацию интриганки. С 1832 г. Ливен состояла также в переписке с императрицей Александрой Федоровной, супругой Николая I. Эта переписка продолжалась до 1856 г., с перерывом в 1836 - 1842 годы.
      В 1818 г. княгиня Ливен по личному приглашению Александра I вместе с мужем и детьми отправилась в Аахен, где присутствовала на конгрессе Священного союза, посвященном внутриполитической ситуации во Франции и выводу иностранных войск с ее территории. Именно с этого конгресса начался страстный роман и многолетняя переписка Ливен с Клеменсом Меттернихом. Роман с корифеем европейской дипломатии стал одним из ключевых событий в ее судьбе как с политической, так и с сугубо женской точек зрения. По справедливому наблюдению П. Ю. Рахшмира, он помог раскрыться ее женским качествам и политическим талантам, придал ей уверенности в себе17. Ливен в это время было тридцать три года и у нее было трое сыновей: Александр (1805 г.), Павел (1806 г.) и Константин (1807 г.). К. Меттерниху было сорок пять лет; он был отцом семерых детей.
      Они встретились 22 октября 1818 г. в салоне М. Д. Нессельроде, хотя это не была их первая встреча: они познакомились еще в июне 1814 г., когда Меттерних приезжал в Лондон. Они находились рядом друг с другом в Оксфорде, и на церемонии присвоения почетных докторских степеней их разделяли всего несколько кресел. Но тогда они не произвели друг на друга впечатления. Для Ливен Меттерних был человеком холодным, неприятным и даже устрашающим. Меттерних нашел ее только "высокой, худой и любопытной женщиной". В первые дни после прибытия Ливен в Аахен эти взаимные впечатления не изменились. В одном из писем жене Меттерних приравнивал ее ко всем остальным дамам, которых он встретил на конгрессе. К. В. Нессельроде даж