Sign in to follow this  
Followers 0

Вершинин А. А. Жорж Клемансо: штрихи к политическому портрету

   (0 reviews)

Saygo

Вершинин А. А. Жорж Клемансо: штрихи к политическому портрету // Новая и новейшая история. - 2015. - № 1. - С. 197-218.

“Тигр”, “сокрушитель министерств”, “французский Бисмарк”, “первый шпик Франции”, “отец победы” - за свою долгую политическую карьеру Ж. Клемансо удостаивался самых разных характеристик со стороны противников и поклонников. Французский историк Ж.-Н. Жаненэ, несколько лет назад опубликовавший обширную переписку премьер-министра Франции, утверждал, что фигура Клемансо “менее любой другой подходит для увековечения в граните энциклопедий... Ничего в ней не кажется навсегда зафиксированным”1. Действительно, современный историк сталкивается с непреодолимым затруднением, когда пытается поместить его личность в “прокрустово ложе” политических и идеологических определений. Воинствующий радикал и последовательный охранитель, борец за права и свободы и беспощадный каратель, парламентский демократ и авторитарный руководитель - все это Ж. Клемансо, одна из самых противоречивых фигур в новой и новейшей истории Франции.

Georges_Clemenceau_1.jpg

Эта специфика личности Клемансо осложняет проблему объективного изучения его жизненного пути. Попытки представить его последовательным республиканцем, строгим охранителем или беззаветным патриотом высвечивают лишь одну из множества ипостасей его личности. Остальные же при этом неизбежно остаются в тени. Вероятно, именно этим объясняется обилие исследований, так или иначе затрагивающих различные аспекты деятельности политика. Сложно найти хотя бы один из них, которому не была бы посвящена книга или цикл статей. Клемансо-республиканец, Клемансо-“отец победы”, Клемансо-журналист, Клемансо-борец с забастовочным движением, Клемансо-диктатор - вот лишь неполный их перечень2. Французскими историками создано несколько капитальных биографий премьер-министра, авторы которых старались так или иначе интегрировать все грани его сложной натуры и нарисовать его более или менее полный портрет3.

Неоднозначность фигуры Ж. Клемансо долгое время формировала предвзятое к нему отношение в отечественной историографии. В нем видели воплощение французского буржуа, запятнавшего себя борьбой против рабочего движения и развязыванием мировой войны в 1914 г. “Цели, которые преследовал Клемансо, противоречили ходу истории и оказались недостижимыми, а он стяжал себе незавидную славу архиреакционера и душителя прогресса. Таков вердикт, вынесенный Клемансо историей”, - писал автор единственной вышедшей в советские годы биографии французского премьер-министра Д. П. Прицкер4. С его мнением были согласны и авторы обобщающих исследований по истории Франции конца XIX - начала XX в.Эта оценка до сих пор не оспорена. За последние 20 лет российские историки не интересовались личностью Клемансо. Но вспомнить о нем стоит.

В небольшом очерке сложно справиться с задачей, которая оказалась не под силу авторам многих монографий - дать комплексную характеристику личности, сотканной из противоречий. Однако имеющаяся сегодня в распоряжении исследователя источниковая база позволяет, по крайней мере, наметить подходы к этой проблеме и осветить наиболее важные моменты в биографии Ж. Клемансо. Его многолетняя деятельность в стенах французской палаты депутатов и в Сенате нашла отражение в парламентских материалах: текстах речей, дебатов и т.п. Клемансо по праву считался одним из блестящих французских журналистов. На страницах прессы конца XIX-XX в. публиковались его многочисленные статьи на общественно-политические темы. Мемуары соратников Клемансо и его переписка, которая до сих пор не изучалась отечественными историками, дают исследователю возможность посмотреть на личность премьер- министра его собственными глазами и глазами людей, близко его знавших.

СЫН ВАНДЕИ

Наполненная противоречиями жизнь Клемансо как в зеркале отразилась в истории его семьи. Его предки жили в самом сердце департамента Вандея на западе Франции - той самой области, которая со времен Французской революции стяжала славу оплота роялизма и католицизма. Здесь еще были живы воспоминания о восстании в поддержку Бурбонов, жестоко подавленном войсками Директории в 1796 г. Предки Клемансо участвовали в гражданской войне на стороне революционного правительства6. Эпизоды, связанные с вандейским восстанием, бережно хранились в памяти семьи Клемансо. В детстве, как вспоминал Жорж, ему показали дерево, под которым мятежники когда-то расстреляли республиканца. Эта картина настолько живо представилась в его воображении, что он даже попробовал найти под кроной те пули, которые прервали жизнь неизвестного патриота7.

Дух революции, унаследованный от предков, не покидал дом Клемансо. Он передавался от отца к сыну вместе с ремеслом медика. Медицинское образование получил и отец Жоржа Бенжамен. Впрочем, соседи по усадьбе Обре, которую буржуа Клемансо приобрели еще до революции и превратили в свое семейное гнездо, больше знали его как смутьяна-республиканца. Молодым человеком он активно участвовал в революционных событиях 1830 и 1848 гг., а при Наполеоне III дважды оказывался в тюрьме за антиправительственную деятельность. Бенжамен активно интересовался событиями революции конца XVIII в. Детство будущего “Тигра” прошло под сенью портретов Робеспьера и Сен-Жюста. “Я думаю, - признавался через много лет Ж. Клемансо, - что единственное влияние, которое я испытал на себе, это влияние моего отца... Он пересказывал многое из того, что читал, он излагал свою философию в шутливой форме, и, мало-помалу, она входила в меня”8.

Клемансо не колебался по поводу выбора будущей профессии. В 1858 г. он окончил лицей и поступил в медицинское училище Нанта, однако через три года покинул его для того, чтобы продолжить обучение в Париже. Сына в столицу привез Бенжамен. Со времен революционной молодости в Париже у него оставались друзья. Их попечению старый республиканец вручил своего сына. 20-летний Жорж окунулся в бурную жизнь Латинского квартала. Парижское студенчество по праву считалось одной из главных оппозиционных сил II Империи. В кафе на пересечении бульваров Сен-Мишель и Сен-Жермен собирались молодые революционно настроенные вольнодумцы.

Жорж быстро перенял парижскую моду на политическое фрондерство. С группой единомышленников в декабре 1861 г. он основал газету, придерживавшуюся ярко выраженной республиканской ориентации. В свет вышло только 8 номеров. Уже через несколько месяцев Клемансо и его соратники оказались за решеткой по обвинению в провоцировании народного восстания. Жорж провел в тюрьме 73 дня. Этого хватило для того, чтобы молодой республиканец ощутил себя в центре политической борьбы. В тюрьме он познакомился с молодым республиканцем О. Шерер-Кестнером. Через 35 лет заслуженный сенатор Шерер-Кестнер станет маститым политиком, но в начале 60-х годов XIX в. 30-летний уроженец Эльзаса, выучившийся в Париже на химика, был известен, по преимуществу, столичной полиции, которая в 1862 г. привлекла его к суду за антиправительственную деятельность.

Знакомство с Шерер-Кестнером сыграло особую роль в жизни Клемансо. Его друг был женат на дочери богатых эльзасских фабрикантов. В 1863 г. он представил тестю и теще своего парижского друга. Кестнеры считались республиканцами, однако чрезмерный радикализм молодого парижского студента неприятно смутил их: Жорж показался им слишком резким и самоуверенным. Впрочем, это недопонимание вряд ли возымело бы какие-либо последствия, если бы в дело не вмешались чувства. Клемансо решил свататься к младшей дочери Кестнеров. Драма с предложением Жоржа и последовавшим затем отказом продлилась более полугода. Его письма другу за эти месяцы выдают ту внутреннюю бурю эмоций, которая захлестнула Клемансо: “Скажите мне всю правду. Какой бы она ни была, я предпочитаю ее неизвестности... Я очень боюсь”9.

Наверное, это единственное сделанное за всю жизнь письменное признание “Тигра” в том, что он испытывал чувство страха. История с неудачным сватовством больно ранила Жоржа. Его самолюбие было оскорблено. Как пережить это? Клемансо принял удивившее всех решение. Он покинул Францию и отправился туда, где было опаснее всего - в Северную Америку, на поля сражений Гражданской войны. Он только что защитил квалификационную работу и получил диплом врача, а медик всегда найдет себе применение на войне. 10 февраля 1865 г. Жорж писал Шерер-Кестнеру: “Что я собираюсь делать? Я ничего не могу сказать на этот счет. Я уезжаю, вот и все. Остальное решит случай. Может быть, стану хирургом в федеральной армии. Может быть, кем-то еще. Может быть, никем”10. Б. Клемансо решил, что знакомство с жизнью и нравами североамериканской демократии пойдет на пользу сыну и взял на себя расходы по его поездке. 28 сентября 1865 г. Жорж сошел на американский берег в гавани Нью- Йорка.

Перед Клемансо лежал огромный новый мир, который он совершенно не знал. В день прибытия в Америку ему исполнилось 24 года. Новый свет открывал множество путей для молодых и энергичных людей. Но Америку не завоевать, если в кармане нет ни гроша. В поисках заработка Клемансо через друга вошел в контакт с редакцией парижской газеты “Тан”, которая предложила ему стать постоянным корреспондентом в Соединенных Штатах11. За 150 франков в месяц Жорж писал для издания статьи, в которых анализировал социально-политическое положение США после окончания Гражданской войны между Севером и Югом. Он не просто оттачивал перо. Осмысливая политическую жизнь США, Жорж формулировал свои собственные взгляды на государство и общество. Дух свободы североамериканской демократии пленил его. “Абсолютная свобода говорить и писать, насмехаться, нападать и злословить... не платоническая, а настоящая свобода, риски и опасности, которые каждый оценивает сам, исходя из собственных представлений”, - так он описывал ход предвыборной кампании в США12. Здесь не знали ни официальных кандидатур, ни ограничения свободы слова, ни всех остальных особенностей выборного процесса II Империи. Американская демократия казалась молодому журналисту своего рода политическим идеалом.

Поездка в Новый свет стала важной вехой и в личной жизни Ж. Клемансо. В поисках дополнительного заработка он устроился преподавателем в женский пансионат. Ему предложили преподавать французский язык дочерям богатых семейств Новой Англии. Жоржу приглянулась Мэри Пламмер. Она была на 8 лет младше его. Рано оставшаяся без родителей, она жила на попечении своего дяди, биржевого брокера и благочестивого протестанта. Тот и слышать не хотел о браке Мэри со склонным к вольтерьянству французом, который к тому же не скрывал своего атеизма. Лишь со второго раза летом 1869 г., уступая настойчивым уговорам племянницы, он одобрил брак.

Проведя четыре года за границей, Жорж решил возвратиться во Францию и жить как мирный сельский буржуа. Еще в марте 1867 г. он в одном из писем утверждал: “Я признаю, что был мечтателем и фантазером... но опыт каждый день понемногу исцеляет этот недостаток... Я бы хотел жить спокойно и правильно в своем маленьком углу”13. Причины подобной перемены настроений кроются не только в личных переживаниях Жоржа, но и в изменении политического фона во Франции. К концу 60-х годов XIX в. II Империя значительно укрепилась. Экономика развивалась ударными темпами. В стране активно внедрялось социальное законодательство. Культура находилась на подъеме. Бонапартистский режим консолидировался и получил серьезную социальную базу14. Политическая система стала либеральней. 8 мая 1870 г. на плебисците французы подавляющим большинством голосов одобрили конституционную реформу, которая, фактически, открывала путь к установлению во Франции парламентской монархии. Ничто так не выдает состояния общего морального упадка республиканской оппозиции, как слова одного из лидеров республиканцев Л. Гамбетты, который, узнав о результатах голосования, констатировал: “Империя сильна как никогда”15.

В ВОДОВОРОТЕ СОБЫТИЙ ПАРИЖСКОЙ КОММУНЫ

Мало кто тогда предполагал, что существовать империи Наполеона III оставались считанные месяцы. Не догадывался об этом и Ж. Клемансо, вернувшийся в отцовский дом. Он работал врачом. В перерывах между приемом пациентов он любил прогуливаться верхом по полям Вандеи. В июне 1870 г. Мэри родила ему дочь. Мир провинциального буржуа перевернулся месяц спустя, когда местные газеты донесли до вандейской глуши тревожную новость: Франция объявила войну Пруссии. Жорж принял решение отправиться в Париж. Он понял: его место - на передовой. Тихая жизнь провинциала была не для него.

Жорж бросил все: родителей, врачебную практику, едва говорившую по-французски жену и двухмесячную дочь. В начале августа он приехал в Париж. Обстановка в столице была далека от спокойной. Взрыв произошел 4 сентября, после того, как жители столицы узнали о полном разгроме и капитуляции французской армии во главе с императором у Седана. Толпа разгневанных парижан ворвалась в Бурбонский дворец - место заседаний нижней палаты парламента - и потребовала низложения Наполеона III. В первых рядах манифестантов находился молодой человек в армейской кепи. “Клемансо свистел так громко, как мог. Он взял штурмом кресло председательствующего и, вообще, был в числе тех, кто громче всего требовал свержения императора”, - писал в биографии премьер-министра его близкий соратник, восстанавливавший историю ранних лет жизни Клемансо с его собственных слов16.

В тот же день с балкона парижской мэрии Гамбетта провозгласил установление во Франции республики и учреждение временного правительства Национальной обороны17. Новый кабинет восстановил должность мэра Парижа и назначил на нее Э. Apaгo, давнего знакомого Б. Клемансо. Через своего отца Жорж лично знал нового мэра. В 1870 г. это знакомство в одночасье сделало его одним из важных действующих лиц драматических событий, разворачивавшихся в столице Франции. Зная твердые республиканские взгляды молодого Клемансо, Aparo назначил его временным мэром XVIII округа Парижа, включавшего в себя кварталы Монмартра, населенные рабочими, - один из наиболее неспокойных с политической точки зрения районов города. Жорж стал одним из 20 руководителей парижских муниципалитетов, взявших на себя заботу об обустройстве и обороне города, который 19 сентября был осажден и полностью блокирован прусской армией. В своем округе Клемансо развил бурную деятельность. Немцы не должны были войти в город. Единственная сила, которая могла защитить городские стены - это 200 тыс. вооруженных парижан, объединенных в Национальную гвардию. Их требовалось обеспечить всем необходимым. Ж. Клемансо, не раздумывая, санкционировал реквизиции продовольствия у голодавшего населения: бойцы Национальной гвардии должны сохранять силы, чтобы держать в руках оружие18.

Однако до полного единения власти и населения было далеко. Вооруженные парижане все громче возмущались политикой правительства Национальной обороны, которое избрало тактику пассивной обороны столицы, отказавшись от удара по осаждавшим город прусским войскам. Недовольство вышло наружу в октябре 1870 г., после того как стало известно о первых попытках правительства начать мирные переговоры с пруссаками. Отряды Национальной гвардии, набранные из рабочих районов, двинулись в сторону мэрии, где заседало правительство. Недовольные требовали восстановления коммуны - выборного органа муниципального самоуправления столицы. Ополченцы захватили здание мэрии, однако в тот же день батальоны Национальной гвардии из буржуазных районов Парижа выбили их оттуда. Aparo пришлось уйти с поста мэра. На его место был назначен бывший депутат и видный республиканец Ж. Ферри.

Рождество 1870 г. Париж встречал в железном кольце осады. Молодой мэр Монмартра не падал духом. Он находился в стихии борьбы и чувствовал себя в ней на своем месте. “Я полон сил, - писал он жене. - Полны сил все мы: вся жизнь людей превратилась в движение и действие”19. Но оптимизм Клемансо сталкивался с прозой жизни осажденного города и уже проигравшей войну страны. В первые недели 1871 г. стало ясно, что столице ждать помощи неоткуда. Временное правительство Франции было вынуждено вступить в переговоры с германским командованием. 28 января стороны заключили перемирие, по условиям которого французам предстояло избрать Национальное собрание. На него возлагалась нелегкая задача - принять тяжелые условия мира, согласно которым Франция уступала объединенной Германии часть своей территории (департаменты Эльзаса и, частично, Лотарингии) и обязывалась выплатить большую контрибуцию.

Выборы прошли 8 февраля. В числе 43 депутатов, избранных от Парижа и столичного департамента Сены, был Ж. Клемансо. Молодой врач начинал свою парламентскую карьеру в солидной компании: вместе с ним в Национальное собрание от столицы прошли В. Гюго и Л. Блан. Они составили костяк “партии войны” - группы депутатов, выступавших категорически против капитуляции. Вождем группы стал Гамбетта, с которым Жоржа связали узы сотрудничества и личной симпатии. Однако “партия войны” оказалась в собрании в меньшинстве. Более половины из 768 депутатов выступали за немедленное заключение мирного договора. Разногласия по вопросу прекращения войны накладывались на политические и региональные противоречия: противники мира баллотировались от крупных городов (треть из них - от Парижа), сторонники же в массе своей были избраны благодаря поддержке провинции и разделяли монархистские взгляды20.

12 февраля 1870 г. в городском театре Бордо состоялось первое заседание Национального собрания. Его главными решениями были утверждение нового состава правительства во главе с либерально настроенным монархистом А. Тьером и ратификация мирного соглашения с Германией. Выступавшие за продолжение войны республиканцы потерпели поражение. Лидеры республиканцев, в том числе Гамбетта, в знак протеста сложили свои депутатские мандаты. Клемансо не последовал их примеру, но сразу после голосования отправился в Париж, где его ждали обязанности главы муниципалитета. Столица в это время напоминала собой взбудораженный улей. Правительство Тьера готовилось покончить с вольницей Национальной гвардии, которая усилилась за месяцы осады, а в январе 1871 г. фактически сформировала в Париже параллельный центр власти. Главным аргументом вооруженных парижан в противостоянии с правительством были пушки, отлитые на народные средства для защиты Парижа от пруссаков и сконцентрированные на холме Монмартр. 18 марта Тьер поручил верным правительству войскам вывезти орудия, однако акция сорвалась: местные жители и бойцы Национальной гвардии вышли на улицы, а привлеченные к операции отряды отказались стрелять21. Столица восстала. Правительство пыталось призвать парижан к порядку, однако его голос потонул в рокоте начинавшейся революции. К вечеру 18 марта кабинет Тьера спешно покинул город и обосновался в Версале, где незадолго до этого разместилось Национальное собрание.

Видимо, Ж. Клемансо раньше многих других почувствовал, что та линия, за которой законная борьба за свободу и справедливость переходит в кровавую гражданскую войну, пройдена. Через много лет он подробно опишет драму первого дня Парижской Коммуны в небольшом рассказе, опубликованном его секретарем Ж. Марте. В ходе событий 18 марта Клемансо взял на себя роль, которая в подобные моменты является самой трудной - роль умиротворителя и посредника. Он однозначно осудил действия правительства Тьера, но он также понимал, что ответное насилие приведет к катастрофе. Однако время для переговоров оказалось упущено. Ненависть считавших себя преданными и оболганными парижан перелилась через край. Группа национальных гвардейцев ворвалась в кабинет мэра Монмартра и обвинила его в пособничестве “капитулянтам” и стремлении усыпить бдительность патриотов. “Я был настолько поражен убежденностью говорившего в правоте своих слов, что не нашелся, что ему ответить”, - вспоминал Клемансо22. Революционное умопомрачение уже застилало глаза тем, кто еще совсем недавно считал его своим соратником.

Вскоре пролилась первая кровь. Парижане расправились с генералами правительственных войск К. Леконтом и Ж. Клеман-Тома. Клемансо пытался их спасти. Надев трехцветную перевязь главы муниципалитета, он предстал перед разбушевавшейся толпой. Но было уже поздно. Мэр Монмартра сам едва не стал жертвой гнева вооруженного народа. Его выручили лишь верные офицеры Национальной гвардии. Клемансо оказался между двух огней: в Версале на него смотрели как на сообщника бунтовщиков, а в центральном комитете Национальной гвардии - как на агента буржуазии. 22 марта новое руководство столицы сместило Клемансо с поста мэра Монмартра. Он попытался баллотироваться на выборах в совет Парижской Коммуны, однако потерпел поражение: революционная столица не простила ему его “примиренческой” позиции 18 марта. Не желая переходить на противоположную сторону баррикад, он отказался от мандата депутата Национального собрания.

Ж. Клемансо остался в столице и своими глазами наблюдал, как разворачивалась драма Коммуны. В начале мая он уехал на время из Парижа, но вернуться в столицу уже не смог. 21 мая верные Версалю войска пошли на штурм города. Коммуну потопили в крови. Клемансо, которого многие в правительстве воспринимали как сторонника коммунаров, оказался под угрозой ареста. Несколько месяцев, пока не схлынули страсти, он скрывался с поддельным паспортом, выдавая себя за иностранца и изъясняясь с официальными лицами только по-английски23. 15 июня 1871 г. молодой политик вернулся в Париж. Казалось, что его политическая карьера окончена. “Хождение во власть” 1870-1871 гг. завершилось поражением. Однако Клемансо не был бы самим собой, если бы опустил руки.

Вернувшись в столицу, политик понял, что город, выгоревший при разгроме Коммуны, необходимо было поднимать из руин. 30 июля 1871 г., выиграв местные выборы в своем родном XVIII округе, он стал членом муниципального совета. На протяжении 4 лет Ж. Клемансо был погружен в заботы о благоустройстве столицы. Вывоз снега с парижских улиц, обустройство столичных вокзалов, восстановление сожженного здания мэрии Парижа, заботы о санитарном состоянии города, расширение сети больниц - все эти вопросы решались при его непосредственном участии. Он отдавался делу с присущей ему энергией. “Я самый занятой человек в мире”, - отметил он в одном из писем 23 августа 1872 г.24 Коллеги по достоинству оценили заслуги Клемансо перед столицей: 29 ноября 1875 г. его выбрали председателем муниципального совета Парижа. Однако спокойная жизнь чиновника была не для него. Он не мог оставаться в стороне от грандиозных политических событий, происходивших в это время во Франции.

“СОКРУШИТЕЛЬ МИНИСТЕРСТВ”

Пять лет Национальное собрание безуспешно пыталось решить вопрос государственного устройства страны. Монархисты имели в нем прочное большинство, однако разногласия между их группировками мешали определиться с фигурой будущего короля. Все попытки компромисса потерпели неудачу. В качестве временной меры собрание проголосовало за введение во Франции должности президента республики. В 1873 г. на посту президента престарелому Тьеру наследовал бывший маршал Наполеона III П. Мак-Магон. Этот лишенный политических амбиций военный видел своей задачей подготовку почвы для возрождения в стране монархии25.

Ж. Клемансо пристально следил за реваншем политического консерватизма. Формально во Франции существовал республиканский строй. Но президент слишком походил на монарха, который мог ограничить народовластие с опорой на верхнюю палату парламента - Сенат, состоявший преимущественно из консервативных представителей сельских департаментов. Парламентские партии узурпировали народный суверенитет. Однако опаснее было то, что все эти противоречившие республиканскому духу меры реализовывались при участии самих республиканцев. Не только Ферри, в политической благонадежности которого Клемансо сомневался со времен Коммуны, но и сам Гамбетта выступал за диалог с монархистами и реализацию “политики возможного”.

В условиях раскола между левыми и правыми этот “оппортунизм” был, видимо, единственной возможностью добиться политического и социального мира. Однако Ж. Клемансо воспринимал его как предательство. Как мог он отсиживаться в кресле председателя муниципального совета Парижа, когда под угрозой оказалось все то, за что он всегда боролся? Клемансо решил вернуться в большую политику и принял участие в парламентских выборах 1876 г. от XVIII округа Парижа. Основные пункты его политической программы выглядели революционно: упразднение Сената и поста президента, отделение церкви от государства, расширение прав и свобод граждан, автономия коммун, проведение социальных реформ, привлечение рабочих к управлению предприятиями26. Эти лозунги оказались близки трудящемуся населению окрестностей Монмартра. Клемансо триумфально победил, набрав в 4 раза больше голосов, чем его ближайший оппонент. В зале заседаний Бурбонского дворца он занял крайнее место слева. Он и группа его единомышленников назвали себя радикалами, подчеркивая тем самым свои доктринальные расхождения с оппортунистами. Таким образом, республиканцы, взявшие большинство в новом парламенте, оказались расколоты.

На заседаниях парламента Ж. Клемансо брал слово нечасто, но когда все-таки поднимался на трибуну, то производил на всех впечатление. “Его искусство красноречия, - отмечали в прессе, - не будучи ни вычурным, ни слишком простым, подчиняется жесткой воле, которая ничего не оставляет случаю; фразы короткие, сильные, быстро достигающие цели; нет или почти нет отклонений; в этом искусстве фехтования оратор использует прямые удары”27. Клемансо быстро получил известность как ярый сторонник амнистии коммунаров, осужденных на изгнание после подавления Парижской Коммуны. Свидетель кровавых событий марта-мая 1871 г., сам столкнувшийся со взаимной ненавистью восставших парижан и версальцев, он понимал, что память о Коммуне, как ничто другое, разделяет страну на два враждебных лагеря. Его голос в поддержку амнистии звучал тем громче, что эта идея тогда практически не имела сторонников. Оппортунисты и монархисты и слышать не хотели о реабилитации “бунтовщиков”. Лишь в верхней палате парламента сенатор В. Гюго солидаризовался с Клемансо. В первые годы своего существования III Республика была слишком консервативной, чтобы сделать столь серьезный шаг навстречу тем, кого она рассматривала как своих опаснейших врагов.

Пока в стране доминировали правые, об амнистии нечего было и думать. К счастью для Ж. Клемансо и его соратников-радикалов президент-монархист Мак-Магон оказался неважным политиком. Весной 1877 г., видя, что республиканцы набирают в стране все большую популярность, он отправил в отставку правительство, опиравшееся на парламентское большинство, а затем распустил саму палату депутатов28. Формально, все действия Мак-Магона соответствовали закону, однако республиканцы тотчас заговорили о государственном перевороте. Их вновь возглавил Гамбетта, который объявил задачей республиканской партии победу на внеочередных парламентских выборах. В октябре 1877 г. республиканцы уверенно их выиграли. Мак-Магону пришлось уйти в отставку. После этого вопрос амнистии коммунаров быстро решился: 19 июня 1880 г. палата депутатов одобрила ее проект, и уже 14 июля первые ветераны Коммуны вернулись во Францию.

На истории с амнистией коммунаров Ж. Клемансо сделал себе имя политика общенационального масштаба. Общественное примирение, важнейшей частью которого являлась амнистия, было ключевой проблемой для уставшей от гражданского противостояния страны. За него выступали оппортунисты, ставшие ведущей политической силой Франции. Однако Клемансо выбрал для себя противоположный путь. 11 апреля 1880 г. в цирке Фернандо на Монмартре он собрал своих избирателей и выступил перед ними с настоящей филиппикой, направленной против оппортунистов. Почему до сих пор не проведена муниципальная реформа, которая должна обеспечить автономию коммун? Где законы о свободе прессы, собраний и ассоциаций? Почему не решается вопрос о взаимоотношениях церкви и государства? Клемансо несколько часов перечислял ошибки и просчеты оппортунистского правительства. “Нынешний режим, - резюмировал он, - представляет собой номинальную республику, обрамленную монархическими институтами”29.

Продолжать действовать в логике борьбы за амнистию означало делать уступки не только левым, но и правым. Клемансо был к этому пока не готов. Он беззаветно верил в свои политические идеалы и ради них шел на разрыв с теми людьми, которые некогда являлись для него беспрекословным авторитетом. Его отношения с Гамбеттой безнадежно испортились. В 1880 г. Ж. Клемансо основал газету “Жюстис”, которая стала боевым печатным органом радикалов. С ее страниц он критиковал оппортунистов. Клемансо обвинил Гамбетту, бывшего с 1879 по 1881 г. спикером нижней палаты, в установлении режима личной власти в парламенте и стремлении оказывать “внекон- ституционное” влияние на министров. “Его стремление к личной власти, - писал он, - растет в ущерб республиканскому духу”30.

В ходе кампании против Гамбетты проявились негативные качества Клемансо-политика: чрезмерная резкость, бескомпромиссность и надменность. В той или иной степени они проявлялись на протяжении всей его жизни. Он часто приносил личные симпатии в жертву своим амбициям, чем заслужил репутацию опасного смутьяна. Жесткая приверженность Клемансо идеалу радикальной республики, за которую журналисты прозвали его “Тигром”, в глазах многих выглядела как фанатизм. Взятое им обыкновение уничтожать противника в речах с парламентской трибуны также смущало и раздражало. Он никогда не выбирал слов и неоднократно вынужден был отстаивать свою позицию на дуэли. Необычным было то, что нападки Клемансо на оппортунистский режим одобрялись не только радикалами-республиканцами, но и монархистами- консерваторами. Все это было слишком похоже на обыкновенный популизм.

Если разногласия с Гамбеттой носили для Ж. Клемансо политический характер, то его неприязнь к Ферри имела глубокие личные корни. Ферри был для него олицетворением политики оппортунизма. В начале 80-х годов XIX в. правительство провело целый ряд преобразований, направленных на укрепление республиканского строя31. Однако Клемансо считал их полумерами. Образование было объявлено светским, но в школьных классах по-прежнему висели распятия. Профсоюзы были легализованы, но государство не защищало права трудящихся в спорах с работодателями. Реформировать Сенат было недостаточно. Этот институт следовало вообще ликвидировать как орган влияния консерваторов. Впрочем, дело было не только в политике. Ферри для Клемансо всегда оставался человеком, сыгравшим ключевую роль в смещении Aparo с поста мэра Парижа в 1870 г. А для Ферри Клемансо являлся опасным радикалом, который вместе с консерваторами работал против республики. В личной переписке он использовал яркие эпитеты, чтобы точно охарактеризовать своего политического оппонента: “дух безумства”, “бестолковое легкомыслие”, “нетерпеливая демагогия”32.

В центре политического противостояния Клемансо и Ферри находился колониальный вопрос. В начале 80-х годов XIX в. Франция, временно оказавшаяся после поражения 1871 г. на периферии европейской политики, начала активно расширять свою колониальную империю в Африке и Азии33. В мае 1881 г. правительство Ферри заключило договор, по которому под французский протекторат перешел Тунис. Одновременно набирала обороты экспансия в Юго-Восточной Азии. Именно в Индокитае Франция оказалась втянута в затяжную и кровопролитную войну против сил местных правителей и китайских войск. В начале 1885 г. ситуация обострилась настолько, что кабинет был вынужден запросить у парламента дополнительные средства для отправки новых войск в Тонкин, Северный Вьетнам, где шли активные боевые действия. Это предложение было непопулярно, однако Ферри пришлось идти на риск.

Этим в полной мере воспользовался “Тигр”. Он понял, что ему выпала возможность раз и навсегда расквитаться со старым недругом. Клемансо обвинил правительство в фактическом ведении войны без одобрения парламента и умышленном отвлечении военных сил Франции с европейского театра. “Все дебаты между нами окончены, - заявил он с трибуны парламента, - мы больше не хотим вас слушать... Передо мной сидят не министры, а обвиняемые в государственной измене”34. Речь Ж. Клемансо окончательно склонила чашу весов в пользу противников правительства. Большинством голосов кабинет был отправлен в отставку. Ферри больше никогда не занимал кресло председателя совета министров.

Антиколониальная риторика “Тигра” имела и конкретное политическое измерение. Клемансо искренне считал колониальную экспансию бессмысленной и опасной авантюрой. Экономической выгоды она не приносила: с цифрами в руках политик показывал, что затраты на управление Индокитаем превышают выгоду от его эксплуатации. Цивилизаторская миссия белого человека? “Немецкие ученые, - возражал на это Клемансо, - также научно доказывают, что Франция проиграет франко-германскую войну, потому что французы - это низшая по отношению к немцам нация”. Ресурсы, которые тратятся на колониальные авантюры, можно с большей отдачей использовать для развития и защиты собственно Франции. “Мой патриотизм - во Франции”, - резюмировал он35.

Победа над Ферри принесла Клемансо славу “сокрушителя министерств”. У него было множество врагов. К консерваторам добавились республиканцы-оппортунисты, не простившие ему отставку Ферри. Однако было много и тех, кто разделял его идеи. Самые близкие Клемансо единомышленники работали с ним в редакции “Жюстис”. Эти люди встанут во главе “гвардии”, на которую политик будет опираться во всех грядущих схватках. Они не просто стали второй семьей для Клемансо. Они, по сути, заменили ему семью. Отношения “Тигра” с женой практически сошли на нет. После 1870 г. Мэри родила ему еще одну дочь и долгожданного сына, однако былой привязанности это не возродило. Клемансо жил в Париже и, похоже, не хотел видеть около себя жену, которая вместе с детьми оставалась в Вандее. Супруги расстались, развод последовал в 1892 г. Полностью посвятив свою жизнь политике, Клемансо повторно так и не женился.

ВРЕМЯ ИСПЫТАНИЙ

В 1885 г. во Франции состоялись очередные парламентские выборы. Их итогом стало существенное ослабление позиций оппортунистов. Число единомышленников Клемансо в парламенте почти удвоилось36. Сам “Тигр” был избран в парламент от департамента Вар на Юге Франции. Он и его сторонники получили “золотую карту” при формировании правительства, однако Клемансо имел слишком неоднозначную репутацию, чтобы самому претендовать на пост премьер-министра. Радикалы серьезно увеличили свой парламентский вес, однако никак не могли воспользоваться преимуществом. В это время на политическом горизонте и возникла фигура генерала Ж. Буланже. Он был одним из немногих офицеров французской армии, придерживавшихся республиканских взглядов. В 1885 г. Ж. Клемансо решил, что генерал может быть ему полезен. При содействии “Тигра” Буланже занял пост военного министра и провел реформу, направленную на демократизацию армии. Он уволил из армии многих офицеров-роялистов и способствовал улучшению условий службы рядовых солдат. Патриотически настроенной общественности импонировала твердость Буланже во внешней политике: генерал был последовательным сторонником реванша за поражение 1871 г.

Однако Клемансо не ожидал, что его протеже не удовлетворится отведенной ему ролью. Начав с реформ в армейской среде, Буланже быстро стал политической фигурой национального масштаба. Он объединил всех тех, кто по каким-либо причинам был недоволен строем, возникшим в стране в 1875-1879 гг. Умеренные политики восприняли генерала как серьезную угрозу. В мае 1887 г. им удалось отправить его в отставку, но буланжизм к этому времени уже стал массовым движением. “Тигр” понял, что просчитался. Генерал стал серьезной угрозой социально-политическому миру. Он перехватил у Клемансо его самые громкие лозунги - пересмотр конституции, демократизация политического режима, ликвидация социального неравенства - ив 1888 г. триумфально вернулся в политику, выиграв дополнительные выборы в парламент. В январе 1889 г. манифестация буланжистов едва не окончилась штурмом Елисейского дворца. Возникла перспектива появления нового Бонапарта, военного диктатора, опирающегося на поддержку масс. В этой ситуации у Клемансо не осталось выбора: он объединился с оппортунистами для защиты республики. Совместными усилиями республиканцы сбили волну буланжизма. Против самого генерала они инициировали судебное преследование. Буланже бросил своих сторонников и бежал в Бельгию.

Буланжистский кризис стал моментом истины для Ж. Клемансо. Под лозунгами демократизации политического режима и социальной справедливости генерал Буланже объединил пестрый конгломерат сил, которые при всех своих различиях выступали против республиканского строя как такового. Очевидно, Клемансо, борясь против оппортунистов, стремился не к этому.

История с Буланже стала первым серьезным политическим ударом по Клемансо. Второй последовал несколько лет спустя. В феврале 1889 г. Францию потрясла новость о банкротстве компании по строительству Панамского канала. Тысячи акционеров остались ни с чем. Возможно, эта история запомнилась бы лишь размерами финансовых потерь вовлеченных в нее людей, если бы не одна деталь: всего за год до банкротства французский парламент одобрил выпуск от имени компании выигрышного займа. Как впоследствии выяснилось, этому немало способствовали личные связи руководителей компании, а также прямой подкуп депутатов37. Зимой 1892 г. информация о коррупционной составляющей панамского дела просочилась в прессу, а 12 декабря со страниц “Фигаро” как гром среди ясного неба прозвучала новость: в списке коррумпированных политиков значилось имя Ж. Клемансо.

Доказательств против “Тигра” не было никаких, однако все обстоятельства сложились против него. Он был слишком яркой и неоднозначной личностью, чтобы остаться в стороне от конфликта. Эту уязвимость Клемансо быстро поняли депутаты-буланжисты, горевшие желанием отомстить ему. 20 декабря 1892 г. стало одним из самых темных дней в карьере Клемансо-политика. Слово на заседании парламента взял депутат-националист П. Дерулед, один из вождей массового протеста в годы буланжизма. Упреки, которые он обрушил на голову “Тигра”, могли навсегда покончить с карьерой любого политика: поддержка финансовых спекуляций, соучастие в торговле постами и государственными наградами, нанесение ущерба национальным интересам страны38.

Клеветническая кампания против Клемансо набирала обороты. В июне 1893 г. французская пресса растиражировала информацию, что в британском посольстве в Париже найдены документы, якобы, подтверждающие, что “Тигр” являлся платным агентом Форин Офиса39. На этот раз враги Клемансо перегнули палку. Даже его политические оппоненты отказались верить этим явно вымышленным обвинениям. Но психологический эффект был силен. Ситуация выглядела тем опаснее, что кампания против политика началась прямо накануне очередных парламентских выборов. В августе 1893 г. Ж. Клемансо отправился в департамент Вар для подготовки к выборам. Избиратели оказали ему прохладный прием. Стараниями его врагов до провансальской глуши дошли слухи о парижских скандалах. Объединились все, кому он когда-либо переходил дорогу: оппортунисты, консерваторы, буланжисты. В провинцию из Парижа массово завозили столичную прессу, в которой Клемансо выставляли предателем и взяточником40. В результате “Тигр” проиграл во втором туре парламентских выборов.

Завершился целый период в жизни Клемансо. В одном из писем он сообщал: “Уверяю вас, что я воспринял всю эту историю спокойно. Я не хочу ни выступать с ответными обвинениями, ни ругаться, ни возмущаться... Зачем?”41 Можно было подумать, что ветеран политических боев сдался. Однако Клемансо лишь сделал паузу для осмысления своего фиаско. Клемансо-политик временно сошел со сцены, но Франция неожиданно для себя открыла Клемансо-публициста. “Тигр” активно взялся за перо. Помимо “Жюстис” он начал сотрудничать с несколькими ведущими французскими изданиями. Его статьи были посвящены актуальной политической и общественной проблематике. Социально-экономические мероприятия правительств, рабочий вопрос, обострившийся во Франции в последнее десятилетие XIX в., взаимоотношения церкви и государства - эти и многие другие проблемы нашли свое отражение на страницах публицистики Клемансо. “Тигр” пробовал себя в роли литератора. С 1893 по 1900 г. из-под его пера вышло несколько философских трактатов42. Ход истории, трансформации культуры, взаимоотношения человека, общества и природы, проблема трансцендентного - эти темы стали центральными в литературном творчестве Клемансо.

“Тигр” уже вполне вжился в роль общественного деятеля, когда очередной кризис вновь вернул его в политику. 22 декабря 1894 г. военный суд признал виновным в шпионаже в пользу Германии капитана французского генерального штаба А. Дрейфуса. Офицера лишили всех званий и приговорили к пожизненной каторге. Через несколько дней Клемансо на страницах “Жюстис” поддержал вынесенный приговор и даже посетовал на его мягкость43. Ни он, ни подавляющее большинство французов тогда не догадывались, что Дрейфус, на самом деле, невиновен, а его “дело” уже через несколько лет потрясет основы социальной и политической жизни Франции.

Капитан, еврей по национальности, стал жертвой интриги в недрах военного министерства. Обвинение против него было сфабриковано, однако первоначально в его поддержку выступали только члены семьи. Лишь к 1897 г. появились явные указания на то, что Дрейфуса оклеветали. Клемансо первоначально занимал осторожную позицию, однако чем более очевидным становился фактор политического давления в деле Дрейфуса, тем решительнее “Тигр” выступал за пересмотр приговора. За неполных два года он написал 665 статей в защиту опального офицера44 и стал инициатором публикации статьи Э. Золя “Я обвиняю” - наиболее яркого манифеста в защиту Дрейфуса, направленного против властей, допустивших ущемление прав и свобод человека.

Противники Дрейфуса, бывшие буланжисты, националисты, антисемиты, консерваторы, со всех сторон нападали на Клемансо. Не стесняясь, они обвиняли его в связях с еврейским капиталом45. Несмотря на это, “Тигру” и его единомышленникам удалось склонить чашу весов в пользу опального офицера. В сентябре 1899 г. президент Франции Э. Лубэ помиловал его. Неистощимая энергия Клемансо стала важным фактором успеха сторонников Дрейфуса. Им не только удалось добиться оправдания несправедливо осужденного офицера, но и одолеть своих многочисленных врагов. Перед угрозой со стороны националистов и консерваторов заседавшие в парламенте республиканцы, радикалы и прогрессисты (идейные наследники оппортунистов) объединили свои силы. Летом 1899 г. при их поддержке образовалось так называемое правительство республиканской защиты во главе с П. Вальдеком-Руссо. Новый кабинет провел масштабную чистку армии и государственного аппарата, а также приостановил деятельность националистических лиг, активизировавшихся в 1897-1898 гг.46 В то же время принятый закон об ассоциациях (1901) открыл путь к формированию политических партий, позволил вести общественное противостояние в рамки парламентской борьбы. Прогрессисты, выступавшие в поддержку Дрейфуса, сформировали партию Демократический альянс. Одновременно сторонники Ж. Клемансо создали партию радикалов и радикал-социалистов. В 1902 г. совместно с социалистами, группировавшимися вокруг Ж. Жореса, они образовали так называемый Левый блок, который одержал убедительную победу на очередных парламентских выборах.

По иронии судьбы многочисленные враги Клемансо, избавившиеся от него в 1893 г., сами оказались в политическом небытие. “Тигр” избавился от имиджа смутьяна и популиста. Его больше не воспринимали как левака. Нишу левого протеста в 90-е годы XIX в. окончательно заняло поднимающееся рабочее движение, которое представляли сразу несколько политических организаций. Ж. Клемансо позиционировал себя как внепартийный политик. Он отказался даже от членства в партии радикалов, созданной его единомышленниками. После дела Дрейфуса в Клемансо стали видеть респектабельного общественного деятеля, доказавшего свою преданность идеалам республики. Очевидно, назрел момент для возвращения “Тигра” в большую политику.

ВОЗВРАЩЕНИЕ В ПОЛИТИКУ

В 1902 г. оказалось вакантным место сенатора от департамента Вар. В нем у Ж. Клемансо были обширные связи, главным образом среди руководителей органов местной власти, которые по Конституции и выбирали сенатора. Делегация департамента Вар прибыла в Париж и предложила “Тигру” баллотироваться в Сенат. После некоторых колебаний он согласился. Это решение удивило многих. Долгие годы Ж. Клемансо требовал уничтожения Сената, считая его оплотом консерватизма и авторитаризма. Перешагнувший 60-летний рубеж политик теперь относился ко многим своим давним идеям как к “ошибкам молодости”47. Реальная политика оказалась гораздо сложнее, чем он себе ее когда-то представлял. Теперь он ясно это понимал. В 1902 г. в Сенат баллотировался опытный политик, познавший горечь поражений и закаленный в боях. Он сохранил твердость убеждений, но в то же время приобрел глазомер истинного государственного деятеля.

В апреле 1902 г. Ж. Клемансо триумфально выиграл выборы и занял кресло в Сенате. Его выступления с сенатской трибуны показали всем, что старый “Тигр” не потерял хватку. Самым ярким эпизодом в деятельности Клемансо-сенатора стала борьба вокруг закона о разделении церквей и государства (1905), предложенного депутатом А. Брианом. По замыслу авторов проекта, католическая церковь во Франции теряла официальный статус, священники переставали считаться государственными служащими, а имущество церквей из ведения клира передавалось специально образуемым ассоциациям верующих прихода48. Реализовывалась давняя мечта Клемансо, но при голосовании в Сенате он обрушился на проект Бриана с критикой. Он полагал, что о передаче церковного имущества в руки ассоциаций прихожан не может быть и речи, так как они находились под влиянием клира49. Скрепя сердце, “Тигр” поддержал законопроект, однако остался при своем мнении.

Из своего столкновения с Клемансо Бриан сделал безошибочный вывод: “Тигра” лучше иметь союзником, чем противником. В 1905 г. он вошел в состав правительства и настоял на том, чтобы портфель министра предложили и Клемансо. В кабинете Ф. Сарьяна сенатор стал министром внутренних дел. Во Франции, где общество вновь оказалось расколото, это, пожалуй, была самая ответственная должность. Не успели успокоиться страсти, вызванные законом об отделении церкви от государства, как страну потрясла невиданная по размаху забастовочная волна. “Тигр” оказался в двусмысленном положении. Он всегда являлся последовательным сторонником социальной справедливости и во все свои предвыборные программы неизменно включал пункт о защите прав рабочих. Однако в ситуации стихийного социального протеста, когда в ряде областей стачки начали выливаться в массовые беспорядки, ему пришлось применять силу. В марте 1906 г. в департаменте Па-де-Кале разразилась мощная забастовка шахтеров. После того, как движение стало приобретать неуправляемый характер, министр, не задумываясь, подавил его с помощью войск. На попытку конфедерации профсоюзов Франции (ВКТ) устроить 1 мая 1906 г. волнения в Париже последовал не менее жесткий ответ: превентивный арест лидеров ВКТ и фактический перевод города на военное положение50.

Действия Ж. Клемансо вызвали всеобщую реакцию. Левый фланг взорвался негодованием. В результате парламентских выборов 1906 г. в нижнюю палату прошла недавно созданная Объединенная французская социалистическая партия (СФИО). Лидер социалистов Ж. Жорес, соратник Клемансо по делу Дрейфуса, стал рупором общественной оппозиции курсу министра внутренних дел. Он доказывал, что путем организации забастовок рабочие борются за установление нового социального строя, в котором общественные блага будут принадлежать “не меньшинству находящихся у власти капиталистов, а всем тем, кто их создает”51.

Молодой политик Ж. Клемансо, наверное, подписался бы под этими словами, а 65-летний министр понимал, что все далеко не так просто. “Возвышенность Ваших социалистических теорий, - отвечал он Жоресу, - дает Вам преимущество передо мной. Вы обладаете чудесной силой возводить с помощью Вашей волшебной палочки сказочные дворцы. Я же - скромный строитель собора, закладывающий свой камень в основание величественного здания, которое он никогда не увидит”52. Реальность, доказывал Клемансо, совсем не радужная, а протестующие рабочие зачастую далеки от идеала, нарисованного Жоресом. Если они “путают право на волеизъявление с правом избивать полицейских”, то они создают угрозу для общества, и в этом случае репрессии неизбежны.

Министр внутренних дел Ж. Клемансо был самой яркой фигурой правительства, и именно ему президент республики поручил в октябре 1906 г. формирование нового кабинета. В свое время “Тигр” шел к властному Олимпу напролом, сокрушая министерство за министерством, вступая в острые конфликты и плетя интриги. Однако цели он смог добиться на пути реальной работы. Для этого ему пришлось измениться внутренне - отказаться от бескомпромиссной политической позиции, научиться идти на компромиссы и корректировать свои идеалистические представления о мире. Это отвратило от него многих из тех, кто в прошлом считался его единомышленниками. Для социалистов он отныне был злейшим врагом. Их печатный орган газета “Юманите” открыто называла его “убийцей рабочих”53. Но, потеряв поддержку левых, стал ли он союзником для правых? Многие в этом сомневались. Примкнувший к СФИО писатель А. Франс предвидел, что Клемансо, “зажатый между крайне левыми и правыми, проиграет”54. В 1871 г. молодой мэр Монмартра уже пытался пройти по тонкой грани между преисполненными взаимной ненависти версальцами и коммунарами. Тогда эта попытка едва не стоила ему жизни.

Ситуация усугублялась тем, что начинать деятельность на посту главы правительства “Тигру” пришлось с отнюдь не мирного дела - дальнейшего подавления рабочего движения. В 1907 г. по его приказу войска стреляли в бастовавших виноделов Лангедока. Годом позже была жестко подавлена забастовка рабочих карьеров департамента Сена и Уаза. При поддержке Ж. Клемансо прошли реформы, направленные на укрепление репрессивного аппарата55. Социалисты в парламенте негодовали, однако “Тигр” знал, что опирается на прочное большинство, которое сделало ставку на умеренную республику, признающую плюрализм мнений, но достаточно сильную для того, чтобы противостоять классовому насилию слева и попыткам консервативного реванша справа. Тем более что, используя политику кнута, правительство применяло и тактику пряника. В 1908 г. оно внесло в парламент закон о запрете смертной казни. Одновременно с мерами по подавлению забастовочного разрабатывалось социальное законодательство. Летом 1906 г. был принят закон о еженедельном отдыхе рабочих. В этом же году палата депутатов одобрила закон о пенсионном страховании, который, правда, не прошел через Сенат. В 1907 г. кабинет вынес на рассмотрение закон о введении прогрессивного налогообложения56.

Несмотря на свой жесткий курс, первое правительство Ж. Клемансо стало одним из наиболее долговечных в истории III Республики. “Тигр” опирался на тот социальный консенсус, который в свое время пытались сформировать оппортунисты. Ж. Клемансо находился у власти 3 года и, возможно, оставался бы в кресле премьера и дольше, если бы не его неудачное выступление в палате депутатов 20 июля 1909 г. по второстепенному внешнеполитическому вопросу57. Разочарованные депутаты отправили правительство в отставку. Таковы были правила игры, принятые в парламентской республике, за которую всю свою жизнь боролся “Тигр”.

Впрочем, опытный политик спокойно воспринял свою отставку. “Несмотря ни на что, жизнь кажется мне великолепной - настолько я рад тому, что могу теперь отдохнуть”, - утверждал он58. Клемансо сохранил кресло сенатора, однако все больше времени он посвящал себе: поправлял здоровье, выезжал за город, проводил время с друзьями. Именно в это время он сблизился с художником К. Моне. В 1910-1911 гг. Клемансо путешествовал с лекциями по Южной Америке. Как и в 60-х годах XIX в., свою поездку в Новый свет он детально описывал в статьях для парижской прессы.

В 1913 г. Ж. Клемансо вновь оказался в центре политических интриг. Речь шла о выборах нового президента Франции. На пост главы государства в числе прочих кандидатов претендовал Р. Пуанкаре, на тот момент действующий премьер-министр. Клемансо недолюбливал Пуанкаре. Он считал его бесхарактерным конъюнктурщиком и публично об этом говорил59. Против кандидата в президенты Клемансо стал вести закулисную игру, однако проиграл. В 1913 г. Пуанкаре на 7 лет занял Елисейский дворец. Впрочем, в это время “Тигра” больше интересовала внешняя политика. Со времен буланжизма он опасался агрессивного реваншизма в отношении Германии, понимая ограниченность людских и материальных ресурсов Франции. На посту премьер-министра он по возможности старался сохранять конструктивные отношения с восточным соседом60. Однако с момента второго марокканского кризиса 1911 г. стало ясно, что войны между Францией и Германией, о которой говорили 40 лет, не избежать. Ж. Клемансо ясно отдавал себе в этом отчет. “Что касается нашего внешнего положения, - писал он в марте 1912 г., - мне кажется, что с 1870 г. оно еще никогда не было столь тяжелым”61.

Отныне перспектива войны стала главной доминантой общественно-политической деятельности “Тигра”. В мае 1913 г. он учредил газету “Л’Ом либр”, со страниц которой настойчиво призывал правительство сделать все для укрепления национальной обороны. Одновременно Клемансо активно включился в кампанию за принятие закона о трехлетней военной службе. Кабинет министров считал эту меру необходимой из-за численного превосходства германских войск над французскими, однако она натолкнулась на отчаянное сопротивление социалистов, выступавших с антимилитаристских позиций. “Тигр” вновь сошелся в яростной полемике с Ж. Жоресом, партия которого угрожала в парламенте отправить в отставку правительство, совершившее это “преступление перед Республикой”62. При мощной поддержке Клемансо кабинет министров добился принятия закона о трехлетней службе. Социалисты заявляли о своей решимости добиться его отмены. Итоги парламентских выборов 1914 г., принесших СФИО 100 депутатских мест, вселяли в них дополнительную надежду. Однако в одночасье все изменилось.

“ОТЕЦ ПОБЕДЫ”

Летом 1914 г. перспектива мирового вооруженного конфликта с участием Франции стала реальностью. Июльский кризис, начавшийся с убийства в Сараево наследника австро-венгерского престола, привел 3 августа к объявлению войны между Германией и Францией. За 3 дня до этого от пуль националиста погиб Ж. Жорес, до последнего боровшийся против военной угрозы. “Тигр” отдал должное своему бывшему соратнику и политическому противнику. “Какого бы мнения мы ни придерживались о его взглядах, - утверждал он, - нельзя отрицать... что он своим талантом, поставленным на службу высокому идеалу, и благородной возвышенностью своих взглядов прославил страну”63. Старые политические разногласия отступили на задний план. Во Франции формировалось правительство “Священного единения” из представителей всех политических сил. “Тигр” отказался в нем участвовать. Он был согласен лишь на пост главы кабинета министров. Он хотел сам вести страну к победе в войне, которую он давно предчувствовал и которую стремился всеми силами отдалить. “Этот семидесятитрехлетний старец был теперь моложе и энергичнее, чем когда-либо прежде”, - вспоминал впоследствии Р. Пуанкаре64.

Клемансо как будто вернулся в далекий 1870 г. Он не мог держать в руках винтовку, но его перо всегда было наготове. “Л’Ом либр” превратилась в рупор твердого оборончества. Она поддерживала боевой дух французов в самые тяжелые моменты битвы на Марне в августе-сентябре 1914 г. В то же время она не переставала критиковать правительство за мельчайшие недочеты в организации обороны страны. Военные действия на фронте привели к установлению цензуры в тылу, но Клемансо не обращал внимания на ограничения. “Правительству, как и хорошей лошади, нужны шпоры”, - говорил он. Активная, временами переходящая в агрессивную критика газеты привела к ее закрытию в сентябре 1914 г. Ж. Клемансо нашел выход из положения: газета “Л’Ом либр” (“Свободный человек”) сменила название на “Л’Ом аншене” (“Человек в оковах”). Даже под прессом цензуры “Тигр” отказывался прекращать борьбу. С трибуны Сената он нападал на министров, пытаясь уличить их во лжи и некомпетентности. Военного министра А. Мильерана он упрекал в неспособности наладить производство вооружения, министра внутренних дел Л. Мальви - в фактическом потворстве пораженческим настроениям среди лидеров рабочего движения. Именно против главы министерства внутренних дел, инициировавшего закрытие “Л’Ом либр”, “Тигр” развернул главное наступление. 22 июля 1917 г. с трибуны Сената он публично обвинил Мальви в подрыве обороны страны и назвал его государственным изменником65. Это выступление стоило министру портфеля.

Ж. Клемансо не ограничивался полемикой в стенах парламента и на страницах прессы. Он предпринимал регулярные выезды на фронт: осматривал передовую, знакомился с окопным бытом солдат. Военное руководство не скрывало своего недовольства подобного рода инспекциями. “Отсутствие контроля и критики, - отвечал военным Клемансо, - еще ни для кого не оборачивалось благом; это верно даже, и в особенности, в отношении военного командования”66. Казалось, этот старик был везде: и в Сенате, и на передовицах газет, и на линии фронта. Следует признать, что не всегда его бурная деятельность шла в конструктивном русле. В 1915-1917 гг. находившееся у власти правительство Бриана фактически вело войну на два фронта: на внешнем против Германии и на внутреннем против Клемансо и его сторонников. За этот период “Тигр”, являвшийся главой сенатских комиссий по военным и иностранным делам, 18 раз заставлял премьер-министра давать отчет по различным аспектам политики кабинета67. Из раза в раз Клемансо пытался уличить своего бывшего соратника в пораженчестве, и чем менее обоснованными казались эти попытки, тем больше он в них упорствовал. Под лозунгом парламентского контроля над гражданской и военной властью он развернул настоящую “охоту на ведьм” против тех, кого он считал предателями. Не будучи специалистом в военном деле, он открыто нападал на высшее армейское командование и рассуждал о целесообразности его решений68.

“Тигр” не хотел слышать о компромиссах и уступках. Уважение чужого мнения, поиск консенсуса, примирительные речи - все это было чуждо Ж. Клемансо. Впрочем, человек именно с такими качествами, обладающий железной волей и неукротимым темпераментом, оказался нужен Франции на решающем, самом опасном периоде мировой войны. К осени 1917 г. людские и материальные ресурсы страны казались исчерпанными. Народ устал от войны. Социалисты начали открыто призывать к заключению мира. Погрузившаяся в революционную анархию Россия могла в любой момент заключить сепаратное перемирие. В этой ситуации Пуанкаре предложил Клемансо сформировать правительство и встать во главе обескровленной страны. “При всех его огромных недостатках, при его гордыне и зависти, его злопамятности и злобе у него есть одно качество, которое, в моих глазах, извиняет все остальное... Он в высшей степени обладает национальным чувством”, - писал президент69.

16 ноября 1917 г. “Тигр” во второй раз возглавил правительство, совместив посты премьер-министра и военного министра. Положение на фронтах и внутри страны складывалось тяжелое. Верил ли Клемансо в то, что ему удастся его выправить? Вероятно, он допускал возможность наихудшего исхода, но публично никогда об этом не заявлял. “Победителем станет тот, кто дольше продержится морально”, - эта формула стала для него “максимой войны”70. “Тигр” принялся за организацию обороны со всей присущей ему решительностью. Его первой мерой была полномасштабная чистка государственного аппарата. В отставку были отправлены чиновники министерств, префекты, супрефекты, генералы. По обвинению в измене перед судом предстали два бывших министра - Л. Мальви и Ж. Кайо. Со своими личными врагами и теми, кого он считал врагами Франции, “Тигр” расправлялся быстро и жестоко. На просьбы обосновать обвинения он отвечал: “Я - глава военной юстиции и, как таковой, единственное лицо, имеющее право (им. - А. В.) не отвечать”71.

Клемансо удалось сконцентрировать в своих руках полномочия, которые не имел ни один из его предшественников на посту премьер-министра. Он упразднил секретные парламентские комитеты, чем лишил палаты фактической возможности участвовать в обсуждении дел на фронте и в тылу. В феврале 1918 г. он получил право издавать законы, касавшиеся экономических вопросов, без санкции парламента. Пуанкаре, пытавшийся как-то влиять на события, оказался в политической изоляции. Все нити управления страной сошлись в кабинете Клемансо в здании военного министерства на улице Сен-Доминик в Париже. “Тигр” не был “единоличным властителем”72. Парламент по-прежнему участвовал в политическом процессе, однако власть премьер- министра возросла многократно.

Свои огромные полномочия Клемансо использовал для концентрации всех ресурсов страны. Предприятия, выпускавшие мирную продукцию, переводились на военные рельсы. Государство жестко регламентировало режим потребления товаров массового пользования. Под знамена призвали всех тех, кто мог носить оружие. На места рабочих и шахтеров встали женщины. Были мобилизованы младшие возраста призывников, а также жители колоний. Председатель правительства придавал огромное значение поддержанию морального духа солдат на фронте. До трети своего времени он проводил на передовой. В сапогах военного образца, широком плаще, поношенной шляпе, надвинутой на седые брови, с тяжелой тростью в руке он спускался в окопы и общался с бойцами. Подчас Клемансо оказывался в зоне непосредственных боевых действий, но ни разу даже не надел каску73. Это укрепляло его огромную популярность как среди ветеранов, так и в стране в целом.

Премьер-министр не покидал передовую и в самые тревожные месяцы войны, весной-летом 1918 г., когда германское командование развернуло на Западном фронте решающее наступление74. 26 марта вместе с Пуанкаре он в автомобиле приехал в северный пригород Амьена, на который уже падали немецкие снаряды. Здесь, на встрече с французским и британским командованием, было принято принципиальное решение о назначении генерала Ф. Фоша главнокомандующим всеми союзными армиями. Во многом благодаря этой мере удалось скоординировать действия войск и отбить наступление. В конце мая - новый кризис. На этот раз немцы неожиданно прорвались к Марне и остановились лишь в 60 км от Парижа. В парламенте социалисты громко требовали объяснений и ответственности верховного главнокомандования за неудачи на фронте. Лишь личное вмешательство Клемансо успокоило страсти.

Третью атаку германских войск в середине июля встретили подготовленные резервы, которые вскоре сами перешли в контрнаступление. Немецкий фронт затрещал на всем протяжении и начал прогибаться. К октябрю стала очевидна перспектива поражения Германии. Центральные державы обратились к союзному командованию с просьбами о мире. Пуанкаре и Фош были настроены вести войну до полного сокрушения врага, вплоть до захвата Берлина. Однако здесь они столкнулись с непреодолимым сопротивлением “Тигра”: если есть возможность закончить кровопролитие, которое каждый день уносило жизни французских солдат, нужно это делать немедленно. Между премьер-министром и президентом завязалась эпистолярная перепалка, в ходе которой Клемансо поставил вопрос о своей отставке75. Пуанкаре пришлось уступить. 11 ноября в Компьене было подписано перемирие, по которому немцы признавали себя побежденными и передавали Франции занятые в 1871 г. Эльзас и Лотарингию. В этот же день председатель совета министров выступил с торжественной речью в палате депутатов. “Франция, - говорил он, - вновь обрела свое место в мире. Теперь она может продолжить свой великолепный путь в направлении бесконечного прогресса человечества. Когда-то она была солдатом Бога, сегодня - она солдат человечества, но при этом она всегда останется на службе идеала”76.

ПОСЛЕДНИЕ БОИ

“Мы выиграли войну, и это было нелегко. Теперь нужно выиграть мир, и это, наверное, будет самым трудным”, - признался Ж. Клемансо своему сотруднику генералу А. Мордаку вскоре после заключения перемирия77. В этих словах была большая доля истины. Созванная в Париже в январе 1919 г. мирная конференция обещала стать полем грандиозного дипломатического сражения между союзниками по Антанте. На кону стояла судьба всего послевоенного мира. Клемансо лично возглавил французскую делегацию. Он был не просто руководителем страны. За ним стоял огромный опыт закулисной борьбы и интриг, который обязательно пригодился бы при ведении переговоров.

Главными визави Клемансо были президент США В. Вильсон, премьер-министр Великобритании Д. Ллойд Джордж и глава правительства Италии В. Орландо. Вильсон стал одной из центральных фигур конференции. Еще в январе 1918 г. он предложил в качестве проекта мирного договора так называемые 14 пунктов, которые предполагали заключение равноправного мира путем открытых переговоров. Клемансо относился к Вильсону с уважением, однако распространял на него свое общее мнение об американцах: подающая надежды молодая нация, которая именно в силу своей молодости переоценивает себя78. От американского президента “Тигр” не ожидал больших неприятностей. Иначе обстояло дело с другими партнерами по переговорам. Ллойд Джордж и Орландо, в отличие от Вильсона, явно были склонны жестко отстаивать национальные интересы своих стран.

“Тигр” доминировал на конференции. Не только по праву хозяина. Очевидец оставил красочное описание Ж. Клемансо на Парижских переговорах: “Когда он сидел а зале совещаний... он мог бы быть моделью для китайской статуи Будды. Он был поразительным человеком, в котором чувствовалась энергия ума, искусство самообладания и холодная безжалостная сила воли... С восточным стоицизмом он наблюдал за ходом событий и безошибочным инстинктом, присущим западному сознанию, вычислял, где лежат интересы Франции”79. У главы французской делегации было три основных цели: подтвердить присоединение к Франции Эльзаса и Лотарингии, согласовать режим уплаты Германией репараций, обеспечить безопасность франко-германской границы. Если по первому пункту консенсус между сторонами переговоров имелся, то по вопросу о том, как реализовать остальные два разгорелись жаркие дискуссии. Вильсон и Ллойд Джордж после долгих дискуссий согласились на взимание с побежденной стороны репараций, однако упорно отказывались санкционировать оккупацию Францией Рейнской области Германии. Клемансо угрожал прервать переговоры и двинуть французские войска на Берлин. В конце концов, стороны достигли консенсуса: Франция получила право на временную оккупацию части территории Германии80.

28 июня 1919 г. в Версале был подписан мирный договор между союзниками и германским правительством. Он являлся результатом сложного компромисса. Франции пришлось пойти на уступки, и многим в стране это не понравилось. Свое недовольство соглашением выражали Пуанкаре и Фош. Маршал считал договор недостаточно жестким в отношении Германии. Впрочем, Клемансо считал вопрос с заключением мира закрытым, тем более что после окончания войны обострились внутриполитические проблемы. На первую половину 1919 г. пришелся активный рост забастовочного движения, которое подстегнули бедствия и лишения военного времени. Этой волной готовились воспользоваться старые противники “Тигра” - социалисты. Чтобы выбить у них почву из-под ног, правительство в апреле инициировало принятие закона о 8-часовом рабочем дне, но остановить массовые выступления эта мера не смогла. 1 мая 1919 г. на улицы Парижа вышло полмиллиона протестующих. Полиция разгоняла демонстрации при помощи оружия, однако протесты продолжались.

Помимо социальных требований, манифестанты выдвигали политические, требуя прекращения французской интервенции против Советской России. Клемансо всегда недолюбливал Россию, считая ее оплотом авторитаризма. После большевистской революции 1917 г. и заключения Брестского мира к этим чувствам добавилось возмущение актом предательства союзнического долга81. Ситуацию осложнял вопрос о судьбе займов, которые Франция выдала царской России. “Тигр” стал одним из самых непримиримых противников советской власти. После окончания мировой войны он инициировал вторжение французских войск на Украину, а также выдвинул идею политической и экономической блокады Советской России: “Большевиков необходимо экономически блокировать на севере и на юге... возвести санитарный кордон, который изолирует их и обречет на голодную смерть”82. Однако французская интервенция столкнулась с серьезными проблемами. Она не только встретила непонимание среди населения страны, но и едва не обернулась бунтом войск, отправленных на борьбу с Советами. В апреле 1919 г. восстали экипажи военных кораблей, базировавшихся в акватории Черного моря. Выступления быстро подавили, однако они ускорили эвакуацию французских войск из России.

Международные вопросы и внутриполитические проблемы все больше утомляли 78-летнего премьер-министра. Ослабленное здоровье давало о себе знать. В феврале 1919 г. на Ж. Клемансо было совершено покушение: анархист стрелял в него, когда он в автомобиле ехал в свою резиденцию. Пуля попала в легкое. Несмотря на свой преклонный возраст, Клемансо быстро поправился и, вообще, отнесся ко всей истории со свойственным ему юмором: “Это та сенсация, которая со мной еще не случалась: меня еще никогда не убивали”83. Однако близкие к политику люди видели, что он устал. Клемансо принял решение уйти со своего поста после парламентских выборов, намеченных на ноябрь 1919 г. Победу на них одержал блок правых партий, который в ходе избирательной кампании активно апеллировал к авторитету “отца победы”. По иронии истории Клемансо, начавший свою политическую деятельность на крайне левом фланге, оканчивал ее в качестве неформального вдохновителя правых.

Впрочем, старый “Тигр” не собирался списывать себя со счетов. За 40 лет ему не покорилась лишь одна вершина - почетный, но, скорее, представительный и мало что значивший пост президента республики. Стать под конец жизни хозяином Елисейского дворца - это был бы достойный венец карьеры политика Ж. Клемансо. В начале 1920 г. подходил к концу президентский срок Пуанкаре, и французским парламентариям предстояло выбрать его преемника. Победа “Тигра” ни у кого не вызывала сомнений, однако все пошло не так, как предполагалось. Среди многочисленных врагов основного кандидата на президентство был один, который решил сделать все возможное, чтобы не допустить его избрания. А. Бриан имел с “Тигром” несведенные счеты: Клемансо фактически саботировал работу его правительства в годы войны. В январе 1920 г. он консолидировал всех недовольных Клемансо84. В результате в первом туре выборов “Тигр” уступил своему ближайшему конкуренту.

После столь обидного поражения Клемансо не захотел более оставаться в политике. Ему в пору было задуматься о спокойной старости в небольшом поместье с видом на океан, которое он присмотрел для себе в Вандее. Окончить свои дни в лучах славы за написанием мемуаров, имея репутацию национального героя, - многие бы мечтали об этом. Но только не “Тигр”. Он всегда хотел посмотреть мир, но политика отнимала большую часть его времени. Теперь это препятствие исчезло. В феврале-апреле 1920 г. по приглашению британского правительства он посетил Египет и Судан. Вернувшись на несколько месяцев во Францию, уже в сентябре Клемансо отбыл на Цейлон, ставший отправным пунктом его азиатского турне. Сингапур, Индонезия, Малайзия, Бирма, Индия - он хотел увидеть все. Летом 1921 г. он посетил Великобританию, а в 1922 г. провел два месяца в США. На закате своих дней Клемансо оставался столь же активным, как и в молодые годы. В 1923 г. судьба преподнесла ему сюрприз. В его жизни появилась любимая женщина. М. Бальденспергер была на 40 лет его младше и, к тому же, замужем, однако она смогла разжечь в старом “Тигре” чувства, которые он, видимо, никогда раньше не испытывал. “Мне кажется, что я расцветаю как старый чертополох”, “я вас жду: вся моя жизнь выражена этой фразой”, “когда от меня останутся лишь воспоминания, я хочу, чтобы вы чувствовали, что я рядом”, - эти фразы из их переписки заставляют биографа по-новому взглянуть на личность Клемансо85.

Уйдя из политики, Ж. Клемансо с головой окунулся в литературное творчество. На протяжении всей жизни он непрерывно расширял свой багаж знаний. “Он интересовался всеми культурами, и не терпел возле себя тех, кто не мог поддержать разговор о японском искусстве, Пелопонесской войне, кроманьонском человеке, истории и смысле религий, конституции Соединенных Штатов, египетских гробницах или развитии бактериологии”, - свидетельствует один из его сотрудников86. Его последние литературные произведения - яркий пример синтеза богатой эрудиции и тонкого философствования. Изданная в 1926 г. биография Демосфена во многом являлась рассказом “Тигра” о самом себе: афинский оратор симпатизировал ему своей преданностью идеалам, твердостью и непокорностью. Двухтомник “Вечерние мысли” стал своего рода философским завещанием Клемансо, манифестом его верности идеям гуманизма и свободомыслия.

Однако со временем годы брали свое. Во второй половине 20-х годов XX в. “Тигр” часто болел и серьезно ослабел. В 1929 г., предчувствуя скорую смерть, он написал завещание и наводил порядок в делах. Однако внезапно политика вновь ворвалась в его жизнь. В апреле в свет вышла книга бесед французского журналиста с Ф. Фошем. В ней маршал (к этому времени скончавшийся) подверг Клемансо жесткой критике, обвинив его в пренебрежении национальными интересами при подписании Версальского договора. Посмертный выпад Фоша поднял тяжелобольного “Тигра” с постели. “Я был мертв, но они меня воскресили”, - сказал он87 и принялся за свой последний труд. Он писал все лето и в октябре окончил работу “Величие и нищета победы”. Эта книга ценна не столько ответной критикой Фоша, которая не оставляла камня на камне от противника, сколько детальным анализом международного положения в 20-е годы XX в. На краю жизни Клемансо предвидел крах Версальской системы и его роковые последствия.

Клемансо не дожил до выхода книги в свет. Работа над ней отняла последние силы: 23 ноября 1929 г. он скончался. Согласно завещанию его похоронили в Вандее, недалеко от того места, где он появился на свет, рядом с могилой отца. По его просьбе в гроб положили засохший букет цветов, который в июле 1918 г. подарил ему французский солдат. В 1932 г. в Париже на Елисейских полях появился памятник “Тигру”: установленная на массивном камне устремленная вперед фигура Клемансо, одетого в широкий плащ, с потертой шляпой на голове и развевающимся шарфом. Таким его видели тысячи бойцов в окопах Первой мировой войны. Таким этого противоречивого, но, безусловно, великого политика запомнили Франция и весь мир. 

ПРИМЕЧАНИЯ

1. Clemenceau G. Correspondance (1858-1929). Paris, 2008, p. 1.
2. Julliard J. Clemenceau briseur de grèves. L’affaire de Draveil-Villeneuve-Saint Georges (1908). Paris, 1965; Duroselle J.-B. Clemenceau dictateur? - L’Histoire, 1979, № 17; Miquel P. Je fais la guerre - Clemenceau, le Père-La-Victoire. Paris, 2004; Minart G. Clemenceau journaliste ( 1841— 1929). Paris, 2005; Brodziak S. Clemenceau - L’irréductible républicain. Paris, 2012.
3. Duroselle J.-B. Clemenceau. Paris, 1988; Winock M. Clemenceau. Paris, 2007.
4. Прицкер Д. П. Жорж Клемансо. Политическая биография. М., 1983, с. 5.
5. Антюхина-Московченко В. И. Третья республика во Франции. 1870-1918. М., 1986; История Франции, т. 2, 3. М., 1973.
6. Duroselle J.-В. Clemenceau, p. 16.
7. Martét J. Monsieur Clemenceau peint par lui-même. Paris, 1929, p. 162.
8. Ibid., p. 181.
9. Clemenceau G. Correspondance, p. 94.
10. Ibid., p. 117.
11. Ibid., p. 127.
12. Le Temps, 15.XI.1867. 
13. Clemenceau G. Correspondance, p. 124.
14. Черкасов П. П. Наполеон III - император французов. - Новая и новейшая история, 2012, № 3, с. 209.
15. L’Invention de la démocratie. Paris, 2008, p. 178. 16. Wormser G. Clemenceau vu de près. Paris, 1979, p. 55-56.
17. О революции 4 сентября и последовавших за ней событиях см.: Milza P “L’Année terrible”. La guerre franco-prussienne (septembre 1870 - mars 1871). Paris, 2009.
18. Winock M. Op. cit., p. 14.
19. Clemenceau G. Correspondance, p. 143.
20. Mayeur J.-M. La vie politique sous la Troisième République. 1870-1940. Paris, 1984, p. 24.
21. Milza P. “L’Année terrible”. La Commune (mars 1871 - juin 1871). Paris, 2009, p. 11-13.
22. Martét J. Le Silence de M. Clemenceau. Paris, 1929, p. 271-299. 23. Winock M. Op. cit., р. 50.
24. Clemenceau G. Correspondance, p. 151.
25. Azéma J.-R, Winock M. La Troisième République. Pans, 1976, p. 99.
26. Le programme électoral de Georges Clemenceau en 1876. - Julliard J, Franconie G. La gauche par les textes 1762-2012. Paris, 2012, p. 218-219.
27. Le Temps, 5.III. 1879.
28. Azéma J.-R, Winock M. Op. cit., p. 113.
29. Цит. по: Winock M. Op. cit., р. 82.
30. La Justice, 1.1.1881.
31. См. подробнее: Gaillard J.-М Jules Ferry. Paris, 1989.
32. Lettres de Jules Ferry. 1846-1893. Paris, 1914, p. 274.
33. См. подробнее: Черкасов П. П. Судьба империи: очерк колониальной экспансии Франции XVI-XX вв. М., 1983.
34. Journal officiel de la République française. Débats parlementaires. Chambre des députés, 31 .III. 1885.
35. Journal officiel de la République française. Débats parlementaires. Chambre des députés, 31.VII.1885. 
36. Mayeur J.-M. Op. cit., p. 117-118. 37. См. подробнее: Mollier J.-Y. Le Scandale de Panama. Paris, 1991.
38. Journal officiel de la République française. Débats parlementaires. Chambre des députés, 21.XII. 1892.
39. Le Figaro, 20.VI.1893.
40. Winock M. Op. cit, p. 203.
41. Clemenceau G. Correspondance, p. 221.
42. Например: Le Grand Pan. Paris, 1896; Les plus forts. Paris, 1898; Au fil des jours. Paris, 1900.
43. La Justice, 25.XII. 1894.
44. Duroselle J.-B. Op. cit., p. 439.
45. La Libre parole, 20.11.1898.
46. См. подробнее: Soriin Р. Waldeck-Rousseau. Paris, 1966.
47. Duroselle J.-B. Op. cit., p. 470.
48. См. подробнее: Mayeur J.-M. La Séparation de l’Eglise et de l’Etat. Paris, 1966.
49. Journal officiel de la République française. Débats parlementaires. Sénat, 24.XI.1905.
50. Duroselle J.-B. Op. cit., p. 516.
51. Journal officiel de la République française. Débats parlementaires. Chambre des députés, 15.VI.1906.
52. Journal officiel de la République française. Débats parlementaires. Chambre des députés, 18.VI.1906.
53. L’Humanité, 3.VI.1908.
54. L’Humanité, 31.Х. 1906.
55. Winock M. Op. cit., р. 355.
56. Duroselle J.-В. Op. cit., p. 522-523.
57. Mayeur J.-M. Op. cit., p. 215.
58. Clemenceau G. Correspondance, p. 431.
59. Winock M. Op. cit., p. 388.
60. Duroselle J.-B. Op. cit., p. 531-536.
61. Clemenceau G. Correspondance, p. 460.
62. Journal officiel de la République française. Débats parlementaires. Chambre des députés, 7.III.1913.
63. L’Homme libre, 2.VIII.1914.
64. Пуанкаре P. На службе Франции. M., 2002, c. 23.
65. Clemenceau G. Discours de guerre. Paris, 1968, p. 65-129.
66. Winock M. Op. cit., p. 412.
67. Прицкер Д. П. Указ, соч., c. 199.
68. L’Homme enchaîné, 26.XII.1915.
69. Poincaré R. Au service de la France, t. IX. Paris, 1930, p. 367.
70. Clemenceau G. Discours de guerre, p. 169.
71. Цит. по: Winock M. Op. cit., р. 433.
72. Прицкер Д П. Указ, соч., с. 209.
73. Winock M. Op. cit., р. 438.
74. Duroselle J-В. La Grande Guerre des Français. 1914-1918. Paris, 2003, p. 349-371.
75. Duroselle J.-В. Clemenceau, p. 709-710.
76. Clemenceau G. Discours de guerre, p. 227-228.
11. Mordacq H. Le Ministère Clemenceau. Journal d’un témoin. T. III. Novembre 1918-juin 1919. Paris, 1931, p. 5.
78. Winock M. Op. cit., p. 464.
79. Lansing R. The Big Four and Others of the Peace Conference. Boston - New York, 1921, p. 33.
80 Горохов В. Н. История международных отношений 1918-1939. М., 2004.
81 Duroselle J.-В. Op. cit., p. 801.
82 Цит. no: Hogenhuis-Seliverstoff A. Les relations franco-soviétiques. Paris, 1981, p. 106.
83 Martét J. Op cit., p. 64.
84 Unger G Aristide Briand: le ferme conciliateur. Paris, 2005, p. 404-407.
85 Clemenceau G. Lettres à une amie. 1923-1929. Paris, 1970, p. 33, 97, 52.
86 Цит. no: Winock M. Op. cit., p. 521-522.
87 Martét J. Le Tigre. Paris, 1930, p. 103.


Sign in to follow this  
Followers 0


User Feedback

There are no reviews to display.




  • Categories

  • Files

  • Blog Entries

  • Similar Content

    • Гребенщикова Г. А. Андрей Яковлевич Италинский
      By Saygo
      Гребенщикова Г. А. Андрей Яковлевич Италинский // Вопросы истории. - 2018. - № 3. - С. 20-34.
      Публикация, основанная на архивных документах, посвящена российскому дипломату конца XVIII — первой трети XIX в. А. Я. Италинскому, его напряженному труду на благо Отечества и вкладу отстаивание интересов России в Европе и Турции. Он находился на ответственных постах в сложные предвоенные и послевоенные годы, когда продолжалось военно-политическое противостояние двух великих держав — Российской и Османской империй. Часть донесений А. Я. Италинского своему руководству, хранящаяся в Архиве внешней политики Российской империи Историко-документального Департамента МИД РФ, впервые вводится в научный оборот.
      Вторая половина XVIII в. ознаменовалась нахождением на российском государственном поприще блестящей когорты дипломатов — чрезвычайных посланников и полномочных министров. Высокообразованные, эрудированные, в совершенстве владевшие несколькими иностранными языками, они неустанно отстаивали интересы и достоинство своей державы, много и напряженно трудились на благо Отечества. При Екатерине II замечательную плеяду дипломатов, представлявших Россию при монархических Дворах Европы, пополнили С. Р. Воронцов, Н. В. Репнин, Д. М. Голицын, И. М. Симолин, Я. И. Булгаков. Но, пожалуй, более значимым и ответственным как в царствование Екатерины II, так и ее наследников — императоров Павла и Александра I — являлся пост на Востоке. В столице Турции Константинополе пересекались военно-стратегические и геополитические интересы ведущих морских держав, туда вели нити их большой политики. Константинополь представлял собой важный коммуникационный узел и ключевое связующее звено между Востоком и Западом, где дипломаты состязались в искусстве влиять на султана и его окружение с целью получения политических выгод для своих держав. От грамотных, продуманных и правильно рассчитанных действий российских представителей зависели многие факторы, но, прежде всего, — сохранение дружественных отношений с государством, в котором они служили, и предотвращение войны.
      Одним из талантливых представителей русской школы дипломатии являлся Андрей Яковлевич Италинский — фигура до сих пор малоизвестная среди историков. Между тем, этот человек достоин более подробного знакомства с ним, так как за годы службы в посольстве в Константинополе (Стамбуле) он стяжал себе уважение и признательность в равной степени и императора Александра I, и турецкого султана Селима III. Высокую оценку А. Я. Италинскому дал сын переводчика российской миссии в Константинополе П. Фонтона — Ф. П. Фонтон. «Италинский, — вспоминал он, — человек обширного образования, полиглот, геолог, химик, антикварий, историолог. С этими познаниями он соединял тонкий политический взгляд и истинную бескорыстную любовь к России и непоколебимую стойкость в своих убеждениях». А в целом, подытожил он, «уже сами факты доказывали искусство и ловкость наших посланников» в столице Османской империи1.Только человек такого редкого ума, трудолюбия и способностей как Италинский, мог оставить о себе столь лестное воспоминание, а проявленные им дипломатическое искусство и ловкость свидетельствовали о его высоком профессиональном уровне. Биографические сведения об Италинском довольно скудны, но в одном из архивных делопроизводств Историко-документального Департамента МИД РФ обнаружены важные дополнительные факты из жизни дипломата и его служебная переписка.
      Андрей Яковлевич Италинский, выходец «из малороссийского дворянства Черниговской губернии», родился в 1743 году. В юном возрасте, не будучи связан семейной традицией, он, тем не менее, осознанно избрал духовную стезю и пожелал учиться в Киевской духовной академии. После ее успешного окончания 18-летний Андрей также самостоятельно, без чьей-либо подсказки, принял неординарное решение — отказаться от духовного поприща и посвятить жизнь медицине, изучать которую он стремился глубоко и основательно, чувствуя к этой науке свое истинное призвание. Как указано в его послужном списке, «в службу вступил медицинскую с 1761 года и проходя обыкновенными в сей должности чинами, был, наконец, лекарем в Морской Санкт Петербургской гошпитали и в Пермском Нахабинском полку»2. Опыт, полученный в названных местах, безусловно, пригодился Италинскому, но ему, пытливому и талантливому лекарю, остро не хватало теоретических знаний, причем не отрывочных, из различных областей естественных наук, а системных и глубоких. Он рвался за границу, чтобы продолжить обучение, но осенью 1768 г. разразилась Русско-турецкая война, и из столичного Санкт-Петербургского морского госпиталя Италинский выехал в действующую армию. «С 1768 по 1770 год он пребывал в турецких походах в должности полкового лекаря»3.
      Именно тогда, в царствование Екатерины II, Италинский впервые стал свидетелем важных событий российской военной истории, когда одновременно с командующим 1-й армией графом Петром Александровичем Румянцевым находился на театре военных действий во время крупных сражений россиян с турками. Так, в решающем 1770 г. для операций на Дунае Турция выставила против Рос­сии почти 200-тысячную армию: великий визирь Халил-паша намеревался вернуть потерянные города и развернуть наступление на Дунайские княжества Молдавию и Валахию. Однако блестящие успехи армии П. А. Румянцева сорвали планы превосходящего в силах противника. В сражении 7 июля 1770 г. при реке Ларге малочисленные российские войска наголову разбили турецкие, россияне заняли весь турецкий лагерь с трофеями и ставки трех пашей. Остатки турецкой армии отступили к реке Кагул, где с помощью татар великий визирь увеличил свою армию до 100 тыс. человек В честь победы при Ларге Екатерина II назначила торжественное богослужение и благодарственный молебен в церкви Рождества Богородицы на Невском проспекте. В той церкви хранилась особо чтимая на Руси икона Казанской Божьей Матери, к которой припадали и которой молились о даровании победы над врагами. После завершения богослужения при большом стечении народа был произведен пушечный салют.
      21 июля того же 1770 г. на реке Кагул произошло генеральное сражение, завершившееся полным разгромом противника. Во время панического бегства с поля боя турки оставили все свои позиции и укрепления, побросали артиллерию и обозы. Напрасно великий визирь Халил-паша с саблей в руках метался среди бегущих янычар и пытался их остановить. Как потом рассказывали спасшиеся турки, «второй паша рубил отступавшим носы и уши», однако и это не помогало.
      Победителям достались богатые трофеи: весь турецкий лагерь, обозы, палатки, верблюды, множество ценной утвари, дорогие ковры и посуда. Потери турок в живой силе составили до 20 тыс. чел.; россияне потеряли убитыми 353 чел., ранеными — 550. Румянцев не скрывал перед императрицей своей гордости, когда докладывал ей об итогах битвы при Кагуле: «Ни столь жестокой, ни так в малых силах не вела еще армия Вашего Императорского Величества битвы с турками, какова в сей день происходила. Действием своей артиллерии и ружейным огнем, а наипаче дружным приемом храбрых наших солдат в штыки ударяли мы во всю мочь на меч и огонь турецкий, и одержали над оным верх»4.
      Сухопутные победы России сыграли важную роль в коренном переломе в войне, и полковой лекарь Андрей Италинский, оказывавший помощь больным и раненым в подвижных лазаретах и в полковых госпитальных палатках, был непосредственным очевидцем и участником того героического прошлого.
      После крупных успехов армии Румянцева Италинский подал прошение об увольнении от службы, чтобы выехать за границу и продолжить обучение. Получив разрешение, он отправился изучать медицину в Голландию, в Лейденский университет, по окончании которого в 1774 г. получил диплом доктора медицины. Достигнутые успехи, однако, не стали для Италинского окончательными: далее его путь лежал в Лондон, где он надеялся получить практику и одновременно продолжить освоение медицины. В Лондоне Андрей Яковлевич познакомился с главой российского посольства Иваном Матвеевичем Симолиным, и эта встреча стала для Италинского судьбоносной, вновь изменившей его жизнь.
      И. М. Симолин, много трудившейся на ниве дипломатии, увидел в солидном и целеустремленном докторе вовсе не будущее медицинское светило, а умного, перспективного дипломата, способного отстаивать державное достоинство России при монархических дворах Европы. Тогда, после завершения Русско-турецкой войны 1768—1774 гг. и подписания Кючук-Кайнарджийского мира, империя Екатерины II вступала в новый этап исторического развития, и сфера ее геополитических и стратегических интересов значительно расширилась. Внешняя политика Петербурга с каждым годом становилась более активной и целенаправленной5, и Екатерина II крайне нуждалась в талантливых, эрудированных сотрудниках, обладавших аналитическим складом ума, которых она без тени сомнения могла бы направлять своими представителями за границу. При встречах и беседах с Италинским Симолин лишний раз убеждался в том, что этот врач как нельзя лучше подходит для дипломатической службы, но Симолин понимал и другое — Италинского надо морально подготовить для столь резкой перемены сферы его деятельности и дать ему время, чтобы завершить в Лондоне выполнение намеченных им целей.
      Андрей Яковлевич прожил в Лондоне девять лет и, судя по столь приличному сроку, дела его как практикующего врача шли неплохо, но, тем не менее, под большим влиянием главы российской миссии он окончательно сделал выбор в пользу карьеры дипломата. После получения на это согласия посольский курьер повез в Петербург ходатайство и рекомендацию Симолина, и в 1783 г. в Лондон пришел ответ: именным указом императрицы Екатерины II Андрей Италинский был «пожалован в коллежские асессоры и определен к службе» при дворе короля Неаполя и Обеих Сицилий. В справке Коллегии иностранных дел (МИД) об Италинском записано: «После тринадцатилетнего увольнения от службы (медицинской. — Г. Г.) и пробытия во все оное время в иностранных государствах на собственном его иждивении для приобретения знаний в разных науках и между прочим, в таких, которые настоящему его званию приличны», Италинский получил назначение в Италию. А 20 февраля 1785 г. он был «пожалован в советники посольства»6.
      Так в судьбе Италинского трижды совершились кардинальные перемены: от духовной карьеры — к медицинской, затем — к дипломатической. Избрав последний вид деятельности, он оставался верен ему до конца своей жизни и с честью служил России свыше сорока пяти лет.
      Спустя четыре года после того, как Италинский приступил к исполнению своих обязанностей в Неаполе, в русско-турецких отношениях вновь возникли серьезные осложнения, вызванные присоединением к Российской державе Крыма и укреплением Россией своих южных границ. Приобретение стратегически важных крепостей Керчи, Еникале и Кинбурна, а затем Ахтиара (будущего Севастополя) позволило кабинету Екатерины II обустраивать на Чёрном море порты базирования и развернуть строительство флота. Однако Турция не смирилась с потерями названных пунктов и крепостей, равно как и с вхождением Крыма в состав России и лишением верховенства над крымскими татарами, и приступила к наращиванию военного потенциала, чтобы взять реванш.
      Наступил 1787 год. В январе Екатерина II предприняла поездку в Крым, чтобы посмотреть на «дорогое сердцу заведение» — молодой Черноморский флот. Выезжала она открыто и в сопровождении иностранных дипломатов, перед которыми не скрывала цели столь важной поездки, считая это своим правом как главы государства. В намерении посетить Крым императрица не видела ничего предосудительного — во всяком случае, того, что могло бы дать повод державам объявить ее «крымский вояж» неким вызовом Оттоманской Порте и выставить Россию инициатором войны. Однако именно так и произошло.
      Турция, подогреваемая западными миссиями в Константинопо­ле, расценила поездку русской государыни на юг как прямую подготовку к нападению, и приняла меры. Английский, французский и прусский дипломаты наставляли Диван (турецкое правительство): «Порта должна оказаться твердою, дабы заставить себя почитать». Для этого нужно было укрепить крепости первостепенного значения — Очаков и Измаил — и собрать на Дунае не менее 100-тысячной армии. Главную задачу по организации обороны столицы и Проливов султан Абдул-Гамид сформулировал коротко и по-военному четко: «Запереть Чёрное море, умножить гарнизоны в Бендерах и Очакове, вооружить 22 корабля». Французский посол Шуазель-Гуфье рекомендовал туркам «не оказывать слабости и лишней податливости на учреждение требований российских»7.
      В поездке по Крыму, с остановками в городах и портах Херсоне, Бахчисарае, Севастополе Екатерину II в числе прочих государственных и военных деятелей сопровождал посланник в Неаполе Павел Мартынович Скавронский. Соответственно, на время его отсутствия всеми делами миссии заведовал советник посольства Андрей Яковлевич Италинский, и именно в тот важный для России период началась его самостоятельная работа как дипломата: он выполнял обязанности посланника и курировал всю работу миссии, включая составление донесений руководству. Италинский со всей ответственностью подо­шел к выполнению посольских обязанностей, а его депеши вице-канцлеру России Ивану Андреевичу Остерману были чрезвычайно информативны, насыщены аналитическими выкладками и прогнозами относительно европейских дел. Сообщал Италинский об увеличении масштабов антитурецкого восстания албанцев, о приходе в Адриатику турецкой эскадры для блокирования побережья, о подготовке Турцией сухопутных войск для высадки в албанских провинциях и отправления их для подавления мятежа8. Донесения Италинского кабинет Екатерины II учитывал при разработках стратегических планов в отношении своего потенциального противника и намеревался воспользоваться нестабильной обстановкой в Османских владениях.
      Пока продолжался «крымский вояж» императрицы, заседания турецкого руководства следовали почти непрерывно с неизменной повесткой дня — остановить Россию на Чёрном море, вернуть Крым, а в случае отказа русских от добровольного возвращения полуострова объявить им войну. Осенью 1787 г. война стала неизбежной, а на начальном ее этапе сотрудники Екатерины II делали ставку на Вторую экспедицию Балтийского флота в Средиземное и Эгейское моря. После прихода флота в Греческий Архипелаг предполагалось поднять мятеж среди христианских подданных султана и с их помощью сокрушать Османскую империю изнутри. Со стороны Дарданелл балтийские эскадры будут отвлекать силы турок от Чёрного моря, где будет действовать Черноморский флот. Но Вторая экспедиция в Греческий Архипелаг не состоялась: шведский король Густав III (двоюродный брат Екатерины II) без объявления войны совершил нападение на Россию.
      В тот период военно-политические цели короля совпали с замыслами турецкого султана: Густав III стремился вернуть потерянные со времен Петра Великого земли в Прибалтике и захватить Петербург, а Абдул Гамид — сорвать поход Балтийского флота в недра Османских владений, для чего воспользоваться воинственными устремлениями шведского короля. Получив из Константинополя крупную финансовую поддержку, Густав III в июне 1788 г. начал кампанию. В честь этого события в загородной резиденции турецкого султана Пере состоялся прием шведского посла, который прибыл во дворец при полном параде и в сопровождении пышной свиты. Абдул Гамид встречал дорогого гостя вместе с высшими сановниками, улемами и пашами и в церемониальном зале произнес торжественную речь, в которой поблагодарил Густава III «за объявление войны Российской империи и за усердие Швеции в пользу империи Оттоманской». Затем султан вручил королевскому послу роскошную табакерку с бриллиантами стоимостью 12 тысяч пиастров9.Таким образом, Густав III вынудил Екатерину II вести войну одновременно на двух театрах — на северо-западе и на юге.
      Италинский регулярно информировал руководство о поведении шведов в Италии. В одной из шифрованных депеш он доложил, что в середине июля 1788 г. из Неаполя выехал швед по фамилии Фриденсгейм, который тайно, под видом путешественника прожил там около месяца. Как точно выяснил Италинский, швед «проник ко двору» неаполитанского короля Фердинанда с целью «прельстить его и склонить к поступкам, противным состоящим ныне дружбе» между Неаполем и Россией. Но «проникнуть» к самому королю предприимчивому шведу не удалось — фактически, всеми делами при дворе заведовал военный министр генерал Джон Актон, который лично контролировал посетителей и назначал время приема.
      Д. Актон поинтересовался целью визита, и Фриденсгейм, без лишних предисловий, принялся уговаривать его не оказывать помощи русской каперской флотилии, которая будет вести в Эгейском море боевые действия против Турции. Также Фриденсгейм призывал Актона заключить дружественный союз со Швецией, который, по его словам, имел довольно заманчивые перспективы. Если король Фердинанд согласится подписать договор, говорил Фриденсгейм, то шведы будут поставлять в Неаполь и на Сицилию железо отличных сортов, качественную артиллерию, ядра, стратегическое сырье и многое другое — то, что издавна привозили стокгольмские купцы и продавали по баснословным ценам. Но после заключения союза, уверял швед, Густав III распорядится привозить все перечисленные товары и предметы в Неаполь напрямую, минуя посредников-купцов, и за меньшие деньги10.
      Внимательно выслушав шведа, генерал Актон сказал: «Разговор столь странного содержания не может быть принят в уважение их Неаполитанскими Величествами», а что касается поставок из Швеции железа и прочего, то «Двор сей» вполне «доволен чинимою поставкою купцами». Однако самое главное то, что, король и королева не хотят огорчать Данию, с которой уже ведутся переговоры по заключению торгового договора11.
      В конце июля 1788 г. Италинский доложил вице-канцлеру И. А. Остерману о прибытии в Неаполь контр-адмирала российской службы (ранга генерал-майора) С. С. Гиббса, которого Екатерина II назначила председателем Призовой Комиссии в Сиракузах. Гиббс передал Италинскому письма и высочайшие распоряжения касательно флотилии и объяснил, что образование Комиссии вызвано необходимостью контролировать российских арматоров (каперов) и «воздерживать их от угнетения нейтральных подданных», направляя действия капитанов судов в законное и цивилизованное русло. По поручению главы посольства П. М. Скавронского Италинский передал контр-адмиралу Гиббсу желание короля Неаполя сохранять дружественные отношения с Екатериной II и не допускать со стороны российских арматоров грабежей неаполитанских купцов12. В течение всей Русско-турецкой войны 1787—1791 гг. Италинский координировал взаимодействие и обмен информацией между Неаполем, Сиракузами, островами Зант, Цериго, Цефалония, городами Триест, Ливорно и Петербургом, поскольку сам посланник Скавронский в те годы часто болел и не мог выполнять служебные обязанности.
      В 1802 г., уже при Александре I, последовало назначение Андрея Яковлевича на новый и ответственный пост — чрезвычайным посланником и полномочным министром России в Турции. Однако судьба распорядилась так, что до начала очередной войны с Турцией Италинский пробыл в Константинополе (Стамбуле) недолго — всего четыре года. В декабре 1791 г. в Яссах российская и турецкая стороны скрепили подписями мирный договор, по которому Российская империя получила новые земли и окончательно закрепила за собой Крым. Однако не смирившись с условиями Ясского договора, султан Селим III помышлял о реванше и занялся военными приготовлениями. Во все провинции Османской империи курьеры везли его строжайшие фирманы (указы): доставлять в столицу продовольствие, зерно, строевой лес, железо, порох, селитру и другие «жизненные припасы и материалы». Султан приказал укреплять и оснащать крепости на западном побережье Чёрного моря с главными портами базирования своего флота — Варну и Сизополь, а на восточном побережье — Анапу. В Константинопольском Адмиралтействе и на верфях Синопа на благо Османской империи усердно трудились французские корабельные мастера, пополняя турецкий флот добротными кораблями.
      При поддержке Франции Турция активно готовилась к войне и наращивала военную мощь, о чем Италинский регулярно докладывал руководству, предупреждая «о худом расположении Порты и ее недоброжелательстве» к России. Положение усугубляла нестабильная обстановка в бывших польских землях. По третьему разделу Польши к России отошли польские территории, где проживало преимущественно татарское население. Татары постоянно жаловались туркам на то, что Россия будто бы «чинит им притеснения в исполнении Магометанского закона», и по этому поводу турецкий министр иностранных дел (Рейс-Эфенди) требовал от Италинского разъяснений. Андрей Яковлевич твердо заверял Порту в абсурдности и несправедливости подобных обвинений: «Магометанам, как и другим народам в России обитающим, предоставлена совершенная и полная свобода в последовании догматам веры их»13.
      В 1804 г. в Константинополе с новой силой разгорелась борьба между Россией и бонапартистской Францией за влияние на Турцию. Профранцузская партия, пытаясь расширить подконтрольные области в Османских владениях с целью создания там будущего плацдарма против России, усиленно добивалась от султана разрешения на учреждение должности французского комиссара в Варне, но благодаря стараниям Италинского Селим III отказал Первому консулу в его настойчивой просьбе, и назначения не состоялось. Император Александр I одобрил действия своего представителя в Турции, а канцлер Воронцов в письме Андрею Яковлевичу прямо обвинил французов в нечистоплотности: Франция, «республика сия, всех агентов своих в Турецких областях содержит в едином намерении, чтоб развращать нравы жителей, удалять их от повиновения законной власти и обращать в свои интересы», направленные во вред России.
      Воронцов высказал дипломату похвалу за предпринятые им «предосторожности, дабы поставить преграды покушениям Франции на Турецкие области, да и Порта час от часу более удостоверяется о хищных против ея намерениях Франции». В Петербурге надеялись, что Турция ясно осознает важность «тесной связи Двора нашего с нею к ограждению ея безопасности», поскольку завоевательные планы Бонапарта не иссякли, а в конце письма Воронцов выразил полное согласие с намерением Италинского вручить подарки Рейс-Эфенди «и другим знаменитейшим турецким чиновникам», и просил «не оставить стараний своих употребить к снисканию дружбы нового капитана паши». Воронцов добавил: «Прошу уведомлять о качествах чиновника сего, о доверии, каким он пользуется у султана, о влиянии его в дела, о связях его с чиновниками Порты и о сношениях его с находящимися в Царе Граде министрами чужестранных держав, особливо с французским послом»14.
      В январе 1804 г., докладывая о ситуации в Египте, Италинский подчеркивал: «Французы беспрерывно упражнены старанием о расположении беев в пользу Франции, прельщают албанцов всеми возможными средствами, дабы сделать из них орудие, полезное видам Франции на Египет», устраивают политические провокации в крупном турецком городе и порте Синопе. В частности, находившийся в Синопе представитель Французской Республики (комиссар) Фуркад распространил заведомо ложный слух о том, что русские якобы хотят захватить Синоп, который «в скорости будет принадлежать России», а потому он, Фуркад, «будет иметь удовольствие быть комиссаром в России»15. Российский консул в Синопе сообщал: «Здешний начальник Киозу Бусок Оглу, узнав сие и видя, что собралось здесь зимовать 6 судов под российским флагом и полагая, что они собрались нарочито для взятия Синопа», приказал всем местным священникам во время службы в церквах призывать прихожан не вступать с россиянами ни в какие отношения, вплоть до частных разговоров. Турецкие власти подвигли местных жителей прийти к дому российского консула и выкрикивать протесты, капитанам российских торговых судов запретили стрелять из пушек, а греческим пригрозили, что повесят их за малейшее ослушание османским властям16.
      Предвоенные годы стали для Италинского временем тяжелых испытаний. На нем как на главе посольства лежала огромная ответственность за предотвращение войны, за проведение многочисленных встреч и переговоров с турецким министерством. В апреле 1804 г. он докладывал главе МИД князю Адаму Чарторыйскому: «Клеветы, беспрестанно чинимые Порте на Россию от французского здесь посла, и ныне от самого Первого Консула слагаемые и доставляемые, могут иногда возбуждать в ней некоторое ощущение беспокойства и поколебать доверенность» к нам. Чтобы нарушить дружественные отношения между Россией и Турцией, Бонапарт пустил в ход все возможные способы — подкуп, «хитрость и обман, внушения и ласки», и сотрудникам российской миссии в Константинополе выпала сложная задача противодействовать таким методам17. В течение нескольких месяцев им удавалось сохранять доверие турецкого руководства, а Рейс-Эфенди даже передал Италинскому копию письма Бонапарта к султану на турецком языке. После перевода текста выяснилось, что «Первый Консул изъясняется к Султану словами высокомерного наставника и учителя, яко повелитель, имеющий право учреждать в пользу свою действия Его Султанского Величества, и имеющий власть и силу наказать за ослушание». Из письма было видно намерение французов расторгнуть существовавшие дружественные русско-турецкий и русско-английский союзы и «довести Порту до нещастия коварными внушениями против России». По словам Италинского, «пуская в ход ласкательство, Первый Консул продолжает клеветать на Россию, приводит деятельных, усердных нам членов Министерства здешнего в подозрение у Султана», в результате чего «Порта находится в замешательстве» и растерянности, и Селим III теперь не знает, какой ответ отсылать в Париж18.
      Противодействовать «коварным внушениям французов» в Стамбуле становилось все труднее, но Италинский не терял надежды и прибегал к давнему способу воздействия на турок — одаривал их подарками и подношениями. Письмом от 1 (13) декабря 1804 г. он благодарил А. А. Чарторыйского за «всемилостивейшее Его Императорского Величества назначение подарков Юсуфу Аге и Рейс Эфендию», и за присланный вексель на сумму 15 тыс. турецких пиастров19. На протяжении 1804 и первой половины 1805 г. усилиями дипломата удавалось сохранять дружественные отношения с Высокой Портой, а султан без лишних проволочек выдавал фирманы на беспрепятственный пропуск российских войск, военных и купеческих судов через Босфор и Дарданеллы, поскольку оставалось присутствие российского флота и войск в Ионическом море, с базированием на острове Корфу.
      Судя по всему, Андрей Яковлевич действительно надеялся на мирное развитие событий, поскольку в феврале 1805 г. он начал активно ходатайствовать об учреждении при посольстве в Константинополе (Стамбуле) студенческого училища на 10 мест. При поддержке и одобрении князя Чарторыйского Италинский приступил к делу, подготовил годовую смету расходов в размере 30 тыс. пиастров и занялся поисками преподавателей. Отчитываясь перед главой МИД, Италинский писал: «Из христиан и турков можно приискать людей, которые в состоянии учить арапскому, персидскому, турецкому и греческому языкам. Но учителей, имеющих просвещение для приведения учеников в некоторые познания словесных наук и для подаяния им начальных политических сведений, не обретается ни в Пере, ни в Константинополе», а это, как полагал Италинский, очень важная составляющая воспитательного процесса. Поэтому он решил пока ограничиться четырьмя студентами, которых собирался вызвать из Киевской духовной семинарии и из Астраханской (или Казанской, причем из этих семинарий обязательно татарской национальности), «возрастом не менее 20 лет, и таких, которые уже находились в философическом классе. «Жалования для них довольно по 1000 пиастров в год — столько получают венские и английские студенты, и сверх того по 50 пиастров в год на покупку книг и пишущих материалов». Кроме основного курса и осваивания иностранных языков студенты должны были изучать грамматику и лексику и заниматься со священниками, а столь высокое жалование обучающимся обусловливалось дороговизной жилья в Константинополе, которое ученики будут снимать20.
      И все же, пагубное влияние французов в турецкой столице возобладало. Посол в Константинополе Себастиани исправно выполнял поручения своего патрона Наполеона, возложившего на себя титул императора. Себастиани внушал Порте мысль о том, что только под покровительством такого непревзойденного гения военного искусства как Наполеон, турки могут находиться в безопасности, а никакая Россия их уже не защитит. Франция посылала своих эмиссаров в турецкие провинции и не жалела золота, чтобы настроить легко поддающееся внушению население против русских. А когда Себастиани пообещал туркам помочь вернуть Крым, то этот прием сильно склонил чашу турецких весов в пользу Франции. После катастрофы под Аустерлицем и сокрушительного поражения русско-австрийских войск, для Селима III стал окончательно ясен военный феномен Наполеона, и султан принял решение в пользу Франции. Для самого же императора главной целью являлось подвигнуть турок на войну с Россией, чтобы ослабить ее и отвлечь армию от европейских театров военных действий.
      Из донесений Италинского следовало, что в турецкой столице кроме профранцузской партии во вред интересам России действовали некие «доктор Тиболд и банкир Папаригопуло», которые имели прямой доступ к руководству Турции и внушали министрам султана недоброжелательные мысли. Дипломат сообщал, что «старается о изобретении наилучших мер для приведения сих интриганов в невозможность действовать по недоброхотству своему к России», разъяснял турецкому министерству «дружественно усердные Его Императорского Величества расположения к Султану», но отношения с Турцией резко ухудшились21.В 1806 г. положение дел коренным образом изменилось, и кабинет Александра I уже не сомневался в подготовке турками войны с Россией. В мае Италинский отправил в Петербург важные новости: по настоянию французского посла Селим III аннулировал русско-турецкий договор от 1798 г., оперативно закрыл Проливы и запретил пропуск русских военных судов в Средиземное море и обратно — в Чёрное. Это сразу затруднило снабжение эскадры вице-адмирала Д. Н. Сенявина, базировавшейся на Корфу, из Севастополя и Херсона и отрезало ее от черноморских портов. Дипломат доложил и о сосредоточении на рейде Константинополя в полной готовности десяти военных судов, а всего боеспособных кораблей и фрегатов в турецком флоте вместе с бомбардирскими и мелкими судами насчитывалось 60 единиц, что во много крат превосходило морские силы России на Чёрном море22.
      15 октября 1806 г. Турция объявила российского посланника и полномочного министра Италинского персоной non grata, а 18 (30) декабря последовало объявление войны России. Из посольского особняка российский дипломат с семьей и сотрудниками посольства успел перебраться на английский фрегат «Асйуе», который доставил всех на Мальту. Там Италинский активно сотрудничал с англичанами как с представителями дружественной державы. В то время король Англии Георг III оказал императору Александру I важную услугу — поддержал его, когда правитель Туниса, солидаризируясь с турецким султаном, объявил России войну. В это время тунисский бей приказал арестовать четыре российских купеческих судна, а экипажи сослал на каторжные работы. Италинский, будучи на Мальте, первым узнал эту новость. Успокаивая его, англичане напомнили, что для того и существует флот, чтобы оперативно решить этот вопрос: «Зная Тунис, можно достоверно сказать, что отделение двух кораблей и нескольких фрегатов для блокады Туниса достаточно будет, чтоб заставить Бея отпустить суда и освободить экипаж»23. В апреле 1807 г. тунисский бей освободил российский экипаж и вернул суда, правда, разграбленные до последней такелажной веревки.
      В 1808 г. началась война России с Англией, поэтому Италинский вынужденно покинув Мальту, выехал в действующую Молдавскую армию, где пригодился его прошлый врачебный опыт и где он начал оказывать помощь больным и раненым. На театре военных действий
      Италинский находился до окончания войны с Турцией, а 6 мая 1812 г. в Бухаресте он скрепил своей подписью мирный договор с Турцией. Тогда император Александр I, желая предоставить политические выгоды многострадальной Сербии и сербскому народу, пожертвовал завоеванными крепостями Анапой и Поти и вернул их Турции, но Италинский добился для России приобретения плодородных земель в Бессарабии, бывших турецких крепостей Измаила, Хотина и Бендер, а также левого берега Дуная от Ренни до Килии. Это дало возможность развернуть на Дунае флотилию как вспомогательную Черноморскому флоту. В целом, дипломат Италинский внес весомый вклад в подписание мира в Бухаресте.
      Из Бухареста Андрей Яковлевич по указу Александра I выехал прямо в Стамбул — вновь в ранге чрезвычайного посланника и полномочного министра. В его деятельности начался напряженный период, связанный с тем, что турки периодически нарушали статьи договоров с Россией, особенно касавшиеся пропуска торговых судов через Проливы. Российскому посольству часто приходилось регулировать такого рода дела, вплоть до подачи нот протестов Высокой Порте. Наиболее характерной стала нота от 24 ноября (6 декабря) 1812 г., поданная Италинским по поводу задержания турецкими властями в Дарданеллах четырех русских судов с зерном. Турция требовала от русского купечества продавать зерно по рыночным ценам в самом Константинополе, а не везти его в порты Средиземного моря. В ноте Италинский прямо указал на то, что турецкие власти в Дарданеллах нарушают статьи ранее заключенных двусторонних торговых договоров, нанося тем самым ущерб экономике России. А русские купцы и судовладельцы имеют юридическое право провозить свои товары и зерно в любой средиземноморский порт, заплатив Порте пошлины в установленном размере24.
      В реляции императору от 1 (13) февраля 1813 г. Андрей Яковлевич упомянул о трудностях, с которым ему пришлось столкнуться в турецкой столице и которые требовали от него «все более тонкого поведения и определенной податливости», но при неизменном соблюдении достоинства державы. «Мне удалось использовать кое-какие тайные связи, установленные мною как для получения различных сведений, так и для того, чтобы быть в состоянии сорвать интриги наших неприятелей против только что заключенного мира», — подытожил он25.
      В апреле 1813 г. Италинский вплотную занялся сербскими делами. По Бухарестскому трактату, турки пошли на ряд уступок Сербии, и в переговорах с Рейс-Эфенди Италинский добивался выполнения следующих пунктов:
      1. Пребывание в крепости в Белграде турецкого гарнизона численностью не более 50 человек.
      2. Приграничные укрепления должны остаться в ведении сербов.
      3. Оставить сербам территории, приобретенные в ходе военных действий.
      4. Предоставить сербам право избирать собственного князя по примеру Молдавии и Валахии.
      5. Предоставить сербам право держать вооруженные отряды для защиты своей территории.
      Однако длительные и напряженные переговоры по Сербии не давали желаемого результата: турки проявляли упрямство и не соглашались идти на компромиссы, а 16 (28) мая 1813 г. Рейс-Эфенди официально уведомил главу российского посольства о том, что «Порта намерена силою оружия покорить Сербию». Это заявление было подкреплено выдвижением армии к Адрианополю, сосредоточением значительных сил в Софии и усилением турецких гарнизонов в крепостях, расположенных на территории Сербии26. Но путем сложных переговоров российскому дипломату удавалось удерживать султана от развязывания большой войны против сербского народа, от «пускания в ход силы оружия».
      16 (28) апреля 1813 г. министр иностранных дел России граф Н. П. Румянцев направил в Стамбул Италинскому письмо такого содержания: «Я полагаю, что Оттоманское министерство уже получило от своих собственных представителей уведомление о передаче им крепостей Поти и Ахалкалак». Возвращение таких важных крепостей, подчеркивал Румянцев, «это, скорее, подарок, великодушие нашего государя. Но нашим врагам, вовлекающим Порту в свои интриги, возможно, удастся заставить ее потребовать у вас возвращения крепости Сухум-Кале, которая является резиденцией абхазского шаха. Передача этой крепости имела бы следствием подчинения Порте этого князя и его владений. Вам надлежит решительно отвергнуть подобное предложение. Допустить такую передачу и счесть, что она вытекает из наших обязательств и подразумевается в договоре, значило бы признать за Портой право вновь потребовать от нас Грузию, Мингрелию, Имеретию и Гурию. Владетель Абхазии, как и владетели перечисленных княжеств, добровольно перешел под скипетр его величества. Он, также как и эти князья, исповедует общую с нами религию, он отправил в Петербург для обучения своего сына, наследника его княжества»27.
      Таким образом, в дополнение к сербским делам геополитические интересы России и Турции непосредственно столкнулись на восточном побережье Чёрного моря, у берегов Кавказа, где в борьбе с русскими турки рассчитывали на горские народы и на их лидеров. Италинский неоднократно предупреждал руководство об оказываемой Турцией военной помощи кавказским вождям, «о производимых Портою Оттоманскою военных всякого рода приготовлениях против России, и в особенности против Мингрелии, по поводу притязаний на наши побережные владения со стороны Чёрного моря»28. Большой отдачи турки ожидали от паши крепости Анапа, который начал «неприязненные предприятия против российской границы, занимаемой Войском Черноморским по реке Кубани».
      Италинский вступил в переписку с командованием Черноморского флота и, сообщая эти сведения, просил отправить военные суда флота «с морским десантом для крейсирования у берегов Абхазии, Мингрелии и Гурии» с целью не допустить турок со стороны моря совершить нападение на российские форпосты и погранзаставы. Главнокомандующему войсками на Кавказской линии и в Грузии генерал-лейтенанту Н. Ф. Ртищеву Италинский настоятельно рекомендовал усилить гарнизон крепости Святого Николая артиллерией и личным составом и на случай нападения турок и горцев доставить в крепость шесть орудий большого калибра, поскольку имевшихся там «нескольких азиатских фальконетов» не хватало для целей обороны.
      На основании донесений Италинского генерал от инфантерии военный губернатор города Херсона граф А. Ф. Ланжерон, генерал-лейтенант Н. Ф. Ртищев и Севастопольский флотский начальник вице-адмирал Р. Р. Галл приняли зависевшие от каждого из них меры. Войсковому атаману Черноморского войска генерал-майору Бурсаку ушло предписание «о недремленном и бдительнейшем наблюдении за черкесами», а вице-адмирал Р. Р. Галл без промедления вооружил в Севастополе «для крейсирования у берегов Абхазии, Мингрелии и Гурии» военные фрегаты и бриги. На двух фрегатах в форт Св. Николая от­правили шесть крепостных орудий: четыре 24-фунтовые пушки и две 18-фунтовые «при офицере тамошнего гарнизона, с положенным числом нижних чинов и двойным количеством зарядов против Штатного положения»29.
      Секретным письмом от 17 (29) апреля 1816 г. Италинский уведомил Ланжерона об отправлении турками лезгинским вождям большой партии (несколько десятков тысяч) ружей для нападения на пограничные с Россией территории, которое планировалось совершить со стороны Анапы. Из данных агентурной разведки и из показаний пленных кизлярских татар, взятых на Кавказской линии, российское командование узнало, что в Анапу приходило турецкое судно, на котором привезли порох, свинец, свыше 50 орудий и до 60 янычар. В Анапе, говорили пленные, «укрепляют входы батареями» на случай подхода российских войск, и идут военные приготовления. Анапский паша Назыр «возбудил ногайские и другие закубанские народы к завоеванию Таманского полуострова, сим народам секретно отправляет пушки, ружья и вооружает их, отправил с бумагами в Царь Град военное судно. Скоро будет произведено нападение водою и сухим путем»30.
      Италинский неоднократно заявлял турецкому министерству про­тесты по поводу действий паши крепости Анапа. Более того, дипломат напомнил Порте о великодушном поступке императора Александра I, приказавшего (по личной просьбе султана) в январе 1816 г. вернуть туркам в Анапу 61 орудие, вывезенное в годы войны из крепости. Уважив просьбу султана, Александр I надеялся на добрые отношения с ним, хотя понимал, что таким подарком он способствовал усилению крепости. Например, военный губернатор Херсона граф Ланжерон прямо высказался по этому вопросу: «Турецкий паша, находящийся в Анапе, делает большой вред для нас. Он из числа тех чиновников, которые перевели за Кубань 27 тысяч ногайцев, передерживает наших дезертиров и поощряет черкес к нападению на нашу границу. Да и сама Порта на основании трактата не выполняет требований посланника нашего в Константинополе. Возвращением орудий мы Анапскую крепость вооружили собственно против себя». Орудия доставили в Анапу из крымских крепостей, «но от Порты Оттоманской и Анапского паши кроме неблагонамеренных и дерзких предприятий ничего соответствовавшего Монаршему ожиданию не видно», — считал Ланжерон. В заключение он пришел к выводу: «На случай, если Анапский паша будет оправдываться своим бессилием против черкесе, кои против его воли продолжают делать набеги, то таковое оправдание его служит предлогом, а он сам как хитрый человек подстрекает их к сему. Для восстановления по границе должного порядка и обеспечение жителей необходимо... сменить помянутого пашу»31.
      Совместными усилиями черноморских начальников и дипломатии в лице главы российского посольства в Стамбуле тайного советника Италинского удалось предотвратить враждебные России акции и нападение на форт Св. Николая. В том же 1816 г. дипломат получил новое назначение в Рим, где он возглавлял посольство до конца своей жизни. Умер Андрей Яковлевич в 1827 г. в возрасте 84 лет. Хорошо знакомые с Италинским люди считали его не только выдающимся дипломатом, но и блестящим знатоком Италии, ее достопримечательностей, архитектуры, живописи, истории и археологии. Он оказывал помощь и покровительство своим соотечественникам, приезжавшим в Италию учиться живописи, архитектуре и ваянию, и сам являлся почетным членом Российской Академии наук и Российской Академии художеств. Его труд отмечен несколькими орденами, в том числе орденом Св. Владимира и орденом Св. Александра Невского, с алмазными знаками.
      Примечания
      1. ФОНТОН Ф.П. Воспоминания. Т. 1. Лейпциг. 1862, с. 17, 19—20.
      2. Архив внешней политики Российской империи (АВП РИ). Историко-документальный департамент МИД РФ, ф. 70, оп. 70/5, д. 206, л. боб.
      3. Там же, л. 6об.—7.
      4. ПЕТРОВ А.Н. Первая русско-турецкая война в царствование Екатерины II. ЕГО ЖЕ. Влияние турецких войн с половины прошлого столетия на развитие русского военного искусства. Т. 1. СПб. 1893.
      5. Подробнее об этом см.: Россия в системе международных отношений во второй половине XVIII в. В кн.: От царства к империи. М.-СПб. 2015, с. 209—259.
      6. АВП РИ, ф. 70, оп. 70/5, д. 206, л. 6 об.-7.
      7. Там же, ф. 89, оп. 89/8, д. 686, л. 72—73.
      8. Там же, ф. 70, оп. 70/2, д. 188, л. 33, 37—37об.
      9. Там же, д. 201, л. 77об.; ф. 89, оп.89/8, д. 2036, л. 95об.
      10. Там же, ф. 70, оп. 70/2, д. 201, л. 1 — 1 об.
      11. Там же, л. 2—3.
      12. Там же, л. 11об.—12.
      13. Там же, ф. 180, оп. 517/1, д. 40, л. 1 —1об. От 17 февраля 1803 г.
      14. Там же, л. 6—9об., 22—24об.
      15. Там же, д. 35, л. 13— 1 Зоб., 54—60. Документы от 12 декабря 1803 г. и от 4 (16) января 1804 г.
      16. Там же, л. 54—60.
      17. Там же, д. 36, л. 96. От 17 (29) апреля 1804 г.
      18. Там же, л. 119-120. От 2 (14) мая 1804 г.
      19. Там же, д. 38, л. 167.
      20. Там же, д. 41, л. 96—99.
      21. Там же, л. 22.
      22. Там же, д. 3214, л. 73об.; д. 46, л. 6—7.
      23. Там же, л. 83—84, 101.
      24. Внешняя политика России XIX и начала XX века. Т. 7. М. 1970, с. 51—52.
      25. Там же, с. 52.
      26. Там же.
      27. Там же, с. 181-183,219.
      28. АВПРИ,ф. 180, оп. 517/1, д. 2907, л. 8.
      29. Там же, л. 9—11.
      30. Там же, л. 12—14.
      31. Там же, л. 15—17.
    • Суслопарова Е. А. Маргарет Бондфилд
      By Saygo
      Суслопарова Е. А. Маргарет Бондфилд // Вопросы истории. - 2018. - № 2. С. 14-33.
      Публикация посвящена первой женщине — члену британского кабинета министров — Маргарет Бондфилд (1873—1953). Автор прослеживает основные этапы биографии М. Бондфилд, формирование ее личности, политическую карьеру, взгляды, рассматривает, как она оценивала важнейшие события в истории лейбористской партии, свидетелем которых была.
      На протяжении десятилетий научная литература пестрит работами, посвященными первой британской женщине премьер-министру М. Тэтчер. Авторы изучают ее характер, привычки, стиль руководства и многое другое. Однако на сегодняшний день мало кто помнит имя женщины, во многом открывшей двери в британскую большую политику для представительниц слабого пола. Лейбориста Маргарет Бондфилд стала первой в истории Великобритании женщиной — членом кабинета министров, а также Тайного Совета еще в 1929 году.
      Сама Бондфилд всегда считала себя командным игроком. Взлет ее карьеры неотделим от истории развития и усиления лейбористской партии в послевоенные 1920-е годы. Лейбористы впервые пришли к власти в 1924 г. и традиционно поощряли участие женщин в политической жизни в большей степени, нежели консерваторы и либералы. Несмотря на статус первой женщины-министра Бондфилд не была обласкана вниманием историков даже у себя на Родине. Практически единственной на сегодняшний день специально посвященной ей книгой остается работа современницы М. Гамильтон, изданная еще в 1924 году1.
      Тем не менее, Маргарет прожила довольно яркую и насыщенную событиями жизнь. Неоценимым источником для историка являются ее воспоминания, опубликованные в 1948 г., где Бондфилд подробно описывает важнейшие события своей жизни и карьеры. Книга не оставляет у читателя сомнений в том, что автор знала себе цену, была достаточно умна, наблюдательная, обладала сильным характером и умела противостоять обстоятельствам. В отечественной историографии личность Бондфилд пока не удостаивалась пристального изучения. В этой связи в данной работе предполагается проследить основные вехи биографии Маргарет Бондфилд, разобраться, кем же была первая британская женщина-министр, как она оценивала важнейшие события в истории лейбористской партии, свидетелем которых являлась, стало ли ее политическое восхождение случайным стечением обстоятельств или закономерным результатом успешной послевоенной карьеры лейбористской активистки.
      Маргарет Бондфилд родилась 17 марта 1873 г. в небогатой многодетной семье недалеко от небольшого городка Чард в графстве Сомерсет. Ее отец, Уильям Бондфилд, работал в текстильной промышленности и со временем дослужился до начальника цеха. К моменту рождения дочери ему было далеко за шестьдесят. Уильям Бондфилд был нонконформистом, радикалом, членом Лиги за отмену Хлебных законов. Он смолоду много читал, увлекался геологией, астрономией, ботаникой, а также одно время преподавал в воскресной церковной школе. Мать, Энн Тейлор, была дочерью священника-конгрегационалиста. До 13 лет Маргарет училась в местной школе, а затем недолгое время, в 1886—1887 гг., работала помощницей учителя в классе ддя мальчиков. Всего в семье было 11 детей, из которых Маргарет по старшинству была десятой. По ее собственным воспоминаниям, по-настоящему близка она была лишь с тремя из детей2.
      В 1887 г. Маргарет Бондфилд начала полностью самостоятельную жизнь. Она переехала в Брайтон и стала работать помощницей продавца. Жизнь в городе была нелегкой. Маргарет регулярно посещала конгрегационалистскую церковь, а также познакомилась с одной из создательниц Женской Либеральной ассоциации — активной сторонницей борьбы за женские права Луизой Мартиндейл, которая, по воспоминаниям Бондфилд, а также по свидетельству М. Гамильтон, оказала на нее огромное влияние. По словам Маргарет, у нее был дар «вытягивать» из человека самое лучшее. Мартиндейл помогла ей «узнать себя», почувствовать себя человеком, способным на независимые суждения и поступки3. Луиза Мартиндейл приучила Бондфилд к чтению литературы по социальным проблематике и привила ей вкус к политике.
      В 1894 г., накопив, как ей казалось, достаточно денег, Маргарет решила перебраться в Лондон, где к тому времени обосновался ее старший брат Фрэнк. После долгих поисков ей с трудом удалось найти уже привычную работу продавца. Первые несколько месяцев в огромном городе в поисках работы она вспоминала как кошмар4. В Лондоне Бондфилд вступила в так называемый Идеальный клуб, расположенный на Тоттенхэм Корт Роуд, неподалеку от ее магазина. Членами клуба в ту пору были драматург Б. Шоу, супруги фабианцы Сидней и Беатриса Вебб и ряд других интересных личностей. Как вспоминала сама Маргарет, целью клуба было «сломать классовые преграды». Его члены дискутировали, развлекались, танцевали.
      В Лондоне Маргарет также вступила в профсоюз продавцов и вскоре была избрана в его районный совет. «Я работала примерно по 65 часов в неделю за 15—25 фунтов в год... я чувствовала, что это правильный поступок», — отмечала она впоследствии5. В результате в 1890-х гг. Бондфилд пришлось сделать своеобразный выбор между церковью и тред-юнионом, поскольку мероприятия для прихожан и профсоюзные собрания проводились в одно и то же время по воскресеньям. Маргарет предпочла посещать последние, однако до конца жизни оставалась человеком верующим.
      Впоследствии она подчеркивала, что величайшая разница между английским рабочим движением и аналогичным на континенте состояла в том, что его «островные» основоположники имели глубокие религиозные убеждения. Карл Маркс обладал лишь доктриной, разработанной в Британском музее, отмечала Бондфилд. Британские же социалисты имели за своей спиной вековые традиции. Сложно определить, что ими движет — интересы рабочего движения или религия, писала она о социалистических и профсоюзных функционерах, подобных себе. Ее интересовало, что заставляет таких людей после тяжелой работы, оставаясь без выходных, ехать в Лондон или из Лондона, возвращаться домой лишь в воскресенье вечером, чтобы с утра в понедельник вновь выйти на работу. Неужели просто «желание добиться более короткой продолжительности рабочего дня и увеличения зарплаты для кого-то другого?» На взгляд Бондфилд, именно религиозность лежала в основе подобного самопожертвования6.
      Маргарет также вступила в Женский промышленный совет, членами которого были жена будущего первого лейбористского премьер-министра Р. Макдональда Маргарет и ряд других примечательных личностей. Наиболее близка Бондфилд была с активистской Лилиан Гилкрайст Томпсон. В Женском промышленном совете Маргарет занималась исследовательской рабой, в частности, проблемой детского труда7.
      В 1901 г. умер отец Бондфилд, и проживавший в Лондоне ее брат Фрэнк был вынужден вернуться в Чард, чтобы поддержать мать. В августе того же года в возрасте 24 лет скончалась самая близкая из сестер — Кэти. Еще один брат, Эрнст, с которым Маргарет дружила в детстве, умер в 1902 г. от пневмонии. После потери близких делом жизни Маргарет стало профсоюзное движение. Никакие любовные истории не нарушали ее спокойствие. «У меня не было времени ни на замужество, ни на материнство, лишь настойчивое желание служить моему профсоюзу», — писала она8. В 1898 г. Бондфилд стала помощником секретаря профсоюза продавцов, а в дальнейшем, до 1908 г., занимала должность секретаря.
      В этот период Маргарет познакомилась с активистами образованной еще в 1884 г. Социал-демократической федерации (СДФ), возглавляемой Г. Гайндманом. Она вспоминала, что в первые годы профсоюзной деятельности ей приходилось выступать на митингах со многими членами СДФ, но ей не нравился тот акцент, который ее представители ставили на необходимости «кровавой классовой войны»9. Гораздо ближе Бондфилд были взгляды другой известной социалистической организации тех лет — Фабианского общества, пропагандировавшего необходимость мирного и медленного перехода к социализму.
      Маргарет с интересом читала фабианские трактаты, а также вступила в «предвестницу» лейбористской партии — Независимую рабочую партию (НРП), созданную в Брэдфорде в 1893 году.
      На рубеже XIX—XX вв. Бондфилд приняла участие в организованной НРП кампании «Война против бедности» и познакомилась со многими ее известными активистами и руководителями — К. Гради, Б. Глазье, Дж. Лэнсбери, Р. Макдональдом. Впоследствии Маргарет подчеркивала, что членство в НРП очень существенно расширило ее кругозор. Она также была представлена известному английскому писателю У. Моррису. По свидетельству современницы и биографа Бондфилд М. Гамильтон, в эти годы ее героиня также довольно много писала под псевдонимом Грейс Дэе для издания «Продавец».
      В своей работе Гамильтон обращала внимание на исключительные ораторские способности, присущие Маргарет смолоду. На взгляд Гамильтон, Бондфилд обладала актерским магнетизмом и невероятным умением устанавливать контакт с аудиторией. «Горящая душа, сокрытая в этой женщине с блестящими глазами, — отмечала Гамильтон, — вызывает ответный отклик у всех людей, с кем ей приходится общаться»10. Сама Бондфильд в этой связи писала: «Меня часто спрашивают, как я овладела искусством публичного выступления. Я им не овладевала». Маргарет признавалась, что после своей первой публичной речи толком не помнила, что сказала11. Однако с началом профсоюзной карьеры ей приходилось выступать довольно много. Страх перед трибуной прошел. Бондфилд обладала хорошим зычным голосом, смолоду была уверена в себе. По всей вероятности, эти качества и сделали ее одной из лучших женщин-ораторов своего поколения. Впрочем, современники признавали, что ей больше удавались воодушевляющие короткие речи, нежели длинные.
      В 1899 г. Маргарет впервые оказалась делегатом ежегодного съезда Британского конгресса тред-юнионов (БКТ). Она была единственной женщиной, присутствовавшей на профсоюзном собрании, принявшим судьбоносную для британской политической истории резолюцию, приведшую вскоре к созданию Комитета рабочего представительства для защиты интересов рабочих в парламенте. В 1906 г. он был переименован в лейбористскую партию. На съезде БКТ 1899 г. Бондфилд впервые довелось выступить перед столь представительной аудиторией. Издание «Морнинг Лидер» писало по этому поводу: «Это была поразительная картина, юная девушка, стоящая и читающая лекцию 300 или более мужчинам... вначале конгресс слушал равнодушно, но вскоре осознал, что единственная леди делегат является оратором неожиданной силы и смелости»12.
      С 1902 г. на два последующих десятилетия ближайшей подругой Бондфилд стала профсоюзная активистка Мэри Макартур. По словам биографа Гамильтон, это был «роман ее жизни». С 1903 г. Мэри перебралась в Лондон и стала секретарем Женской профсоюзной лиги, основанной еще в 1874 г. с целью популяризации профсоюзного движения среди представительниц слабого пола. Впоследствии, в 1920 г., лига была превращена в женское отделение БКТ. Бондфилд долгие годы представляла в этой Лиге свой профсоюз продавцов. В 1906 г. Мэри Макартур также основала Национальную федерацию женщин-работниц. Последняя в дальнейшем эволюционировала в женскую секцию крупнейшего в Великобритании профсоюза неквалифицированных и муниципальных рабочих, с которым будет связана и судьба Маргарет.
      В своих мемуарах Бондфилд писала, что впервые оказалась на континенте в 1904 году. Наряду с Макартур и женой Рамсея Макдональда она была приглашена на международный женский конгресс в Берлине. Маргарет не осталась безучастна к важнейшим событиям, будоражившим ее страну в конце XIX — начале XX века. Она занимала пробурскую сторону в годы англо-бурской войны. Бондфилд приветствовала известный «Доклад меньшинства», подготовленный, главным образом, Беатрисой Вебб по итогам работы королевской комиссии, целью которой было усовершенствование законодательства о бедных13. «Доклад» предлагал полную отмену Работных домов, учреждение вместо этого специального государственного департамента с целью защиты интересов безработных и ряд других мер.
      Маргарет была вовлечена в суфражистское движение, являясь членом, а затем и председателем одного из суфражистских обществ. С точки зрения Гамильтон, убеждение в полном равенстве мужчин и женщин шло у Бондфилд из детства, поскольку ее мать подчеркнуто одинаково относилась как к дочерям, так и к сыновьям14. Позиция Маргарет была специфической. Сама она писала, что выступала, в отличие от некоторых современников, против ограниченного распространения избирательного права на женщин на основе имущественного ценза. На ее взгляд, это лишь усиливало политическую власть имущих слоев населения. Маргарет же требовала всеобщего избирательного права для мужчин и женщин, а также призывала к борьбе с коррупцией на выборах. Вспоминая тщетные предвоенные попытки добиться расширения избирательного права, Бондфилд справедливо писала о том, что только вклад женщин в победу в первой мировой войне наконец свел на нет аргументы противников реформы15.
      В 1908 г. Маргарет оставила пост секретаря профсоюза продавцов. Ее биограф Гамильтон объясняет этот поступок желанием своей героини найти себе более широкое применение16. В 1910 г. Маргарет впервые посетила США по приглашению знакомой. В ходе поездки ей довелось присутствовать на выступлении Теодора Рузвельта, который, по ее мнению, эффективно сочетал в себе таланты государственного деятеля и способного пропагандиста17.
      Маргарет много ездила по стране и выступала в качестве оратора-пропагандиста от НРП. Как писала Гамильтон, в эти годы она была среди тех, кто «создавал общественное мнение»18. В 1913 г. Маргарет стала членом Национального административного совета этой партии. Она также участвовала в работе Женской профсоюзной лиги и Женской лейбористской лиги, основанной в 1906 г. при участии жены Макдональда. Лига работала в связке с лейбористской партией с целью популяризации ее среди женского электората. В 1910 г. Бондфилд приняла участие в выборах в Совет лондонского графства от Вулвича, но заняла лишь третье место. Она начала активно работать в Женской кооперативной гильдии, созданной еще в 1883 г. и насчитывавшей примерно 32 тыс. человек19.
      Очень многие представители НРП были убежденными пацифистами. Бондфилд была с ними солидарна. Она отмечала, что разделяла взгляды тех, кто осуждал тайную предвоенную дипломатию министра иностранных дел Э. Грея. Маргарет вспоминала, как восхищалась лидером лейбористской партии Макдональдом, когда он осмелился в ходе известных парламентских дебатов 3 августа 1914 г. выступить в палате общин против Грея20. Тем не менее, большинство членов лейбористской партии, в отличие от НРП, с началом войны поддержало политику правительства. Это вынудило Макдональда подать в отставку со своего поста.
      Вскоре после начала войны Бондфилд согласилась, по просьбе подруги Мэри Макартур, занять пост помощника секретаря Национальной федерации женщин-работниц. В 1916 г. Маргарет, как и большинство представителей НРП, резко протестовала против перехода к всеобщей воинской повинности. В своих мемуарах она отмечала, что отношение к человеческой жизни как к самому дешевому средству решения проблемы стало «величайшим позором» первой мировой войны21.
      В 1918 г. в лейбористской партии произошли серьезные перемены, инициированные ее секретарем А. Гендерсоном, к которому Бондфилд всегда испытывала симпатию и уважение. Был принят новый Устав, вводивший индивидуальное членство, позволившее в дальнейшем расширить электорат партии за счет населения за рамками тред-юнионов. Наряду с этим была принята первая в истории программа, включавшая в себя важнейшие социал-демократические принципы. Все это существенно укрепило позицию лейбористской партии и способствовало ее заметному усилению в послевоенное десятилетие. Как вспоминала Маргарет, «мы вступили в военный период сравнительно скромной и небольшой партией идеалистов... Мы вышли из него с организацией, политикой и принципами великой национальной партии»22. Несмотря на то, что лейбористы проиграли выборы 1918 г., новая партийная машина, запущенная в 1918 г., позволила им добиться заметного успеха в ближайшее десятилетие, а Бондфилд со временем занять кресло министра.
      В начале 1919 г. Бондфилд приняла участие в международной конференции в Берне, явившей собой неудавшуюся в конечном счете попытку возродить фактически распавшийся с началом первой мировой войны Второй интернационал. Наряду с Маргарет, со стороны Великобритании в ней участвовали Р. Макдональд, Г. Трейси, Р. Бакстон, Э. Сноуден и ряд других фигур. В том же году Бондфилд была отправлена в качестве делегата БКТ на конференцию Американской федерации труда. Это был ее второй визит в США. В ходе поездки она познакомилась с президентом Американской федерации труда С. Гомперсом.
      В первые послевоенные годы одним из острейших в британской политической жизни стал ирландский вопрос. «Пасхальное воскресенье» 1916 г., вооруженное восстание ирландских националистов, подавленное британскими властями, практически перечеркнуло все довоенные попытки премьер-министра Г. Асквита умиротворить Ирландию обещанием предоставить ей самоуправление. «Если мы не откажемся от военного господства в Ирландии, то это чревато катастрофой, — заявила Бондфилд в 1920 г. в одном из публичных выступлений. — Я твердо стою на том, чтобы предоставить большинству ирландского населения возможность иметь то правительство, которое они хотят, в надежде, что они, возможно, пожелают войти в наше союзное государство. Это единственный шанс достичь мира с Ирландией»23.
      Маргарет приветствовала англо-ирландский договор 1921 г., который было вынуждено заключить послевоенное консервативно-либеральное правительство Д. Ллойд Джорджа после провала насильственных попыток подавить национально-освободительное движение. Согласно договору, большая часть Ирландии провозглашалась «Ирландским свободным государством», однако Северная Ирландия (Ольстер) оставалась в составе Соединенного королевства. Бондфилд с печалью отмечала, что политики «опоздали на десять лет» в решении ирландского вопроса24.
      В 1920 г. Маргарет стала одной из первых англичанок, посетивших большевистскую Россию в рамках лейбористско-профсоюзной делегации. Членами делегации были также Б. Тернер, Т. Шоу, Р. Уильямс, Э. Сноуден и ряд других активистов25. Целью визита было собрать и донести до британского рабочего движения достоверную информацию о том, что на самом деле происходит в России. В ходе поездки Бондфилд вела подробный дневник, впоследствии опубликованный на страницах ее воспоминаний. Он позволяет судить о том, какое впечатление первое в мире социалистическое государство произвело на автора. Любопытно, что другая женщина — член делегации — Этель Сноуден, жена будущего лейбористского министра финансов, также обнародовала свои впечатления от этого визита, в 1920 г. издав книгу «Сквозь большевистскую Россию»26. Если сравнивать наблюдения двух лейбористок, то Бондфилд увидела Россию в целом в менее мрачных тонах, нежели ее спутница.
      Маргарет посетила Петроград, Москву, Рязань, Смоленск и ряд других мест. Она встречалась с Л. Б. Каменевым, С. П. Середой, В. И. Лениным. Последний, по воспоминаниям Бондфилд, был откровенен и даже готов признать, что власть допустила некоторые ошибки, а западные демократии извлекут урок из этих ошибок27. Простые люди, встречавшиеся в ходе поездки, показались Маргарет худыми и холодными. Ее поразило, что женщины наравне с мужчинами занимаются тяжелым физическим трудом.
      В отличие от Э. Сноуден, Маргарет не склонна была резко критиковать большевистский режим. Она отмечала в дневнике, что неоднократно встречалась с простыми людьми, которые от всего сердца поддерживали перемены. Тем не менее, Бондвилд не скрывала и того, что столкнулась в России с теми, для кого новый режим стал трагедией. По поводу иностранной интервенции Маргарет писала в 1920 г., что, на ее взгляд, она не сможет сломить советских людей, но лишь «заставит их ненавидеть нас»28.
      Более того, впоследствии в своих мемуарах Бондфилд подчеркивала, что делегация не нашла в России ничего, что оправдывало бы политику войны против нее. Активная поддержка представителями лейбористской партии кампании «Руки прочь от России» в целом не была обусловлена желанием основной массы активистов повторить сценарий русской революции. Бондфилд, как и многие ее коллеги по партии, была убеждена в том, что жители России имеют полное право без иностранного вмешательства определять контуры того общества, в котором они намерены жить.
      В 1920 г. Маргарет впервые выставила свою кандидатуру на дополнительных выборах в парламент от округа Нортамптон. Борьба закончилась поражением, принеся, тем не менее, Бондфилд ценный опыт предвыборной борьбы. В начале 20-х гг. XX в. лейбористы вели на местах напряженную организационную работу, чтобы перехватить инициативу у расколовшейся еще в 1916 г. либеральной партии. В ходе всеобщих выборов 1922 г., последовавших за распадом консервативно-либеральной коалиции во главе с Ллойд Джорджем, Бондфилд вновь боролась за Нортамптон. Несмотря на второй проигрыш подряд, она справедливо отмечала, что выборы 1922 г. стали вехой в лейбористской истории. Они принесли партии первый в XX в. настоящий успех. Лейбористы заняли второе место, вслед за консерваторами, обойдя наконец обе группировки расколовшейся либеральной партии вместе взятые. Впервые, писала Бондфилд, «мы стали оппозицией Его Величества, что на практике означало альтернативное правительство»29.
      Несмотря на неудачные попытки Маргарет стать парламентарием, ее профсоюзная карьера в послевоенные годы складывалась весьма успешно. В 1921 г. Национальная федерация женщин-работниц слилась с профсоюзом неквалифицированных и муниципальных рабочих, превратившись в его женскую секцию. После смерти своей подруги Макартур Бондфилд стала с 1921 г. на долгие годы секретарем секции. В 1923 г. она оказалась первой женщиной, которой была оказана честь стать председателем БКТ30.
      В конце 1923 г. консервативный премьер-министр С. Болдуин фактически намеренно спровоцировал досрочные выборы с тем, чтобы консерваторы могли осуществить протекционистскую программу реформ, не представленную ими в ходе последней избирательной кампании 1922 года. Лейбористы вышли на эти выборы под флагом защиты свободы торговли. Маргарет вновь была заявлена партийным кандидатом от Нортамптона. В своем предвыборном обращении она заявляла, что ни свобода торговли, ни протекционизм сами по себе не способны решить проблемы британской экономики. Необходима «реальная свобода торговли», отмена всех налогов на продукты питания и предметы первой необходимости, тяжелым бременем лежащих на рабочих и среднем классе31.
      Выборы впервые принесли Бондфилд успех. Она одержала победу как над консервативным, так и над либеральным соперником. «Округ почти сошел с ума от радости», — не без гордости вспоминала Маргарет. Победительницу торжественно провезли по городу в открытом экипаже32. Наряду с Бондфилд, в парламент были избраны еще две женщины-лейбористки: С. Лоуренс и Д. Джусон33. Что касается результатов по стране, то в целом парламент оказался «подвешенным». Ни одна из партий — ни консервативная (248 мест), ни лейбористская (191 мест), ни впервые объединившаяся после войны в защиту свободы торговли либеральная (158 мест) — не получила абсолютного парламентского большинства34.
      Формирование правительства могло быть предложено лидеру либералов Г. Асквиту, но он не желал зависеть от благосклонности соперников. В результате с согласия Асквита, изъявившего готовность подержать в парламенте стоящих на стороне фри-треда лейбористов, в январе 1924 г. было создано первое в истории Великобритании лейбористское правительство во главе с Р. Макдональдом.
      В действительности это был трагический рубеж в истории либеральной партии, которой больше никогда в XX в. не представится даже отдаленный шанс сформировать собственное правительство, и судьбоносный в истории лейбористов. Бондфилд, вспоминая события того времени, полагала, что решением 1924 г. Асквит фактически «разрушил свою партию». Вопрос спорный, поскольку в трагической судьбе либералов свою роль, несомненно, сыграл и другой известный либеральный политик — Д. Ллойд Джордж. Именно он согласился в 1916 г. стать премьер-министром взамен Асквита и тем самым способствовал расколу либеральных рядов в годы первой мировой войны на две группировки (свою и асквитанцев). Тем не менее, на взгляд Бондфилд, Асквит в своем решении 1924 г. руководствовался не только интересами свободы торговли, но и личными мотивами. Он желал, пишет она, отомстить людям, «вытолкнувшим» его из премьерского кресла в 1916 году35.
      В рядах лейбористов были определенные колебания относительно того, стоит ли формировать правительство меньшинства, не имея надежной опоры в парламенте. На митинге 13 января 1924 г., проходившем незадолго до объявления вотума недоверия консерваторам и создания лейбористского кабинета, Бондфилд говорила о том, что за возможность прийти к власти «необходимо хвататься обеими руками»36. Эту позицию полностью разделяло и руководство лейбористской партии. В итоге 22 января 1924 г. Макдональд занял пост премьер-министра. В ходе дебатов по вопросу о доверии кабинету Болдуина Маргарет произнесла свою первую речь в парламенте. Ее внимание было, главным образом, обращено к проблеме безработицы, а также фабричной инспекции37. Спустя годы, в своих воспоминаниях Бондфилд не без гордости отмечала, что представители прессы охарактеризовали эту речь как «первое интеллектуальное выступление женщины в палате общин, которое когда-либо доводилось слышать»38.
      С приходом лейбористов к власти Маргарет было предложено занять должность парламентского секретаря Министерства труда, которое в 1924 г. возглавил Т. Шоу. Как отмечала Бондфилд, новость ее одновременно опечалила и обрадовала. В связи с назначением она была вынуждена оставить почетный пост председателя БКТ. Рассказывая о событиях 1924 г., Бондфилд не смогла в своих мемуарах удержаться от комментариев относительно неопытности первого лейбористского кабинета. Она писала об огромном наплыве информации и деталей, что практически не позволяло ей вникнуть в работу других связанных с Министерством труда департаментов. «Мы были новой командой, — вспоминала она, — большинству из нас предстояло постичь особенности функционирования палаты общин в равной степени, как и овладеть навыками министерской работы, справиться с огромным количеством бумаг...»39
      К тому же работу первого лейбористского кабинета осложняло отсутствие за спиной парламентского большинства в палате общин. При продвижении законопроектов министрам приходилось оглядываться на оппозицию, строго следившую за тем, чтобы правительство не вышло из-под контроля. Комментируя эту ситуацию спустя более двух десятилетий, в конце 1940-х гг., Бондфилд по-прежнему удивлялась тому, что правительство не допустило серьезных промахов и в целом показало себя вполне достойной командой.
      Кабинет Макдональда в самом деле продемонстрировал британцам, что лейбористы способны управлять страной. Отсутствие серьезных внутренних реформ (самой заметной стала жилищная программа Уитли — предоставление рабочим дешевого жилья в аренду) с лихвой компенсировалось яркими внешнеполитическими шагами. Первое лейбористское правительство признало СССР, подписало с ним общий и торговый договоры, способствовало принятию репарационного плана Дауэса на Лондонской международной конференции, позволившего в пику Франции реализовать концепцию «не слишком слабой Германии». Партия у власти активно отстаивала идею арбитража и сотрудничества на международной арене.
      В должности парламентского секретаря Министерства труда Бондфилд отправилась в сентябре 1924 г. в Канаду с целью изучить возможность расширения семейной миграции в этот британский доминион. Пока Маргарет находилась за океаном, события на родине стали приобретать неприятный для лейбористов поворот. В августе 1924 г. был задержан Дж. Кэмпбелл, исполнявший обязанности редактора прокоммунистического издания «Уокере Уикли». На страницах газеты был опубликован сомнительный, с точки зрения респектабельной Англии, призыв к военнослужащим не выступать с оружием в руках против рабочих во время стачек, напротив, обратить это оружие против угнетателей. Генеральный атторней, однако, приостановил дело Кэмпбелла за недостатком улик. Собравшиеся на осеннюю сессию консерваторы и либералы потребовали назначить следственную комиссию с целью разобраться в правомерности подобных действий. Макдональд расценил это как знак недоверия кабинету. Парламент был распущен, а новые выборы назначены на 29 октября.
      Лейбористы вышли на выборы под лозунгом «Мы были в правительстве, но не у власти», требуя абсолютного парламентского большинства. Однако избирательная кампания оказалась омрачена публикацией в прессе за несколько дней до голосования так называемого «письма Зиновьева», являвшегося в то время председателем исполкома Коминтерна. Вероятная фальшивка, «сенсация», по словам «Таймс», содержала в себе указания британским коммунистам, как вести борьбу в пользу ратификации англо-советских договоров, заключенных правительством Макдональда, а также рекомендации относительно вооруженного захвата власти40. По неосмотрительности Макдональда, наряду с премьерством исполнявшего обязанности министра иностранных дел, письмо было опубликовано в прессе вместе с нотой протеста. Это косвенно свидетельствовало о том, что лейбористское правительство признает его подлинность. На этом фоне недавно заключенные с СССР договоры предстали в глазах публики в сомнительном свете. По воспоминаниям одного из современников, репутация Макдональда в этот момент «опустилась ниже нулевой отметки»41.
      Лейбористы проиграли выборы. К власти вновь вернулось консервативное правительство во главе с Болдуином. Бонфилд возвратилась из Канады слишком поздно, чтобы успешно побороться за свой округ Нортамптон. Как писала она сама, оппоненты обвиняли ее в том, что она пренебрегла своими обязанностями, «спасаясь за границей». В результате Маргарет оказалась вне стен парламента. Возвращаясь к событиям осени 1924 г. в своих мемуарах, Бондфилд не скрывала впоследствии своего недовольства Макдональдом. Давая задним числом оценку лейбористскому руководителю, Маргарет писала, что он не обладал силой духа, необходимой политическому лидеру его ранга. «При неоспоримых способностях и личном обаянии... он по сути был человеком слабым, — отмечала она, — при всех его внешних добродетелях и декоративных талантах». Его доверчивость и слабость оставались скрыты от посторонних глаз, пока враги этим не воспользовались42.
      В мае 1926 г. в Великобритании произошло эпохальное для всего профсоюзного движения событие — всеобщая стачка, руководимая БКТ и закончившаяся поражением рабочих. В течение девяти дней Бондфилд разъезжала по стране, встречалась с профсоюзными активистами, о чем свидетельствует ее дневник 1926 г., вошедший в издание воспоминаний 1948 года. Маргарет отмечала, с одной стороны, преданность, дисциплину бастующих, с другой, некомпетентность работодателей. В то же время она винила в плачевном для рабочих исходе событий руководителей профсоюза шахтеров — Г. Смита и А. Кука. Поддержка бастующих горняков другими рабочими, с точки зрения Маргарет, практически ничего не дала в итоге из-за того, что указанные двое заняли слишком жесткую позицию в ходе переговоров с шахтовладельцами и не желали идти на компромисс43. Тот факт, что Кук по сути явился бунтарской фигурой, на протяжении 1925—1926 гг. намеренно подогревавшей боевые настроения в шахтерских районах, отмечали и другие современники44. В своих наблюдениях Бондфилд была не одинока.
      Летом того же 1926 г. один из лейбористских избирательных округов (Уоллсенд) оказался вакантным, и Бондфилд было предложено выступить там парламентским кандидатом на дополнительных выбоpax. Избирательная кампания закончилась ее победой. Это позволило Маргарет, не дожидаясь всеобщих выборов, вернуться в палату общин уже в 1926 году.
      Еще в ноябре 1925 г. правительство Болдуина дало поручение лорду Блэнсбургу возглавить комитет, который должен был заняться проблемой усовершенствования системы поддержки безработных. Бондфилд получила приглашение войти в его состав. В январе 1927 г. был обнародован доклад комитета. Документ носил компромиссный характер и в целом не удовлетворил многих рабочих, полагавших, что система предоставления пособий безработным не охватывает всех нуждающихся, а выплачиваемые суммы недостаточны. Тем не менее, Бондфилд подписала доклад наряду с представителями консерваторов и либералов. Таким образом она обеспечила единогласие в рамках всего комитета. Это вызвало волну недовольства. По воспоминаниям самой Маргарет, в лейбористских рядах против нее поднялась настоящая кампания. Многие были возмущены тем, что Бондфилд не подготовила свой собственный «доклад меньшинства». Более того, некоторые недоброжелатели подозревали, что она подписала доклад комитета Блэнсбурга, не читая его. Впрочем, сама героиня этой статьи категорически опровергала данное утверждение45.
      Много лет спустя в свое оправдание Маргарет писала, что была солидарна далеко не со всеми предложениями подписанного ею доклада. Однако в целом настаивала на своей правоте, поскольку полагала, что на тот момент доклад был очевидным шагом вперед в плане совершенствования страхования по безработице46.
      На парламентских выборах 1929 г. лейбористская партия одержала самую крупную за все межвоенные годы победу, завоевав 287 парламентских мест. Активная пропагандистская работа в избирательных округах, стремление дистанцироваться от излишне радикальных требований принесли плоды. Лейбористам удалось переманить на свою сторону часть «колеблющегося избирателя». Бондфилд вновь выставила свою кандидатуру от Уоллсенда. Наряду с консервативным соперником в округе, в 1929 г. ей также довелось сразиться с коммунистом. Тем не менее, выборы 1929 г. вновь оказались для Маргарет успешными. Более того, по совету секретаря партии А. Гендерсона, Макдональд предложил ей занять пост министра труда. Это была должность в рамках кабинета, ступень, на которую в британской истории на тот момент не поднималась еще ни одна женщина. В должности министра Бондфилд также вошла в Тайный Совет.
      Размышляя, почему выбор в 1929 г. пал именно на нее, Маргарет впоследствии без ложной скромности называла себя вполне достойной кандидатурой, умеющей аргументировано отстаивать свою точку зрения, спонтанно отвечать на вопросы, не боясь противостоять враждебной критике. По иронии судьбы, скандал с докладом Блэнсбурга продемонстрировал широкой публике, как считала сама Бондфилд, ее бойцовские качества и сослужил в итоге хорошую службу. Маргарет писала в воспоминаниях, что в 1929 г. в полной мере осознавала значимость момента. Это была «часть великой революции в положении женщин, которая произошла на моих глазах и в которой я приняла непосредственное участие», — отмечала она47. Впоследствии Маргарет не раз спрашивали, волновалась ли она, принимая новое назначения. Она отвечала отрицательно. В 1929 г. Бондфилд казалось, что ей предстояло заниматься вопросами, хорошо знакомыми по профсоюзной работе.
      Большое внимание было приковано к тому, как должна быть одета первая женщина-министр во время представления королю. Маргарет вспоминала, что у нее даже не было времени на обновление гардероба. Из новых вещей были лишь шелковая блузка и перчатки. Из Букингемского дворца поступило указание, что дама должна быть в шляпе. Бондфилд была категорически с этим не согласна и в дальнейшем появлялась на официальных церемониях без головного убора. Она пишет, что в момент представления королю Георгу V, последний, вопреки обычаям, нарушил молчание и произнес: «Приятно, что мне представилась возможность принять у себя первую женщину — члена Тайного Совета»48.
      Тем не менее, как справедливо отмечала Маргарет, Министерство труда не было синекурой. Главная, стоявшая перед министром задача, заключалась в усовершенствовании страхования по безработице. В ноябре 1929 г. в палате общин состоялось второе чтение законопроекта о страховании по безработице, подготовленного и представленного Бондфилд. Несмотря на возражения оппозиции, Билль прошел второе чтение и в декабре обсуждался в рамках комитета. Он поднимал с 7 до 9 шиллингов размеры пособий для взрослых иждивенцев, а также на несколько шиллингов увеличивал пособия для безработных подростков. Бондфилд также удалось откорректировать ненавистную для безработных формулировку относительно того, что на пособие может претендовать лишь тот, кто «действительно ищет работу»49. Отныне власти должны были доказывать в случае отказа в пособии, что претендент «по-настоящему» не искал работу.
      Тем не менее в рядах лейбористов закон не вызвал удовлетворения. Еще до представления Билля, в начале ноября 1929 г., совместная делегация БКТ и исполкома лейбористской партии встречалась с Бондфилд и настаивала на более высокой сумме пособий50. Пожелания не были учтены. В дальнейшем недовольные участники ежегодной лейбористской конференции 1930 г. приняли резолюцию, призывавшую увеличить суммы пособий безработным, к которой также не прислушались51.
      В целом деятельность второго кабинета Макдональда оказалась существенно осложнена навалившимся на Великобританию мировым экономическим кризисом. Достойная поддержка безработных была слишком дорогим удовольствием для страны, зажатой в тисках финансовых проблем. На фоне недостатка денежных средств на поддержку малоимущих Бондфилд в целом не смогла проявить себя в роли министра труда в 1929—1931 годах. В своих воспоминаниях Маргарет всячески подчеркивает, что на посту министра труда не была способна смягчить проблему безработицы в силу объективных, нисколько не зависевших от нее обстоятельств начала 1930-х годов52. Отчасти это действительно так. Но напористое желание возложить ответственность на других и отстраниться от возможных обвинений достаточно ярко характеризует автора мемуаров.
      Еще в 1929 г. при правительстве Макдональда был сформирован специальный комитет во главе с профсоюзным функционером Дж. Томасом для изучения вопросов безработицы и разработки средств борьбы с нею. В комитет вошли канцлер герцогства Ланкастерского О. Мосли, помощник министра по делам Шотландии Т. Джонстон и руководитель ведомства общественных работ, левый лейборист Дж. Лэнсбери. Проект оказался провальным. По признанию современников, в том числе самой Бондфилд, Томас не обладал должным потенциалом для руководства подобным комитетом. Его младший коллега Мосли попытался форсировать события и подготовил специальный Меморандум, представленный в начале 1930 г. на рассмотрение Кабинета министров. Он включал такие предложения, как введение протекционистских тарифов, контроль над банковской политикой и ряд других мер. Они показались неприемлемыми для правительства Макдональда и, прежде всего, Министерства финансов во главе со сторонником ортодоксального экономического курса Ф. Сноуденом. Последующая отставка Мосли и его попытка поднять знамя протеста за рамками правительства в конечном счете ни к чему не привели. Сам же Мосли вскоре связал свою судьбу с фашизмом.
      31 июля 1931 г. был обнародован доклад комитета под председательством банкира Дж. Мэя. Комитет должен был исследовать экономическое положение Великобритании и предложить конструктивное решение. Согласно оценкам доклада, страна находилась на грани финансового краха. Бюджетный дефицит на следующий 1932/1933 финансовый год ожидался в размере 120 млн фунтов. Рекомендации комитета состояли в жесточайшей экономии государственных средств. В частности, значительную сумму предполагалось сэкономить за счет снижения пособий по безработице53.
      Как вспоминала Бондфилд, с публикацией доклада «вся затруднительная ситуация стала достоянием гласности»54. В результате 23 августа 1931 г. во время голосования о возможности сокращения пособий по безработице кабинет Макдональда раскололся фактически надвое. Это означало его невозможность функционировать в прежнем составе и скорейший уход в отставку. Однако на. следующий день, 24 августа, Макдональд поддался уговорам короля и остался на посту премьер-министра. Он изъявил готовность возглавить уже не лейбористское, а так называемое «национальное правительство», состоявшее, главным образом, из консерваторов, а также горстки либералов и единичных его сторонников из числа лейбористов. Вскоре этот поступок и намерение Макдональда выйти на досрочные выборы под руку с консерваторами против лейбористской партии были расценены как предательство. В конце сентября 1931 г. Макдональд и его соратники решением исполкома были исключены из лейбористской партии55.
      События 1931 г. стали драматичной страницей в истории лейбористской партии. Возникает вопрос, как же проголосовала Маргарет на историческом заседании 23 августа? Согласно отчетам прессы, Бондфилд в момент раскола кабинета выступила на стороне Макдональда, то есть за сокращение пособий на 10%56. Показательно, что в своих весьма подробных воспоминаниях, где автор периодически при­водит подробную информацию даже о том, что подавали к столу, Маргарет странным образом обходит вниманием детали августовского голосования, лишь отмечая, что 24 августа лейбористский кабинет, «все еще преисполненный решимости не сокращать пособия по безработице, ушел в отставку»57. Складывается впечатление, что Бондфилд намеренно не хотела сообщать читателю, что всего лишь накануне она лично не разделяла подобную решимость. В данном случае молчание автора красноречивее ее слов. Маргарет не желала вспоминать не украшавший ее биографию поступок.
      Впрочем, приведенный выше эпизод с голосованием нельзя назвать «несмываемым пятном». Так, например, голосовавший вместе с Бондфилд ее более молодой коллега Г. Моррисон успешно продолжил свое политическое восхождение в 1940-е гг. и добился немалых высот. Однако Маргарет было уже 58 лет. Ее министерская карьера завершилась августовскими событиями 1931 года. В своей автобиографии она подчеркивала, что у нее нет ни малейшего намерения предлагать читателю какие-то «сенсационные откровения» относительно раскола 1931 года58.
      В лейбористской послевоенной историографии Макдональд был подвергнут резкой критике на страницах целого ряда работ. В адрес бывшего партийного лидера звучали такие эпитеты, как «раб» консерваторов, «ренегат», человек, поставивший задачей в 1931 г. «удержать свой пост любой ценой»59. Бондфилд, издавшая мемуары в 1948 г., не разделяла такую точку зрения. «Нам не следует..., — писала она, — думать о нем (Макдональде. — Е. С.) как ренегате и предателе. Он не отказался ни от чего, во что сам действительно верил, он не изменил своему мнению, он не принял ничьи взгляды, с коими бы не был согласен». Макдональд никогда не принадлежал к числу профсоюзных функционеров и, с точки зрения Бондфилд, не слишком симпатизировал «промышленному крылу» партии. Его отношения с заметно сместившейся влево на рубеже 1920—1930-х гг. НРП, через которую бывший лидер много лет назад оказался в лейбористских рядах, также были испорчены из-за расхождения во взглядах. «Ничто не препятствовало для его перехода к сотрудничеству с консерваторами», — заключает Бондфилд60.
      С этим утверждением можно отчасти поспорить. Макдональд до «предательства» был относительно популярен среди лейбористов, и испорченные отношения с НРП, недовольной умеренным характером деятельности первого и второго лейбористских кабинетов, еще не означали потери диалога с партией в целом, с ее менее левыми представителями. Тем не менее, определенная доля истины, в частности относительного того, что Макдональду в начале 1930-х гг. на посту премьера порой легче было найти понимание у представителей правой оппозиции, нежели у бунтарского крыла лейбористов и у тред- юнионов, недовольных скудостью социальных реформ, в словах Бондфилд присутствует.
      Наблюдая за деятельностью Макдональда в последующие годы, Маргарет отмечала, что он постепенно погружался «в своего рода старческое слабоумие, за которым все наблюдали молча»61. Сама она не скрывала, что с сожалением покинула министерское кресло в августе 1931 года.
      В октябре 1931 г. в Великобритании состоялись парламентские выборы, на которых лейбористская партия выступила против «национального правительства» во главе с Макдональдом. Большинство лейбористских кандидатов оказалось забаллотировано. Из примерно 500 претендентов в парламент прошло лишь 46 человек62. Такого поражения в XX в. лейбористам больше переживать не доводилось. Бондфилд вновь баллотировалась от Уоллсенда и проиграла.
      Вспоминая события осени 1931 г., Маргарет отмечала, что избирательная кампания стала для партии, совсем недавно пребывавшей в статусе правительства Его Величества, хорошим уроком. С ее точки зрения, 1931 г. оказался своего рода рубежом в истории лейбористов. Они расстались с Макдональдом, упорно на протяжении своего лидерства двигавшим партию вправо. К руководству пришли новые люди — К. Эттли, С. Криппс, X. Далтон. Для партии наступил период переосмысления своей политики и раздумий. Бондфилд характеризует Эттли, ставшего лидером лейбористской партии в 1935 г. и находившегося на посту премьер-министра после второй мировой войны, как человека твердого, практичного и даже, на ее взгляд, прозаичного. Как пишет Маргарет, он был полностью лишен как достоинств, так и недостатков Макдональда63.
      После поражения на выборах 1931 г. Бондфилд вновь заняла пост руководителя женской секции профсоюза неквалифицированных и муниципальных рабочих. Все ее время занимали работа, лекции и выступления. В начале 1930-х гг., будучи свободной от парламентской деятельности, Маргарет вновь посетила США. Ей посчастливилось встретиться с президентом Франклином Рузвельтом. Реформы «нового курса» вызвали у Бондфилд живейший интерес. «У Франклина Рузвельта за плечами единодушная поддержка всей страны, которой редко удостаивается политический лидер. Он поймал волну эмоциональной и духовной революции, которую необходимо осторожно направлять, проявляя в максимальной степени политическую честность...», — писала она64.
      Рассуждая о проблемах 1930-х гг. в своих воспоминаниях, Маргарет уделяет значительное внимание фашистской угрозе. С ее точки зрения, до появления фашизма фактически не существовало общественной философии, нацеленной на то, чтобы противостоять социализму. Однако, «как лейбористская партия отвергла коммунизм как доктрину, враждебную демократии, — пишет Бондфилд, — так она отвергла по той же причине и фашизм». Даже в неблагоприятные кризисные годы Маргарет никогда не теряла веры в демократические идеалы. «Демократия, — отмечала она позднее, — сильнее, чем любая другая форма правления, поскольку предоставляет свободу для критики»65. В 1930-е гг. Бондфилд не раз выступала в качестве профсоюзной активистки на антифашистскую тему.
      Вновь в качестве кандидата Маргарет приняла участие в парламентских выборах в 1935 году. Но, как ив 1931 г., результат стал для нее неутешительным. Однако, наблюдая изнутри происходившие в эти годы процессы в лейбористских рядах, она отмечала, что партия постепенно возрождалась. «Не было ни малейших причин сомневаться, — писала она, — в том, что со временем мы получим (парламентское. — Е. С.) большинство и вернемся к власти, преисполненные решимости реализовать нашу собственную надлежащую политику. Как скоро? Консервативное правительство несло ветром прямо на камни, оно не было готово ни к миру, ни к войне; у него не было определенной согласованной политики, направленной на национальное возрождение и улучшение; оно стремилось умиротворить неумиротворяемую враждебность нацистов»66. С точки зрения Бондфилд, лейбористская партия, находясь в оппозиции, напротив, переживала в эти годы период «переобучения», оттачивая свои программные установки и принципы.
      В 1938 г. Маргарет оставила престижный пост в профсоюзе неквалифицированных и муниципальных рабочих. «Есть люди, для которых выход на пенсию звучит как смертный приговор, — писала она в воспоминаниях. — Это был не мой случай». В интервью журналисту в 1938 г. Бондфилд отмечала, что не чувствует своего возраста, полна энергии и планов, а также не намерена думать о полном отстранении от дел. Однако годы напряженной работы, подчеркнула она в ходе беседы, научили ее ценить свободное время, которым она была намерена воспользоваться в большей мере, нежели ранее67.
      Последующие два годы Маргарет много путешествовала. В 1938— 1939 гг. она посетила США, Канаду, Мексику. Несмотря на приятные впечатления, встречу со старыми знакомыми и обретение новых, Бондфилд отмечала, что даже через океан чувствовала угрозу войны, исходившую из Европы. В ее дневнике за 1938 г., включенном в книгу мемуаров, уделено внимание Чехословацкому кризису. Еще 16 сентября 1938 г. Маргарет писала о том, что ценой, которую западным демократиям придется заплатить за мир, похоже, станет предательство Чехословакии. После Мюнхенского договора о разделе этой страны, заключенного в конце сентября лидерами Великобритании и Франции с Гитлером, Бонфилд справедливо подчеркивала, что от старого Версальского договора не осталось камня на камне68.
      Вернувшись из Америки в конце января 1939 г., летом того же года Маргарет направилась к подруге в Женеву. Пакт Молотова-Риббентропа, подписанный в августе 1939 г., вызвал у Бондфилд, по ее собственным словам, «состояние шока». В воспоминаниях Маргарет содержатся комментарии на тему двух мировых войн, свидетельницей которых ей довелось быть, и состояния лейбористской партии к началу каждой из них. Бондфилд писала об огромной разнице между обстановкой 1914 и 1939 годов. Многие по праву считают, отмечала она, что первой мировой войны можно было избежать. Вторая мировая война была из разряда неизбежных. Лейбористская партия в 1939 г., продолжает Маргарет, была неизмеримо сильнее и влиятельнее в сравнении с 1914 годом69.
      В 1941 г. Бондфилд опубликовала небольшую брошюру «Почему лейбористы сражаются». «Мы последовательно отвергли методы анархистов, синдикалистов и коммунистов в пользу системы парламентской демократии..., — писала она, — мы принимаем вызов диктатуры, которая разрушила родственные нам движения в Германии, Австрии, Чехословакии и Польши, и угрожает подобным в Скандинавских странах в равной степени, как и в нашей собственной»70.
      В 1941 г. Маргарет вновь отправилась в США с лекциями. Как вспоминала она сама, ее главной задачей было донести до американской аудитории британскую точку зрения. В годы войны и вплоть до 1949 г. Бондфилд являлась председателем так называемой «Женской группы общественного благоденствия»71. В период военных действий она занималась, главным образом, вопросами санитарных условий жизни детей.
      На первых послевоенных выборах 1945 г. Маргарет не стала выдвигать свою кандидатуру. В свое время она дала себе слово не баллотироваться в парламент после 70 лет и сдержала его. Наступают времена, когда силы уже необходимо экономить, писала Маргарет72. Впрочем, она приняла участие в предвыборной кампании, оказывая поддержку другим кандидатам. Последние годы жизни Маргарет были посвящены подготовке мемуаров, вышедших в 1948 году. В 1949 г. она в последний раз посетила США. Маргарет Бонфилд умерла 16 июня 1953 г. в возрасте 80 лет. На похоронах присутствовали все руководители лейбористской партии во главе с К. Эттли.
      Судьба Бондфилд стала яркой иллюстрацией изменения статуса женщины в Великобритании в первые десятилетия XX века. «Когда я начинала свою деятельность, — писала Маргарет, — в обществе превалировало мнение, что только мужчины способны добывать хлеб насущный. Женщинам же было положено оставаться дома, присматривать за хозяйством, кормить детей и не иметь более никаких интересов. Должно было вырасти не одно поколение, чтобы взгляды на данный вопрос изменились»73.
      Бондфилд сумела пройти путь от продавца в магазине в парламент, а затем и в правительство благодаря своей энергии, работоспособности, определенной силе воли, такту и организаторским качествам. Всю жизнь она была свободна от домашних обязанностей, связанных с воспитанием детей и заботой о муже. В результате Маргарет имела возможность все свое время посвящать профсоюзной и политической карьере. Размышляя на тему успеха на политическом поприще, она признавалась, что от современного политика требуются такие качества, как сила, быстрота реакции и неограниченный запас «скрытой энергии»74. Безусловно, она ими обладала.
      В своей книге Гамильтон вспоминала случившийся однажды разговор с Бондфилд на тему счастья и радости. Счастья добиться непросто, делилась своими размышлениями Маргарет, однако служение и самопожертвование приносят радость. Именно этим и была наполнена ее жизнь. Бондфилд невозможно было представить в плохом настроении, скучающую или в состоянии депрессии, писала ее биограф. Лондонская квартира Маргарет всегда была полна цветов. Своим внешним видом Бондфилд никогда не походила на изысканных английских аристократок и не стремилась к этому. Однако, по мнению Гамильтон, она всегда оставалась «женщиной до кончиков пальцев»75. Ее стиль одежды был весьма скромен и непретенциозен. Собранные в пучок волосы свидетельствовали о нежелании «пускать пыль в глаза» замысловатой и модной прической. Тем не менее, в профсоюзной среде, где безусловно доминировали мужчины, Маргарет держалась уверенно и свободно, ее мнение уважали и ценили.
      По свидетельству Гамильтон, Маргарет была практически напрочь лишена таких качеств как рассеянность, склонность волноваться по пустякам. Ей было свойственно чувство юмора, исключительная сообразительность76. Тем не менее, едва ли Бондфилд можно назвать харизматичной фигурой. Ее мемуары свидетельствуют о настойчивом желании показать себя с наилучшей стороны. Однако порой им не хватает некой глубины в анализе происходивших событий, свойственной лучшим образцам этого жанра. При характеристике лейбористской партии, Маргарет неизменно пишет, что она «становилась сильнее», «извлекала уроки». Тем не менее, более весомый анализ ситуации часто остается за рамками ее работы. Бондфилд обладала высоким, но не выдающимся интеллектом.
      По своим взглядам Маргарет была ближе скорее к правому крылу лейбористской партии. Как правило, она не участвовала в кампаниях, организуемых левыми бунтарями в 1920-е — 1930-е гг. с целью радикализации лейбористского партийного курса, на посту министра труда не форсировала смелые социальные реформы. Тем не менее, ее можно охарактеризовать как социалистку, пришедшую в политику не по карьерным соображениям, а по убеждениям. Как писала Бондфилд, социализм, который она проповедовала, это способ направить всю силу общества на поддержку бедных и слабых, которые в ней нуждаются, с тем, чтобы улучшить их уровень жизни. Одновременно, подчеркивала она, социализм — это и стремление поднять стандарты жизни обычных людей77. В отсутствие «государства благоденствия» в первые десятилетия XX в. такие убеждения были востребованы и актуальны. Мемуары героини этой публикации также свидетельствуют, что до конца жизни она в принципе оставалась идеалисткой, верящей в духовные, христианские корни социалистической идеи.
      Примечания
      1. HAMILTON М.А. Margaret Bondfield. London. 1924.
      2. BONDFIELD M. A Life’s Work. London. 1948, p. 19.
      3. Ibid., p. 26. См. также: HAMILTON M. Op. cit., p. 46.
      4. BONDFIELD M. Op. cit., p. 27.
      5. Ibid., p. 28.
      6. Ibid., p. 352-353.
      7. Ibid., p. 30.
      8. Ibid., p. 37.
      9. Ibid., p. 48.
      10. HAMILTON M. Op. cit., p. 16-17.
      11. BONDFIELD M. Op. cit., p. 48.
      12. Цит. по: HAMILTON M. Op. cit., p. 67.
      13. BONDFIELD M. Op. cit., p. 55, 76, 78.
      14. HAMILTON M. Op. cit., p. 83.
      15. BONDFIELD M. Op. cit., p. 82, 85, 87.
      16. HAMILTON M. Op. cit., p. 71.
      17. BONDFIELD M. Op. cit., p. 109.
      18. HAMILTON M. Op. cit., p. 72.
      19. BONDFIELD M. Op. cit., p. 80, 124-137.
      20. Ibid., p. 140, 142.
      21. Ibid., p. 153.
      22. Ibid., p. 161.
      23. Ibid., p. 186.
      24. Ibid., p. 188.
      25. Report of the 20-th Annual Conference of the Labour Party. London. 1920, p. 4.
      26. SNOWDEN E. Through Bolshevik Russia. London. 1920.
      27. BONDFIELD M. Op. cit., p. 200.
      28. Ibid., p. 224. Фрагменты дневника Бондфилд были изданы и в отчете британской рабочей делегации за 1920 год. См.: British Labour Delegation to Russia 1920. Report. London. 1920. Appendix XII. Interview with the Centrosoius — Notes from the Diary of Margaret Bondfield; Appendix XIII. Further Notes from the Diary of Margaret Bondfield.
      29. BONDFIELD M. Op. cit., p. 245.
      30. Ibidem.
      31. Ibid., p. 249-250.
      32. Ibid., p. 251.
      33. Report of the 24-th Annual Conference of the Labour Party. London. 1924, p. 12.
      34. Ibid., p. 11.
      35. BONDFIELD M. Op. cit., p. 252.
      36. Ibid., p. 254.
      37. Parliamentary Debates. House of Commons. 1924, vol. 169, col. 601—606.
      38. BONDFIELD M. Op. cit., p. 254.
      39. Ibid., p. 255-256.
      40. Times. 27.X.1924.
      41. BROCKWAY F. Towards Tomorrow. An Autobiography. London. 1977, p. 68.
      42. BONDFIELD M. Op. cit., p. 262.
      43. Ibid., p. 268-269.
      44. См., например: CITRINE W. Men and Work: An Autobiography. London. 1964, p. 210; WILLIAMS F. Magnificent Journey. The Rise of Trade Unions. London. 1954, p. 368.
      45. BONDFIELD M. Op. cit., p. 270-272.
      46. Ibid., p. 275.
      47. Ibid., p. 276.
      48. Ibid., p. 278.
      49. The Annual Register. A Review of Public Events at Home and Abroad for the Year 1929. London. 1930, p. 100; См. также представление Бондфилд Билля в парламенте: Parliamentary Debates. House of Commons, v. 232, col. 738—752.
      50. Report of the 30-th Annual Conference of the Labour Party. London. 1930, p. 56—57.
      51. Ibid., p. 225—227.
      52. BONDFIELD M. Op. cit., p. 296-297.
      53. SNOWDEN P. An Autobiography. London. 1934, vol. II, p. 933—934; New Statesman and Nation. 1931, v. II, № 24, p. 160.
      54. BONDFIELD M. Op. cit., p. 304.
      55. Daily Herald. 30.IX.1931.
      56. Ibid. 24, 25.VIII.1931.
      57. BONDFIELD M. Op. cit., p. 304.
      58. Ibid., p. 305.
      59. The British Labour Party. Its History, Growth, Policy and Leaders. Vol. I. London. 1948, p. 175. COLE G.D.H. A History of the Labour Party from 1914. New York. 1969, p. 258.
      60. BONDFIELD M. Op. cit., p. 306.
      61. Ibid., p. 305.
      62. В дополнение к этому несколько депутатов представляли отдельную фракцию НРП, которая в скором времени покинула лейбористские ряды в связи с идейными спорами.
      63. BONDFIELD М. Op. cit., р. 317.
      64. Ibid., р. 323.
      65. Ibid., р. 319-320.
      66. Ibid., р. 334.
      67. Ibid., р. 339-340.
      68. Ibid., р. 340, 343-344.
      69. Ibid., р. 350.
      70. Ibid., р. 351.
      71. Dictionary of Labour Biography. London. 2001, p. 72.
      72. BONDFIELD M. Op. cit., p. 338.
      73. Ibid., p. 329.
      74. Ibid., p. 338.
      75. HAMILTON M. Op. cit., p. 176, 179-180.
      76. Ibid., p. 93, 178.
      77. BONDFIELD M. Op. cit., p. 357.
    • Ярыгин В. В. Джеймс Блейн
      By Saygo
      Ярыгин В. В. Джеймс Блейн // Вопросы истории. - 2018. - № 6. - С. 26-37.
      В работе представлена биография известного американского политика второй половины XIX в. Джеймса Блейна. Он долгое время являлся лидером Республиканской партии, три срока подряд был спикером палаты представителей и занимал пост госсекретаря в администрациях трех президентов: Дж. Гарфилда, Ч. Артура и Б. Гаррисона. Блейн — один из главных идеологов американской экспансии конца XIX века.
      Вторая половина XIX в. — время не самых ярких политических деятелей в США, в особенности хозяев Белого дома. Это эпоха всевластия «партийных машин» и партийных функционеров, обеспечивавших нормальную и бесперебойную работа данных конструкций американской двухпартийной системы периода «Позолоченного века». Но, как известно, из каждого правила есть исключение. Таким исключением стал лидер республиканцев в 1870—1880-х гг. Джеймс Блейн. Основатель г. Санкт-Петербурга во Флориде, русский предприниматель П. А. Дементьев, писавший свои очерки о жизни в США под псевдонимом «Тверской» и трижды встречавшийся с Блейном, так отзывался нем: «Ни один человек, нигде, никогда не производил на меня ничего подобного тому впечатлению, которое произвел этот последний великий представитель великой американской республики. Его ресурсы по всем отраслям человеческого знания были неисчерпаемы — и он умел так группировать факты и так освещать их своим нескончаемым остроумием, что превосходство его натуры чувствовалось собеседником от первого до последнего слова»1.
      Джеймс Гиллеспи Блейн родился в Браунсвилле (штат Пенсильвания) 31 января 1830 года. Он был третьим ребенком. Семья жила в относительном комфорте. Мать — Мария-Луиза Гиллеспи — была убежденной католичкой, как и ее предки. Ее дед был иммигрантом-католиком из Ирландии, прибывшим под конец войны за независимость. В 1787 г. он купил кусок земли в местечке «Индейский Холм» в Западном Браунсвилле на западе Пенсильвании2. Отец будущего политика — Эфраим Ллойд Блейн — придерживался пресвитерианской веры, был бизнесменом и зажиточным землевладельцем, а по политическим убеждениям — вигом.
      Как писал один из биографов Джеймса Блейна, уже в возрасте восьми лет он прочитал биографию Наполеона Уолтера Скотта, а в девять — всего Плутарха3. Получив домашнее образование, юный Джеймс в 1843 г. поступил в Вашингтонский колледж в родном штате и в 17 лет закончил обучение. По свидетельствам его одноклассника Александра Гоу, Блейн был «мальчиком с приятными манерами и речью, действительно популярным среди студентов и в обществе. Он был больше ученый, чем студент. Обладая острым умом и выдающейся памятью, он был способен легко схватывать и держать в памяти столько, сколько у других получалось с трудом»4. Уже в то время у Блейна проявились задатки политика. У него была прирожденная склонность к ведению дебатов и выступлениям перед публикой.
      В возрасте 18 лет, после окончания колледжа, будущий политик стал преподавателем военной академии в Блю-Лик-Спрингс (штат Кентукки). Тогда же он познакомился со своей будущей женой — Гарриет Стэнвуд. Блейн с перерывами работал в академии до 1852 г., после чего переехал с женой в Филадельфию и начал изучать юриспруденцию. Год спустя начинающий юрист получил предложение стать редактором и совладельцем выходившей в Огасте (штат Мэн) газеты «Kennebek Journal». В 1854 г. Блэйн уже работал редактором не толь­ко в этом еженедельном печатном издании, являвшемся рупором партии вигов, но и в «Portland Advertiser»5.
      После распада вигов в 1856 г. Блейн примкнул к недавно появившейся Республиканской партии и, по признанию губернатора штата, стал «ведущей силой» на ее собраниях6. Будучи редактором, он активно продвигал новое политическое объединение в печати.
      Летом того же 1856 г. на митинге в Личфилде (штат Мэн) он произнес зажигательную речь в поддержку Джона Фремонта — первого кандидата в президенты от Республиканской партии — которого демократы обвиняли в том, что он, «секционный (региональный. — В. Я.) кандидат, стоит на антирабовладельческой платформе, и чье избрание голосами северян разрушит Союз»7. В своей речи начинающий политик обрушился с критикой на соглашательскую политику федерального правительства по отношению к «особому институту» и плантаторам Юга: «У них (правительства. — В.Я.) нет намерений препятствовать распространению рабства в штатах, у них нет намерений препятствовать рабству повсюду; кроме тех территорий, на которых оно было запрещено Томасом Джефферсоном и Отцами-основателями» 8. Хотя, как он сам потом утверждал, тогда «антирабовладельческое движение на Севере было не настолько сильным, как движение в защиту рабства на Юге»9.
      В 1858 г. в Иллинойсе во время кампании демократа Стивена Дугласа завязалось личное знакомство между Блейном и А. Линкольном. В то время на страницах своих публикаций Блейн предсказывал, что Линкольн потерпит поражение от Дугласа в гонке за место в сенате, но зато сможет победить его на президентских выборах 1860 года10.
      Осенью того же года в возрасте 28 лет Блейн был избран в палату представителей штата Мэн, а затем переизбран в 1859, 1860 и 1861 годах. В начале третьего срока Блейн уже был спикером нижней палаты законодательного собрания штата. Карьера постепенно вела молодого республиканца вверх по партийной лестнице. В 1859 г. глава республиканского комитета штата Мэн и по совместительству партнер Блейна по работе в «Kennebek Journal» Джон Стивенс подал в отставку со своего партийного поста. Блейн занял его место и оставался главой комитета штата до 1881 года.
      В мае 1860 г. Блейн и Стивенс приехали в Чикаго на партийный съезд республиканцев, на котором произошло выдвижение Линкольна. Первый — как независимый наблюдатель, второй — как делегат от штата Мэн. Стивенс поддерживал кандидатуру Уильяма Сьюарда — будущего госсекретаря в администрациях Линкольна и Э. Джонсона. Блейн же считал Линкольна лучшей кандидатурой, поскольку тот был далек от политического радикализма.
      В 1862 г. Джеймс Блейн был впервые избран в палату представителей от округа Кеннебек (штат Мэн). Пока шла гражданская война, политик твердо отвергал любой компромисс, связанный с возможностью выхода отдельных штатов из состава Союза: «Наша большая задача — подавить мятеж, быстро, эффективно, окончательно»11. Блейн в своей речи заявил, что «мы получили право конфисковать имущество и освободить рабов мятежников»12. Однако в вопросе о предоставлении им гражданских прав Блейн тогда не был столь категоричен и не одобрял инициативу радикальных республиканцев. Он считал, что с рабством необходимо покончить в любом случае, но с предоставлением чернокожему населению одинаковых прав с белыми нужно повременить.
      Молодой конгрессмен сразу уверено проявил себя на депутатском поприще. Выражение «Человек из штата Мэн» (“The Man from Main”. — В. Я.) стало широко известно13. Блейн поддерживал политику Реконструкции Юга, проводимую президентом Эндрю Джонсоном, но в то же время считал, что не стоит слишком унижать бывших мятежников. В январе 1868 г. он представил в Конгресс резолюцию, которая была направлена в Комитет по Реконструкции и позднее стала основой XIV поправки к Конституции14.
      Начиная со своего первого срока в нижней палате Конгресса, Джеймс Блейн показал себя сторонником высоких таможенных пошлин и защиты национальной промышленности, мотивируя это «сохранением нашего национального кредита»15. Такая позиция была обычной для политика с северо-востока страны — данный регион США в XIX в. являлся наиболее промышленно развитым.
      В 60-х гг. XIX в. внутри Республиканской партии образовались две крупные фракции: так называемые «стойкие» (“stalwarts”) и «полукровки» (“half-breed”). «Стойкие» считали себя наследниками радикальных республиканцев, в то время как «полукровки» представляли более либеральное крыло партии. Эти группировки просуществовали примерно до конца 1880-х годов. Как правило, данное фракционное разделение базировалось больше на личной лояльности по отношению к тому или иному влиятельному политику, нежели на каких-либо четких политических принципах, хотя между «стойкими» и «полукровками» имели место противоречия в вопросах о реформе гражданской службы или политике в отношении Южных штатов.
      Лидером «полукровок» стал Блейн, хотя, по свидетельству американского исследователя А. Пискина, сам он не называл так своих сторонников16. Помимо него в эту партийную группу в свое время входили президенты Разерфорд Хейс, Джеймс Гарфилд, Бенджамин Гаррисон, а также такие видные сенаторы, как Джон Шерман (Огайо) и Джордж Хоар (Массачусетс). В 1866 г. между Блейном и лидером «стойких» Роско Конклингом произошло столкновение. Поводом к нему послужила скоропостижная смерть конгрессмена Генри Уинтера Дэвиса 30 декабря 1865 г., который был неформальным главой республиканцев в палате представителей. Именно за право занять его место и началась персональная борьба между Конклингом и Блейном. В одной из речей в палате представителей Блейн назвал Конклинга «напыщенным индюком»17. В результате противостояния будущий госсекретарь повысил свой авторитет среди республиканцев как парламентарий и оратор. Но личные отношения между двумя политиками испортились навсегда — они стали не просто политическими противниками, но и личными врагами.
      В 1869 г. Блейн стал спикером нижней палаты Конгресса. Он был на тот момент одним из самых молодых людей, когда-либо занимавших этот пост (39 лет) и оставался спикером пока его не сменил демократ Майкл Керр из Индианы в 1875 году. До него только два политика занимали пост спикера палаты представителей три срока подряд: Генри Клей (1811—1817) и Шайлер Колфакс (1863—1867).
      В декабре 1875 г. политик вынес на рассмотрение поправку к федеральной Конституции по дальнейшему разделению церкви и государства. Блейн исходил из того, что первая поправка к Конституции, гарантировавшая свободу вероисповедания, касалась полномочий федерального правительства, но не штатов. Инициатива была вызвана тем, что в 1871 г. католики подали петицию по изъятию протестантской Библии из школ Нью-Йорка18. Поправка имела два основных положения и предусматривала, что никакой штат не имеет права принимать законы в пользу какой-либо религии или препятствовать свободному вероисповеданию. Также запрещалось использование общественных фондов и земель школами и государственное субсидирование религиозного образования. Предложение бывшего спикера успешно прошло голосование в нижней палате, но не смогло набрать необходимые две трети голосов в сенате.
      После ухода с поста спикера палаты представителей в марте 1875 г. честолюбивый сорокапятилетний Джеймс Блейн был уже фигурой общенационального масштаба. Обладая личной харизмой и магнетизмом, как политический оратор, он стал в глазах публики «мистером Республиканцем». Многие в партии верили, что Блейн предназначен для того, чтобы сместить Гранта в Белом доме. Он ратовал за жесткий контроль со стороны исполнительной власти над внешней политикой19, а за интеллект и личные качества получил прозвище «Рыцарь с султаном».
      В 1876 г. легислатура штата Мэн избрала Джеймса Блейна сенатором. На съезде Республиканской партии он был фаворитом на номинирование в кандидаты в президенты, поскольку большинство партии было против выдвижения президента Гранта на третий срок из-за скандалов, связанных с его администрацией. Блейн же был известен как умеренный политик, дистанцировался от радикальных республиканцев и администрации Гранта. К тому же Блейн не пускался в воспоминая о гражданской войне — он не прибегал к этой излюбленной технике радикалов для возбуждения избирателей Севера20. Но в то же время он высказался категорически против амнистии в отношении оставшихся лидеров Конфедерации, включая Джэфферсона Дэвиса — соответствующий билль демократы пытались провести в палате представителей в 1876 году. Блейн возлагал на Дэвиса персональную ответственность за существование концлагеря для пленных солдат Союза в Андерсонвилле (штат Джорджия) во время гражданской войны, называя его «непосредственным автором, сознательно, умышленно виновным в великом преступлении Андерсонвилля»21.
      Однако такому перспективному политику с, казалось бы, безупречной репутацией пришлось оставить президентскую кампанию 1876 г. — партия на съезде в Чикаго, состоявшемся 14—16 июня, предпочла кандидатуру Разерфорда Хейса — губернатора Огайо. Основной причиной неудачи Блейна стал скандал, связанный с взяткой. Ходили слухи, что в 1869 г. железнодорожная компания «Union Pacific Railroad» заплатила ему 64 тыс. долл, за долговые обязательства «Little Rock and Fort Smith Railroad», которые стоили значительно меньше указанной суммы. Помимо этого, используя свое положение спикера нижней палаты, Блейн обеспечил земельный грант для «Little Rock and Fort Smith Railroad».
      Сенатор отвергал все обвинения, заявляя, что только однажды имел дело с ценными бумагами вышеуказанной железнодорожной компании и прогорел на этом. Демократы требовали расследования Конгресса по данному делу. Блейн пытался оправдаться в палате представителей, но копии его писем к Уоррену Фишеру — подрядчику «Little Rock and Fort Smith Railroad» — доказывали его связь с железнодорожниками. Письма были предоставлены недовольным клерком компании Джеймсом Маллиганом. Протоколы расследования получили огласку в прессе. Этот скандал стоил Джеймсу Блейну номинации на партийных съездах 1876 и 1880 гг. и остался несмываемым пятном на его биографии.
      В верхней палате Конгресса он проявил себя убежденным сторонником золотого стандарта и твердой валюты, выступая против принятия билля Бленда-Эллисона 1878 г., который восстанавливал обращение серебряных долларов в США. Сенатор не верил, что свободная чеканка подобных монет будет полезна для экономики страны, ссылаясь при этом на опыт европейских стран. Блейн доказывал, что это приведет к вымыванию золота из казначейства.
      Как и большинство республиканцев, он поддерживал политику высоких тарифных ставок, считая, что те предупреждают монополизм среди капиталистов, обеспечивают достойную заработную плату рабочим и защищают потребителей от проблем экспорта22. Блейн показал себя как сторонник ограничения ввоза в Америку китайских законтрактованных рабочих, считая, что они не «американизируются»23. Он сравнивал их с рабами и утверждал, что использование дешевого труда китайцев подрывает положение американских рабочих. В то же время политик являлся приверженцем американской военной и торговой экспансии, направленной на Азиатско-Тихоокеанский регион и Карибский бассейн.
      Во время президентской кампании 1880 г. среди Республиканской партии оформилось движение за выдвижение Гранта на третий срок. Бывшего президента — героя войны — поддерживали «стойкие» республиканцы, в частности, такие партийные боссы, как Роско Конклинг и Томас Платт (Нью-Йорк), Дон Кэмерон (Пенсильвания) и Джон Логан (Иллинойс). Фаворитами партийного съезда в Чикаго являлись Джеймс Блейн, Улисс Грант и Джон Шерман — бывший сенатор из Огайо, министр финансов в администрации Р. Хейса и брат прославленного генерала армии северян Уильяма Текумсе Шермана. Но делегаты снова сделали ставку на «темную лошадку» — компромиссного кандидата, который устраивал большинство видных партийных функционеров. Таким кандидатом стал член палаты представителей от Огайо — Джеймс Гарфилд.
      4 марта 1881 г. Блейн занял пост государственного секретаря в администрации Дж. Гарфилда, внешняя политика которого имела два основных направления: принести мир и не допускать войн в будущем в Северной и Южной Америке; культивировать торговые отношение со всеми американскими странами, чтобы увеличить экспорт Соединенных Штатов24. Его концепция общей торговли между всеми нациями Западного полушария вызвала серьезное увеличение товарооборота между Южной и Северной Америкой. Заняв пост главы американского МИД, Блейн занялся подготовкой Панамериканской конференции, чтобы уже в ходе переговоров с представителями стран Латинской Америки попытаться юридически закрепить проникновение капитала из Соединенных Штатов в Южное полушарие.
      Но проработал в должности госсекретаря Блейн лишь до декабря 1881 года. Причиной этого стало покушение на президента, осуществленное 2 июля 1881 года. После смерти Гарфилда 19 сентября того же года к присяге был приведен вице-президент Честер Артур, который был представителем фракции «стойких» в Республиканской партии и ставленником старого врага Блейна — Р. Конклинга. Он отправил главу внешнеполитического ведомства в отставку. Уйдя из политики, бывший госсекретарь опубликовал речь, произнесенную 27 февраля 1882 г. в палате представителей в честь погибшего президента, которого оценил как «парламентария и оратора самого высокого ранга»25.
      Временно оказавшись не у дел, Блейн начал писать книгу под названием «20 лет Конгресса: от Линкольна до Гарфилда», являющеюся не столько мемуарами опытного политика, сколько историческим трудом. Он решительно отказался баллотироваться в законодательный орган США по причине пошатнувшегося здоровья. Перейдя в положение частного лица, проводил время, занимаясь литературной деятельностью и следя за обустройством нового дома в Вашингтоне.
      Но республиканцы не могли пренебречь таким политическим тяжеловесом, как сенатор от штата Мэн, поскольку Ч. Артур практически не имел шансов на переизбрание. Положение «слонов» было настолько отчаянное, что кандидатуру бывшего госсекретаря поддержал даже его политический противник из фракции «стойких» — влиятельный нью-йоркский сенатор Т. Платт. Этим решением он «ошарашил до потери дара речи»26 лидера фракции Р. Конклинга.
      Съезд Республиканской партии открылся 5 июня 1884 г. в Чикаго. На следующий день, после четырех кругов голосования Блейн получил 541 голос делегатов. Утверждение оказалось единогласным и было встречено с большим энтузиазмом. Заседание перенесли на вечер, генерал Джон Логан из Иллинойса был выбран кандидатом в вице-президенты за один круг голосования, получив 779 голосов27. Президент Артур в телеграмме заверил Блейна, как новоизбранного кандидата от «Великой старой партии», в своей «искренней и сердечной поддержке»28.
      В письме, адресованном Республиканскому комитету по случаю одобрения свое кандидатуры, политик в очередной раз заявил о приверженности доктрине американского протекционизма, которая стала лейтмотивом всего послания. Блейн связывал напрямую экономическое процветание Соединенных Штатов после гражданской войны с принятием высоких таможенных пошлин.
      Он уверял американских рабочих, что Республиканская партия будет защищать их интересы, борясь с «нечестной конкуренцией со стороны законтрактованных рабочих из Китая»29 и европейских иммигрантов. В области внешней политики Блейн выразил намерение продолжить курс президента Гарфилда на мирное сосуществование стран Западного полушария. Не обошел кандидат стороной и проблему мормонов на территории Юты: он требовал ограничения политических прав для представителей этой религии, заявляя, что «полигамия никогда не получит официального разрешения со стороны общества»30.
      Оба кандидата от главных американских партий в 1884 г. стали фигурантами громких скандалов. И если Гроверу Кливленду удалось довольно успешно погасить шумиху, связанную с вопросом об отцовстве, то у Блейна дела обстояли несколько хуже. Один из его сторонников — нью-йоркский пресвитерианский священник Сэмюэл Берчард — опрометчиво назвал Демократическую партию партией «Рома, Романизма (католицизма. — В.Я.) и Мятежа». В сущности, связывание католицизма («Романизма») с пьяницами и сецессионистами являлось серьезным и не имевшим оправдания выпадом в адрес нью-йоркских ирландцев и католиков по всей стране. Это все не было новым явлением: Гарфилд в письме в 1876 г. назвал Демократическую партию партией «Мятежа, Католицизма и виски». Но Блейн не сделал ничего, чтобы дистанцироваться от этого высказывания31. Результатом такого поведения стала потеря республиканцами голосов ирландской диаспоры и католиков.
      Помимо этого, во время президентской гонки на газетных полосах снова всплыл скандал со спекуляциями ценными бумагами железнодорожной компании в 1876 году32. На кандидата от Республиканской партии опять посыпались обвинения в коррупции. Среди политических оппонентов республиканцев был популярен стишок: «Блейн! Блейн! Джеймс Г. Блейн! Континентальный лжец из штата Мэн!»
      Журнал «Harper’s Weekly» в карикатурах изображал Блейна вместе с Уильямом Твидом — известным демократическим боссом-коррупционером из Нью-Йорка, осужденным за многомиллионные хищения из городской казны33.
      Президентские выборы Блейн Кливленду проиграл, набрав 4 млн 850 тыс. голосов избирателей и 182 голоса в коллегии выборщиков34. После этого он решил снова удалиться от общественной жизни и заняться написанием второго тома своей книги. Во время президентской кампании 1888 г. Блейн находился в Европе и в письме сообщил о самоотводе. Американский «железный король» Эндрю Карнеги, будучи в Шотландии, отправил послание Республиканскому комитету: «Слишком поздно. Блейн непреклонен. Берите Гаррисона»35. На этот раз республиканцам удалось взять реванш, и президентом стала очередная «темная лошадка» — бывший сенатор от Индианы Бенджамин Гаррисон.
      17 января 1889 г. телеграммой новоизбранный глава государства предложил Блейну во второй раз занять пост госсекретаря США. Спустя четыре дня тот отправил президенту положительный ответ36. Блейн, как глава внешнеполитического ведомства, рекомендовал президенту назначить знаменитого бывшего раба Фредерика Дугласа дипломатом в Гаити, где тот проработал до июля 1891 года.
      Безусловно, госсекретарь являлся самым опытным и известным политиком федерального уровня в администрации Гаррисона. К концу 1880-х гг. он уже несколько отошел от своих позиций непоколебимого протекциониста, по крайней мере, по отношению к странам западного полушария. В частности, в декабре 1887 г. он заявил, что «поддерживает идею аннулировать пошлины на табак»37.
      В последние десятилетия XIX в. США все настойчивее заявляли о себе, как о «великой державе», претендующей на экспансию. В августе 1891 г. Блейн писал президенту о необходимости аннексии Гавайев, Кубы и Пуэрто-Рико38. В стране широкое распространение получила идеология панамериканизма, согласно которой все страны Западного полушария должны на международной арене находиться под эгидой Соединенных Штатов. И второй срок пребывания Джеймса Блейна на посту главы американского МИД прошел в работе над воплощением этих идей. Именно из-за приверженности идеям панамериканизма сенатор Т. Платт назвал его «американским Бисмарком»39.
      Одной из первых попыток проникновения в Тихоокеанский регион стало разделение протектората над архипелагом Самоа между Германий, США и Великобританией на Берлинской конференции в 1889 году. Блейн инструктировал делегацию отстаивать американские интересы в Самоа — США имели военную базу на острове Паго Паго с 1878 года40.
      Главным достижением госсекретаря на международной арене стал созыв в октябре 1889 г. I Панамериканской конференции, в которой приняли участие все государства Нового Света, кроме Доминиканской республики. Помимо того, что на конференции США захотели закрепить за собой роль арбитра в международных делах, госсекретарь Блейн предложил создать Межамериканский таможенный союз41. Но, как показал ход дискуссии на самой конференции, страны Латинской Америки не были настроены переходить под защиту «Большого брата» в лице Соединенных Штатов ни в экономическом, ни, тем более, в политическом плане. Делегаты высказывали опасения относительно торговых отношений со странами Старого Света, в первую очередь с Великобританией. Переговоры продолжались до апреля 1890 года. В конечном счете представители 17 латиноамериканских государств и США создали международный альянс, ныне именуемый Организация Американских Государств (ОАГ), задачей которого было содействие торгово-экономическим связям между Латинской Америкой и Соединенными Штатами. Несмотря на то, что председательствовавший на конференции Блейн в заключительной речи высокопарно сравнил подписанные соглашения с «Великой Хартией Вольностей»42, реальные результаты американской дипломатии на конференции были много скромнее.
      Внешняя политика Белого дома в начале 1890-х гг. была направлена не только в сторону Латинской Америки и Тихого Океана. Противостояние между фритредом, олицетворением которого считалась Великобритания, и американским протекционизмом вышло на новый уровень в связи с принятием администрацией президента Гаррисона рекордно протекционистского тарифа Мак-Кинли в 1890 году.
      В том же году между госсекретарем США Джеймсом Блейном и премьер-министром Великобритании Уильямом Гладстоном, которого американский политик назвал «главным защитником фритреда в интересах промышленности Великобритании»43, завязалась эпистолярная «дуэль», ставшая достоянием общественности. Конгрессмен-демократ из Техаса Роджер Миллс, известный своей приверженностью к фритреду, справедливо отметил, что это был «не вопрос между странами, а между системами»44.
      Гладстон отстаивал доктрину свободной торговли. Отвечая ему, Блейн писал, что «американцы уже получали уроки депрессии в собственном производстве, которые совпадали с периодами благополучия Англии в торговых отношениях с Соединенными Штатами. С одним исключением: они совпадали по времени с принятием Конгрессом фритредерского тарифа»45. Глава внешнеполитического ведомства имел в виду тарифные ставки, принятые в США в 1846, 1833 и 1816 годах. «Трижды, — продолжал Блейн, — фритредерские тарифы вели к промышленной стагнации, финансовым затруднениям и бедственному положению всех классов, добывающих средства к существованию своим трудом»46. Помимо прочего, Блейн доказывал, что идея о свободной торговле в том виде, в котором ее видит Великобритания, невыгодна и неравноправна для США: «Советы мистера Гладстона показывают, что находится глубоко внутри британского мышления: промышленные производства и процессы должны оставаться в Великобритании, а сырье должно покидать Америку. Это старая колониальная идея прошлого столетия, когда учреждение мануфактур на этой стороне океана ревностно сдерживалась британскими политиками и предпринимателями»47.
      Госсекретарь указывал, что введение таможенных пошлин необходимо производить с учетом конкретных условий каждой страны: населения, географического положения, уровня развития экономики, государственного аппарата. Блейн писал, что «ни один здравомыслящий протекционист в Соединенных Штатах не станет утверждать, что для любой страны будет выгодным принятие протекционистской системы»48.
      В отсутствие более значительных политических успехов Блейну оставалось удовлетворяться тем, что периодически возникавшие сложности с рядом стран — в 1890 г. с Англией и Канадой (по поводу прав на охоту на тюленей), в 1891 г. с Италией (в связи с линчеванием в Нью-Орлеане нескольких членов итальянской преступной группировки), в 1891 г. с Чили (по поводу убийства двух и ранения еще 17 американских моряков в Вальпараисо), в 1891 г. с Германией (в связи с ожесточившимся торговым соперничеством на мировом рынке продовольственных товаров) — удавалось в конечном счете разрешать мирным путем. Однако в двух последних случаях дело чуть не дошло до начала военных действий. Давней мечте Блейна аннексировать Гавайские острова в годы администрации Гаррисона не суждено было осуществиться49. Но в ноябре 1891 г. подготовка соглашения об аннексии шла, что подтверждает переписка между президентом и главой внешнеполитического ведомства50.
      Госсекретарь, плохое здоровье которого не было ни для кого секретом, ушел с должности 4 июня 1892 года. Внезапная смерть сына и дочери в 1890 г. и еще одного сына спустя два года окончательно подкосили его. Президент Гаррисон писал, что у него «не остается выбора, кроме как удовлетворить прошение об отставке»51. Преемником Блейна на посту госсекретаря стал его заместитель Джон Фостер — бывший посол в Мексике (1873—1880), России (1880—1881) и Испании (1883—1885). Про нового главу внешнеполитического ведомства США говорили, что ему далеко по части политических талантов до своего бывшего начальника и предшественника.
      Уже после выхода в отставку Блейн в журнале «The North American Review» опубликовал статью, в которой анализировал и критиковал президентскую кампанию республиканцев 1892 года. Разбирая платформы двух основных американских партий, Блейн пришел к выводу, что они были, в сущности, одинаковы. И единственное, что их различало — это проблема тарифов52. Поэтому, по мнению автора, избиратель не видел серьезной разницы между основными положениями программ республиканцев и демократов.
      Здоровье бывшего госсекретаря стремительно ухудшалось, и 27 января 1893 г. Джеймс Блейн скончался у себя дома в Вашингтоне. В знак траура президент Гаррисон постановил в день похорон закрыть все правительственные учреждения в столице и приспустить государственные флаги53. В 1920 г. прах политика был перезахоронен в мемориальном парке г. Огаста (штат Мэн).
      Примечания
      1. ТВЕРСКОЙ П.А. Очерки Сѣверо-Американскихъ Соединенныхъ Штатовъ. СПб. 1895, с. 199.
      2. BLANTZ Т.Е. James Gillespie Blaine, his family, and “Romanism”. — The Catholic Historical Review. 2008, vol. 94, № 4 (Oct. 2008), p. 702.
      3. BRADFORD G. American portraits 1875—1900. N.Y. 1922, p. 117.
      4. Цит. по: BALESTIER C.W. James G. Blaine, a sketch of his life, with a brief record of the life of John A. Logan. N.Y. 1884, p. 13.
      5. A biographical congressional directory with an outline history of the national congress 1774-1911. Washington. 1913, p. 480.
      6. Цит. по: BALESTIER C.W. Op. cit., p. 29.
      7. BLAINE J. Twenty years of Congress: from Lincoln to Garfield. Vol. I. Norwich, Conn. 1884, p. 129.
      8. EJUSD. Political discussions, legislative, diplomatic and popular 1856—1886. Norwich, Conn. 1887, p. 2.
      9. EJUSD. Twenty years of Congress: from Lincoln to Garfield, vol. I, p. 118.
      10. COOPER T.V. Campaign of “84: Biographies of James G. Blaine, the Republican candidate for president, and John A. Logan, the Republican candidate for vice-president, with a description of the leading issues and the proceedings of the national convention. Together with a history of the political parties of the United States: comparisons of platforms on all important questions, and political tables for ready reference. San Francisco, Cal. 1884, p. 30.
      11. Цит. no: BALESTIER C.W. Op. cit., p. 31.
      12. BLAINE J. Political discussions, legislative, diplomatic, and popular 1856—1886, p. 23.
      13. NORTHROPE G.D. Life and public services of Hon. James G. Blaine “The Plumed Knight”. Philadelphia, Pa. 1893, p. 100.
      14. Ibid., p. 89.
      15. Цит. по: Ibid., p. 116.
      16. PESKIN A. Who were Stalwarts? Who were their rivals? Republican factions in the Gilded Age. — Political Science Quarterly. 1984, vol. 99, № 4 (Winter 1984—1985), p. 705.
      17. Цит. по: HAYERS S.M. President-Making in the Gilded Age: The Nominating Conventions of 1876—1900. Jefferson, North Carolina. 2016, p. 6.
      18. GREEN S.K. The Blaine amendment reconsidered. — The American journal of legal history. 1991, vol. 36, N° 1 (Jan. 1992), p. 42.
      19. CRAPOOL E.P. James G. Blaine: architect of empire. Wilmington, Del. 2000, p. 38.
      20. HAYERS S.M. Op. cit., p. 7-8.
      21. BLAINE J. Political discussions, legislative, diplomatic, and popular 1856—1886, p. 154.
      22. The Republican campaign text-book for 1888. Pub. for the Republican National Committee. N.Y. 1888, p. 31.
      23. BLAINE J., VAIL W. The words of James G. Blaine on the issues of the day: embracing selections from his speeches, letters and public writings: also an account of his nomination to the presidency, his letter of acceptance, a list of the delegates to the National Republican Convention of 1884, etc., with a biographical sketch: together with the life and public service of John A. Logan. Boston. 1884, p. 122.
      24. RIDPATH J.C. The life and work of James G. Blaine. Philadelphia. 1893, p. 169—170.
      25. BLAINE J. James A. Garfield. Memorial Address pronounced in the Hall of the Representatives. Washington. 1882, p. 28—29.
      26. PLATT T. The autobiography of Thomas Collier Platt. N.Y. 1910, p. 181.
      27. McCLURE A.K. Our Presidents and how we make them. N.Y. 1900, p. 289.
      28. Цит. no: BLAINE J., VAIL W. Op. cit., p. 260.
      29. Ibid., p. 284.
      30. Ibid., p. 293.
      31. BLANTZ T.E. Op. cit., p. 698.
      32. The daily Cairo bulletin. 1884, July 12, p. 3.; Memphis daily appeal. 1884, August 9, p. 2.; Daily evening bulletin. 1884, August 15, p. 2.; The Abilene reflector. 1884, August 28, p. 3.
      33. Harper’s Weekly. 1884, November 1. URL: elections.harpweek.com/1884/cartoons/ 110184p07225w.jpg; Harper’s Weekly. 1884, September 27. URL: elections.harpweek.com/1884/cartoons/092784p06275w.jpg.
      34. Historical Statistics of the United States: Colonial Times to 1970. Washington. 1975, р. 1073.
      35. Цит. no: RHODES J.F. History of the United States from Hayes to McKinley 1877— 1896. N.Y. 1919, p. 316.
      36. The correspondence between Benjamin Harrison and James G. Blaine 1882—1893. Philadelphia. 1940, p. 43, 49.
      37. Which? Protection, free trade, or revenue reform. A collection of the best articles on both sides of this great national issue, from the most eminent political economists and statesman. Burlington, la. 1888, p. 445.
      38. The correspondence between Benjamin Harrison and James G. Blaine 1882—1893, p. 174.
      39. PLATT T. Op. cit., p. 186.
      40. SPETTER A. Harrison and Blaine: Foreign Policy, 1889—1893. — Indiana Magazine of History. 1969, vol. 65, № 3 (Sept. 1969), p. 226.
      41. ПЕЧАТНОВ B.O., МАНЫКИН A.C. История внешней политики США. М. 2012, с. 82.
      42. BLAINE J. International American Conference. Opening and closing addresses. Washington. 1890, p. 11.
      43. Both sides of the tariff question, by the world’s leading men. With portraits and biographical notices. N.Y. 1890, p. 45.
      44. MILLS R.Q. The Gladstone-Blaine Controversy. — The North American Review. 1890, vol. 150, № 399 (Feb. 1890), p. 10.
      45. Both sides of the tariff question, by the world’s leading men. With portraits and biographical notices, p. 49.
      46. Ibid., p. 54.
      47. Ibid., p. 64.
      48. Ibid., p. 46.
      49. ИВАНЯН Э.А. История США: пособие для вузов. М. 2008, с. 294.
      50. The correspondence between Benjamin Harrison and James G. Blaine 1882—1893, p. 211—212.
      51. Ibid., p. 288.
      52. BLAINE J. The Presidential elections of 1892. — The North American Review, 1892, vol. 155, № 432 (Nov. 1892), p. 524.
      53. Public Papers and Addresses of Benjamin Harrison, Twenty-Third President of the United States. Washington. 1893, p. 270.
    • Прилуцкий В. В. Джозеф Смит-младший
      By Saygo
      Прилуцкий В. В. Джозеф Смит-младший // Вопросы истории. - 2018. - № 5. - С. 31-42.
      В работе рассматривается биография Джозефа Смита-младшего, основоположника движения мормонов или Святых последних дней. Деятельность религиозного лидера и его церкви оказала значительное влияние на развитие Соединенных Штатов Америки в новое время. Мормоны осваивали Запад США, г. Солт-Лейк-Сити и множество поселений в Юте, Аризоне и других штатах.
      Основатель Мормонской церкви Джозеф Смит-младший (1805—1844), является одной из крупных и наиболее противоречивых фигур в истории США XIX в., не получившей должного освещения в отечественной историографии. Он был одним из лидеров движения восстановления (реставрации) истинной церкви Христа. Личность выдающегося американского религиозного реформатора остается до сих пор во многом загадкой даже для церкви, которую он создал, а также предметом дискуссий за ее пределами — в кругах ученых-исследователей. Историки дают полярные оценки деятельности религиозного лидера, вошедшего в историю как «пророк восстановления», «проповедник пограничья», «основатель новой веры», «пророк из народа — противник догматов». Первая половина XIX в. в Америке прошла под знаком «второго великого пробуждения» — религиозного возрождения, охватившего всю страну и способствовавшего возникновению новых деноминаций. Подъем религиозности был реакцией на секуляризм, материализм, атеизм и рационализм эпохи Просвещения. Одним из его центров стал «выжженный округ» («the Burned-Over District») или «беспокойный район» — западные и некоторые центральные графства штата Нью-Йорк, пограничного с колонизируемой территорией региона. Название «сгоревший округ» связано с представлением о том, что данная местность была настолько христианизирована, что в ней уже не имелось необращенного населения («топлива»), которое еще можно было евангелизировать (то есть «сжечь»). Здесь появились миллериты (адвентисты), развивался спиритизм, действовали различные группы баптистов, пресвитериан и методистов, секты евангелистов, существовали общины шейкеров, коммуны утопистов-социалистов и фурьеристов1. В западной части штата Нью-Йорк также возникло мощное религиозное движение мормонов.
      Джозеф (Иосиф) Смит родился 23 декабря 1805 г. в местечке Шэрон, штат Вермонт, в многодетной семье фермера и торговца Джозефа Смита-старшего (1771 — 1840) и Люси Мак Смит (1776— 1856). Он был пятым ребенком из 11 детей (двое из них умерли в младенчестве). Семья имела английские и шотландские корни и происходила от иммигрантов второй половины XVII века. Джозеф Смит-младший являлся американцем в шестом поколении2. Дед будущего пророка по материнской линии Соломон Мак (1732—1820) участвовал в войне за независимость США и был некоторое время в Новой Англии преуспевающим фермером, купцом, судовладельцем, мануфактуристом и торговцем земельными участками. Но большую часть жизни его преследовали финансовые неудачи, и он не смог обеспечить своим детям и внукам высокий уровень жизни. Если родственники Джозефа Смита по отцовской линии преимущественно тяготели к рационализму и скептицизму, то родня матери отличалась набожностью и склонностью к мистицизму. Так, Соломон Мак в старости опубликовал книгу, в которой свидетельствовал, что он «видел небесный свет», «слышал голос Иисуса и другие голоса»3.
      Семья Джозефа рано обеднела и вынуждена была постоянно переезжать в поисках заработков. Смиты побывали в Вермонте, Нью-Гэмпшире, Пенсильвании, а в 1816 г. обосновались в г. Пальмира штата Нью-Йорк. Бедные фермеры вынуждены были упорно трудиться на земле, чтобы обеспечивать большое семейство, и Джозеф не имел возможности и средств, чтобы получить полноценное образование. Он овладел только чтением, письмом и основами арифметики. Несмотря на отсутствие систематического образования, Джозеф Смит, несомненно, являлся талантливым человеком, незаурядной личностью. Создатель самобытной американской религии отличался мужеством, стойкостью характера и упорством еще с детства. Эти качества помогли ему в распространении своих идей и организации новой церкви. Известно, что в семилетием возрасте Джозеф заболел во время эпидемии брюшного тифа, охватившей Новую Англию. Он практически выздоровел, но в его левой ноге развился очаг опасной инфекции. Возникла угроза ампутации. Мальчик мужественно, не прибегая к единственному известному тогда анестетику — бренди, перенес болезненную операцию по удалению поврежденной части кости и пошел на поправку. Некоторые психоаналитики и сторонники психоистории видят в подобных «детских травмах», тяжелых переживаниях, связанных с болью или потерей близких людей, существенный фактор, повлиявший на особенности личности и поведения будущего пророка мормонов. Во взрослой жизни Смит переживал «ощущение страданий и наказания», а также «уходил» в «мир фантазий» и «нарциссизма»4.
      В январе 1827 г. Джозеф женился на школьной учительнице Эмме Хейл (1804—1879), которая родила ему 11 детей (но только 5 из них выжили). В 1831 г. чета Смитов усыновила еще двух детей, мать которых умерла при родах. Старший сын Джозеф Смит III (1832—1914) в 1860 г. возглавил «Реорганизованную Церковь» — крупнейшее религиозное объединение мормонов, отколовшееся от основной церкви, носящее теперь название «Содружество Христа». Семья Смитов формально не принадлежала ни к одной протестантской конфессии. Некоторые ее члены временно присоединились к пресвитерианам, другие пытались посещать собрания методистов и баптистов5. Смиты отличались склонностью к мистицизму и даже имели чудесные «видения». Члены семейства занимались кладоискательством и поддерживали народные верования в существование «волшебных (магических) камней»6.
      Атмосфера религиозного брожения наложила отпечаток на период юности Джозефа, который интересовался учениями различных конкурирующих Церквей, но пришел к выводу об отсутствии у них «истинной веры». Он писал в своей «Истории», являющейся частью Священного Писания мормонов: «Во время этого великого волнения мой разум был побуждаем к серьезному размышлению и сильному беспокойству; но... я все же держался в стороне от всех этих групп, хотя и посещал при всяком удобном случае их разные собрания. С течением времени мое мнение склонилось... к секте методистов, и я чувствовал желание присоединиться к ней, но смятение и разногласие среди представителей различных сект были настолько велики, что прийти к какому-либо окончательному решению... было совершенно невозможно»7.
      Ранней весной 1820 г. у Джозефа было «первое видение»: в лесной чаще перед будущим лидером мормонов явились и разговаривали с ним Бог-отец (Элохим) и Бог-сын (Христос). Они заявили Смиту, что он «не должен присоединяться ни к одной из сект», так как все они «неправильны», а «все их вероучения омерзительны». С тех пор видения регулярно повторялись. Смит признавался, что в период 1820—1823 гг. в «очень нежном возрасте» он «был оставлен на произвол всякого рода искушений и, вращаясь в обществе различных людей», «часто, по молодости, делал глупые ошибки и был подвержен человеческим слабостям, которые... вели к разным искушениям» (употребление табака и алкоголя). «Я был виновен в легкомыслии и иногда вращался в веселом обществе и т.д., чего не должен был делать тот, кто, как я, был призван Богом», что было связано с «врожденным жизнерадостным характером»8.
      В первой половине 1820-х гг. Джозеф пережил опыт «обращения» и приобрел ощущение того, что Иисус простил ему грехи. Это вдохновило его и способствовало тому, что он начал делиться посланием Евангелия с другими людьми, в частности, с членами собственной семьи. В то время семья Смитов пережила ряд финансовых неудач, а в 1825 г. потеряла собственную ферму. Джозеф чувствовал себя обездоленным и не видел никаких шансов для семьи восстановить утраченное положение в обществе. Это обстоятельство только усилило в нем религиозную экзальтацию. Склонность к созерцательности и «пылкое воображение» помогали ему. У Смита проявился талант проповедника. Он начал произносить речи по примеру методистских священников, постепенно уверовав в то, что «через него действует Бог». Окружавшие его люди поверили, что у него есть «выдающийся духовный дар», то есть способность к пророчествам, описанная в Ветхом Завете.
      21 сентября 1823 г., по словам Джозефа, в его комнате появился божественный вестник — ангел Мороний, рассказавший ему о зарытой на холме «Книге Мормона», написанной на золотых листах и содержавшей историю древних жителей Американского континента. Ангел заявил, что в ней содержится «полнота вечного Евангелия». Вместе с листами были сокрыты два камня в серебряных оправах, составлявшие «Урим и Туммим», необходимые для перевода книги с «измененных египетских» иероглифов на английский язык9. Всего Мороний являлся будущему мормонскому пророку не менее 20 раз. В течение жизни помимо Бога-сына, Бога-отца и Морония Джозефу являлись десятки вестников: Иоанн Креститель, двенадцать апостолов, Адам и Ева, Авраам, Моисей, архангел Гавриил-Ной, Святые Ангелы, Мафусаил, Илия, Енох и другие библейские патриархи и святые.
      В сентябре 1827 г. ангел Мороний, якобы, позволил взять обнаруженные на холме Кумора под большим камнем недалеко от поселка Манчестер на западе штата Нью-Йорк золотые пластины10. Джозеф Смит перевел древние письмена и в марте 1830 г. их опубликовал. «Книга Мормона» описывала древние цивилизации — Нефийскую и Ламанийскую, будто бы существовавшие в Америке в доколумбовую эпоху. В ней также рассказывалось об иаредийцах, покинувших Старый Свет и переплывших Атлантический океан «на баржах» во времена возведения Вавилонской башни, приблизительно в 2200 г. до н.э. В 600 г. до н.э. эта цивилизация погибла и ей на смену пришли мулекитяне и нефийцы. Они переселились в Новый Свет (в новую «землю обетованную») из Палестины в период разрушения вавилонянами Храма Соломона в Иерусалиме. Мулекетяне смешались с нефийцами, которые создали развитую цивилизацию с множеством городов, многомиллионным населением и развитой экономикой. Нефийцы длительное время оставались правоверными иудеями по вере и крови. В 34 г. среди них проповедовал Иисус Христос, и они обратились в христианство. Но постепенно в Нефийской цивилизации нарастали негативные и разрушительные тенденции, в течение 200 лет после пришествия Христа она деградировала и погрузилась в язычество. В ней постепенно вызрел новый «языческий» этнос — ламанийцы — истребивший к 421 г. всех «правоверных» нефийцев. Именно ламанийцы стали предками современных американских индейцев, которых стремились обратить в свою веру мормоны. Представления о локализации описанных в «Книге Мормона» событий носят дискуссионный характер. Часть мормонских историков полагает, что речь идет о Северной Америке и древней археологической культуре «строителей курганов». Другие мормоны считают, что события их Священного Писания произошли в Древней Мезоамерике, где иаредийцами были, вероятно, ольмеки, а нефийцами и ламанийцами — цивилизация майя11.
      Ближайшим помощником и писарем Джозефа Смита во время работы над переводом «Книги Мормона» был Оливер Каудери. Согласно вероучению мормонов, Смиту и Каудери в мае-июне 1829 г. явились небесные вестники: Иоанн Креститель, апостолы Пётр, Иаков и Иоанн. Они даровали им два вида священства («Аароново» и «Мелхиседеково»), провозгласили их апостолами, вручили им «ключи Царства Божьего», то есть власть на совершение таинств, необходимых для организации церкви. 6 апреля 1830 г. Джозеф Смит на первом собрании небольшой группы сторонников нового учения официально учредил «Церковь Иисуса Христа Святых последних дней». Он стал ее первым президентом и пророком, возвестившим о «восстановлении Евангелия». Все остальные христианские церкви и секты были объявлены им «неистинными», виновными в «великом отступничестве» и погружении в язычество.
      Летом-осенью 1830 г. члены новой религиозной общины и лично Джозеф приступили к активной миссионерской деятельности в США, Канаде и Англии. Проповеди мормонского пророка и его последователей вызывали не только положительные отклики, но и сильную негативную реакцию. Уже летом 1830 г. враги Джозефа пытались привлечь его к суду, нападали на новообращенных соседей, причиняли вред их имуществу. Миссионеры проповедовали также на окраинах страны среди американских индейцев, которых считали потомками народов, упомянутых в «Книге Мормона». Первый мормонский пророк в 1831—1838 гг. проделал путь в 14 тыс. миль (около 24 тыс. км). Он «отслужил» во многих штатах Америки и в Канаде 14 краткосрочных миссий12. Постепенно сформировалась современная структура Мормонской церкви, во главе которой находятся президент-пророк и два его советника, формирующих Первое или Высшее президентство, Кворум Двенадцати Апостолов, а также Совет Семидесяти. Местные приходы во главе с епископами образуют кол, которым руководят президент, два его помощника и высший совет кола из 12 священнослужителей. Колы объединяются в территорию, во главе которой находится председательствующий епископат (президент и два советника).
      Джозеф Смит уже в начале своей деятельности ориентировал себя и окружающих на достижение значительных результатов. Советник Смита в 1844 г. Сидней Ригдон свидетельствовал: «Я вспоминаю как в 1830 г. встречался со всей Церковью Христа в маленьком старом бревенчатом домике площадью около 200 квадратных футов (36 кв. м) неподалеку от Ватерлоо, штат Нью-Йорк, и мы начинали уверенно говорить о Царстве Божьем, как если бы под нашим началом был весь мир... В своем воображении мы видели Церковь Божью, которая была в тысячу раз больше... тогда как миру ничего еще не было известно о свидетельстве Пророков и о замыслах Бога... Но мы отрицаем, что проводили тайные встречи, на которых вынашивали планы действий против правительства»13.
      В связи с преследованиями первых мормонов в восточных штатах Джозеф в конце 1830 г. принял решение о переселении на западную границу Соединенных Штатов — в Миссури и Огайо, где предполагалось построить первые поселения и основать храм. В 1831 — 1838 гг. сначала сотни, а потом и тысячи Святых продали имущество (иногда в ущерб себе) и преодолели огромное по тем временам расстояние (от 400 до почти 1500 км). Они основали несколько поселений в Миссури, где предполагалось возвести храм в ожидании второго пришествия Христа, а также в Огайо. Центром движения стал г. Киртланд в штате Огайо, где мормоны, несмотря на лишения и трудности, построили в 1836 г. свой первый храм. Джозеф постоянно проживал в Киртланде, но часто наведывался к своим сторонникам в штат Миссури.
      В 1836 г. члены Мормонской церкви решили заняться банковским бизнесом и основать собственный банк. В январе 1837 г. ими было учреждено «Киртландское общество сбережений», в руководство которого вошел Джозеф Смит. Это был акционерный банк, созданный для осуществления кредитных операций и выпустивший облигации, обеспеченные приобретенной Церковью землей. Но в мае 1837 г. Соединенные Штаты поразил затяжной финансовый и экономический кризис, жертвой которого стал и мормонский банк. Часть мормонов, доверившая свои сбережения потерпевшему крах финансовому институту, обвинила Смита в возникших проблемах и возбудила против него судебные дела. Мормонский пророк вынужден был бежать из Огайо в Миссури14. Всего за время пребывания Смита от Мормонской церкви откололись 9 разных групп и сект (в 1831—1844 гг.).
      Местное население в Миссури («старые поселенцы», преимущественно по происхождению южане и рабовладельцы) враждебно отнеслось к новым переселенцам-северянам. Мормонский пророк и его окружение вынуждены были регулярно участвовать в возбуждаемых их врагами многочисленных гражданско-правовых тяжбах и уголовных процессах. Несколько раз Джозефа Смита арестовывали и сажали в тюрьму. В 1832—1834 и 1836 гг. произошли волнения, и мормонов начали изгонять из районов их проживания. В ходе одного из таких массовых беспорядков Джозефа вываляли в смоле и перьях и едва не убили. В 1838 г. конфликт перерос в так называемую «Мормонскую войну в Миссури» между вооруженными отрядами Святых («данитами» или «ангелами разрушения») и милицией (ополчением штата). Состоялось несколько стычек, и даже произошли настоящие сражения, в ходе которых погибли 1 немормон и 21 мормон, включая одного из апостолов. Руководство Миссури потребовало от мормонов в течение нескольких месяцев продать свои земли, выплатить денежные компенсации штату и покинуть территорию15.
      В начале 1839 г. мормоны вынуждены были переселиться на восток — в Иллинойс, где они построили «новый Сион» — крупный населенный пункт Наву. Наву располагался в излучине реки Миссисипи на крайнем западе штата. Вследствие притока обращенных в новую веру иммигрантов из Великобритании и Канады поселение быстро выросло в большой по тем временам город, насчитывавший 12 тыс. человек. Наву конкурировал как со столицей штата, так и с крупнейшим центром Иллинойса — Чикаго16. Джозеф Смит в Наву занимался фермерским хозяйством и предпринимательством, купив магазин товаров широкого потребления. Он участвовал в организации школьного образования в городе. Сохранились бревенчатая хижина, в которой первоначально жила семья Смитов, и двухэтажный дом, получивший название «Особняк», в который она переехала летом 1843 года.
      В ноябре 1839 г. Джозеф Смит встречался в Вашингтоне с сенаторами, конгрессменами и лично с президентом США Мартином Ван Бюреном. Он просил содействия в получении компенсации за ущерб и потери, которые понесли Святые. В результате «гонений» в Миссури ими было утрачено имущество на 2 млн долларов. Смита неприятно удивил ответ президента. Ван Бюрен цинично заявил: «Ваше дело правое, но я ничего не могу сделать для мормонов», поскольку «если помогу вам, то потеряю голоса в Миссури». Несмотря на «полную неудачу» в столице, Джозеф занялся миссионерством. С «большим успехом» он «проповедовал Евангелие» в Вашингтоне, Филадельфии и других городах восточных штатов и вернулся в Наву только в марте 1840 года17.
      В 1840—1846 гг. Святые создали в Наву свой новый храм, возведение которого стало одной из самых масштабных строек в Западной Америке. Бедность мормонов, среди которых было много иммигрантов, и отсутствие финансовых средств затянули строительство. В недостроенном храме начали проводиться религиозные ритуалы и обряды, разработанные Смитом. Мормонский пророк обнародовал откровения о необходимости крещения за умерших предков, а также совершения обрядов «храмового облечения» и «запечатывания» мужей и жен «на всю вечность». В 1843 г. Джозеф выступил за восстановление многоженства, существовавшего у древних евреев в библейские времена. Он делал подобные заявления еще с 1831 г., но Церковь официально признала подобную практику только в 1852 году. Современники и историки более позднего времени видели в мормонской полигамии протест против норм викторианской морали18.
      Исследователи называют имена до 50 полигамных жен Смита, но большинство предполагает, что в период 1841 — 1843 гг. он заключил в храме «целестиальный (небесный или вечный) брак» с 28—33 женщинами в возрасте от 20 до 40 лет. Многие из них уже состояли в официальном браке или были помолвлены с другими мужчинами.
      Они были «запечатаны» с мормонским пророком только для грядущей жизни в загробном мире. Некоторые жены Смита впоследствии стали полигамными супругами другого лидера мормонов — пророка Бригама Янга. Неясно, были ли это только духовные отношения, на чем настаивают сторонники «строгого пуританизма» Джозефа, или же полноценные браки. В настоящее время (2005—2016 гг.) проведен анализ ДНК 9 из 12 предполагаемых детей Смита от полигамных жен, а также их потомков. В 6 случаях был получен отрицательный ответ, а в 3 случаях отцовство оказалось невозможно установить или же дети умерли в младенчестве19.
      Законодательная ассамблея Иллинойса даровала г. Наву широкую автономию на основании городской хартии. Мэром города был избран Джозеф. Мормоны образовали собственные большие по численности вооруженные формирования — «Легион Наву», формально входивший в ополчение (милицию) штата и возглавлявшийся Джозефом Смитом в звании генерала. Таким образом, мормонский пророк сосредоточил в своих руках не только неограниченные властные религиозно-церковные полномочия над Святыми, но и политическую, а также военную власть на территориальном уровне. Община в Наву де-факто стала «государством в государстве». Кроме того, в январе 1844 г. Джозеф был выдвинут мормонами в качестве кандидата в президенты США. Любопытно, что он был первым в американской истории кандидатом, убитым в ходе президентской кампании. Религиозный деятель являлся предшественником другого известного мормона — Митта Ромни, одного из претендентов от республиканцев на пост президента на выборах 2008 года. Ромни также безуспешно пытался баллотироваться на высшую должность в стране от Республиканской партии в ходе избирательной кампании 2012 года.
      Во время президентской кампании 1844 г., когда наблюдалась острая борьба за власть между двумя ведущими партиями страны — демократами и вигами — Смит сформулировал основные положения мормонской политической доктрины, получившей название «теодемократия». По его мнению, власть правительства должна основываться на преданности Богу во всех делах и одновременно на приверженности республиканскому государственному строю, на сочетании библейских теократических принципов и американских политических идеалов середины XIX в., базирующихся на демократии и положениях Конституции США. Признавались два суверена: Бог и народ, создававшие новое государственное устройство — «Царство Божие», которое будет существовать в «последние дни» перед вторым пришествием Христа. При этом предполагалось свести до минимума или исключить принуждение и насилие государства по отношению к личности. Власть должна действовать на основе «праведности». Более поздние руководители Святых усилили религиозную составляющую «теодемократии», хотя формально мормонские общины к «чистой теократии» так и не перешли20. В реальной практике церковь мормонов эволюционировала от организации, основанной на американских демократических принципах, в направлении сильно централизованной и авторитарной структуры21.
      Главной причиной выдвижения Смита в президенты мормоны считали привлечение внимания общественности к нарушениям их конституционных прав (религиозных и гражданских), связанных с «преследованиями», «несправедливостью» и необходимостью компенсации за утерянную собственность в Миссури22. Мормоны, как правило, поддерживали партию джексоновских демократов, но в их президентской программе 1844 г. ощущалось также сильное вигское влияние, поскольку в ней нашли отражение интересы северных штатов. Смит придерживался антирабовладельческих взглядов, но отвергал радикальный аболиционизм. В предвыборной платформе Джозефа можно выделить следующие пункты: 1) постепенная отмена рабства (выкуп рабов у хозяев за счет средств, получаемых от продажи государственных земель); 2) сокращение числа членов Конгресса, по меньшей мере, на две трети и уменьшение расходов на их содержание; 3) возрождение Национального банка; 4) аннексия Техаса, Калифорнии и Орегона «с согласия местных индейцев»; 5) тюремная реформа (проведение амнистии и «совершенствование» системы исполнения наказаний вплоть до ликвидации тюрем); 6) наделение федерального правительства полномочиями по защите меньшинств от «власти толпы», из-за которой страдали мормоны (президент должен был получить право на использование армии для подавления беспорядков в штатах, не спрашивая согласия губернатора)23.
      В 1844 г. мормонские миссионеры в разных регионах страны вели помимо религиозной пропаганды еще и предвыборную агитацию. Политические устремления Святых последних дней порождали подозрения в существовании «мормонского заговора» не только против Соединенных Штатов, но и всего мира. Современников настораживали успехи в распространении новой религии в США, Великобритании, Канаде и в странах Северной Европы. Враги и «отступники» обвиняли мормонов в том, что они, якобы, задумали создать «тайную политическую империю», стремились организовать восстания индейцев-«ламанийцев», захватить власть в стране и даже мечтали о мировом господстве. Этим целям должен был служить секретный «Совет Пятидесяти», образованный вокруг Джозефа из его ближайших сподвижников. Предположения о политическом заговоре носят дискуссионный характер. Отдельные высказывания Джозефа и планы по распространению мормонизма во всем мире, в том числе в России, косвенно свидетельствуют об огромных амбициях, в том числе и политических, лидера мормонов и его окружения. Так, в мае 1844 г. мормонский пророк заявил, что он является «единственным человеком с дней Адама, которому удалось сохранить всю Церковь в целости», «ни один человек не проделал такой работы» и даже «ни Павлу, ни Иоанну, ни Петру, ни Иисусу это не удавалось»24.
      В начале лета 1844 г. произошли роковые для Святых события. Отколовшаяся от Церкви группа мормонов во главе с Уильямом Ло выступила против Смита. Она организовала типографию и начала выпускать оппозиционную газету «Nauvoo Expositor», в которой разоблачала деятельность пророка, пытавшегося «объединить церковь и государство», а также его «ложные» и «еретические» учения о множестве богов и полигамии25. По приказу мормонского лидера, в городе было введено военное положение. Бойцы из «Легиона Наву» разгромили антимормонскую типографию и разбили печатный станок. Возникла угроза войны между немормонами и мормонским ополчением. Губернатор штата, настроенный негативно по отношению к Святым, решил использовать милицию для предотвращения дальнейших беспорядков и кровопролития. Джозеф бежал в Айову, но получил гарантии от властей и до суда по обвинению в государственной измене (из-за неправомерного введения военного положения и разгрома типографии) был заключен в тюрьму в г. Картидж (Карфаген). С ним оказались его брат Хайрам, являвшийся «патриархом Церкви», а также ближайшие друзья и сторонники. «Легион Наву» в случае волнений мог быть использован для защиты Смита, но его командование не проявило активности и не предприняло мер по спасению своего командующего.
      Вечером 27 июня 1844 г. на тюрьму напала вооруженная толпа примерно из 200 противников мормонов. В завязавшейся перестрелке (Смит был вооружен пистолетом и сумел ранить 2 или 3 нападавших) мормонский пророк и его брат были убиты. Тело Джозефа было захоронено в тайном месте недалеко от его дома, чтобы избежать надругательств над ним. Несколько раз место погребения менялось и в результате было утеряно. Только в 1928 г., спустя более 80 лет после трагических событий, тело было вновь обнаружено и торжественно погребено на новом месте в Наву. Могилы Джозефа, Хайрама и Эммы стали одной из исторических достопримечательностей города. Смерть Смита привела к расколу в рядах Церкви, который был относительно быстро преодолен. Большинство мормонов признали лидерство нового пророка Б. Янга и последовали за ним в Юту — в то время спорную пограничную территорию между Мексикой и Соединенными Штатами, где они надеялись обрести убежище и спастись от гонений.
      Джозеф Смит по-прежнему остается наиболее спорной фигурой в истории Соединенных Штатов XIX века. Оценки личности Джозефа и его исторической роли носят противоположный характер. Мормоны и близкие к ним историки идеализируют своего первого пророка, полагая, что он «заложил фундамент самой великой работы и самого великого устроения из всех, когда-либо установленных на Земле». Они полагают, что его «миссия имела духовную природу» и «исходила непосредственно от Бога»26. Джозеф Смит являлся «председательствующим старейшиной, переводчиком, носителем откровений и провидцем», который «сделал для спасения человечества больше, чем какой- либо другой человек, кроме Иисуса Христа»27.
      В период жизни Смита, а также после его гибели в США вышло множество критических статей и антимормонских книг, в которых разоблачалось новое религиозное учение. Современники сравнивали руководителя мормонов с Мухаммедом и обвиняли в «фанатизме» и желании «создать обширную империю в Западном полушарии». Критики мормонизма указывали, как правило, на «необразованность» или «полуграмотность» Джозефа Смита. Они утверждали, что авторами «Книги Мормона» и его откровений от имени Бога в действительности были советник лидера Святых Сидней Ригдон и люди из ближайшего окружения. «Антимормоны» создали негативный образ Джозефа, полагая, что он отличался крайне властолюбивым характером, «непомерными амбициями», аморальностью, провозгласил множество несбывшихся пророчеств и являлся инициатором учреждения в США полигамии28.
      В действительности историческая роль Джозефа Смита огромна. Можно согласиться с мнением известного американского историка Роберта Ремини, который в 2002 г. писал: «Пророк Джозеф Смит, безусловно, является самым крупным реформатором и новатором в американской религиозной истории»29. Исследователи, как правило, сравнивают Смита с его известными современниками: проповедником, писателем и философом-трансценденталистом Ральфом Уолдо Эмерсоном (1803—1882), а также негритянским «пророком» Натом Тернером (1800—1831), предводителем восстания рабов в Вирджинии в 1831 году. Значительное влияние мормоны оказали на процесс колонизации территорий Запада, особенно на освоение Юты. Мормонизм вырос из англосаксонского протестантизма, но одновременно противопоставил себя ему, выступив антагонистом. Мормонизм стремился к возрождению забытой и отрицаемой христианством нового времени библейской традиции, связанной с пророками, апостолами и пророчествами, откровениями и чудесными знамениями, явлениями божественных личностей и ангелов. Многоженство также воспринималось как попытка восстановления практики древних семитов времен Ветхого Завета.
      Известность в стране Джозеф Смит получил в 24 года после публикации «Книги Мормона», которая широко обсуждалась в прессе и среди публицистов. Он являлся харизматичным лидером, обладал даром убеждения и организаторским талантом. «Носитель откровений» занимался также финансово-экономической деятельностью и политикой. Джозеф Смит заложил основы будущего экономически процветавшего мормонского квазигосударственного образования Дезерет на территории штата Юта, существовавшего в 1840—1850-е годы. Он был создателем новой религии, быстро распространяющейся во многих странах мира и объединяющей в настоящее время более 15 млн последователей (почти 2/3 из них проживают за пределами США).
      Примечания
      Статья подготовлена при финансовой поддержке гранта Президента Российской Федерации № МД-978.2018.6. Проект: «Социальный протест, протестные движения, религиозные, расовые и этнические конфликты в США: история и современные тенденции».
      1. CROSS W. R. The Burned-over District: The Social and Intellectual History of Enthusiastic Religion in Western New York, 1800—1850. Ithaca. 2015 (1-st edition — 1950), p. 3—13. См. также: WELLMAN J. Grass Roots Reform in the Burned-over District of Upstate New York: Religion, Abolitionism, and Democracy. N.Y. 2000.
      2. Biographical Sketches of Joseph Smith, the Prophet, and His Progenitors for Many Generations by Lucy Smith, Mother of the Prophet. Liverpool-London. 1853, p. 38—44.
      3. BUSHMAN R.L. Joseph Smith and the Beginnings of Mormonism. Urbana. 1984, p. 11-19.
      4. Cm.: MORAIN W.D. The Sword of Laban: Joseph Smith, Jr. and the Dissociated Mind. Washington. D.C. 1998; BROWN S.M. In Heaven as It Is on Earth: Joseph Smith and the Early Mormon Conquest of Death. Oxford-N.Y. 2012.
      5. BUSHMAN R.L. Op. cit., p. 53-54.
      6. MORAIN W.D. Op. cit., p. 9-11.
      7. СМИТ ДЖ. История 1:7-8.
      8. Там же, 1:13-20, 1:28.
      9. REMINI R.V. Joseph Smith. N.Y. 2002, p. 40-45.
      10. СМИТ ДЖ. Ук. соч. 1:59.
      11. HILLS L.E. New Light on American Archaeology: God’s Plan for the Americas. Independence, 1924; CHASE R.S. Book of Mormon Study Guide. Washington. UT. 2010, p. 65—66. Также см.: ЕРШОВА Г.Г. Древняя Америка: полет во времени и пространстве. Мезоамерика. М. 2002, с. 17, 114—118.
      12. CROWTHER D.S. The life of Joseph Smith 1805—1844: an atlas, chronological outline and documentation harmony. Bountiful (Utah). 1989, p. 16—25.
      13. Conference Minutes, April 6, 1844. — Times and Seasons. 1844, May 1, p. 522—523.
      14. PARTRIDGE S.H. The Failure of the Kirtland Safety Society. — BYU Studies Quarterly. 1972, Summer, Vol. 12, № 4, p. 437-454.
      15. LESUEUR S.C. The 1838 Mormon War in Missouri. Columbia-London. 1990.
      16. Любопытна дальнейшая судьба Наву. В 1846 г. мормоны вынуждены были переселиться в Юту и полностью покинуть город, который в 1849 г. перешел во владение утопической коммунистической колонии «Икария» во главе с философом Этьеном Кабе. Коммуна «икарийцев» состояла из более 300 французских рабочих-переселенцев и просуществовала до 1856—1857 годов. Впоследствии в Наву поселились немцы, исповедовавшие католицизм, потомки которых составляют сейчас большинство населения города, насчитывающего немногим более 1 тыс. человек. Мормонский храм был сильно поврежден пожаром в 1848 году. Мормоны (в основном пожилые пары) начали возвращаться и селиться в Наву только в 1956 году. В 2000—2002 гг. был восстановлен с точностью до деталей старый мормонский храм. В настоящее время Наву — сельскохозяйственный и историко-культурный центр.
      17. CANNON G.Q. Life of Joseph Smith: The Prophet. Salt Lake City. 1888, p. 301—306.
      18. BROWN S.M. Op. cit., p. 243.
      19. GROOTE M. de. DNA solves a Joseph Smith Mystery. — Deseret News. 2011, July 9; PEREGO U.A. Joseph Smith apparently was not Josephine Lyon’s father, Mormon History Association speaker says. — Deseret News, 2016, June 13.
      20. MASON P.Q. God and the People: Theodemocracy in Nineteenth-Century Mormonism. — Journal of Church and State. 2011, Summer, Vol. 53, № 3, p. 349—375.
      21. HAMMOND J.J. The creation of Mormonism: Joseph Smith, Jr. in the 1820s. Bloomington (IN). 2011, p.279-280.
      22. History of the Church (History of Joseph Smith, the Prophet). Vol. 6. Salt Lake City. 1902-1932, p. 210—211.
      23. General Smith’s Views of the Power and Policy of the Government of the United States, by Joseph Smith. Nauvoo, Illinois. 1844. URL: latterdayconservative.com/joseph-smith/general-smiths-views-of-the-power-and-policy-of-the-govemment.
      24. History of the Church, vol. 6, p. 408—409.
      25. Nauvoo Expositor. 1844, June 7, p. 1—2.
      26. WIDSTOE J.A. Joseph Smith as Scientist: A Contribution to Mormon Philosophy. Salt Lake City. 1908, p. 1—2, 5—9; MARSH W.J. Joseph Smith-Prophet of the Restoration. Springville (Utah). 2005, p. 15—16, 25.
      27. Руководство к Священным Писаниям. Книга Мормона. Еще одно свидетельство об Иисусе Христе. Солт-Лейк-Сити. 2011, с. 169—170.
      28. ДВОРКИН А.Л. Сектоведение. Тоталитарные секты. Опыт систематического исследования. Нижний Новгород. 2002, с. 68—74, 80—82, 84—85. — URL: odinblag.ru/wp-content/uploads/Sektovedenie.pdf.
      29. Joseph Smith, Jr.: Reappraisals after Two Centuries. Oxford-N.Y. 2009, p. 3.
    • Таис Афинская
      By Saygo
      Свенцицкая И. С. Таис Афинская // Вопросы истории. - 1987. - № 3. - С. 90-95.