Ивонин Ю. Е. Евгений Савойский

   (0 отзывов)

Saygo

В столице Австрии Вене, на площади Героев перед одним из входов в бывший императорский дворец Хофбург стоит конный памятник знаменитому полководцу и государственному деятелю Австрии принцу Евгению Савойскому, спасителю Австрии от турок и "королю учтивых людей", репутацию которого он приобрел в последние десятилетия своей жизни. Надпись на этом памятнике, поставленном в 1865 г., гласит: "Принц Евгений, благородный рыцарь. Мудрому советнику трех императоров. Славнейшему победителю врагов Австрии".

Памятники Евгению Савойскому были воздвигнуты в XIX в. в столице Венгрии Будапеште и в итальянском городе Турине, ранее столице королевства Пьемонт. Евгений Савойский присутствует также во всех клише, символизирующих династию Габсбургов1.

Но мало кто из посещающих столицу Франции Париж знает, что неподалеку от Лувра располагался когда-то особняк, построенный в XVI в. и переданный в начале следующего столетия принцу крови Карлу Бурбону, двоюродному брату французского короля Генриха IV Бурбона. Именно в этом особняке в семье графа Эжена Мориса Суассона, одного из потомков Карла Бурбона и родственника герцогов Савойских, и Олимпии Манчини, племянницы кардинала Джулио Мазарини, 18 октября 1663 г. родился пятый сын графа, вошедший в историю под именем принца Евгения Савойского, который двадцать лет спустя сбежал в Австрию воевать против турок и сделал стремительную и блестящую карьеру на службе у Габсбургов, в том числе в войнах с Францией2. Наполеон Бонапарт считал Евгения Савойского одним из семи величайших полководцев в мировой истории.

Черноволосый и худощавый, со смуглым лицом, с проницательными глазами, маленького роста и слабого здоровья, он получил при французском дворе прозвище "маленький аббат". Полководческое искусство Евгения Савойского не нашло отражения в каких-то особых теоретических построениях, радикальных изменениях в стратегии и тактике. Главным было умелое использование мощных кавалерийских соединений, принятие нестандартных решений и редкостная способность выбрать самый подходящий момент для нанесения решительного удара, умение, так сказать, на грани озарения. Он был военачальником нового типа, объединившим в своих руках функции военного и государственного управления3.

Оценки Евгения Савойского в исторической литературе как правило носят апологетический характер. Такова, например, трехтомная биография Евгения Савойского, написанная главным хранителем архива Габсбургов в середине XIX в. А. фон Арнетом, которая полностью построена на архивных документах. Арнет старался акцентировать внимание читателей на "богатстве гениальных идей" принца Евгения в военном искусстве и политике4. В наиболее полной биографии Евгения Савойского в пяти томах, написанной М. Браубахом к трехсотлетию со дня его рождения, в принципе сохранился тот же апологетический подход, но более сдержанный и более научный. Браубах отмечал хладнокровие своего героя и подчеркивал, что даже враги не могли изобразить его как мрачного "врага рода человеческого". Будучи католиком и аббатом двух монастырей в Италии, принц Евгений не был вместе с тем религиозным фанатиком и отличался веротерпимостью. К папству он относился критически, что вообще было характерно для Австрийского Дома в XVIII в., но в то же время исполнял все ритуалы, которые требовались от истинного католика. Его идеалом был не "христианский воин", а честь и репутация как человека долга, великодушного и учтивого. Участвуя в военных кампаниях, он все же проявлял по отношению к туркам большую жестокость, очевидно, стремясь принудить их к заключению мира средствами устрашения. Как справедливо заметил хорошо знавший Евгения Савойского английский посол в Вене швейцарец по происхождению Франсуа-Луи Сен-Сафорин, принц был прежде всего человеком долга и заботился о своей репутации в этом смысле: "Евгений Савойский не сделает ни одного шага против трона, которому он служит"5.

%C2%A7Eugenio_di_Savoia_-_Monumento_a_Vienna_-_Foto_Giovanni_Dall%27Orto%2C_genn_2004_-_15.jpg

492px-Prinz-Eugen-von-Savoyen1.jpg

Godfrey_Kneller_Eugen_von_Savoyen_1712.jpg

706px-StemmaFamiliaeEugeni.png

800px-1684_Entsatz_von_Wien_anagoria.JPG

Bitwa_pod_Wiedniem_Brandt.jpg

Битва под Веной

800px-Benczur-budavar.jpg

Взятие Буды

The_Duke_of_Marlborough_greeting_Prince_Eugene_of_Savoy_after_their_victory_at_Blenheim.jpg

Встреча герцога Мальборо с Евгением Савойским

Johann_Gottfried_Auerbach_002.JPG

Карл VI

800px-Prinz_Eugen_in_der_Schlacht_bei_Belgrad_1717.jpg

Битва под Белградом

464px-Johann_Kupetky_Portrait_Prinz_Eugen.jpg

449px-Savoyai.jpg

Памятник в Будапеште

На славу Евгения Савойского как миролюбивого военного и политического деятеля все же накладывалась его слава как победителя в войнах, замечает современный немецкий историк Х. Духхардт. Особенно авторитет принца вырос в результате страха европейских дворов перед химерой бурбоновской "универсальной монархии". Кроме того, Духхардт отвергает часто бытовавшее мнение, которое возникло под влиянием "Мемуаров" герцога Сен-Симона, о том, что Евгений Савойский воевал против Франции исключительно из жажды мести6. Известный австрийский историк К. Воцелка, отмечая, что фигура Евгения Савойского, "героя и философа", очень важна для исторического самосознания Австрии XVIII в., напоминает читателю о том, что тот был героем многих популярных гравюр и ряда народных песен. Хотя в XIX в. Евгения Савойского часто изображали патриотом Габсбургской монархии и немецкого народа, это не соответствовало, по мнению Воцелки, действительности. Во времена национал-социализма преданный Габсбургам французский принц стал героем германского национального движения и символом "немецкости", его именем были даже названы дивизия СС и тяжелый крейсер7.

Время, в которое жил и действовал Евгений Савойский, характеризовалось в европейской политике "конкуренцией государств" и "соперничеством государей". Экспансия французского короля Людовика XIV, в которой проявлялась, по крайней мере, в глазах многих современников, тенденция к созданию "универсальной монархии", показала неприятие ее большинством европейских государств. Войны становились коалиционными, подвергавшимися военной и политической координации, со сменой партнеров и перегруппировками8.

В те годы, когда молодой Евгений Савойский поступил на службу к императору Леопольду I (1658 - 1705 гг.), перспективы Священной Римской империи казались многообещающими. Созданная мощная армия могла успешно противостоять французским войскам на западе и победоносно действовать против турок на востоке9. Для Габсбургов, особенно после отказа от претензий на испанский трон, стало первостепенным делом сохранение трона не только по мужской, но и по женской линии, что выразилось в усилиях Карла VI добиться признания имперскими чинами и иностранными государствами Прагматической Санкции 1713 г., устанавливавшей такой порядок наследования престола, согласно которому он передавался в случае отсутствия прямых наследников по мужской линии дочери императора Марии Терезии (годы правления с мужем Францем I 1745 - 1765, с сыном Иосифом II 1765 - 1780)10. Во многом усилия Габсбургов были вызваны необходимостью вести войну на нескольких фронтах. Фактически от Трансильвании до Южных Нидерландов Вена не могла проводить сколько-нибудь эффективную политику без помощи союзников и вне коалиций, участники которых не всегда желали усиления Габсбургов и часто опасались возрождения былого могущества Австрийского Дома в духе державы Карла V. Поэтому, например, ведя войны с турками, Австрия была вынуждена отступать перед натиском армий Людовика XIV на Рейне или в Италии. Используя моральный эффект побед над турками, Леопольд I мог выступить в качестве защитника Священной Римской империи против французской агрессии, особенно после того, как в результате "Славной революции" 1688 - 1689 гг. английский король Вильгельм III Оранский (1688 - 1702 гг.) стал арбитром Европы, не желавшим усиления ни Бурбонов, ни Габсбургов, но пошедшим на союз с Веной с целью не допустить установления гегемонии Франции в Европе11.

Революция в военном искусстве 1560 - 1660 гг., выразившаяся в усилении огневой мощи, то есть более широком использовании огнестрельного оружия, применении больших кавалерийских подразделений при атакующих действиях, и, наконец, завершившаяся переходом от средневековых ополчений через наемные войска к рекрутским наборам и резкому возрастанию военных расходов, привела к большим изменениям в политической и социальной сферах12. Создание имперской армии требовало от Габсбургов большого искусства и терпения. Огромные армии, созданные с помощью рекрутских наборов, могли достигать 400 тыс. человек. Во время боевых действий, особенно в сражениях, армии несли огромные потери в людской силе и вооружении. Восполнение этих потерь требовало от правительств колоссальных расходов. Растущая милитаризация вела к ослаблению гражданского контроля за армиями и делала их более автономными, что особенно заметно на примере деятельности герцога Мальборо и Евгения Савойского13.

Эпоха "кабинетных войн" была также эпохой династических войн, ставивших целью как возвеличение славы династии, так и сохранение сложившегося равновесия сил между великими державами. В то же время армия становилась самостоятельной частью социальной системы, требовавшей иных правовых норм и правил, нежели гражданская сфера. Сами по себе битвы в целом не решали исхода международных конфликтов, и поэтому полководцы должны были быть искусными политиками. Но, являясь сильным инструментом власти, армии способствовали и укреплению абсолютистских тенденций14. В этих условиях и появляется фигура Евгения Савойского, выдающегося полководца и политика нового типа, верного династии Габсбургов в отличие от Валленштейна. Принц Евгений был воплощением и нового типа аристократа и дворянина в абсолютистском государстве, подданного монархии, отличного от аристократа и дворянина сословного общества, связанного с монархом лишь ленно-вассальными узами и отстаивавшего свои сословные привилегии15.

Евгений Савойский согласно своей принадлежности к дому Суассонов и Бурбонов был подданным французской короны и одновременно принцем крови, но вся его военная и политическая карьера была связана с подданством Габсбургам. Прадедом Евгения Савойского был тот граф Суассон, который принадлежал к боковой линии Бурбонов. Его дочь, Мария де Бурбон, получила в наследство титул графов Суассон и передала его своему старшему сыну, от которого титул перешел к отцу принца Евгения. Мать Евгения, Олимпия Манчини, приехала в Париж в 1647 году. Юный Людовик XIV сначала влюбился в нее, а затем в ее сестру Марию. Но его женили на испанской инфанте Марии Терезии, в придворный штат которой попала Олимпия, сочетавшаяся позднее браком с графом Эженом Морисом де Суассоном. Сама Олимпия стремилась блистать при дворе, но столкнулась с первой официальной любовницей молодого короля Луизой де Лавальер, что закончилось удалением Олимпии от двора, равно как и ее мужа, который нашел утешение на военной службе. Одно время он был губернатором Шампани, но по просьбе принца Конде возвращен в Париж. Эжен Морис умер от ран в 1673 г., а Олимпии король посоветовал отправиться в добровольное изгнание в 1680 году.

О детских и юношеских годах Евгения Савойского известно мало. Во всяком случае, при дворе им откровенно пренебрегали. Людовик XIV смотрел на него как на не заслуживающего внимания "дебоширящего" маленького гнома, имея в виду его маленький рост. Понимая, что сыну отправившейся в изгнание интриганки вряд ли можно было рассчитывать на что-либо при французском дворе, принц Евгений в 1683 г. бежал в Австрию на службу к Габсбургам, воодушевившись широко распространившимися по Европе лозунгами борьбы с турками за христианскую веру. Другое соображение было весьма практическим - состоявший на службе у Габсбургов родственник Суассонов маркграф Людвиг Вильгельм Баденский мог оказать ему поддержку. Олимпия Суассон также рассчитывала на помощь испанского посла в Вене маркиза Боргоманеро, происходившего из итальянского княжеского Дома Эсте. Прибыв в Пассау, на границе Баварии и Австрии, принц Евгений получил с помощью Боргоманеро аудиенцию Леопольда I, на которой тот обещал юному беглецу свое покровительство. Затем Евгений Савойский отправился к Вене в действующую армию под командой герцога Карла Лотарингского, то есть туда, где ему грозили как опасности и смерть, так и мерцал блеск славы16.

К тому времени турки уже почти месяц осаждали Вену, положение которой становилось критическим. Судьба австрийской столицы висела на волоске. Император уехал в Пассау, откуда вел переговоры с германскими князьями и европейскими монархами о создании коалиционных войск с целью отражения турецкой угрозы. Во многом вопрос о создании коалиции решился позицией ряда германских курфюрстов, владениям которых турки могли угрожать в ближайшем будущем, прежде всего Баварии и Саксонии, а также польского короля Яна Собеского. 12 сентября 1683 г. союзная армия, левым крылом которой командовал Карл Лотарингский, а правым - Ян Собеский, обратила турок в бегство. Именно в этом сражении молодой Евгений Савойский проявил необыкновенную храбрость, сражаясь под непосредственным командованием курфюрста Баварского Макса II Эмануэля и попав на глаза Карлу Лотарингскому17.

Европу охватило воодушевление в связи со снятием осады Вены, но многие союзники императора сочли свою задачу выполненной и распустили свои армии. Ян Собеский двинулся вслед за отступившими турками. При взятии Эстергома, резиденции примаса католической церкви в Венгрии, Евгений Савойский вновь отличился. Он был полон решимости и дальше сражаться с турками, когда в марте 1684 г. по инициативе папы Иннокентия XI была провозглашена Священная Лига в составе Империи, Польши и Венеции. Армия под командованием Карла Лотарингского и маркграфа Баденского двинулась по направлению к Буде. При штурме Буды Евгений Савойский был ранен, но вскоре вернулся в строй. Поход 1684 г. все же закончился бесславно, поскольку у союзных войск не хватило средств и людей, чтобы вытеснить турок из Венгрии. Кампания была продолжена в следующем году, и именно тогда Евгений Савойский получил звание генерала. Кампания 1686 г. завершилась взятием Буды.

Успехам императорских войск благоприятствовала международная ситуация. Московское царство, присоединившееся к Священной Лиге, и Речь Посполитая заключили "Вечный мир". Созданная в это же время против Людовика XIV Аугсбургская лига облегчила Леопольду I действия против турок. Рейхстаг согласился выделить императору значительную сумму на содержание армии, воюющей с турками. Фортуна благоприятствовала и военной карьере Евгения Савойского. Леопольд I стремился развить военные успехи, что выразилось не только в политике по укреплению австрийских позиций в Венгрии, но и в дальнейшем наступлении к югу от Буды. Изгнание турок из Венгрии означало бы движение на Белград, важнейшую в стратегическом отношении крепость в Среднем Подунавье. В кампании 1687 г. Евгений Савойский снова проявил себя с наилучшей стороны. Армия Карла Лотарингского на пути к Белграду нанесла 12 августа поражение туркам в сражении у местечка Надьхаршань. В нем значительную роль сыграла возглавляемая Евгением Савойским кавалерия. От императора он получил звание фельдмаршала-лейтенанта, испанский король наградил его орденом Золотого Руна (высший орден Испании), а герцог Савойский Виктор Амедей II пожаловал своему родственнику два аббатства в Пьемонте. Итак, Евгений Савойский приобретал опыт боевого генерала и славу одного из освободителей Европы от турок18.

Карл Лотарингский двинул свою армию в Трансильванию, которая вскоре была объявлена свободной от османского владычества. Осенью 1688 г. имперская армия под командованием Макса Эмануэля Баварского захватила Белград. Во время боевых действий Евгений Савойский был тяжело ранен, но вскоре вернулся в строй. Казалось, что наступает конец османскому владычеству на юго-востоке Европы. Успехи имперских войск в борьбе против турок беспокоили французского короля, опасавшегося, что Габсбурги вернут себе захваченные французскими войсками территории в прирейнской Германии и Южных Нидерландах. Но в Вене были напуганы активными действиями французских войск на западе и постарались спешно перебросить значительные воинские контингенты на Рейн, в Южные Нидерланды и в Италию.

Война на два фронта казалась венским политикам невозможной. Переговоры с турками были безуспешными. В октябре 1690 г. был потерян Белград. В первой половине 1690-х годов решительных изменений на Балканах в пользу Вены не произошло. Основные усилия имперских войск и габсбургской дипломатии были сосредоточены на западе Европы19.

Леопольд I решил в этой ситуации обратить основное внимание на укрепление имперско-французской границы на Рейне и в Северной Италии, где проводил двойственную политику в целях сохранения своих владений герцог Савойский Виктор Амедей II. Для Империи сохранение имперских ленов в Северной и Южной Италии накануне и во время войны за испанское наследство 1701 - 1714 гг. было чрезвычайно важным, поскольку земли на севере Италии непосредственно граничили с Австрией. Поэтому соседство с возможными французскими владениями или владениями союзников Франции, а таковой являлась Испания при Филиппе V Бурбоне, внуке французского короля Людовика XIV, могло быть опасным с военно-стратегической точки зрения. Вена готова была уступить Испанию, но только не Италию. Итальянская кампания Евгения Савойского в 1691 - 1696 гг. весьма примечательна. Военно-политическое положение складывалось так, что к началу 1690-х годов ввиду усилившейся активности Франции (война за Пфальцское наследство или Девятилетняя война 1688 - 1697 гг.) обстановка осложнялась тем, что избежать войны на два фронта Леопольду I не удалось. В феврале 1689 г. он отклонил требования турецкого султана, сводившие фактически на нет успехи австрийского оружия в 1680-е годы. Решение императора не одобрялось многими его советниками и приближенными, в том числе и Евгением Савойским. Германские государи, ранее предоставлявшие помощь императору в войнах с турками, например, Макс Эмануэль II, отказывались участвовать в войнах против Людовика XIV, не желая усиливать позиции императора и преследуя свои интересы. 18 апреля 1690 г. умер в возрасте сорока семи лет один из лучших на то время полководцев имперской армии генералиссимус герцог Карл Лотарингский. Рейхстаг не соглашался выделить императору деньги и солдат. Военное положение к осени 1696 г. ухудшилось после того, как герцог Савойский вышел из антифранцузской коалиции. Тем не менее терпеливость и осторожность Леопольда I в конечном счете способствовали укреплению позиций Вены и усилению имперского патриотизма20.

Перед небольшой армией Евгения Савойского была поставлена весьма сложная задача. С одной стороны, она определялась усилившимся интересом императора и венских политиков к Северной Италии, с другой стороны, осуществление целей габсбургской политики там затруднялось двойственной позицией Виктора Амедея. Уже тогда начались интриги вокруг наследования испанского престола. Больной и бездетный испанский король Карл II не имел наследников, и, поскольку империя Карла V никак не могла быть согласно условиям Вестфальского мира восстановлена, сын Леопольда I эрцгерцог Австрийский Карл мог стать только владетелем Испании с колониями и Испанских Нидерландов, тогда как испанские владения в Италии могли быть отданы французскому наследному принцу с оговоркой, что Ломбардия может быть обменена на Лотарингию или Савойю. Вена проявляла растущий интерес к Италии, настаивая на старых имперских правах в северных и центральных землях Италии и требуя возобновления инвеституры, то есть введения в держание, и уплаты контрибуций со своих итальянских вассалов. В начале мая 1690 г. был заключен союз императора с Виктором Амедеем, который, однако, уже тогда колебался в своей политике между Веной и Версалем. На участии имперских войск в итальянской кампании особенно настаивал английский король, рассчитывавший восстановить равновесие сил в Европе и ослабить влияние Франции. Очевидно, император рассчитывал на то, что Евгений Савойский сможет не допустить захвата французскими войсками Италии, хотя сказал Евгению Савойскому, что средств для ведения военных действий в Италии будет мало, так как французы перешли в наступление в Провансе и в Нидерландах21.

Положение имперской армии в Северной Италии было очень сложным не только из-за недостатка людей и средств у Евгения Савойского. Изменчивая политика Виктора Амедея II не давала особых надежд на решительное изменение ситуации. Традиционный подход к изучению политики герцога Савойского заключался в том, что победы французской армии при Стаффарде в 1690 г. и Ла Марсалье в 1693 г. заставили Виктора Амедея пойти на переговоры с французской стороной и заключение мира в Турине в 1696 году. Евгений Савойский стремился одержать победу над французами, но поход 1693 г. в Италию сил союзников начался очень поздно, что позволило маршалу Катина укрепить свои позиции и с армией в 40 тыс. человек успешно противостоять им. 4 октября в битве при Ла Марсалье французская армия нанесла поражение союзникам, потерявшим 5,5 тыс. человек. Это было первое сражение, в котором Евгений Савойский участвовал в звании фельдмаршала. Если оценивать ситуацию объективно, необходимо все же отметить, что действия союзников в Северной Италии сковали большую французскую армию, что облегчило положение англо-голландской и имперской армий в Южных Нидерландах и на Рейне. Итоги итальянской кампании 1691 - 1696 гг. были малоутешительными - два поражения и ни одной значительной победы! Неблагоприятная расстановка сил и уход испанских войск из Италии в ноябре 1696 г. подтвердили, что надеяться на успех было практически невозможно. Но главную задачу, то есть сковывание значительных сил противника в Северной Италии, Евгений Савойский выполнил. Теперь он рвался доказать свою преданность Дому Габсбургов туда, где можно и нужно было одерживать решительные победы22.

Сближение с Московским царством, Туринский договор с Францией 1696 г. и начавшиеся в мае 1697 г. переговоры в Рисвике между антифранцузской коалицией и Францией, завершившиеся подписанием 30 октября того же года Рисвикского мира, облегчили императору подготовку значительной армии для войны с турками. Сменив ничем себя не проявившего курфюрста Саксонского Августа Сильного, который был избран в 1696 г. польским королем, Евгений Савойский стал главнокомандующим армией, действовавшей против турок. Необходимость решительно выступить против турок диктовалась также тем, что французская дипломатия подстрекала Стамбул выступить против имперских войск на Балканах и в Венгрии. Одновременно венгерская оппозиция подняла очередное восстание. Оперативные действия Леопольда I по мобилизации сил Священной Лиги на войну с турками оказались весьма успешными. Верный союзническому долгу царь Петр I готовился к походу против турок. Для военной карьеры Евгения Савойского складывалась исключительно благоприятная ситуация. Поскольку маркграф Людвиг Баденский был перемещен на западный фронт, граф Гундакер Штаремберг предложил на эту должность Евгения Савойского. Назначение состоялось и в мае 1697 г. войска Священной Лиги выступили в поход. В докладах Гофкригсрату (Придворному Военному Совету) по пути движения войск к Петервардайну (Петервараду) принц Евгений подробно и детально, как он будет делать впоследствии всегда, сообщал о состоянии своей армии и передвижениях турок. Его письма императору в июле-августе отличаются чисто военной точностью и четкостью и дышат оптимизмом, которого не хватало в первой итальянской кампании. Евгений Савойский ни на что не жаловался и рвался в бой23.

11 сентября турецкая армия начала готовиться к переправе через реку Тису близ городка Зента. Сначала переправилась тяжелая кавалерия, за которой должны были последовать артиллерия и пехота. Именно в этот момент Евгений Савойский совершил с 50-тысячной армией решительный маневр, начав атаку против пехоты противника. Переправлявшиеся турки были обстреляны из артиллерийских орудий. Попытки великого везиря Мехмеда Алмаса спасти пехоту не увенчались успехом. Потери османской армии в этом сражении достигли 25 тыс. человек, погиб и великий везирь. Султан Мустафа II бежал в Темешвар (Тимишоару). Битва при Зенте принесла Евгению Савойскому славу победителя турок, в ореоле которой он одерживал победы и далее, и звание генералиссимуса австрийских войск. В честь этой победы была выбита медаль с портретом полководца. Реакция Людовика XIV была немедленной: он пошел на подписание мирного договора в Рисвике 30 октября 1697 года. Между тем, 17 ноября того же года Евгений Савойский торжественно въехал в Вену под восторженные клики ее жителей. Император сделал победителю турок подарки в размере 10 тысяч талеров. Начавшиеся в октябре мирные переговоры завершились 26 января 1699 г. подписанием Карловацкого (Карловицкого) мира, согласно которому Стамбул признавал власть Габсбургов над Венгрией и Трансильванией (кроме Темешвара), большей частью Славонии24.

Вернувшись в Вену в конце 1698 г., молодой, но уже знаменитый полководец не занимался в силу сложившихся обстоятельств подготовкой к новым походам, так как на западе и на востоке Европы установился мир, хотя и непродолжительный. Он занялся устройством своей жизни согласно вкусам и представлениям, которые у него сформировались еще во время зимних перерывов между походами и которые теперь можно было реализовать за счет пожалований и подарков императора. Именно в это время Евгений Савойский стал серьезно заниматься коллекционированием книг и рукописей и интересоваться музыкой и искусствами25.

Но мирная жизнь длилась недолго. 1 ноября 1700 г. скончался бездетный испанский король Карл II. Названный в его завещании ранее в качестве наследника сын курфюрста Баварского Иосиф Фердинанд умер в 1699 г., что создало сложную ситуацию в вопросе о престолонаследовании. Претендентами на испанский трон стали племянник короля эрцгерцог Австрийский Карл (будущий император Карл VI) и внучатый племянник Филипп Анжуйский. 7 марта 1701 г. в Гааге между Империей, Англией и Соединенными провинциями был заключен договор об объявлении войны Людовику XIV и предложении нового варианта раздела наследства Карла II, при котором Филипп V Анжуйский оставался все же испанским королем. Политическая коалиция скреплялась военным договором, согласно которому должны были проводиться согласованные военные действия имперской армии под командованием Евгения Савойского и армии морских держав под командованием герцога Мальборо26.

Новая итальянская кампания принца Евгения была решительным ответом Вены на действия французов. В феврале 1701 г. он получил приказ двинуться со своей армией в Северную Италию. 9 июля этого же года Евгений Савойский нанес поражение французской армии под командованием маршала Катина при Карпи. 1 сентября в бою у Ольо близ Чьяри он нанес поражение сменившему Катина другому французскому маршалу, Вильруа. В 1702 г. Евгений Савойский весьма успешно действовал со своей армией в Северной Италии. Успехи принца Евгения воодушевляли Вену, однако, необходимая помощь поступала к нему не сразу. Далее Евгений Савойский планировал снять осаду Мантуи французской армией под командованием герцога Луи Вандомского, двоюродного племянника Людовика XIV. Происшедший бой под Луццарой 15 августа завершился победой французов. Герцог Вандомский одерживал победы над имперскими войсками также в 1703 и 1705 годах. Правда, положение в Северной Италии не изменилось ни в ту, ни в другую сторону. В любом случае, 1702 г. показал недостатки австрийской военной машины из-за нехватки финансов и людских резервов. В начале 1703 г. Евгений Савойский сдал командование графу Гвидо Штарембергу и уехал в Вену. Положение же в Северной Италии оставалось неопределенным. Тактика Евгения Савойского заключалась в том, чтобы потерять как можно меньше людей и с помощью разнообразных маневров избегать прямых столкновений с превосходящими силами противника27.

Отзыв Евгения Савойского в Вену был вызван тем, что император решил направить его на германский участок военных действий. К этому времени окончательно определилась позиция Макса Эмануэля Баварского, раздосадованного тем, что испанская корона "уплыла" из рук Виттельсбахов. Надежды на то, что корона Габсбургов может оказаться в руках Виттельсбахов, в принципе также были призрачными. Оставался шанс утвердиться на посту наместника (штатгальтера) в Испанских Нидерландах. Курфюрст Баварский сделал выбор в пользу Франции, надеясь удержать этот пост за собой. В 1701 и 1702 гг. он заключил договоры с Людовиком XIV и получил значительные денежные суммы на содержание баварской армии28. Совместные действия Макса Эмануэля и войск французских маршалов Виллара и Таллара вызвали беспокойство Вены и ее союзников. Но Макс Эмануэль, горделивый и заносчивый, не нашел общего языка с Вилларом. К тому же герцог Савойский Виктор Амедей в очередной раз оставил своих французских союзников и пошел на сближение с антифранцузской коалицией, что вызвало ослабление позиций Франции в Южной Германии. В этой обстановке Евгений Савойский был назначен в конце июня 1703 г. председателем Гофкригсрата, в качестве которого он оставался до конца своей жизни. Этим назначением он был обязан покровительству римского короля и будущего императора Иосифа I. Покровительство Иосифа, живого и темпераментного, ловеласа и бонвивана, страстного ненавистника Франции, во многом помогало Евгению Савойскому на посту председателя Гофкригсрата. Ему приходилось преодолевать косность и малоподвижность в органах управления при Леопольде I с их старым австрийским принципом пускать дела на самотек. В начале войны за испанское наследство этот принцип показал свою несостоятельность, особенно, когда обнаружилось, что армии Евгения Савойского в Италии не хватало денег, провианта и солдат. Именно поэтому были уволены председатель казначейства граф Залобург и президент Гофкригсрата граф Мансфельд, а на их места были назначены соответственно Гундакер Штаремберг и Евгений Савойский. Гофкригсрат разработал по согласованию с герцогом Мальборо стратегию, которая должна была привести к перелому в войне в пользу союзников. Но старые советники Леопольда не сдавались, Иосиф даже был отстранен от участия в военных советах, в результате чего Евгений Савойский пригрозил отставкой. Большую роль в деятельности Евгения Савойского играло также участие в выделенной из Тайного Совета еще старым императором Тайной Канцелярии, членами которой были наиболее доверенные советники: кроме Евгения Савойского, в Тайной Канцелярии состояли гофканцлер граф Зинцендорф и имперский вице-канцлер Фридрих Карл фон Шенборн29.

Одним из первых шагов нового президента Гофкригсрата была организация в начале 1704 г. похода в Италию. В июне 1704 г. в письме графу Гвидо Штарембергу Евгений Савойский сообщал о переговорах в Англии с целью получения денежных кредитов и о разработке планов маневров с тем, чтобы обойти знаменитую линию Вобана. Кампания, как видно, замышлялась на два фронта - на юге Нидерландов и в Италии. Между тем, Макс Эмануэль в декабре 1703 г. захватил Аугсбург и вторгся в Нижнюю Австрию, откуда открывался прямой путь на Вену. На востоке венгерские повстанцы под руководством трансильванского князя Ференца Ракоци, подстрекаемого французским королем, начали совершать рейды в направлении Вены. Возникли серьезные опасения, что баварская армия и повстанцы Ракоци смогут объединиться в самом сердце Австрии. Угроза объединения баварских и венгерских сил вынудила Мальборо двинуться со своей армией вопреки мнению голландских чиновников в Баварию, куда также спешила дополнительная французская армия под командованием Таллара. Мальборо успешно взаимодействовал с савойцем и подумывал о том, где и как лучше объединиться с имперской армией. Разногласия между маршалом Вилларом и Максом Эмануэлем закончились тем, что Людовик XIV заменил Виллара более сговорчивым Марсеном. Успешная операция близ Маастрихта и удачная осада Бонна вдохнули надежды на успех в герцога Мальборо. Эти надежды подкреплялись также известиями о действиях имперских войск под командованием Евгения Савойского в Северной Италии. Мальборо намеревался, не вступая в крупные сражения, устремиться на соединение с армией Евгения Савойского. Главная цель заключалась в занятии Баварии и максимальном ослаблении армии Макса Эммануэля. Герцог, конечно, рисковал в случае неудачи своей военной и политической карьерой, ибо в Лондоне и Гааге не были согласны с его планами. Он прекрасно понимал, что задуманная им и Евгением Савойским кампания являлась единственной реальной возможностью ослабить Францию. В письменном виде этот план был впервые оформлен 21 апреля 1704 г. Мальборо и графом Вратиславом раньше, чем об этом узнали император и главнокомандующий имперской армией в Южной Германии маркграф Баденский. Маркграф не согласился с идеей захвата Баварии и выступил за переговоры с Максом Эмануэлем. В конечном счете он со своей армией покинул ряды союзников30.

5 мая Мальборо двинулся маршем на юг и через три дня достиг Кобленца, где он впервые лично встретился с Евгением Савойским. Красавец Мальборо, храбрый, но рациональный и расчетливый, увидел человека маленького роста, похожего на монаха, но страстного и геройского импровизатора на поле боя. Современники заметили, что оба они прониклись взаимной симпатией, понимали друг друга с полуслова, причем Евгений Савойский там, где основная военная идея принадлежала английскому полководцу, признавал его первенство, что вообще довольно редко встречается в жизни. Из Кобленца началось движение союзных войск в Баварию. Хотя союзникам удалось переправиться через Дунай у Донауверта, кампания грозила затянуться, так как франко-баварская армия заняла прочную оборонительную позицию под Аугсбургом. 12 августа имперская и англо-голландская армии объединили свои силы и их общая численность достигла 53 тыс. человек. Франко-баварские войска не ждали сражения, так как с таким количеством солдат вряд ли кто мог решиться начать наступление. Но Мальборо и принц Евгений решили 13 августа двинуться маршем на позиции противника и начать решительное сражение. Союзники перешли в наступление, когда франко-баварская армия еще не закончила работы над оборонительными сооружениями. Сражение, затянувшееся до поздней ночи, завершилось победой союзников. Это было сражение на полное уничтожение противника. С обеих сторон пало по разным оценкам от 11 до 12 тыс. человек, в руках союзников оказалось 11 тыс. пленных, среди которых был и маршал Таллар, и 150 орудий. Победа при Хохштедте (в английской традиции - Бленхайме) принесла лавры победителя и европейскую славу не только Мальборо, но и Евгению Савойскому, поскольку изменила соотношение сил в войне за испанское наследство. Опасность прорыва франко-баварской армии к Вене была предотвращена. Это была первая по-настоящему крупная победа сил антифранцузской коалиции в этой войне31.

Император пожаловал герцогу Мальборо титул имперского графа и поместье Миндельхайм. Английский парламент подарил ему манор Вудсток близ Оксфорда и денежную сумму в размере 1 млн. фунтов стерлингов. Возрос и авторитет Евгения Савойского. Он был воодушевлен успехом и писал 15 и 16 августа 1704 г. из Южной Германии римскому королю Иосифу Габсбургу, и императору, что он ничего не желал более, как заслужить их "благосклонность и милость", мало того, он передавал свои "всепокорнейшие поздравления Вашему императорскому Величеству". В то же время он не пытался приписать всю победу себе, а информировал своих корреспондентов о помощи, полученной им от Мальборо32. Действительно, он везде и всюду стремился показать себя человеком долга и "королем учтивых людей"!

Осенью этого же года Мальборо согласовал с Иосифом и Евгением Савойским план проведения в ближайшем году военного похода в Италию. Южная Германия была очищена от французских войск. 30 декабря 1704 г. Евгений Савойский въехал в Вену. Между тем, при дворе старого императора борьба за власть и влияние не только не ослабла, но и усилилась. Принц Евгений и граф Вратислав пытались усилить свое влияние, но этому противились старые министры. Заседания Тайной Канцелярии проходили в обстановке постоянных дискуссий и враждебности соперничающих партий. Эти столкновения напоминали худшие времена начала 1690-х годов и мешали Евгению Савойскому осуществлять запланированную им и герцогом Мальборо подготовку к новому итальянскому походу.

Итальянскому походу предшествовали значительные изменения в политике венского двора, связанные со смертью 5 мая 1705 г. Леопольда I и восшествием на престол Иосифа I. При Иосифе I принц Евгений достиг пика своей военной и политической карьеры, получив звания имперского генералиссимуса и имперского фельдмаршала, но император был склонен к удовольствиям, заводил многочисленные романы, финансовое положение короны при нем находилось в опасном положении. Лишь финансовая поддержка Англии в сумме 250 тыс. ф.ст. предотвратила финансовый кризис и дала возможность продолжать войну33. Иосиф I привел к власти членов "молодого двора", настроенного проводить реформы, но сам, как правило, не вникал в повседневные заботы управления. При нем были все же сокращены лишние чиновники и члены Тайного Совета, увеличены контрибуции.

Вскоре после восшествия на престол Иосифа I Евгений Савойский снова перешел Альпы и начал новую итальянскую кампанию. Иосиф I думал о том, чтобы защитить территориальные интересы Австрии в Италии. В Испании этого времени повсюду писали, что он заботится только о своих экономических семейных интересах, не защищая интересы его же брата эрцгерцога Австрийского Карла, провозглашенного частью испанской аристократии королем Испании под именем Карла III. В конце июня Евгений Савойский отправил императору реляции, в которых сообщал о продвижении своих войск в Ломбардии. В это же время он сообщал герцогу Мальборо, что намерен двинуться в направлении Милана, к которому уже стягивались войска противника под командованием герцога Вандомского. Евгений Савойский надеялся на помощь Пруссии и совместные действия с Англией и Голландией, "иначе эта война ничем хорошим не закончится". Когда Евгений Савойский в январе 1706 г. приехал в Вену, он нашел изменившуюся ситуацию, при которой ему чинили немало препятствий при дворе в процессе подготовки к новым военным кампаниям. Если в декабре 1705 г. он писал Иосифу I просьбы освободить его от командования ввиду недееспособности армии, то теперь его мнение изменилось главным образом из-за того, что он понял важность положения в Италии для исхода войны и судеб Европы. Тем более что в 1705 г. маршал Виллар одержал ряд побед на севере Франции над армией Мальборо. Решительные действия в Италии могли спасти союзников. Войска Евгения Савойского и Виктора Амедея в течение нескольких месяцев захватили Миланское герцогство, Пьемонт и Савойю и устремились к Турину, осажденному 30-тысячной французской армией под командованием герцога Орлеанского. 7 сентября Евгений Савойский разбил армию герцога Орлеанского. Эта победа укрепила позиции антифранцузской коалиции, так как еще в мае того же года в битве при Рамийи Мальборо нанес поражение другой французской армии под командой Макса Эмануэля Баварского. Таким образом, судьба Северной Италии была решена, и вскоре союзные войска двинулись на Милан, сдавшийся на милость победителя в конце октября34.

Популярность Евгения Савойского возросла настолько, что когда 4 января 1707 г. в своем замке Раштатт умер маркграф Людвиг Вильгельм Баденский, имперский генерал-лейтенант и католический рейхсфельдмаршал, вопрос о том, кто как не победитель при Хохштедте и Турине, получит звание рейхсфельдмаршала, даже не стоял. Одновременно возник вопрос о том, кто примет командование имперской армией в Испании - Евгений Савойский или Гвидо Штаремберг, к выбору которого склонялись император и старый противник Евгения Савойского князь Зальм, в частности, писавший герцогу Мальборо, что победы принца Евгения носили случайный характер. Но это значило бы, что победа при Хохштедте тоже была случайной. Император все же решил, учитывая меньший опыт Штаремберга в военных делах, послать в Испанию принца Евгения. Интриги Зальма успеха не имели и в конечном счете в августе 1709 г. он был отправлен в отставку. Другим противником Евгения Савойского, ставшим позднее его другом и партнером в государственных делах, был имперский вице-канцлер Фридрих Карл фон Шенборн, назначенный после смерти в 1705 г. графа Кауница имперским вице-канцлером. Шенборн нередко сталкивался в борьбе мнений с Евгением Савойским, но их отношения отличались от отношений принца Евгения с князем Зальмом. Их сближали не только порой одинаковые подходы в вопросах имперской политики, но и общие вкусы в архитектуре и искусстве35.

Весна и лето 1708 г. застали Евгения Савойского уже в Нидерландах, где он снова встретился с Мальборо. Положение герцога в самой Англии становилось довольно шатким, поскольку партия тори обвиняла его в финансовых злоупотреблениях, превышении власти, стремлении любыми средствами продолжать войну и установить диктатуру. 11 июля произошла битва при Ауденаарде на реке Шельда, в которой Мальборо и Евгений Савойский действовали, можно сказать, плечом к плечу. Сражение, длившееся с восьми часов утра до позднего вечера, закончилось отступлением герцога Бургундского и бегством французской армии. Кампания 1708 г. заставила Версаль пойти на переговоры, в которых активное участие принял и Евгений Савойский. Руководитель французской дипломатии маркиз Жан-Батист Кольбер де Торси был вынужден идти на уступки, кроме отказа Филиппа V от прав на испанскую корону. Евгений Савойский, ведший переговоры с имперской стороны, пришел к выводу об их бесполезности, все более склоняясь к тому, что основные цели переговоров не будут достигнуты36.

Союзников во многом вдохновила победа русской армии 27 июня 1709 г. под Полтавой над шведами, которых уже можно было не опасаться как сильных союзников французского короля. Но новый поход Мальборо и Евгения Савойского ничего не решил. Требования союзников заставили французское правительство продолжать затягивать оборонительную войну, выставив еще более внушительную армию, чем в 1708 году. Командовавший французской армией маршал Виллар не стал рисковать последней большой французской армией, ибо в случае поражения на карту была бы поставлена судьба Франции. Он занял позицию у деревни Мальплаке близ Монса и спешно стал укреплять эту позицию, пока союзники собирали силы для решительного сражения, в итоге чего у них создался численный перевес в 110 тыс. человек против 95 тысяч противника по оценке Дельбрюка (по современным оценкам - 90 тысяч против 81 тысячи).

Сражение, состоявшееся 11 сентября 1709 г. и ставшее одним из самых кровопролитных сражений XVIII в., проходило не по плану, разработанному союзниками, предполагавшими охватить левое крыло французской армии. Вместо охвата союзники стали теснить французов по всему фронту. Французской армии пришлось отступить. С тактической точки зрения битва закончилась победой союзной армии, со стратегической же точки зрения победителями можно признать французов, так как война затянулась еще на четыре года, перейдя в стадию позиционной, когда производились в духе стратегии измора осады небольших пограничных крепостей. Это стало ясно в Вене уже вскоре после известий о битве при Мальплаке. На начавшихся в первых месяцах 1710 г. переговорах имперская дипломатия пыталась настаивать на уступке Эльзаса Францией. Но английское требование об отречении Филиппа V от испанского престола завело переговоры в тупик37.

Смерть императора Иосифа I от скоротечной оспы, последовавшая 17 апреля 1711 г., внесла некоторые коррективы как в ход войны за испанское наследство, так и в политику венского двора внутри Империи. Но последний был главным действующим антагонистом Франции на континенте, так как герцог Мальборо к тому времени потерял значительную часть своего влияния в Лондоне, где партия тори во главе с лордом Болингброком серьезно ослабила позиции вигов, к которым принадлежал Мальборо. Ставший императором под именем Карла VI эрцгерцог Австрийский еще несколько месяцев оставался в Испании, где он организовал оборону Барселоны от французских войск. Англичане готовились к заключению мира с Францией, поскольку усиление Империи не отвечало их интересам, тем более Франция стремилась к мирным переговорам, которые начались 8 октября 1711 г. на условиях раздельного существования династий Бурбонов во Франции и Испании. Призрак империи Карла V сближал намерения французской и английской дипломатий. Англия и Голландия стремились к восстановлению равновесия сил. В самой Великобритании усилились настроения в пользу заключения мира с Францией. Значительная часть тори, а также правящие круги Голландии опасались усиления позиций Австрии, претендовавшей на Испанские Нидерланды38.

Карл VI был, пожалуй, самым "испанским" из всех австрийских Габсбургов. Длительное пребывание в Испании и воспитание у иезуитов наложили на него значительный отпечаток. Он строго соблюдал испанский придворный церемониал, был очень замкнутым и довольно мягким человеком, находившимся под влиянием своих испанских советников, что проявлялось в его отношениях с Евгением Савойским. Ему определенно не хотелось отказываться от испанского трона, но ситуация складывалась так, что ему пришлось это сделать и пойти на переговоры с Францией в Утрехте по этому вопросу. Он сам и оставшийся ему в наследство от брата кабинет министров были все же настроены продолжать войну с Францией исходя уже из интересов Австрийского Дома в Западной Европе. Серьезным ударом по этой политике мог бы стать публичный суд в Англии над Мальборо, к тому времени смещенным с должности главнокомандующего и со всех постов по обвинению в присвоении государственных средств. С целью спасения Мальборо в Англию был отправлен Евгений Савойский, авторитет которого и слава победителя турок и французов должны были бы спасти английского полководца от публичного позора. 5 августа 1712 г. Евгений Савойский прибыл в Лондон и поселился в доме своего соратника и друга. Его вынуждена была принять королева Анна, устроившая бал в честь именитого гостя. Во время беседы в министерстве финансов Евгений Савойский с документами в руках утверждал, что содержание 40-тысячной армии в Испании обойдется в 4 млн. талеров ежегодно, причем Империя выставит 30 тыс. человек и потратит 1 млн. талеров. Но правительство тори было настроено на мирные переговоры с Францией, так как его интересы не совпадали с настроениями в Вене39.

В итоге миссия Евгения Савойского завершилась безрезультатно и 29 января 1712 г. начался мирный конгресс в Утрехте. Заключенный 11 апреля 1713 г. между Францией, Англией, Голландией, Португалией, Пруссией и Савойей мирный договор Австрия и Империя не подписали. В 1712 - 1713 гг. Евгений Савойский продолжал со своей армией вести военные действия в Нидерландах и на Верхнем Рейне, но после удачной летней кампании 1712 г. он стал терпеть неудачи. Понимая, что в одиночку добиться перелома в войне невозможно, принц Евгений стал советовать императору и венскому кабинету министров присоединиться к готовящемуся заключению мира в Утрехте. Но император продолжал упорствовать, думая о высоком предназначении династии Габсбургов. Между тем, Евгению Савойскому пришлось под натиском французов оставить в мае 1713 г. Южные Нидерланды и соединиться с императорской армией на Верхнем Рейне. Однако французское продвижение в Южной Германии ему все же удалось остановить. Положение было таково, что Евгений Савойский после согласования с императором начал в Раштатте переговоры с французами. Франция была сильно истощена войной, французские дипломаты соглашались на заключение мира с Империей на более выгодных для нее условиях, нежели в Утрехте. В итоге 6 марта 1714 г. в Раштатте был подписан мирный договор между Францией и Империей, знаменовавший для них окончание войны за испанское наследство. 7 сентября было подписано отдельное соглашение в Бадене между Францией и имперскими чинами. Хотя формально Карл VI не признал Филиппа V и не отказался от прав на испанский трон, передача во владение Австрии Испанских Нидерландов и испанских владений в Италии, завоеванных имперскими войсками (Милан, Неаполь, Сардиния, Тоскана), по существу означали косвенный отказ от испанской короны. Во время этих переговоров Евгений Савойский проявил качества блестящего дипломата, умея сдерживать эмоциональные порывы и хладнокровно рассчитывать свои ходы40.

Казалось бы, Евгений Савойский находился в зените славы как самый крупный действующий полководец и в то же время миротворец Европы. Но имперская администрация больше была занята обеспечением наследственных прав габсбургской династии в Европе. Едва был подписан мирный договор в Утрехте и было далеко до договора в Раштатте, как Карл VI, будучи еще бездетным, попытался юридически урегулировать порядок наследования в Прагматической Санкции от 19 апреля 1713 года. Прагматическая Санкция была одобрена чинами наследственных земель Габсбургов, а затем император предпринял попытки добиться ее правового признания европейскими государствами41. Ко всему этому добавились распри и споры между немецкими, с одной стороны, и пользовавшимися особым покровительством императора испанскими и итальянскими советниками, с другой стороны. Карл VI продолжал мечтать об испанской короне и лишь в 1725 г. официально признал Филиппа V.

Испанские советники видели в Евгении Савойском сильного противника и всячески пытались ослабить его положение при дворе. Позиции Евгения Савойского на некоторое время были серьезно ослаблены, и лишь его популярность как полководца и победы над турками помогали ему сохранить влияние в Хофбурге. Но избавиться от принца Евгения испанские советники не могли. Как смерть королевы Анны, так и смерть 1 сентября 1715 г. Людовика XIV могли изменить соотношение сил в Западной и Центральной Европе. Новый режим во Франции также мог вполне определить для себя новые ориентиры и цели.

Заключение Раштаттского и Баденского мира устранило только одну из военно-политических проблем Австрийского Дома, к которым имел касательство Евгений Савойский. Едва закончились военные действия на западе Европы, как возникли проблемы с новой войной против турок. Усилились претензии испанских Бурбонов в Италии, изменилась расстановка сил в ходе Второй Северной войны. Карл VI был последним императором, который вследствие своей особой озабоченности испанскими делами продолжал рассматривать имперскую политику, включая комплекс австрийских владений, как продолжение габсбургской великодержавной политики. Столкновение с испанской монархией в Италии было весьма опасным. Даже союз Вены с Лондоном, заключенный 5 июня 1716 г., не остановил испанцев, высадившихся на Сицилии и в Сардинии. Император, Англия и Франция провели своего рода полицейскую акцию, в результате которой Испания была принуждена к миру. Сардиния досталась Савойе, а император объединил под своей властью Неаполь и Сицилию, усилив свои позиции в Италии и, казалось бы, вновь вернув Империи ее блеск и могущество.

Политика Хофбурга объяснялась двумя факторами. С одной стороны, фактически уже определились две зоны непосредственного влияния двух самых крупных германских государств: Пруссия расширяла свое влияние на севере Германии, а Австрия на юге и западе Германии и на Балканах. К такой политике Вену побуждали, с одной стороны, усиление России на южном направлении, с другой стороны, активная политика Стамбула в Юго-Восточной Европе и Восточном Средиземноморье. Кроме того, Вена продолжала рассматривать Османскую империю как врага христианской веры42. Повод для новой войны создал сам Стамбул. Состояние временного мира между Османской империей и Россией дало возможность Порте сосредоточить свое внимание на Балканах и Средиземноморье. Волнения местного населения на Пелопоннесе (Морее) против венецианцев давало повод Стамбулу для ревизии территориальных споров с Венецией. В декабре 1714 г. великий везирь Дамад Али Паша сообщил венецианскому послу об объявлении войны и дал венецианцам три недели для того, чтобы покинуть земли Османской империи. Расчет был прост: после захвата Морей турки рассчитывали двинуться в Венгрию. Но Венецианская республика потребовала от Австрии оказать ей помощь согласно договору о Священной Лиге 1684 года. В Вене отреагировали не сразу. Когда попытки добиться заключения мира между Турцией и Венецией не увенчались успехом, в Вене заговорили о военных акциях против Стамбула в расчете на разгром турок и даже вытеснение их из Европы. Тем временем турки без труда овладели Пелопоннесом и рядом крепостей на Крите.

Заверениям турецких послов о сохранении дружественных отношений с Империей Евгений Савойский не доверял и на заседаниях Тайной Канцелярии говорил о неизбежном столкновении с "наследственным врагом". Разумеется, подготовка к войне с турками должна была дорого обойтись австрийской казне, что было для нее постоянной проблемой. Эта проблема и в самом деле была очень болезненной: на модернизацию не только армии, но и государственного аппарата денег не хватало постоянно43.

Наконец, партия немецких советников, возглавляемая Евгением Савойским и настроенная на решительную войну с турками, одержала верх над незаинтересованными в войне испанскими советниками императора, который при всех колебаниях все же считал долгом чести вести священную войну против магометан. 14 апреля 1716 г. был подписан союзный договор с Венецианской республикой. Император потребовал от Стамбула вернуть Пелопоннес Венеции, на что тот ответил объявлением войны. В армии принца Евгения не было контингентов из Империи, только из австрийских владений, но, тем не менее, он предпринял решительный марш на юг. 15 августа он одержал блестящую победу над турками при Петервардайне и в следующем году овладел Белградом. Заключенный 21 июля 1718 г. при посредничестве Англии и Голландии мир в Пассаровице (Пожареваце) между Османской империей и Австрией укрепил позиции Вены на Балканах. Победа Евгения Савойского вызвала сильное воодушевление в католической части Империи. Принц купался в лучах славы победителя турок, а император восхвалялся как защитник христианской веры в борьбе против ее наследственного врага44.

После заключения мира в Пассаровице внимание Евгения Савойского вновь было обращено на запад Европы, где он собирался нанести решающий удар Испании. Одновременно он задумывался над тем, как предотвратить возможность сближения Франции с Пруссией и Россией, чего очень опасались в Вене. Противовесом этому должен был, по мысли Евгения Савойского и его сторонников, стать австрийско-саксонско-ганноверский союз, который вследствие нахождения на английском троне ганноверского курфюрста превращался в четверной союз. Подписание этого по форме оборонительного союза состоялось 5 января 1718 г. в Вене. С имперской стороны его подписали Евгений Савойский и австрийский гофканцлер Зинцендорф.

Активизация имперской политики в Европе беспокоила Лондон, поскольку император являлся не только австрийским властителем, но и главой Священной Римской империи. Но именно это обстоятельство ослабляло позиции императора в большой европейской политике, ибо чисто австрийские интересы были больше ориентированы на Италию и Южные Нидерланды, что приводило их в конфликт с общеимперскими интересами. Дополнительные сложности создавали приехавшие из Испании советники Карла VI, заинтересованные в примирении с Филиппом V. Евгений Савойский стоял на стороне немецкой партии, как и Зинцендорф и президент придворной палаты Штаремберг. На многочисленных заседаниях принц Евгений, не отличавшийся ораторскими способностями, предпочитал больше молчать. Будучи большим ценителем искусств и меценатом, он вообще уделял своей службе как ведущего министра и президента Гофкригсрата не более двух часов в день. Конечно, его полем деятельности были прежде всего походы и битвы, а не кабинеты и канцелярии. Но время требовало от полководца быть одновременно и политиком. В подобном же духе действовал и Штаремберг, которому надлежало больше времени уделять служебным обязанностям. Упадок австрийской армии и постоянная нехватка денег во многом были следствием бездеятельности кабинета министров. Сам же Карл VI был больше озабочен проблемой согласия имперских чинов и европейских держав с Прагматической Санкцией 1713 года. Поэтому имперский вице-канцлер Шенборн не раз говорил о том, что в случае поражения Австрии Империя будет разграблена иностранными державами. Венцом этой политики императора были договоры 30 апреля и 1 мая 1725 г. с Испанией, согласно которым император отказывался от претензий на Испанию взамен признания Филиппом V Прагматической Санкции и отказа его от претензий на Южные Нидерланды, Милан, Неаполь и Сицилию45.

Мешало ли утверждению Евгения Савойского как полководца, дипломата и политика, особенно во внутриполитических делах, его невольное положение как "чужого" в Австрии? Если учесть, что он всегда защищал интересы той группы министров, которая именовалась "немецкой" и занимала ведущие позиции в формировании собственно Австрийского государства в то время, можно сказать, что вряд ли46. В то же время он не смог сосредоточить полностью в своих руках руководство внешней политикой Вены. Когда же испанская партия потеряла свое влияние, дворцовая канцелярия вернула себе прежнее значение, причем проводником ее политики еще до конца жизни Евгения Савойского стал граф Бартенштейн, новый соперник в борьбе за влияние на императора. Евгений Савойский решал вопросы, связанные с назначением в Лондон, Париж и Санкт-Петербург послов, которые, естественно, видели в нем и Шенборне своих покровителей. Принадлежа к кли-ентелам ведущих министров, эти послы работали порой не на общее дело, а главным образом на своих патронов. Важным направлением внешнеполитической деятельности Евгения Савойского было создание сети тайной дипломатии и тайных осведомителей при европейских дворах, снабжавших главу венской дипломатии разнообразной информацией. Созданную им систему тайной дипломатической переписки и ее шифровки считали одной из лучших в Европе; она позволяла получать достаточно достоверную информацию, свободную от разного рода инсинуаций и мистификаций. Во всяком случае, сближение Вены с Берлином и Петербургом, так сказать, "союз трех черных орлов", и ее определенное дистанцирование от Испании, породили опасения в Лондоне на предмет возможного военного конфликта. В мае 1730 г. к власти пришел Роберт Уолпол, установивший прямые контакты с Хофбур-гом в стремлении заключить новый антифранцузский союз, что и произошло благодаря усилиям Евгения Савойского - это был второй Венский договор от 16 марта 1731 года47.

В 1720-е годы происходит окончательное сближение Евгения Савойского с Шенборном, объясняемое не только интересом обоих вельмож к архитектуре и парковому искусству, но и ухудшением отношений между принцем Евгением и Зинцендорфом. Собственно, общение с духовно богатым и общительным имперским вице-канцлером помогало Евгению Савойскому преодолеть некоторые прежние антипатии к Шенборну и давало возможность принцу понимать задачи и проблемы имперской администрации. Не исключено, что именно поэтому Евгений Савойский был сторонником разрушения идеи союза Пруссии с Англией, вследствие чего возник план женитьбы прусского кронпринца Фридриха (будущего короля Фридриха II) и Елизаветы Брауншвейгской48. Стоит также вспомнить один любопытный эпизод в отношениях Вены и Берлина тех лет.

Именно для того, чтобы будущий прусский король не стал врагом императора, его воспитатель Эрнст Кристоф фон Мантейфель, по происхождению саксонец, использовался Евгением Савойским как доверенный агент при прусском дворе, много работавший в плане сближения прусского короля с императором. Увы, Фридрих II стал главным соперником Вены в имперских делах, стремясь установить равновесие в отношениях Пруссии с Австрией и укрепить положение своего государства на европейской арене. Но не допустить сближения Пруссии с Ганновером и, как следствие, с Англией, Евгению Савойскому все же не удавалось. Вместе с тем соблюдалось выгодное для Вены равновесие сил в борьбе против сближения морских держав с Францией. Подозрения относительно целей Ганновера и Англии ослабить Империю постоянно не покидали Евгения Савойского и приводили его к мысли о необходимости связать руки ганноверской династии, что и привело к заключению Венского договора 1731 года. Этот договор означал создание в определенной степени барьера на пути попыток министра иностранных дел Франции кардинала Флери изменить баланс сил в пользу Франции и предотвращение опасности новой войны. Принципиальный противник Франции Евгений Савойский стремился проводить линию на расширение союзных отношений с Пруссией, Россией, Данией, Швецией и рядом германских территориальных государств с целью создания противовеса Франции49.

Но если на дипломатическом поприще во многом благодаря своей славе полководца Евгений Савойский имел определенные успехи, то во внутренних делах, там, где требовались постоянная рутинная работа и изворотливость, он чувствовал себя менее уверенно. Блестящий полководец, "король учтивых людей", прекрасно чувствовавший себя среди военных и дипломатов, меценат, знаток архитектуры, любитель искусств, ценитель прекрасного и изящного, он не мог долго и тщательно разбираться в экономических выкладках, скрупулезно проверять счета и документы, детально обосновывать сложные экономические решения. Разумеется, он был знаком с меркантилистскими теориями, о чем свидетельствуют его библиотека и выступления на заседаниях различных правительственных органов. Став к концу своей жизни одним из богатейших людей в Австрийской монархии благодаря подаркам императоров и военной добыче, он четко выполнял главный лозунг его учителя в военных делах Раймондо Монтекукколи "деньги, деньги, и еще раз деньги". Сам он и его офицеры нередко содержали солдат на собственные средства, а в случае успехов взимали с населения контрибуции. Получаемые из Вены субсидии могли расходоваться, в отличие от Англии, где парламент контролировал их использование, без всякого контроля - на военные нужды или в карман полководца. Будучи сам мастером интриги, часто успешно противостоявшим направленным против него интригам, в вопросах ведения войны он был несокрушимым. Но когда необходимо было заняться реформами армии в мирное время, он не оказался способен позаботиться об ее финансовом обеспечении. Так что Евгений Савойский несет свою долю ответственности за упадок, в котором оказалась императорская армия в 20-е-30-е годы XVIII в., как раз в то время, когда он в годы постоянной инфляции и увеличивавшегося налогообложения вложил свои огромные богатства в вечные, можно сказать, ценности - поместья, дворцы, замки, горные промыслы, коллекционирование предметов искусства и в библиотеку. Впрочем, на его средства строились крепости на юго-восточном фланге австрийских владений, дом инвалидов в Будапеште и т.д.50.

Но параллельно строительному буму в Вене, в котором участвовали и другие австрийские вельможи, стремительно росли расходы на армию, требовавшую значительной модернизации. Если в 1700 г. государственный долг достиг суммы от 24 до 25 млн. флоринов, то в 1740 г. он равнялся 48 млн. флоринов. Налоги на содержание армии находились на отметке около 12 млн. флоринов, а расходы на уровне 32 млн. флоринов. Разница покрывалась за счет иностранных займов. В 1731 г. армия была сокращена на 50 тыс. человек, причем были уволены многие опытные офицеры и ветераны, что нанесло ущерб ее моральному духу, тогда как постоянные войны и растянувшиеся границы требовали увеличения армии. Это удалось сделать, но многие офицеры и солдаты не имели боевого опыта. Если в начале войны за польское наследство она насчитывала 120 тыс. человек, то в 1740 г. - 157 тыс. человек. Евгений Савойский пытался без особого успеха ограничить рост армии. Почему, порой непонятно. Но дело даже не в этом, а в том, что он ничего не сделал для реорганизации войск, что после его смерти обернулось поражениями в Силезских войнах с Фридрихом II51.

Не лучшим образом осуществлял Евгений Савойский и управление отдельными территориями Австрийской монархии в качестве генерал-губернатора или штатгальтера. Уже перед очередной турецкой войной он становится штатгальтером Австрийских Нидерландов, где сразу же столкивается с тяжелой финансовой проблемой, когда государственный долг подвластной ему территории равнялся 20 млн. гульденов. Но по существу должность штатгальтера была скорее синекурой, не дававшей значительных политических прав. Так или иначе его правление в Австрийских Нидерландах закончилось почетной отставкой. В начале 1725 г. Евгений Савойский окончательно отбыл из Брюсселя в Вену52.

Между тем здоровье 60-летнего принца стало ухудшаться. Постоянные походы, жизнь порой в неблагоприятных условиях, частые стрессы и простуды начали сказываться. Конечно, беспрерывные интриги при венском дворе также сделали свое дело. В 1720-е годы Евгений Савойский уже не мог вернуть себе того безоговорочного влияния, которым он пользовался между 1714 и 1718 годами. Он неохотно включался в какую-либо напряженную работу и начал питать слабость к "лукулловым пирам". Кроме того, он стал меньше уделять внимания решению задач улучшения положения Австрии53.

В начале 1730-х годов Австрия ввязалась в войну за польское наследство. Карл VI и российская императрица Анна Иоанновна поддержали в борьбе за польский трон курфюрста Саксонского Фридриха Августа II в противовес поддерживавшемуся Францией графу Станиславу Лещинскому. Но дело заключалось в том, что политика венского двора в эти годы уже до такой степени была изменчивой, склонной к чередованию различных альянсов, что рано или поздно она должна была зайти в тупик. Наметились противоречия не только с Францией, но и с Испанией и с Пруссией. Прусский король Фридрих Вильгельм I теперь начал склоняться к сближению с Францией из-за того, что Хофбург всячески препятствовал притязаниям Берлина на княжество Юлих-Берг. Сам император колебался в определении внешнеполитического курса, слушая советы Евгения Савойского и Зинцендорфа, которого нередко подкупали испанские советники Карла VI. Ранее друживший с Евгением Савойским Штаремберг стал от него отдаляться, а отставка Шенборна с поста имперского вице-канцлера еще более ослабила позиции Евгения Савойского. При дворе большое влияние начал приобретать Бартенштейн. В итоге австрийская политическая машина не могла предпринимать решительные и быстрые действия в критических ситуациях, а вести войну без иностранных субсидий вообще оказалась не в состоянии. Как результат война за польское наследство 1733 - 1735 гг. и турецкая война 1737 - 1739 гг. закончились для Австрии неудачно. Франция объявила войну императору и России 10 октября 1733 года. Надежды на финансовую помощь Англии и Голландии оказались несостоятельными, из-за чего недовольство императора обернулось против как Зинцендорфа, так и Евгения Савойского54.

Армия, во главе которой был поставлен уже недостаточно энергичный и подвижный принц Евгений, действовала на Рейне в 1734 г. без особой эффективности. Российская армия пришла на помощь слишком поздно, когда уже все фактически решилось. В Вене по инициативе кардинала Флери были проведены переговоры, завершившиеся в 1735 г. заключением предварительного мирного договора Парижа с Веной, согласно которому император потерял совсем немного. Продолжавшееся сближение Франции и Австрии привело затем к "ниспровержению альянсов" 1756 г. или, как его чаще именовали, дипломатической революции55.

Последние годы жизни Евгений Савойский больше посвящал заботам о своем состоянии, дворцах, библиотеке и покровительству наукам и искусствам. Принц Евгений был холост, детей у него не было, что давало ему возможность использовать свои огромные финансовые средства на строительство дворцов, собирание библиотеки, покровительство ученым, скульпторам и архитекторам.

Евгений Савойский в полном соответствии со своим положением не жалел средств на строительство дворцов. Его городской дворец в Вене отличался великолепным фасадом, но самый красивый дворец располагался в предместье Вены - это был знаменитый Бельведер, превосходивший даже Шенбрунн по архитектурным достоинствам, но с меньшим парком. Там же в Бельведере располагался зверинец, доставшийся впоследствии императорской семье. Евгений Савойский был большим библиофилом не только потому, что это было модно, он разбирался в литературе и немало читал, что позволяло ему вести переписку с французскими просветителями Вольтером и Монтескье, а также общаться с выдающимся немецким ученым, историком и философом Лейбницем. Агенты принца покупали книги в Лондоне и Париже. Согласно опубликованному в Гааге уже после смерти Евгения Савойского каталогу его библиотеки в ней числилось 6731 книга, 56 рукописных записок известных ученых и 252 ценных рукописи, в том числе единственная известная карта дорог Римской империи в копии XII-XIII веков. По современным данным в библиотеке его насчитывалось 15 тыс. печатных единиц. Евгений Савойский читал много исторических книг и часто приводил цитаты из знаменитых римских поэтов времен Октавиана Августа (очевидно, Вергилия и Горация. - Ю. И.), заслужив репутацию "философа-воина". Вольтер в 1719 г. прислал Евгению Савойскому первое издание трагедии "Эдип", на что полководец отреагировал желанием получить новые произведения Вольтера: в 1722 г. из Франции был прислан в дар экземпляр "Генриады", эпоса о Генрихе IV Бурбоне, который вызвал комплименты Евгения Савойского. Он имел кратковременное знакомство с другим французским просветителем - Монтескье, когда тот прибыл в Вену в апреле 1728 года56.

Евгений Савойский был известен не только как "славнейший из христианских полководцев", но и как политик, проводивший, например, в Австрийских Нидерландах политику веротерпимости, как сторонник чистой католической веры и противник ультрамонтанов, то есть ревностных приверженцев римского папства. Его позиция, конечно, объяснялась во многом государственным интересом, а именно стремлением не разжигать, а, напротив, успокаивать вероисповедные страсти, тем более что он совершенно не доверял папскому престолу и иезуитам. В этом смысле Евгений Савойский был проводником той линии в отношении Рима, которая была продолжена Марией Терезией, Кауницем и особенно Иосифом II57.

Единственной женщиной, которая играла значительную роль в его жизни, была графиня Элеонора Баттьяни, о дружбе которой с Евгением Савойским знали и говорили при всех европейских дворах. О Евгении Савойском говорили как о возможном отце ее двух сыновей, которые впоследствии как графы и князья Баттьяни-Штратманны играли важную роль на государственной и военной службе в Габсбургской монархии. Но из собственноручных писем принца и графини такой вывод сделать нельзя. О подруге графини Баттьяни графине Элеоноре Штратманн также говорили как о любовнице Евгения Савойского. Но обе Элеоноры были для него прежде всего умными собеседницами, к которым принадлежали также еще некоторые уже немолодые дамы, как, например, княгиня Лихтенштейн, графиня Виндишгрец, а также графини Мартиниц и Кински58.

После своего последнего и, увы, бесславного похода 1734 г. Евгений Савойский не захотел больше никуда выезжать из Австрии, а за два дня перед своим семидесятидвухлетием решил побыть за городом в кругу друзей. Через неделю, 27 октября 1735 г. он присутствовал на приеме в честь жениха Марии Терезии герцога Франца Стефана Лотарингского, где простудился. В начале января 1736 г. кашель усилился, в феврале врачи уже думали, что наступают последние дни великого полководца. 20 апреля его посетили гости. Пока они беседовали, принц Евгений удалился в свою спальню, где в ночь на 21 апреля он скончался. Когда утром гости вошли в спальню, он был уже мертв. Врачи констатировали смерть от воспаления легких59.

Император Карл VI оставил в своем дневнике 21 апреля запись: "В половине девятого утра - известие, что принц Евгений Савойский, который с 83 г. находился на службе моего Дома, с 1703 г. был президентом военного совета, мне служил с 1711 г., был найден в постели мертвым после продолжительной болезни. Боже, помилуй его душу. В его 73 года". В другой заметке в этом же дневнике можно прочитать: "Теперь все пойдет в правильном направлении, лучшем порядке". Как видно, император воспринял смерть принца Евгения не как потерю, а скорее как облегчение. Предложение поместить сердце покойного рядом с сердцами членов Габсбургского Дома в церкви Святого Августина он отклонил, но все же приказал отдать с большой помпой последние почести знаменитому полководцу. В соборе Святого Стефана был сооружен роскошный траурный помост. После торжественного погребения Карл VI приказал построить в Вене богато украшенный мавзолей, чтобы показать, что Дом Габсбургов чтит все заслуги Евгения Савойского. Украшала саркофаг конная статуя полководца в одеянии римского императора. По бокам саркофага были изображены сцены многочисленных битв, в которых побеждал Евгений Савойский. С 10 по 13 июля того же года в Вене происходили торжества по случаю завершения строительства мавзолея.

ПРИМЕЧАНИЯ

1. OCELKA K., HELLER L. Die Lebenswelt der Habsburger. Kultur- und Mentaliratsgeschichte einer Familie. Graz; Wien; Koln. 1997, S. 52, 139; VOCELKA K. Osterreichische Geschichte 1699 - 1815. Glanz und Untergang der hofischen Welt. Representation, Reform und Reaktion im Habsburgischen Vielvolkerstaat. Wien. 2001, S. 42 - 46.

2. BRAUBACH M. Prinz Eugen von Savoyen. Eine Biographic Bd. 1-V. Wien. 1963 - 1965. Bd. I, S. 21; WEBER H. Prinz Eugen und Frankreich. - Prinz Eugen von Savoyen und seine Zeit. Freiburg; Wurzburg. 1986, S. 104 - 105.

3. KUNISCH J. Prinz Eugen und der Staat-der Typus des neuen Feldherrn. - Prinz Eugen von Savoyen und seine Zeit, S. 18 - 21; KAISER M., PECAR A. Reichsfursten und Favoriten. Die Auspragung eines europaischen Strukturphanomens unter den politischen Bedingungen des Alten Reiches. - Der zweite Mann in Staat. Oberste Amtstrager und Favoriten im Umkreis der Reichsfursten in der Friihen Neuzeit. Brl. 2003, S. 9 - 15; ASCH R. "Lumine solis". Der Favorit und die politische Kultur des Hofes in Westeuropa. Ibid., S. 23, 27.

4. ARNETH A. von. Prinz Eugen von Savoyen. Bd. 1 - 3. Wien. 1864. Bd. 1, S. III; Bd. 3, S. 487, 490 - 503.

5. BRAUBACH M. Op. cit. Bd. 1, S. 13; Bd. V, S. 338 - 357; См. также: HENDERSON N. Le Prince Eugene de Savoie. P. 1980, p. 9, 10, 364.

6. DUCHHARDT H. "Krieg" und "Frieden" im Zeitalter des Prinzen Eugen. - Prinz Eugen von Savoyen und seine Zeit, S. 22 - 30.

7. VOCELKA K. Op. cit., S. 42 - 46.

8. ASCH R. Einleitung: Krieg und Frieden. Das Reich und Europa im 17. Jahrhundert. - Frieden und Krieg in der Friihen Neuzeit. Die europaische Staatenordnung und die auflereuropaische Welt. Munchen. 2001, S. 13 - 36; DUCHHARDT H. Staatenkonkurrenz und Furstenrivalitat. Krieg und Frieden in Europa 1700 - 1714. - Die Schlacht von Hochstadt. The Battle of Blenheim. Ostfildern. 2004, S. 3 - 11; См. также: ИВОНИНА Л. И. Очерки международных отношений в Европе во время становления Вестфальской системы (1648 - 1715). М. 2005.

9. ARETIN K. O. von. Das Alte Reich. Bd. 2. Kaisertradition und osterreichische GroBmachtpolitik. Stuttgart. 1997, S. 11 - 25.

10. KUNISCH J. Staatsverfassung und Machtepolitik. Zur Genese von Staatenkonflikten im Zeitalter des Absolutismus. Brl. 1979, S. 17, 46 - 47.

11. HOCHEDLINGER M. Austria's Wars of Emergence. War, State and Society in the Habsburg Monarchy 1683 - 1797. Lnd.; N.Y. 2003, p. 60 - 61, 168 - 169; BERENGER J. Le conflit entre les Habsburg et les Bourbons (1598 - 1792). - Revue d'histoire diplomatique, 2002, N 3, p. 206 - 209; SCHMIDT G. Geschichte des Alten Reiches. Staat und Nation 1495 - 1806. Munchen. 1999, S. 226; BURKHARDT J. Konfession als Argument in den zwischenstaatlichen Beziehungen. Friedenschancen und Religionskriegsgefahren in der Entspannunngspolitik zwischen Ludwig XIV und dem Kaiserhof. - Rahmenbedingungen und Handlungsspielraume europaischer AuGenpolitik im Zeitalter Ludwig XIV. Brl. 1991, S. 134, 150 - 151, 154; MALETTKE K. Ludwigs XIV. AuBenpolik zwischen Staatsrason, okonomischen Zwangen und Sozialkonflikten. - Rahmenbedingungen, S. 45; KUNISCH J. La guerre-e'est moi! Staatenkonflikte im Zeitalter des Absolutismus. - KUNISCH J. Furst-Gesellschaft-Krieg. Studien zur bellizistischen Disposition des absoluten Fiirstenstaates. Koln; Weimar; Wien. 1992, S. 3 - 5, 26 - 27.

12. ROBERTS M. The Military Revolution, 1560 - 1660. Belfast. 1956; ejusd. Die Militarische Revolution 1560 - 1660. - Absolutismus. Frankfurt am Main. 1986, S. 273 - 309; PARKER G. The Military Revolution. Military Innovation and the Rise of the West 1500 - 1800. Cambridge. 1988.

13. ANDERSON M. War and Society in Europe of the Old Regime 1618 - 1789. Leicester. 1988, p. 77 - 91, 136 - 171.

14. DUCHHARDT H. "Krieg" und "Frieden"..., S. 23, 25, 27 - 30; SICKEN B. Kriegskunst und Heeresorganisation im Zeitalter des Prinzen Eugen. - Prinz Eugen von Savoyen und seine Zeit, S. 31 - 44.

15. SICKEN B. Heeresaufbringung und Koalitionskriegsfuhrung im Pfalzischen und im Spanischen Erbfolgekrieg. - Rahmenbedingungen, S. 89 - 109; HAMMEL K. Militarorganisation und Praxis der Kriegsfuhrung urn 1700. Der Aufbau des kurbayerischen Heeres unter Kurfurst Max Emannuel. - Die Schlacht von Hochstadt, S. 42 - 48; European Warfare 1453 - 1815. Basingstoke and Lnd. 1999, p. 2 - 3, 12 - 13, 69 - 81, 88 - 95; KUNISCHJ. Prinz Eugen und der Staat, S. 21; КЛАУЗЕВИЦ К. О войне. М. 1999, с. 311.

16. BRAUBACH M. Op. cit. Bd. I, S. 21 - 47, 82 - 91; БЛЮШ Ф. Людовик XIV. М. 1998, с. 88 - 89, 322.

17. KROENER B. Prinz Eugen und die Tiirken. - Prinz Eugen von Savoyen und seine Zeit, S. 113- 116; PARVEV I. Habsburgs and Ottomans between Vienna and Belgrade (1683 - 1739). N.Y. 1995, p. 28 - 43; Османская империя и страны Центральной, Восточной и Юго-Восточной Европы в XVII в. Ч. 2. М. 2001, с. 243 - 261.

18. BRAUBACH M. Op. cit. Bd. I, S. 114 - 117, 138 - 139; ARNETH A. Op. cit. Bd. 1, S. 30 - 31; PARVEV I. Op. cit., p. 48 - 49, 56 - 57; Османская империя, ч. 2, с. 268 - 270, 274 - 278.

19. KROENER B. Op. cit., S. 116 - 117; PRESS V. Kriege und Krisen. Deutschland 1600 - 1715. Munchen. 1991, S. 443 - 444; PARVEV I. Op. cit., p. 96 - 98; BRAUBACH M. Op. cit. Bd. I, S. 148 - 149; Османская империя, ч. 2, с. 278 - 281.

20. WANDRUSZKA A. Osterreich und ltalien im 18. Jahrhundert. Munchen. 1963, S. 16 - 17; ARETIN K. O. von. Das Reich. Friedensordnung und europaisches Gleichgewicht 1648 - 1806. Stuttgart. 1992, S. 127 - 163, 241 - 254; ejusd. Das Alte Reich. Bd. 2, S. 32 - 33, 40 - 41, 74 - 77; SCHNETTGER M. Impero romano-Impero germanico. Italienische Perspektiven auf das Reich in der Friihen Neuzeit. - Imperium Romanum-irregulare corpus-Teutscher Reichs-Staat- Das Alte Reich im Verstandnis der Zeitgenossen und der Historiographie. Mainz. 2002, S. 53 - 75; WEBER H. Op. cit., S. 106; ШИНДЛИНГ А. Леопольд 1 1658 - 1705. - ШИНДЛИНГ А., ЦИГЛЕР В. Кайзеры. Священная Римская империя, Австрия, Германия. Ростов-на-Дону. 1997, с. 206 - 209, 219 - 223.

21. ARETIN K. O. von. Das Alte Reich. Bd. 2, S. 85; HOCHEDLINGER M. Op. cit., p. 174 - 175; BRAUBACH M. Op. cit. Bd. I, S. 176 - 177.

22. Militarische Korrespondenz des Prinzen Eugen von Savoyen. Bd. 1. Wien. 1848, S. 20 - 23, 92- 96; BRAUBACH M. Op. cit. Bd. I, S. 198 - 201, 230, 232 - 235; ARETIN K. O. von. Das Reich, S. 246, 249.

23. BRAUBACH M. Op. cit. Bd. I, S. 239 - 243, 254 - 257; Militarische Korrespondenz. Bd. 1, S. 126 - 127, 140 - 143, 148 - 151, 154 - 155, 164 - 165; Османская империя, ч. 2, с. 281 - 283.

24. Османская империя, ч. 2, с. 240 - 241, 283 - 285; BRAUBACH M. Op. cit. Bd. I, S. 265 - 270; HOCHEDLINGER M. Op. cit., p. 165; KROENER B. Op. cit., S. 118 - 119; PARVEV 1. Op. cit., p. 132; DUCHHARDT H. Europa am Vorabend der Moderne 1650 - 1800. Stuttgart. 2003, S. 70 - 71.

25. ARNETH A. Op. cit. Bd. 1, S. 129 - 130; BRAUBACH M. Op. cit. Bd. 1, S. 270 - 273, 278 - 279.

26. БЛЮШ Ф. Ук. соч., с. 608 - 617; PRESS V. Op. cit., S. 450 - 455; ARETIN K.O. von. Das Alte Reich. Bd. 2, S. 97 - 104, 110 - 111.

27. BRAUBACH M. Op. cit. Bd. I, S. 306 - 307; ARETIN K.O. von. Das Reich, S. 248 - 251; ejusd. Das Alte Reich. Bd. 2, S. 128 - 129; VOCELKA K. Op. cit, S. 144 - 146; БЛЮШ Ф. Ук. соч., с. 621; PRESS V. Op. cit., S. 457; Militarische Korrespondenz. Bd. 1, S. 235, 240 - 243, 278 - 279, 416 - 417, 422 - 423; HOCHEDLINGER M. Op. cit., p. 178.

28. BRAUBACH M. Die Politik des Kurfursten Max Emanuel von Bayern im Jahre 1702. - BRAUBACH M. Diplomatic und geistiges Leben im 17. und 18. Jh. Gesammelte Abhandlungen. Bonn. 1969, S. 148 etc.; SCHRYVER R. Max II Emanuel von Bayern und die Spanische Erbe. Die europaischen Ambitionen des Hauses Wittelsbach 1665 - 1715. Mainz. 1996, S. 51 - 57, 99, 112, 116 - 117, 122 - 124; ARETIN K.O. von. Das Alte Reich. Bd. 2, S. 120 - 122.

29. ШМИДТ Г. Иосиф I 1705 - 1711. - ШИНДЛИНГ А., ЦИГЛЕР В. Ук. соч., с. 228 - 231; PRESS V. Op. cit., S. 457, 459; ARETIN K.O. von. Op. cit. Bd. 2, S. 122 - 124; HOCHEDLINGER M. Op. cit., p. 178 - 179; BRAUBACH M. Ein Rheinischer Fiirst als Gegenspieler des Prinzen Eugen am Wiener Hof. - BRAUBACH M. Diplomatic, S. 321 - 325; BRAUBACH M. Op. cit. Bd. I, S. 365 - 369; SCHILLING H. Hofe und Allianzen, S. 328 - 329, 339; KUNISCH J. Prinz Eugen und der Staat - Der Typus des neuen Feldherrn. - Prinz Eugen von Savoyen, S. 16 - 19; MOLLER K. Diplomatic und Diplomaten im Zeitalter des Prinzen Eugen. - Ibid., S. 45.

30. Militarische Korrespondenz. Bd. 2, S. 44 - 45; BRAUBACH M. Op. cit. Bd. II, S. 44 - 47; HOCHEDLINGER M. Op. cit, p. 180 - 181, 189; JUNKELMANN M. Feldzug und Schlacht von Hochstadt. - Die Schlacht, S. 54 - 56, 59 - 64; ИВОНИНА Л. И. Джон Черчилль, герцог Мальборо. - Вопросы истории, 2003, N 6, с. 82 - 83.

31. PRESS V. Op. cit, S. 459; JUNKELMANN M. Op. cit., S. 65 - 66; BRAUBACH M. Op. cit. Bd. II, S. 74 - 77; ДЕЛЬБРЮК Г. История военного искусства. Средневековье. Новое время. Смоленск. 2003, с. 519 - 523; VOCELKA K. Op. cit, S. 148; SCHMIDT H. Prinz Eugen und Marlborough. - Prinz Eugen von Savoyen und seine Zeit, S. 151 - 153; Militarische Korrespondenz. Bd. 2, S. 141 - 143; ИВОНИНА Л. И. Сражение при Бленхайме и его европейское значение. - Актуальные вопросы всеобщей истории. Вып. 2. Ростов-на-Дону. 2003, с. 129 - 137; ARETIN K.O. von. Das Reich, S. 35, 232.

32. Militarische Korrespondenz. Bd. 2, S. 193 - 202; BRAUBACH M. Op. cit. Bd. II, S. 82 - 83.

33. ШМИДТ Г. Ук. соч., с. 231 - 233, 236; ARNETH A. Op. cit. Bd. 1, S. 339, 438; INGRAO CH. In Quest in Crisis. Emperor Joseph I and the Habsburg Monarchy. West Lafayette. 1979, p. 1 - 2, 220, 225; PRESS V. Joseph I (1705 - 1711). - Kaiserpolitik zwischen Erblanden, Reich und Dynastie. - Deutschland und Europa in der Neuzeit. Stuttgart. 1988, S. 277 - 297'.

34. PRESS V. Joseph I, S. 286; ARETIN K.O. von. Das Reich, S. 260; Militarische Korrespondenz. Bd. 2, S. 531 - 535, 584, 626 - 628; BRAUBACH M. Op. cit Bd. II, S. 128 - 129, 142 - 143, 161- 163; ДЕЛЬБРЮК Г. Ук. соч., с. 523 - 525; SCHILLING H. Op. cit., S. 263.

35. ARNETH A. Op. cit. Bd. 2, S. 4 - 5; BRAUBACH M. Op. cit. Bd. II, S. 183 - 185, 210 - 211, 368; ejusd. Ein rheinischer Fiirst, S. 328 - 329, 332 - 333, 336; ejusd. Friedrich Karl von Schonborn und Prinz Eugen. - BRAUBACH M. Diplomatic, S. 301 - 304; PRESS V. Kriege und Krisen, S. 462 - 463.

36. БЛЮШ Ф. Ук. соч., с. 627, 633 - 635; ARETIN K.O. von. Das Reich, S. 289 - 292; BRAUBACH M. Op. cit. Bd. II, S. 235 - 237.

37. ДЕЛЬБРЮК Г. Ук. соч., с. 526 - 529; БЛЮШ Ф. Ук. соч., с. 641 - 644; BRAUBACH М. Op. cit. Bd. II, S. 306 - 309, 328 - 329, 368 - 369, 386 - 387; ARETIN K.O. von. Das Reich, S. 321 - 323; ejusd. Das Alte Reich. Bd. 2, S. 160 - 161; PRESS V. Op. cit., S. 467; SCHILLING H. Op. cit., S. 263.

38. BRAUBACH M. Op. cit. Bd. III, S. 15 - 16, 26 - 29, 52 - 53; ARETIN K.O. von. Das Reich. Bd. 2, S. 221 - 223.

39. ШМИДТ Г. Карл VI 1711 - 1740. - Кайзеры, с. 241 - 247; ARNETH A. Op. cit. Bd. 2, S. 198 - 206; BRAUBACH M. Op. cit. Bd. III, S. 82 - 93.

40. БЛЮШ Ф. Ук. соч., с. 669; ШМИДТ Г. Ук. соч., с. 247 - 248, 258; PRESS V. Op. cit., S. 469 - 471; WEBER H. Op. cit., S. 108 - 109; VOCELKA K. Op. cit., S. 154; BRAUBACH M. Op. cit. Bd. III, S. 98 - 143, 147 - 151, 178 - 228; ARETIN K.O. von. Das Alte Reich. Bd. 2, S. 240 - 245.

41. BRAUBACH M. Op. cit. Bd. III, S. 226 - 229; ШМИДТ Г. Ук. соч., с. 248, 251, 254; KUNISCH J. Prinz Eugen und der Staat, S. 11 - 13; DUCHHARDT H. Europa am Vorabend der Moderne, S. 260 - 261; ARETIN K.O. von. Das Alte Reich. Bd. 2, S. 246 - 247, 295 - 301.

42. SCHILLING H. Op. cit., S. 279 - 280; DUCHHARDT H. Balance of Power und Pentarchie. Internationale Beziehungen 1700 - 1785. Paderborn; Munchen; Wien; Zurich. 1997, S. 121, 193.

43. PARVEV I. Habsburgsand Ottomans, p. 152 - 153; BRAUBACH M. Op. cit. Bd. III, S. 295 - 297, 310 - 312.

44. ARNETH A. Op. cit. Bd. 2, S. 454 - 455; BRAUBACH M. Op. cit. Bd. III, S. 355 - 363, 378 - 379; PARVEV I. Op. cit., p. 180 - 205; ARETIN K.O. von. Das Alte Reich. Bd. 2, S. 252 - 253; DUCHHARDT H. Balance of Power, S. 396 - 397.

45. BRAUBACH M. Op. cit. Bd. IV, S. 38 - 39, 62 - 63; ARETIN K.O. von. Das Alte Reich. Bd. 2, S. 263 - 265, 295 - 301.

46. BRAUBACH M. Op. cit. Bd. IV, S. 115.

47. MULLER K. Diplomatie-Rivalitat zwischen Reichs- und Hofkanzlei - Personlichkeit und AuBenpolitik. - Prinz Eugen von Savoyen und seine Zeit, S. 46 - 51; BRAUBACH M. Op. cit. Bd. IV, S. 238 - 243, 280 - 281; DUCHHARDT H. Balance of Power, S. 36, 277, 281.

48. BRAUBACH M. Friedrich Karl von Schonborn und Prinz Eugen. - BRAUBACH M. Diplomatic, S. 305 - 307; ARNETH A. Op. cit. Bd. 3, S. 334.

49. BRAUBACH M. "Le Diable". Ein Mentor von Friedrich des Grossen als Agent des Prinzen Eugen. - BRAUBACH M. Diplomatic, S. 437 - 453; ejusd. Op. cit. Bd. IV, S. 317 - 320, 337 - 349; WEBER H. Op. cit. S. 110 - 111; DUCHHARDT H. Balance of Power, S. 30.

50. OTRUBA G. Das osterreichische Wirtschaftssystem im Zeitalter des Prinzen Eugens. - Prinz Eugen von Savoyen und seine Zeit, S. 57 - 59 etc.; DUCHHARDT H. Europa am Vorabend der Moderne, S. 259.

51. HOCHEDLINGER M. Op. cit., p. 232 - 235; DUCHHARDT H. Balance of Power und Pentarchie, S. 120 - 121; ejusd. Europa am Vorabend der Moderne, S. 242 - 243, 268 - 269.

52. BRAUBACH M. Op. cit. Bd. IV, S. 116 - 117, 146 - 149, 198 - 205.

53. Ibid. Bd. III, S. 330 - 333; Bd. IV, S. 68 - 71, 84 - 85, 94 - 95.

54. ARNETH A. Op. cit. Bd. 3, S. 334; BRAUBACH M. Op. cit. Bd. IV, S. 232 - 233, 316 - 317; ARETIN K.O. von. Das Alte Reich. Bd. 2, S. 333 - 337.

55. BRAUBACH M. Versailles und Wien von Ludwig XIV bis Kaunitz. Die Vorstadien der diplomatischen Revolution im 18 Jh. Bonn. 1952, S. 172 - 185, 266 - 275.

56. BRAUBACH M. Op. cit. Bd. V, S. 60 - 61, 92 - 115, 170 - 173, 180 - 183; SCHILLING H. Op. cit., S. 364 - 365; VOCELKA K., HELLER L. Op. cit., S. 88, 230; ARNETH A. Op. cit. Bd. 3, S. 62 - 63.

57. BRAUBACH M. Diplomatie, S. 530 - 545.

58. BRAUBACH M. Op. cit. Bd. V, S. 146 - 155.

59. Ibid., S. 200 - 201, 318 - 321.




Отзыв пользователя

Нет отзывов для отображения.




  • Категории

  • Файлы

  • Темы на форуме

  • Похожие публикации

    • Yimin Zhang. The role of literati in military action during the Ming-Qing transition period.
      Автор: hoplit
      Yimin Zhang.  The role of literati in military action during the Ming-Qing transition period. 2006. 316 p.
      A dissertation submitted to McGill University in partial fulfillment of the requirements of the degree of Doctor of Philosophy.
       
    • Yimin Zhang. The role of literati in military action during the Ming-Qing transition period.
      Автор: hoplit
      Просмотреть файл Yimin Zhang. The role of literati in military action during the Ming-Qing transition period.
      Yimin Zhang.  The role of literati in military action during the Ming-Qing transition period. 2006. 316 p.
      A dissertation submitted to McGill University in partial fulfillment of the requirements of the degree of Doctor of Philosophy.
       
      Автор hoplit Добавлен 25.11.2018 Категория Китай
    • "Примитивная война".
      Автор: hoplit
      Небольшая подборка литературы по "примитивному" военному делу.
       
      - Multidisciplinary Approaches to the Study of Stone Age Weaponry. Edited by Eric Delson, Eric J. Sargis.
      - Л. Б. Вишняцкий. Вооруженное насилие в палеолите.
      - J. Christensen. Warfare in the European Neolithic.
      - DETLEF GRONENBORN. CLIMATE CHANGE AND SOCIO-POLITICAL CRISES: SOME CASES FROM NEOLITHIC CENTRAL EUROPE.
      - William A. Parkinson and Paul R. Duffy. Fortifications and Enclosures in European Prehistory: A Cross-Cultural Perspective.
      - Clare, L., Rohling, E.J., Weninger, B. and Hilpert, J. Warfare in Late Neolithic\Early Chalcolithic Pisidia, southwestern Turkey. Climate induced social unrest in the late 7th millennium calBC.
      - ПЕРШИЦ А. И., СЕМЕНОВ Ю. И., ШНИРЕЛЬМАН В. А. Война и мир в ранней истории человечества.
      - Алексеев А.Н., Жирков Э.К., Степанов А.Д., Шараборин А.К., Алексеева Л.Л. Погребение ымыяхтахского воина в местности Кёрдюген.
      -  José María Gómez, Miguel Verdú, Adela González-Megías & Marcos Méndez. The phylogenetic roots of human lethal violence //  Nature 538, 233–237
       
       
      - Иванчик А.И. Воины-псы. Мужские союзы и скифские вторжения в Переднюю Азию.
      - Α.Κ. Нефёдкин. ТАКТИКА СЛАВЯН В VI в. (ПО СВИДЕТЕЛЬСТВАМ РАННЕВИЗАНТИЙСКИХ АВТОРОВ).
      - Цыбикдоржиев Д.В. Мужской союз, дружина и гвардия у монголов: преемственность и
      конфликты.
      - Вдовченков E.B. Происхождение дружины и мужские союзы: сравнительно-исторический анализ и проблемы политогенеза в древних обществах.
       
       
      - Зуев А.С. О БОЕВОЙ ТАКТИКЕ И ВОЕННОМ МЕНТАЛИТЕТЕ КОРЯКОВ, ЧУКЧЕЙ И ЭСКИМОСОВ.
      - Зуев А.С. Диалог культур на поле боя (о военном менталитете народов северо-востока Сибири в XVII–XVIII вв.).
      - О. А. Митько. ЛЮДИ И ОРУЖИЕ (воинская культура русских первопроходцев и коренного населения Сибири в эпоху позднего средневековья).
      - К. Г. Карачаров, Д. И. Ражев. ОБЫЧАЙ СКАЛЬПИРОВАНИЯ НА СЕВЕРЕ ЗАПАДНОЙ СИБИРИ В СРЕДНИЕ ВЕКА.
      - Нефёдкин А. К. Военное дело чукчей (середина XVII—начало XX в.).
      - Зуев А.С. Русско-аборигенные отношения на крайнем Северо-Востоке Сибири во второй половине  XVII – первой четверти  XVIII  вв.
      - Антропова В.В. Вопросы военной организации и военного дела у народов крайнего Северо-Востока Сибири.
      - Головнев А.В. Говорящие культуры. Традиции самодийцев и угров.
      - Laufer В. Chinese Clay Figures. Pt. I. Prolegomena on the History of Defensive Armor // Field Museum of Natural History Publication 177. Anthropological Series. Vol. 13. Chicago. 1914. № 2. P. 73-315.
      - Защитное вооружение тунгусов в XVII – XVIII вв. [Tungus' armour] // Воинские традиции в археологическом контексте: от позднего латена до позднего средневековья / Составитель И. Г. Бурцев. Тула: Государственный военно-исторический и природный музей-заповедник «Куликово поле», 2014. С. 221-225.
       
      - N. W. Simmonds. Archery in South East Asia &the Pacific.
      - Inez de Beauclair. Fightings and Weapons of the Yami of Botel Tobago.
      - Adria Holmes Katz. Corselets of Fiber: Robert Louis Stevenson's Gilbertese Armor.
      - Laura Lee Junker. WARRIOR BURIALS AND THE NATURE OF WARFARE IN PREHISPANIC PHILIPPINE CHIEFDOMS.
      - Andrew  P.  Vayda. WAR  IN ECOLOGICAL PERSPECTIVE PERSISTENCE,  CHANGE,  AND  ADAPTIVE PROCESSES IN  THREE  OCEANIAN  SOCIETIES.
      - D. U. Urlich. THE INTRODUCTION AND DIFFUSION OF FIREARMS IN NEW ZEALAND 1800-1840.
      - Alphonse Riesenfeld. Rattan Cuirasses and Gourd Penis-Cases in New Guinea.
      - W. Lloyd Warner. Murngin Warfare.
      - E. W. Gudger. Helmets from Skins of the Porcupine-Fish.
      - K. R. HOWE. Firearms and Indigenous Warfare: a Case Study.
      - Paul  D'Arcy. FIREARMS  ON  MALAITA  - 1870-1900. 
      - William Churchill. Club Types of Nuclear Polynesia.
      - Henry Reynolds. Forgotten war. 
      - Henry Reynolds. THE OTHER SIDE OF THE FRONTIER. Aboriginal Resistance to the European Invasion of Australia.
      -  Ronald M. Berndt. Warfare in the New Guinea Highlands.
      - Pamela J. Stewart and Andrew Strathern. Feasting on My Enemy: Images of Violence and Change in the New Guinea Highlands.
      - Thomas M. Kiefer. Modes of Social Action in Armed Combat: Affect, Tradition and Reason in Tausug Private Warfare // Man New Series, Vol. 5, No. 4 (Dec., 1970), pp. 586-596
      - Thomas M. Kiefer. Reciprocity and Revenge in the Philippines: Some Preliminary Remarks about the Tausug of Jolo // Philippine Sociological Review. Vol. 16, No. 3/4 (JULY-OCTOBER, 1968), pp. 124-131
      - Thomas M. Kiefer. Parrang Sabbil: Ritual suicide among the Tausug of Jolo // Bijdragen tot de Taal-, Land- en Volkenkunde. Deel 129, 1ste Afl., ANTHROPOLOGICA XV (1973), pp. 108-123
      - Thomas M. Kiefer. Institutionalized Friendship and Warfare among the Tausug of Jolo // Ethnology. Vol. 7, No. 3 (Jul., 1968), pp. 225-244
      - Thomas M. Kiefer. Power, Politics and Guns in Jolo: The Influence of Modern Weapons on Tao-Sug Legal and Economic Institutions // Philippine Sociological Review. Vol. 15, No. 1/2, Proceedings of the Fifth Visayas-Mindanao Convention: Philippine Sociological Society May 1-2, 1967 (JANUARY-APRIL, 1967), pp. 21-29
      - Armando L. Tan. Shame, Reciprocity and Revenge: Some Reflections on the Ideological Basis of Tausug Conflict // Philippine Quarterly of Culture and Society. Vol. 9, No. 4 (December 1981), pp. 294-300.
      - Karl G. Heider, Robert Gardner. Gardens of War: Life and Death in the New Guinea Stone Age. 1968.
      - P. D'Arcy. Maori and Muskets from a Pan-Polynesian Perspective // The New Zealand journal of history 34(1):117-132. April 2000. 
      - Andrew P. Vayda. Maoris and Muskets in New Zealand: Disruption of a War System // Political Science Quarterly. Vol. 85, No. 4 (Dec., 1970), pp. 560-584
      - D. U. Urlich. The Introduction and Diffusion of Firearms in New Zealand 1800–1840 // The Journal of the Polynesian Society. Vol. 79, No. 4 (DECEMBER 1970), pp. 399-41
       
       
      - Keith F. Otterbein. Higi Armed Combat.
      - Keith F. Otterbein. THE EVOLUTION OF ZULU WARFARE.
       
      - Elizabeth Arkush and Charles Stanish. Interpreting Conflict in the Ancient Andes: Implications for the Archaeology of Warfare.
      - Elizabeth Arkush. War, Chronology, and Causality in the Titicaca Basin.
      - R.B. Ferguson. Blood of the Leviathan: Western Contact and Warfare in Amazonia.
      - J. Lizot. Population, Resources and Warfare Among the Yanomami.
      - Bruce Albert. On Yanomami Warfare: Rejoinder.
      - R. Brian Ferguson. Game Wars? Ecology and Conflict in Amazonia. 
      - R. Brian Ferguson. Ecological Consequences of Amazonian Warfare.
      - Marvin Harris. Animal Capture and Yanomamo Warfare: Retrospect and New Evidence.
       
       
      - Lydia T. Black. Warriors of Kodiak: Military Traditions of Kodiak Islanders.
      - Herbert D. G. Maschner and Katherine L. Reedy-Maschner. Raid, Retreat, Defend (Repeat): The Archaeology and Ethnohistory of Warfare on the North Pacific Rim.
      - Bruce Graham Trigger. Trade and Tribal Warfare on the St. Lawrence in the Sixteenth Century.
      - T. M. Hamilton. The Eskimo Bow and the Asiatic Composite.
      - Owen K. Mason. The Contest between the Ipiutak, Old Bering Sea, and Birnirk Polities and
      the Origin of Whaling during the First Millennium A.D. along Bering Strait.
      - Caroline Funk. The Bow and Arrow War Days on the Yukon-Kuskokwim Delta of Alaska.
      - HERBERT MASCHNER AND OWEN K. MASON. The Bow and Arrow in Northern North America. 
      - NATHAN S. LOWREY. AN ETHNOARCHAEOLOGICAL INQUIRY INTO THE FUNCTIONAL RELATIONSHIP BETWEEN PROJECTILE POINT AND ARMOR TECHNOLOGIES OF THE NORTHWEST COAST.
      - F. A. Golder. Primitive Warfare among the Natives of Western Alaska. 
      - Donald Mitchell. Predatory Warfare, Social Status, and the North Pacific Slave Trade. 
      - H. Kory Cooper and Gabriel J. Bowen. Metal Armor from St. Lawrence Island. 
      - Katherine L. Reedy-Maschner and Herbert D. G. Maschner. Marauding Middlemen: Western Expansion and Violent Conflict in the Subarctic.
      - Madonna L. Moss and Jon M. Erlandson. Forts, Refuge Rocks, and Defensive Sites: The Antiquity of Warfare along the North Pacific Coast of North America.
      - Owen K. Mason. Flight from the Bering Strait: Did Siberian Punuk/Thule Military Cadres Conquer Northwest Alaska?
      - Joan B. Townsend. Firearms against Native Arms: A Study in Comparative Efficiencies with an Alaskan Example. 
      - Jerry Melbye and Scott I. Fairgrieve. A Massacre and Possible Cannibalism in the Canadian Arctic: New Evidence from the Saunaktuk Site (NgTn-1).
       
       
      - ФРЭНК СЕКОЙ. ВОЕННЫЕ НАВЫКИ ИНДЕЙЦЕВ ВЕЛИКИХ РАВНИН.
      - Hoig, Stan. Tribal Wars of the Southern Plains.
      - D. E. Worcester. Spanish Horses among the Plains Tribes.
      - DANIEL J. GELO AND LAWRENCE T. JONES III. Photographic Evidence for Southern
      Plains Armor.
      - Heinz W. Pyszczyk. Historic Period Metal Projectile Points and Arrows, Alberta, Canada: A Theory for Aboriginal Arrow Design on the Great Plains.
      - Waldo R. Wedel. CHAIN MAIL IN PLAINS ARCHEOLOGY.
      - Mavis Greer and John Greer. Armored Horses in Northwestern Plains Rock Art.
      - James D. Keyser, Mavis Greer and John Greer. Arminto Petroglyphs: Rock Art Damage Assessment and Management Considerations in Central Wyoming.
      - Mavis Greer and John Greer. Armored
 Horses 
in 
the 
Musselshell
 Rock 
Art
 of Central
 Montana.
      - Thomas Frank Schilz and Donald E. Worcester. The Spread of Firearms among the Indian Tribes on the Northern Frontier of New Spain.
      - Стукалин Ю. Военное дело индейцев Дикого Запада. Энциклопедия.
      - James D. Keyser and Michael A. Klassen. Plains Indian rock art.
       
      - D. Bruce Dickson. The Yanomamo of the Mississippi Valley? Some Reflections on Larson (1972), Gibson (1974), and Mississippian Period Warfare in the Southeastern United States.
      - Steve A. Tomka. THE ADOPTION OF THE BOW AND ARROW: A MODEL BASED ON EXPERIMENTAL
      PERFORMANCE CHARACTERISTICS.
      - Wayne  William  Van  Horne. The  Warclub: Weapon  and  symbol  in  Southeastern  Indian  Societies.
      - W.  KARL  HUTCHINGS s  LORENZ  W.  BRUCHER. Spearthrower performance: ethnographic
      and  experimental research.
      - DOUGLAS J. KENNETT, PATRICIA M. LAMBERT, JOHN R. JOHNSON, AND BRENDAN J. CULLETON. Sociopolitical Effects of Bow and Arrow Technology in Prehistoric Coastal California.
      - The Ethics of Anthropology and Amerindian Research Reporting on Environmental Degradation
      and Warfare. Editors Richard J. Chacon, Rubén G. Mendoza.
      - Walter Hough. Primitive American Armor. 
      - George R. Milner. Nineteenth-Century Arrow Wounds and Perceptions of Prehistoric Warfare.
      - Patricia M. Lambert. The Archaeology of War: A North American Perspective.
      - David E. Jonesэ Native North American Armor, Shields, and Fortifications.
      - Laubin, Reginald. Laubin, Gladys. American Indian Archery.
      - Karl T. Steinen. AMBUSHES, RAIDS, AND PALISADES: MISSISSIPPIAN WARFARE IN THE INTERIOR SOUTHEAST.
      - Jon L. Gibson. Aboriginal Warfare in the Protohistoric Southeast: An Alternative Perspective. 
      - Barbara A. Purdy. Weapons, Strategies, and Tactics of the Europeans and the Indians in Sixteenth- and Seventeenth-Century Florida.
      - Charles Hudson. A Spanish-Coosa Alliance in Sixteenth-Century North Georgia.
      - Keith F. Otterbein. Why the Iroquois Won: An Analysis of Iroquois Military Tactics.
      - George R. Milner. Warfare in Prehistoric and Early Historic Eastern North America.
      - Daniel K. Richter. War and Culture: The Iroquois Experience. 
      - Jeffrey P. Blick. The Iroquois practice of genocidal warfare (1534‐1787).
      - Michael S. Nassaney and Kendra Pyle. The Adoption of the Bow and Arrow in Eastern North America: A View from Central Arkansas.
      - J. Ned Woodall. MISSISSIPPIAN EXPANSION ON THE EASTERN FRONTIER: ONE STRATEGY IN THE NORTH CAROLINA PIEDMONT.
      - Roger Carpenter. Making War More Lethal: Iroquois vs. Huron in the Great Lakes Region, 1609 to 1650.
      - Craig S. Keener. An Ethnohistorical Analysis of Iroquois Assault Tactics Used against Fortified Settlements of the Northeast in the Seventeenth Century.
      - Leroy V. Eid. A Kind of : Running Fight: Indian Battlefield Tactics in the Late Eighteenth Century.
      - Keith F. Otterbein. Huron vs. Iroquois: A Case Study in Inter-Tribal Warfare.
      - William J. Hunt, Jr. Ethnicity and Firearms in the Upper Missouri Bison-Robe Trade: An Examination of Weapon Preference and Utilization at Fort Union Trading Post N.H.S., North Dakota.
      - Patrick M. Malone. Changing Military Technology Among the Indians of Southern New England, 1600-1677.
      - David H. Dye. War Paths, Peace Paths An Archaeology of Cooperation and Conflict in Native Eastern North America.
      - Wayne Van Horne. Warfare in Mississippian Chiefdoms.
      - Wayne E. Lee. The Military Revolution of Native North America: Firearms, Forts, and Polities // Empires and indigenes: intercultural alliance, imperial expansion, and warfare in the early modern world. Edited by Wayne E. Lee. 2011
      - Steven LeBlanc. Prehistoric Warfare in the American Southwest. 1999.
       
       
      - A. Gat. War in Human Civilization.
      - Keith F. Otterbein. Killing of Captured Enemies: A Cross‐cultural Study.
      - Azar Gat. The Causes and Origins of "Primitive Warfare": Reply to Ferguson.
      - Azar Gat. The Pattern of Fighting in Simple, Small-Scale, Prestate Societies.
      - Lawrence H. Keeley. War Before Civilization: the Myth of the Peaceful Savage.
      - Keith F. Otterbein. Warfare and Its Relationship to the Origins of Agriculture.
      - Jonathan Haas. Warfare and the Evolution of Culture.
      - М. Дэйви. Эволюция войн.
      - War in the Tribal Zone Expanding States and Indigenous Warfare Edited by R. Brian Ferguson and Neil L. Whitehead.
      - I. J. N. Thorpe. Anthropology, Archaeology, and the Origin of Warfare.
      - Антропология насилия. Новосибирск. 2010.
      - Jean Guilaine and Jean Zammit. The origins of war : violence in prehistory. 2005. Французское издание было в 2001 году - le Sentier de la Guerre: Visages de la violence préhistorique.

    • Граф М. Т. Лорис-Меликов и его "Конституция"
      Автор: Saygo
      Мамонов А. В. Граф М. Т. Лорис-Меликов: к характеристике взглядов и государственной деятельности // Отечественная история. - 2001. - № 5. - С. 32 - 50.
    • Мамонов А. В. Граф М. Т. Лорис-Меликов: к характеристике взглядов и государственной деятельности
      Автор: Saygo
      Мамонов А. В. Граф М. Т. Лорис-Меликов: к характеристике взглядов и государственной деятельности // Отечественная история. - 2001. - № 5. - С. 32 - 50.
      Деятельность графа М. Т. Лорис-Меликова как фактического руководителя внутренней политики самодержавия в 1880-1881 гг. столько раз привлекала внимание исследователей и публицистов, что желание вновь вернуться к ее характеристике нуждается, пожалуй, в объяснении. Ведь еще на рубеже XIX-XX вв. свою оценку ей давали М. М. Ковалевский, Л. А. Тихомиров, В. И. Ульянов, к ней обращался в известной "конфиденциальной записке" "Самодержавие и земство" С. Ю. Витте1. Биографические очерки с развернутой характеристикой Лорис-Меликова оставили близко знавшие его Н. А. Белоголовый, А. Ф. Кони, К. А. Скальковский, воспоминаниями о встречах с ним делились Л. Ф. Пантелеев, А. И. Фаресов2. В годы Первой мировой войны и во время революции публиковались всеподданнейшие доклады графа, журналы возглавлявшейся им Верховной распорядительной комиссии. Ценные публикации появились в 1920-е гг.3
      В 1950-1960-х гг. обширный круг источников ввел в научный оборот П. А. Зайончковский. Его монография "Кризис самодержавия на рубеже 1870-1880-х годов", в которой анализировались важнейшие мероприятия правительственной политики тех лет, занимает видное место в отечественной историографии4. Опираясь на исследование П. А. Зайончковского, отдельные аспекты деятельности М. Т. Лорис-Меликова освещали в своих работах Л. Г. Захарова, В. А. Твардовская, В. Г. Чернуха5. Со временем интерес к событиям 1880-1881 гг. не только не ослабевал, но даже усиливался, что было связано как с накоплением богатого научного материала, так и с начавшимися с конца 1980-х гг. поисками нереализованной "реформаторской альтернативы" революциям XX в.6 Поиски эти, при всей сомнительности достигнутых результатов, заметно оживили изучение реформ, реформаторских замыслов и в целом правительственной политики XIX - начала XX в., способствовали появлению новых публикаций о государях и государственных деятелях России7.
      Неудивительно, что интерес к "альтернативе" вновь и вновь возвращал исследователей к событиям рубежа 1870-1880-х гг., когда в правительственных сферах шел напряженный поиск внутриполитического курса, связанный с подведением итогов политики 1860-1870-х гг. и определением дальнейшего пути развития страны. И здесь на первый план неизбежно выдвигались деятельность М. Т. Лорис-Меликова и его предложения, намеченные во всеподданнейшем докладе 28 января 1881 г. - в "конституции графа Лорис-Меликова", как прозвали доклад публицисты конца XIX в. и как его до сих пор еще именуют многие историки. Однако, несмотря на неоднократное описание политики Лорис-Меликова и его инициатив, в исследованиях последних лет практически не было представлено ни новых материалов, ни новых интерпретаций уже известных данных. Как правило, рассуждения по-прежнему вращались вокруг ленинского тезиса, согласно которому "осуществление лорис-меликовского проекта могло бы при известных условиях быть шагом к конституции, но могло бы и не быть таковым"8.
      Расхождения между исследователями политики Лорис-Меликова и теперь сводятся к тому, проводилась ли она добровольно или "была новой, сугубо вынужденной и очень малой уступкой со стороны царизма", нет единодушия и в том, стремились ли либеральные министры во главе с Лорис-Меликовым к сохранению или к изменению государственного строя империи. Так, если В. Л. Степанов в своей фундаментальной работе о Н. Х. Бунге пишет, что сторонники Лорис-Меликова "рассматривали возврат к реформаторскому курсу как единственную гарантию сохранения в России существующего  строя", то В. Г. Чернуха, основательно и разносторонне изучавшая внутреннюю политику самодержавия пореформенного времени, видит проблему совсем иначе. "... Один из спорных вопросов политики М. Т. Лорис-Меликова, - по ее мнению, - состоит в том, пришел ли Лорис-Меликов в петербургскую бюрократическую верхушку уже с убеждением в необходимости конституционных шагов или позже обрел его, исчерпав иные средства, подвергшись воздействию событий и своего окружения". При этом, однако, ускользает из вида то, что наличие у Лорис-Меликова "убеждения в необходимости конституционных шагов" до сих пор подтверждается исключительно убежденностью самих исследователей и каких-либо положительных свидетельств на сей счет (если только таковые существуют в природе) пока не приводилось9. Тем более нельзя не согласиться с В. Г. Чернухой в том, что убеждения, взгляды, намерения Лорис-Меликова, цели и мотивы проводившейся им политики, ее внутренняя логика (а ведь сам Михаил Тариелович говорил о ней как о "системе") все еще нуждаются в изучении.
      В настоящей статье, не давая общего очерка государственной деятельности графа М. Т. Лорис-Меликова, хотелось бы, однако, подробнее рассмотреть, каким образом и с чем граф появился в 1880 г. в правящих кругах империи, что обеспечило ему преобладающее влияние на правительственную политику и в чем, собственно, состояла предложенная им программа.

      К концу 1870-х гг. Лорис-Меликов обладал солидным административным опытом, приобретенным за почти 30-летнюю службу на Кавказе, состоял в звании генерал-адъютанта и был лично известен императору. Война 1877-1878 гг. не только принесла Лорис-Меликову графский титул и лавры победителя Карса, но и позволила ему вновь проявить свои способности администратора10. Даже в тяжелейшее время неудач лета 1877 г. генерал-контролер Кавказской армии, рисуя мрачную картину снабжения войск и безответственности интендантства, признавал, что "хорошо дело идет лишь при главных силах корпуса", которыми командовал Лорис-Меликов11. При этом, установив благоприятные отношения с местным населением, Лорис-Меликов всю кампанию вел исключительно на кредитные билеты (тогда как на Балканах платили золотом), чем сохранил казне около 10 млн. металлических руб.12 "Скупость" Лорис-Меликова в обращении с казенными деньгами была хорошо известна13.
      В январе 1879 г. административные способности графа Лорис-Меликова вновь были востребованы. С 22 декабря 1878 г. "Правительственный вестник" регулярно печатал известия об эпидемии, вспыхнувшей в станице Ветлянка Астраханской губ. и распространившейся на близлежащие селения. Характер заболевания определяли различно: одни видели в нем тиф, другие - чуму. Последнее предположение, подкрепляемое высокой смертностью среди заболевших, быстро укоренилось в общественном мнении. Газеты подхватили его, и вскоре появились сообщения о чуме в Царицыне, под Москвой, под Киевом. Слухи не подтверждались, но и не проходили бесследно. Паника переметнулась в Европу: Германия, Австро-Венгрия, Румыния и Турция вводили на границе с Россией карантинные меры, Италия установила карантин на все восточные товары14. Видя, что дело грозит серьезными осложнениями, император по докладу Комитета министров принял решение назначить Лорис-Меликова временным генерал-губернатором Астраханской и сопредельных с нею губерний. Александр II внимательно следил за ходом ветлянской эпидемии и лично инструктировал графа перед отъездом на Волгу15.
      Внимание царя к делам на Волге придавало особое значение командировке Лорис-Меликова. Не случайно хорошо знавший расстановку сил в правительственных сферах министр государственных имуществ П. А. Валуев по собственной инициативе берет на себя роль корреспондента астраханского генерал-губернатора, регулярно сообщая ему о происходящем в Петербурге и делая весьма лестные намеки на будущее. "...Ваше имя слишком громко, чтобы его сопоставить, purement et simplement (просто-напросто. - A. M.), с ветлянскою эпидемиею, почти угасшею до Вашего приезда, - писал Валуев 12 февраля. - Будет ли выставлено на вид государственное, а не медицинское значение Вашей поездки?" При этом он явно стремился влиять на характер ожидаемых "результатов" и, в частности, не жалел красок для обличения "ехидной и преступной деятельности органов так называемой гласности"16.
      Лорис-Меликов смотрел на печать иначе, но отталкивать влиятельного сановника не хотел. Для него не составляло секрета, с чего это вдруг "глубокопочитаемый Петр Александрович" "избаловал" его своими письмами. Во всяком случае, упомянув 17 марта о предстоящем ему отчете, Лорис-Меликов спешил оговориться: "...Нужно ли упоминать, что предварительно представления отчета, я воспользуюсь теми советами и указаниями, в которых Вы, конечно, не пожелаете отказать мне". Письма Валуева были важны для понимания обстановки и настроений в Петербурге, его участие значительно облегчало сношения с министром внутренних дел Л. С. Маковым, многим обязанным Валуеву, а поддержка их обоих могла оказаться полезной в будущем17.
      Получив назначение в Астрахань, М. Т. Лорис-Меликов, видимо, с самого начала не собирался ограничивать себя сугубо санитарными задачами. Об этом свидетельствовало уже то, что, помимо профессоров, медиков, журналистов и иностранных представителей, он включил в свою свиту молодых представителей столичной аристократии, не забывая впоследствии извещать Петербург об их успехах. Столь нехитрым способом он в течение двух месяцев поддерживал интерес высшего общества к астраханским делам. "...В Петербурге, - вспоминала графиня М. Э. Клейнмихель, - во всех салонах его чествовали как героя"18.
      Как сам Лорис-Меликов видел свою задачу на Волге? Самарскому губернатору А. Д. Свербееву прибывший "новый ген[ерал]-губернатор показался... толковым энергичным человеком, мало верующим в искореняемую им чуму, но решившимся во имя ее бороться с грязью и запустением русск[их] городов, на что указывал и мне, обещая свое всесильное покровительство"19. Однако заявление, вскоре сделанное Лорисом перед астраханскими купцами, жаловавшимися на карантинные меры и соляной налог, шло уже гораздо дальше "грязи и запустения". "Я приехал к вам, - говорил генерал-губернатор, - не с тем, чтобы разорять, гнуть и ломать, а, напротив, чтобы успокоить и помочь, как вам, так и всему народу, к которому пришла беда. Я понимаю весь вред соляного налога и употреблю все усилия избавить Россию от этого вреда". 18 февраля заявление это появилось в газете "Отголоски", выходившей под негласной редакцией П. А. Валуева20. Выступая за отмену налога на соль, граф вторгался в область высшей государственной политики. Впрочем, это была не единственная проблема, понятая и поднятая тогда Лорис-Меликовым. 17 марта 1879 г., отмечая в письме к Валуеву недостатки местной администрации, он продолжал: "...Я не сомневаюсь, что и ветлянская эпидемия раздулась и приняла необъятные размеры благодаря существующей в [Астраханской] губернии классической дисгармонии между властями".
      Здесь же, возмущаясь покушением террористов на жизнь А. Р. Дрентельна, Лорис-Меликов спрашивал Валуева: "...Что же это такое? Неужели и за сим не примут решительных и твердых мер к тому, чтобы положить конец настоящему безобразному порядку дел?... Неужели и теперь правительство не сознает необходимости выступить на арену со строго определенною программою, которая не подвергалась бы уже колебаниям по капризам и фантазиям наших доморощенных филантропов и дилетантов всякого закала? Время бежит, обстоятельства изменяются, и возможное сегодня окажется, пожалуй, уже поздним назавтра"21.
      Но указывая на необходимость правительственной программы, астраханский генерал-губернатор отнюдь не думал ограничивать ее "твердыми мерами" против революционеров. В той же речи, опубликованной в "Отголосках", М. Т. Лорис-Меликов, разъясняя свое видение стоящих перед ним задач, вместе с тем выразил и свое понимание целей и методов внутренней политики. "...Не в покоренный край приехали мы, - напоминал он, - а в родной, наша задача не ломать и коверкать то, что создано уже народною жизнью, освящено веками, а поддерживать, развивать и продолжать лучшее в этом создании. Что толку в наших красивых писаных проектах, если они не будут поняты и усвоены теми, ради пользы и нужд которых они пишутся? Не породят ли эти проекты недоверия и недовольства? Ради пользы дела необходимо, чтобы все наши меры непосредственно вытекали из жизни и опирались на народное сознание, тогда они будут прочны, живучи"22.
      2 апреля 1879 г., когда угроза эпидемии была устранена, граф Лорис-Меликов получил назначение на пост временного Харьковского генерал-губернатора. Решение о создании временных генерал-губернаторств в Петербурге, Харькове и Одессе император принял, по сути, экспромтом, в первые же часы после покушения Соловьева23.
      Соответствующий указ появился 5 апреля. Однако генерал-губернаторы не получили никаких инструкций или указаний, не имели на первых порах ни утвержденных штатов, ни людей, ни денег. Обширные полномочия неизбежно обрекали их на конфликт как с местной администрацией, так и с руководителями ведомств, которые видели в лице генерал-губернаторов угрозу собственной власти и самостоятельности.
      Лорис-Меликову также пришлось столкнуться с глухим сопротивлением и в Харькове, и в столице. Однако вскоре ему удалось практически полностью обновить состав губернского начальства, усилить и дисциплинировать полицию, прекратить беспорядки в учебных заведениях. В то же время генерал-губернатор, по его словам, сумел "привлечь к себе деятелей земства", изъявлявших готовность "содействовать исполнению всех административных распоряжений правительства". Высок был и его личный авторитет. "...В Харькове и вообще в здешнем крае, - доносил осенью начальник Харьковского жандармского управления, - генерал-адъютант граф Лорис-Меликов весьма популярен, его и боятся, и видимо сочувственно расположены к нему..."24 Сходки прекратились, агитаторам, приговорившим графа к смерти, пришлось затаиться. При этом собственно репрессии в крае нельзя было не признать минимальными: 67 административно высланных (из них 37 по политической неблагонадежности), ни одной смертной казни25.
      Несмотря на напряженную деятельность в шести губерниях Харьковского генерал-губернаторства, граф внимательно следил за происходившим в столице. Он поддерживал тесную связь с салоном Е. Н. Нелидовой, где сблизился с председателем Департамента государственной экономии Государственного совета А. А. Абазой. Произведенные в Харькове перестановки, вызвав недовольство А. Р. Дрентельна и графа Д. А. Толстого, в то же время одобрялись и поддерживались вел. кн. Константином Николаевичем, Л. С. Маковым и П. А. Валуевым. Последний по-прежнему делился с Лорис-Меликовым своими наблюдениями и советами26, рассчитывая с его помощью добиться осуществления собственных политических планов. "...Надежда лишь на то, - говорил Валуев 15 апреля 1879 г. сенатору А. А. Половцову, - что Гурко и Меликов, окончив свою задачу, приедут сказать Государю, что так дело продолжаться не может". На сомнение же Половцова в том, "могут ли два генерала, хотя бы и отличившиеся на войне, составить программу политической деятельности", Валуев ответил, что программа у него уже есть, тут же посвятив сенатора в историю своего проекта реформы Государственного совета, обсуждавшегося еще в 1863 г.27С проведением этой реформы Валуев связывал пересмотр всей внутренней политики 1860-1870-х гг. в интересах поддержания "охранительных сил" государства и в первую очередь "русского помещика".
      Создавая Лорис-Меликову репутацию государственного человека, Валуев привлек его летом 1879 г. к участию в деятельности Особого совещания, разрабатывавшего меры против распространения социалистической пропаганды28. Одобрение совещанием предложений Лорис-Меликова, касавшихся положения учебных заведений и ставивших под сомнение эффективность политики министра народного просвещения Д. А. Толстого, являлось, помимо прочего, и личным успехом Михаила Тариеловича. В то же время харьковский генерал-губернатор далеко не всегда одобрял начинания, исходившие от Валуева и Макова. Так, несомненно вредным Лорис-Меликов считал проведенное ими и утвержденное императором положение Комитета министров 19 августа 1879 г., как писал граф позднее, "предоставлявшее губернаторам бесконтрольное право устранять и не допускать сомнительных лиц к служению в общественных учреждениях"29.
      18 ноября 1879 г., возвращаясь из Ливадии, Александр II проезжал по территории Харьковского генерал-губернаторства. «...Провожая его величество по своему краю, - вспоминал А. А. Скальковский, - граф доложил ему о положении дел, о принятых им мерах, и как результате их - о полном спокойствии во вверенных ему губерниях, достигнутом не путем устрашения, а обращением к благомыслящей части общества с приглашением помочь правительству в борьбе его с крамолою. Государь, одобрив все его распоряжения, горячо его благодарил и несколько раз повторил: "Ты вполне понимаешь мои намерения"». Разговор этот, состоявшийся накануне очередного покушения, вероятно, должен был запомниться императору30.
      Уже в декабре 1879 г. Ф. Ф. Трепов советовал Александру II, ссылаясь на опыт подавления польского мятежа, образовать две комиссии "с верховными обширными полномочиями"31. К идее создания "верховной следственной комиссии с диктаторскими на всю Россию распространенными компетенциями" вернулись после взрыва в Зимнем дворце 5 февраля 1880 г. Император, отклонив 8 февраля соответствующее предложение наследника, на следующий день (когда дежурным генерал-адъютантом состоял Лорис-Меликов) собрал министров и, как рассказывал позже Валуев, "прямо указал на необходимость соединить в одни руки все силы для розыска и подавления крамолы, а затем, обратясь к Лорис-Меликову, внезапно сказал, что на это место он его назначает". "...Лорис-Меликов, - вспоминал Валуев, - бледный как полотно, сказал, что если на то воля его величества, то ему ничего более не остается, как вполне ей подчиниться". Вся обстановка свидетельствовала об очередной  импровизации, однако это неожиданное для всех, не исключая и Лориса, назначение не было случайным32.
      Судя по воспоминаниям И. А. Шестакова (пользовавшегося рассказами Михаила Тариеловича), Александра II несколько смущала известная мягкость политики "милостивого графа", как иронично он называл тогда Лорис-Меликова. Но давняя мысль Лориса о потребности в "общем направлении всех деятелей", облеченных властью, заявленная им императору 30 января 1880 г., после взрыва в Зимнем дворце была признана соответствующей требованиям момента33.
      Какие же возможности предоставлялись Лорис-Меликову в феврале 1880 г. и в чем, собственно, состояла "диктатура", о которой заговорили на следующий же день после его назначения Главным начальником Верховной распорядительной комиссии? Указ 12 февраля 1880 г. наделял начальника Комиссии правом "делать все распоряжения и принимать все вообще меры, которые он признает необходимыми для охранения государственного порядка и общественного спокойствия", и требовал их исполнения "всеми и каждым". Прочие члены Комиссии назначались лишь для содействия ее начальнику. Впрочем, столь широко очерченные полномочия оказывались довольно скупо обеспеченными34.
      Определить состав Комиссии поручалось Главному начальнику. Формировать ее приходилось, естественно, из высокопоставленных чиновников ведомств, обеспечивающих "охрану государственного порядка"; у тех, в свою очередь, было и собственное начальство, и соответствующие (и немалые) обязанности по службе, от которых они, конечно, не освобождались и за которые несли непосредственную ответственность, в отличие от своей по сути консультативной роли в Комиссии. Ни с кем из членов Комиссии ее начальник ранее близко знаком не был, полагаясь при назначениях преимущественно на рекомендации цесаревича, А. А. Абазы, П. А. Валуева и др. Хотя по личным качествам членов состав Комисиии получился в результате достаточно сильным (в нее вошли М. С. Каханов, М. Е. Ковалевский, К. П. Победоносцев, П. А. Черевин и др.), она не представляла собой ни сплоченной команды единомышленников, ни специального, регулярно функционирующего государственного органа.
      Комиссия не располагала собственными исполнительными органами. Сознавая ненормальность такого положения, Лорис-Меликов добился 26 февраля 1880 г. временного подчинения себе III отделения собственной Е. И. В. канцелярии. Но и теперь Комиссии фактически приходилось опираться в своих действиях именно на то ведомство, неэффективность которого вызвала ее учреждение. Кроме чиновников III отделения, к которым Лорис не питал большого доверия, в его распоряжении находилось всего около двадцати чиновников, прикомандированных к Комиссии. Такое положение давало повод сомневаться в успехе ее деятельности. По свидетельству Л. Ф. Пантелеева, Лорис-Меликов "скоро почувствовал", что Комиссия "оказалась на воздухе"35. Постепенно она все более приобретала характер органа, наблюдающего за III отделением и готовившего его ликвидацию. Причем по мере усиления влияния Лорис-Меликова на императора значение возглавляемой им Комиссии падало. С 4 марта по 1 мая состоялось 5 ее заседаний, после чего она не собиралась вплоть до своего упразднения 6 августа 1880 г. Показательно, что до закрытия Комиссии, подводя итог ее работе, И. И. Шамшин, один из наиболее близких к Лорису и деятельных ее членов, говорил А. А. Половцову, что "незачем оставаться членом в действительности не существующей комиссии, комиссии, не знающей, какая ее цель"36.
      Как правительственное учреждение Верховная комиссия отнюдь не создавала своему начальнику положения руководителя внутренней политики или "диктатора". Валуев, разработавший указ 12 февраля 1880 г., не без оснований записал позднее: "...Никакого диктаторства или полудиктаторства я не имел и не могу иметь в виду"37. "...Повторяю, - уверял он уже в апреле 1883 г. М. И. Семевского, - пределы власти, до которых расширилось значение и влияние графа Лорис-Меликова, не были предуказаны ни Комитетом гг. министров, ни, полагаю, самим государем императором, а вышло это как-то само собою, под влиянием лиц совершенно второстепенных, завладевших Лорис-Меликовым..."38 Действительно, проектируя указ 12 февраля 1880 г., Валуев был убежден, т. е. убедил самого себя, что Комиссия и ее начальник не выйдут за рамки организации полиции и следственной части, создавая благоприятный фон для его, Валуева, политических инициатив. Собственно Комиссия, сразу же погрузившаяся в бесконечные споры между жандармским ведомством и прокуратурой, в запутанное делопроизводство III отделения, в многочисленные дела об административно высланных, попросту и не могла заниматься чем-то иным. Однако получив, в соответствии с тем же указом, право ежедневного доклада императору, Лорис-Меликов получал и возможность реализовать собственное видение порученной ему задачи, развивая мысль об "общем направлении всех деятелей", указание которого он теперь мог взять на себя. "... Он (Лорис-Меликов. - A. M.), очевидно, не входит в свою роль, а видит перед собою другую - устроителя по всем частям государственного управления, — не без удивления констатировал 18 февраля 1880 г. Валуев (Комиссия, кстати, еще и не собиралась). - Куда идем мы и куда придем при такой путанице понятий в тех, кто призваны распутывать уже известные, определенные путаницы и охранять безопасность данного status quo?"39 Именно всеподданнейшие доклады, в первые четыре месяца почти ежедневные, явились главным средством усиления и поддержания влияния графа Лорис-Меликова40. Пользовался он им весьма умело. "...Михаил Тариелович, - рассказывал М. И. Семевскому М. С. Каханов, - великий мастер доклада. Столь удачно и своевременно доложить, как докладывает он, едва ли кто может"41.
      При этом Михаил Тариелович действовал крайне осторожно. Лишь через 2 месяца после своего назначения, 11 апреля 1880 г., он счел возможным очертить в докладе "программу охранения государственного порядка и общественного спокойствия" и испросить право непосредственно вмешиваться в деятельность любого ведомства, определяя своевременность или несвоевременность того или иного начинания. Наиболее ярким выражением такого вмешательства в самом же докладе являлось настойчивое указание на своевременность отставки министра народного просвещения42.
      "Программный" доклад готовился втайне от министров; даже в дневнике Д. А. Милютина, обычно отмечавшего свои беседы с Лорис-Меликовым и раскрывавшего их содержание, нет записи, свидетельствующей о его знакомстве с текстом доклада. "...Опасаюсь лишь одного, - писал в самый день доклада Лорис-Меликов наследнику престола, - чтобы его величество не передал записки кому-либо из министров, для которых можно будет составить особую записку, имеющую более служебную форму, чем та, которая представлена государю - для личного сведения"43.
      В первые месяцы "диктатуры" Лорис-Меликов явно не стремился афишировать свое намерение определять политику других ведомств. Лишь после одобрения "программы" 11 апреля и последовавшей вскоре отставки Д. А. Толстого Лорис-Меликов начинает вести себя увереннее. 6 мая 1880 г. Валуев записывает в дневнике: "...В первый раз я заметил со стороны графа Лорис-Меликова прямой пошиб влияния надела..."44
      Большое значение имели в политике Лориса и "личные отношения к государю"45. В течение 1880 г. он становится одним из наиболее близких к Александру II людей. «...В настоящее время, — говорил Лорис-Меликов в узком кругу уже осенью, — я пользуюсь милостью и доверием государя; признаюсь, и не вижу, что должно бы мне внушать опасения. Государь недавно сказал мне: "Был у меня один человек, который пользовался полным моим доверием. То был Я. И. Ростовцев, из-за него я даже имел ссоры в семействе, тебе скажу, что ты имеешь настолько же мое доверие и, может быть, несколько более"»46. Сравнение с Ростовцевым было и лестно, и знаменательно. Сохранившиеся телеграммы Александра II к Лорис-Меликову (как и резолюции на докладах) показывают, что в этих словах едва ли было преувеличение. Доверительные отношения уже с февраля 1880 г. установились между Лорис-Меликовым и цесаревичем, которого граф посвящал во все свои политические инициативы.
      Впоследствии Лорису удалось добиться и расположения кн. Е. М. Юрьевской. Фактически за интригующим образом "диктатора" скрывалось не что иное, как положение временщика, пользующегося особым доверием самодержца. Но только это положение и позволяло выдвинуть и провести широкую программу преобразований. "... Это человек, - говорил А. А. Половцову А. А. Абаза в сентябре 1880 г., - который при своем огромном уме, чрезвычайной ловкости, необыкновенной честности сумел приобрести выходящее из ряду положение при государе. Мы не в Швейцарии и не в Америке, а потому такое положение составляет огромную, первостепенную силу, которую Лорис положительно стремится употребить на пользу общую, а не на удовлетворение личных честолюбивых помыслов..."47
      В чем же состояла программа, выдвинутая М. Т. Лорис-Меликовым? Несмотря на то, что основные предложения, содержавшиеся в его докладах Александру II, давно и хорошо известны, эта программа требует реконструкции и как целое, как единая "система" правительственных мер, и во многих своих существенных деталях. При этом следует учитывать и то, что вплоть до самой отставки графа, программа его находилась в процессе разработки. В самом начале 1880 г. едва ли она шла дальше осознания потребности в единстве правительственной политики как в центре, так и на местах (где это единство выражалось, в частности, в генерал-губернаторской власти), а также признания необходимости опираться при ее проведении на "народное сознание". В докладе 11 апреля 1880 г. были намечены лишь самые общие контуры нового курса (реформа губернской администрации, облегчение крестьянских переселений, податная реформа и пересмотр паспортной системы, поддержание духовенства, дарование прав раскольникам, изменение политики в отношении печати). Полное одобрение доклада императором и наследником открывало путь для последующего развития программы.
      Однако и в дальнейшем далеко не все ее составляющие получили развернутое изложение в докладах, не всегда четко раскрывалось в них и то, какой характер предполагалось придать проектируемым мерам, какой виделась перспектива их осуществления. Здесь хотелось бы остановиться лишь на некоторых содержательно значимых моментах замыслов Лорис-Меликова.
      Залог успеха в борьбе с революционными тенденциями, столь резко проявившимися в пореформенной России, как и в целом залог будущего страны граф видел в консолидации русского общества вокруг правительственной власти, учитывающей интересы населения и опирающейся на поддержку общественного мнения. Собственно, саму "революционную деятельность" он, по свидетельству А. Ф. Кони, "считал наносным явлением"48. Питательной средой нигилизма Лорис-Меликов считал брожение учащейся молодежи, где по неопытности и незрелости "крайние теории" смешивались с обычной "неудовлетворенностью общим ходом дел"49. Он даже готов был признать в 1880 г., что "интересы крестьянства исключительно волновали молодежь", действовавшую совершенно бескорыстно50. Однако, по его мнению, высказанному А. И. Фаресову (проходившему по "процессу 193-х"), "русская молодежь уже несколько десятков лет игнорирует практическую, относительную точку зрения и расходует свои силы на абсолютные утопии и гибнет без всякой пользы для практического дела", хотя "как только эта молодежь становится самостоятельной и примыкает к общественному делу", от ее революционности не остается и следа.
      Причину брожения молодежи Лорис-Меликов искал в общественном недовольстве, вызванном непоследовательностью правительственной политики 1860-1870-х гг., в оппозиционных настроениях интеллигенции. "...Безверие в свое собственное правительство, — говорил он Фаресову, — выходящее из тех же рядов интеллигенции, является главным источником революционных движений"51. Но бороться с недовольством или "безверием в правительство" полицейскими мерами было, очевидно, невозможно. Поэтому, не забывая усиливать полицию, Лорис-Меликов, по его собственному выражению, "десятки раз докладывал и письменно, и на словах государю, что одними полицейскими мерами мы не уничтожим вкоренившегося у нас, к несчастью, нигилизма", который "может пасть тогда, когда общество всеми своими силами и симпатиями примкнет к правительству"52.
      Для этого, по его мнению, "надо было реформы 60-х годов не только очистить от позднейших урезок и наслоений циркулярного законодательства, но и дать началам, положенным в основу этих реформ, дальнейшее развитие"53. "...Великие реформы царствования вашего величества, - отмечалось в докладе 28 января 1881 г.,-представляются до сих пор отчасти не законченными, а отчасти не вполне согласованными между собою". Без учета преемственности по отношению к Великим реформам, постоянно акцентировавшейся Лорис-Меликовым, инициативы 1880-1881 гг. верно поняты быть не могут, хотя сам граф предостерегал от того, чтобы смешивать "основные их начала и неизбежные недостатки"54.
      Для устранения последних, по убеждению графа, в первую очередь "надлежало прямо приступить к пересмотру всего земского положения, городского самоуправления и даже губернских учреждений". "...На них, - полагал он, - зиждется все дело, и с правильным их устройством связано все наше будущее благосостояние и спокойствие"55. Губернская реформа, предполагавшая реорганизацию местных административных и общественных учреждений всех уровней, представляла собой центральное звено программы Лорис-Меликова. Конечная цель ее состояла в том, чтобы при некоторой децентрализации власти (т.е. освобождении центрального правительства от рассмотрения массы текущих, незначительных вопросов, решавшихся на уровне императора), как записывал со слов Лориса Половцов, "уменьшить число должностных лиц по различным отраслям и соединить управление в одном Соединенном собрании при участии и выборных представителей"(от земства)56. Намеченная реформа включала бы земские учреждения в единую систему местного управления, снимая антагонизм между ними и администрацией. В целом, консолидация власти на местах обещала сделать местное управление более эффективным.
      Проект губернской реформы еще до возвышения графа Лорис-Меликова разрабатывался М. С. Кахановым, который стал в 1880 г. одним из ближайших сотрудников Михаила Тариеловича и фактически руководил при нем всей текущей работой МВД. Вопрос о реформе губернской администрации рассматривался в 1879 г. и Комиссией о сокращении расходов под председательством другого близкого Лорису государственного деятеля - А. А. Абазы57. Ключевую роль в Комиссии играл тот же Каханов. Сенатор Половцов в 1880 г. называл губернскую реформу "любимой мыслью" Каханова. Неудивительно, что близко знавший его по службе в Комитете министров А. Н. Куломзин в августе 1880 г., вскоре после назначения Лорис-Меликова министром внутренних дел, а Каханова - его товарищем, писал своему начальнику кн. А. А. Ливену: "...Вероятно, очень скоро получит ход проект преобразования местных губернских учреждений. Имею основание это полагать. Проект этот давно готов у Каханова"58.
      Губернская реформа должна была включать в себя и преобразование полиции, подчинение губернатору жандармских управлений и объединение в его руках всей полицейской власти. Преобразование началось с высших органов политической полиции. В августе 1880 г. одновременно с ликвидацией Верховной комиссии и назначением Лорис-Меликова министром внутренних дел было упразднено III отделение собственной Е. И. В. канцелярии, функции которого перешли к Департаменту государственной полиции МВД. Руководство нового департамента, по словам его вице-директора В. М. Юзефовича, стремилось к "возможно быстрому очищению департамента от элементов, завещанных нам покойным III отделением"59. Успешные аресты начала 1881 г. и, в частности, разоблачение внедрившегося в III отделение народовольца Клеточникова явно оправдывали произведенные перемены.
      Скептически относясь к силам революционеров, Лорис-Меликов при этом вовсе не склонен был недооценивать угрозу террора. На протяжении 1880-1881 гг. и в самый день 1 марта он не раз предупреждал, что новые покушения по-прежнему "и возможны, и вероятны"60. Единственным эффективным средством против заговорщиков граф считал хорошо устроенную полицию, понимая, однако, что правильно организовать ее деятельность в одночасье не удастся.
      В то же время программа Лорис-Меликова не сводилась исключительно к административным преобразованиям. Значительное место в его замыслах занимало улучшение положения крестьян. С этой целью ему удалось добиться отмены соляного налога (в ноябре 1880 г.), получить согласие императора на снижение выкупных платежей. Большая работа проводилась Лорис-Меликовым в неурожайном 1880 г. по организации продовольственной части, а зимой 1880-1881 гг. эта проблема оказалась в центре его внимания61. В докладах графа ставился вопрос о "дополнении, по указаниям опыта, Положений 19 февраля", о преобразовании податной и паспортной систем62. В сохранившемся черновике доклада осталось указание на направление предполагаемых "дополнений": речь шла об "устройстве льготного кредита для облегчения крестьянам покупки земель" и о "правильной организации переселений"63. Последняя мера рассматривалась и как один из способов усиления позиций империи на окраинах (в частности, на Кавказе, особенно близком Лорису)64.
      К положению на окраинах Лорис-Меликов относился с особым вниманием, полагая, что "связь частей в России еще очень слаба; и Поволжье, и Войско Донское очень мало тянут к Москве". Поэтому и политика на окраинах требовала гибкости. В пример Лорис приводил Петра I, который "не дразнил отдельных национальностей". "...Под знаменами Москвы, - доказывал Лорис-Меликов уже Александру III, - Вы не соберете всей России, всегда будут обиженные... Разверните штандарт империи - и всем найдется равное место"65. В этом направлении в начале 1881 г. в правительственных сферах начался весьма осторожный поиск более гибкой политики в Польше, где предполагалось "распространить блага общественных реформ"66.
      Принадлежала ли выдвинутая графом Лорис-Меликовым программа ему самому или являлась результатом влияния на него чиновников, окружавших его в Петербурге?
      Многим, особенно тем, кто, как П. А. Валуев, сам был не прочь руководить действиями Лорис-Меликова, казалось неправдоподобным, что генерал сам может формировать правительственный курс. Среди предполагаемых вдохновителей графа чаще других назывались А. А. Абаза, М. С. Каханов, М. Е. Ковалевский67. Однако при всем своем влиянии, особенно, когда речь шла о вопросах, требовавших специальной подготовки - финансах, крестьянском деле или реорганизации губернской администрации - ни один из них не имел преобладающего влияния на направление политики в целом. В специальных вопросах Лорис-Меликов не боялся признавать свою некомпетентность, отнюдь не считая себя преобразователем-энциклопедистом. "...Среди тысяч моих недостатков, - говорил он А. Ф. Кони, - у меня есть одно достоинство: я откровенно говорю, когда не знаю или не понимаю, и прошу научить меня. Так делал я и со своими директорами"68. Но такие задачи, как упразднение III отделения, реорганизация Министерства внутренних дел, назначения на высшие административные должности, указание политических приоритетов и своевременности той или иной инициативы, определялись непосредственно Лорис-Меликовым69.
      Следует отметить, что в окружении графа не было признанного "теневого" лидера, который играл бы роль, принадлежавшую, к примеру, Н. А. Милютину при С. С. Ланском, как не было и какого-либо центра, где сводились бы воедино и согласовывались разнообразные взгляды и предложения, исходившие от окружавших Лорис-Меликова людей. Роль такого центра всецело принадлежала самому Михаилу Тариеловичу.
      Характеристично и то, что в его окружении (о котором остались, впрочем, самые скупые сведения) его самостоятельность и руководящая роль не вызывали сомнения. Оказывать влияние на политику Лорис-Меликова стремились не только петербургские сановники, но и многие известные публицисты - А. И. Кошелев, К. Д. Кавелин, Р. А. Фадеев, А. Д. Градовский и даже М. Н. Катков70. С Фадеевым и Градовским общение было особенно продолжительным. Лорис-Меликов не скупился на внимание к людям, формирующим "народное сознание" и "общественное мнение", в котором он видел важнейшую опору правительственной политики. И следует признать, он умел произвести впечатление на собеседника и создать представление, будто именно его идеалы он намерен осуществить на практике. Однако проследить прямое воздействие идей того или иного публициста на планы Лорис-Меликова весьма затруднительно. При всей близости его взглядов к идеям, выражавшимся в либеральной публицистике 1860-1870-х гг. (в частности, в брошюрах и статьях Кошелева или Градовского), едва ли следует усматривать в основе программы графа какую-либо отвлеченную доктрину.
      Вместе с тем, не ограничиваясь выдвижением различных инициатив, Лорис-Меликов энергично создавал и условия для их реализации. Исключительное доверие Александра II позволило графу в течение 1880 г. существенно изменить состав правительства. После отставки в апреле Д. А. Толстого Министерство народного просвещения возглавил А. А. Сабуров, взявший себе в товарищи П. А. Маркова - члена Верховной комиссии, пользовавшегося доверием Лориса; обер-прокурором Синода стал другой член Верховной комиссии - К. П. Победоносцев. В августе, инициировав упразднение Верховной комиссии, Лорис-Меликов занял должность министра внутренних дел. В конце октября он добился назначения А. А. Абазы министром финансов (еще раньше товарищем министра финансов стал Н. Х. Бунге). В начале 1881 г. ожидались перемены в руководстве министерств юстиции, путей сообщения и государственных имуществ. Созданное в августе 1880 г. специально для Л. С. Макова Министерство почт и телеграфов предполагалось в ближайшее время вновь включить в состав МВД в качестве департамента.
      В результате произведенных перестановок Лорис-Меликов стал к концу 1880 г. не только доверенным лицом императора, составляющим тайные программы, но и фактическим руководителем правительства, влиявшим на политику большинства ведомств (вне его влияния находились, пожалуй, лишь министерства путей сообщения, а также почт и телеграфов). Вокруг Лорис-Меликова со временем складывается круг государственных деятелей, активно поддерживавших его политику и вместе с ним участвовавших в ее формировании. Из руководителей ведомств наиболее близки к Лорису были А. А. Абаза, Д. А. Милютин, Д. М. Сольский. К этой же группе примыкали А. А. Сабуров и отчасти - А. А. Ливен. Немалая роль в окружении Лорис-Меликова принадлежала М. С. Каханову, М. Е. Ковалевскому, И. И. Шамшину. Близки к этому кругу были товарищи министров народного просвещения и государственных имуществ П. А. Марков и А. Н. Куломзин. Лорис-Меликов всячески старался привлекать к правительственной деятельности и таких ветеранов реформ, как К. К. Грот, К. И. Домонтович.
      Преобразования, соответствовавшие духу программы Лорис-Меликова, готовились в министерствах финансов, народного просвещения, государственных имуществ. Победоносцев ревностно принялся за "возвышение нравственного уровня духовенства", названное Лорис-Меликовым в докладе 11 апреля 1880 г. среди приоритетов правительственной политики71. Перемены произошли и в управлении печатью. 4 апреля 1880 г. Главное управление по делам печати возглавил либерал Н. С. Абаза (племянник А. А. Абазы, в мае вошедший в состав Верховной комиссии). Усиление позиций Лорис-Меликова привело к резкому изменению всей политики в отношении печати. Граф был убежден, что пресса "должна идти несколько впереди правительственной деятельности, но все затруднение заключается в том, чтобы определить - насколько"72. При этом он учитывал особое положение печати, по его словам, "имеющей у нас своеобразное влияние, не подходящее под условия Западной Европы, где пресса является лишь выразительницею общественного мнения, тогда как у нас она влияет на самое его формирование"73. Стремясь использовать это влияние, Лорис-Меликов поддерживал тесные связи с ведущими столичными газетами "Голос" и "Новое время" (в последней большой вес тогда имел брат правителя канцелярии графа - К. А. Скальковский, руководивший газетой в отсутствие А. С. Суворина)74. Сознательно снижая прямое административное давление на прессу, готовя новый закон о печати, предполагавший ее преследование только в судебном порядке, не препятствуя появлению новых изданий и тем оживляя общественную мысль, Лорис-Меликов шел на значительный риск, поскольку именно на него ложилась ответственность за разного рода критические публикации и выходки журналистов. Так, разрешая И. С. Аксакову издавать газету "Русь", Лорис-Меликов заранее предвидел, что это вызовет недовольство в Берлине и может обернуться личной враждой к "диктатору" императора Вильгельма75. Именно управление печатью было наиболее уязвимой частью "либеральной системы" Лорис-Меликова. Большая, чем прежде, свобода печати вызывала явное раздражение как при дворе, так и у самого императора, не скрывавшего своего недовольства76.
      Проведение столь рискованного курса было возможно лишь при отсутствии весомой оппозиции в правительственных сферах. Довольно слабое, преимущественно декларативное противодействие Лорис-Меликову оказывал только Валуев, к осени 1880 г. окончательно разошедшийся с ним во взглядах. Между тем возможности председателя Комитета министров были весьма ограничены, а над ним самим уже нависла угроза из-за ревизии сенатора Ковалевского, посланного Лорисом расследовать расхищение башкирских земель, происходившее в то время, когда Валуев руководил Министерством государственных имуществ. Исход ревизии полностью находился в руках Лорис-Меликова. Осмотрительный Петр Александрович, не скрывая своих разногласий с "ближним боярином", как он называл Лориса в дневнике, старался сохранить с ним хорошие личные отношения. Еще менее прочным было положение Л. С. Макова и К. Н. Посьета.
      Победоносцев вплоть до начала 1881 г. оставался вполне лоялен к Лорис-Меликову и лишь вел "обычные свои споры" с ним по поводу проекта закона о печати77. Только 31 января 1881 г. Каханов в письме к М. Е. Ковалевскому не без удивления отметил: "...Победоносцев стал чуть ли не открыто в лагерь врагов и тянет к допетровщине..."78 Предположение об ухудшении зимой 1880-1881 гг. отношений между Лорис-Меликовым и цесаревичем остается гипотезой, которую трудно как подтвердить, так и опровергнуть79.
      Сам Лорис-Меликов, по-видимому, считал свое положение в начале 1881 г. вполне прочным и 28 января представил императору доклад, в котором изложил свое видение механизма разработки задуманных преобразований. Готовить их обычным канцелярским путем значило заведомо загубить дело. Практически все вопросы, поставленные Лорис-Меликовым, не раз поднимались на протяжении 1860-1870-х гг. и затем тонули в различных комитетах и комиссиях. Необходим был такой механизм подготовки реформ, который, с одной стороны, обеспечивал бы их адекватность нуждам и ожиданиям общества, а с другой - позволил бы избежать выхолащивания и продолжительной задержки проектов в ходе бесконечных межведомственных согласований. В докладе 28 января 1881 г. предлагалось решение этой двуединой задачи. Доклад хорошо известен, однако некоторые связанные с ним обстоятельства до сих пор не привлекали внимания исследователей. Обстоятельства эти отчасти раскрывает датированное 31 января 1881 г. письмо вице-директора Департамента государственной полиции В. М. Юзефовича к М. Е. Ковалевскому, пользовавшемуся особым доверием Лорис-Меликова. "...Самым крупным событием настоящей минуты, - несколько шероховато писал Юзефович, — это поданная графом государю записка, в которой он, ссылаясь на способ, принятый при разрешении крестьянского вопроса, предлагает по окончании сенаторской ревизии образовать сперва две комиссии, одну административную, а другую финансовую, призвав к участию в них как лиц служащих, так и представителей общественных учреждений по приглашению от правительства, а затем, по изготовлении этими комиссиями проектов необходимых преобразований, пригласить от 300 до 400 человек, избранных земскими собраниями и городскими думами, для обсуждения этих проектов и внесения их затем со всеми нужными изменениями и дополнениями в Государственный совет. В записке своей граф предлагал, чтоб и в состав Государственного совета было приглашено известное число общественных представителей, но государь просил его сделать ему в этом отношении уступку, на все же остальное выразил полное согласие, предварив, что подробности он предполагает обсудить первоначально при участии наследника, графа и Милютина, а затем в Совете министров под своим председательством. Полагают, что все это состоится и самый указ обнародуется в непродолжительном времени... Если б проект графа не был принят, то он имел твердое намерение тотчас же сойти со сцены". Новость сообщалась под большим секретом (письмо шло не по почте), причем оговаривалось, что о деле знает "едва ли более пяти-шести человек"80.
      Работа над докладом, по всей видимости, началась еще в конце 1880 г. (именно так, кстати, датировал свой проект сам Лорис-Меликов в письме к А. А. Скальковскому81). Во всяком случае, И. Л. Горемыкин, ездивший в декабре 1880 г. в Петербург по поручению сенатора И. И. Шамшина (ревизовавшего Саратовскую и Самарскую губ.) и вернувшийся 12 января 1881 г. на Волгу, говорил, что "гр[аф] М. Т. Л[орис]-М[еликов] собирается образовать комиссию для обсуждения вопроса о необходимых реформах даже до окончания сенаторских ревизий"82. 26 февраля 1881 г. Шамшин в письме к А. А. Половцову, проводившему ревизию Киевской и Черниговской губ., более подробно изложил содержание "продолжительного разговора" Горемыкина с Лорис-Меликовым. ".. .Из этого разговора он узнал, - писал Шамшин, - что о комиссии или комитете, о котором шла речь при нашем отъезде, уже составлен доклад и учреждение его предполагается 19 февраля.[Горемыкин] возражал против последнего предположения, что необходимо дождаться конца наших работ. Возражение было принято с изъявлением желания, чтобы работы пришли в результате к положительным предположениям (выделено Шамшиным. - A. M.), которые послужили бы материалом для работ комиссий..."83 "...Работа организационная начнется с Вашим возвращением, - сообщал 30 января 1881 г. М. Е. Ковалевскому Каханов. - Способ производства их будет до того времени подготовлен в возможно удовлетворительной форме"84.
      Все это позволяет предположить, что замысел механизма дальнейшей разработки реформ (ревизии - подготовительные комиссии - выборные - Государственный совет), изложенный в докладе 28 января 1881 г., в общих чертах сложился еще в августе 1880 г., когда, став министром, Лорис-Меликов убедил императора направить в ряд губерний сенаторские ревизии с целью "усмотреть общие неудобства нашего провинциального правительственного порядка". В дневнике Половцова глухо говорится о том, каким тогда виделся Лорис-Меликову исход ревизий. «...Он стал мне высказывать свои предположения о том, чтобы по возвращении всех нас, ревизующих сенаторов, собрать в одно совещание, свести итоги привезенных нами сведениям. "И тогда, — сказал он, - эти заключения я представлю государю и его припру. Не хотите, так отпустите меня; я служу государю и обществу только до тех пор, пока считаю, что могу быть полезным"»85. Заботясь о том, чтобы ревизии дали достаточный материал для подготовки задуманных преобразований, Лорис-Меликов беспокоился о масштабности сенаторских расследований. "...Граф Мих[аил] Тар[иелович] все опасается, чтобы ревизии не впали в мелочность, - предупреждал Каханов осенью 1880 г. Ковалевского и от себя добавлял, - но оснований к такому опасению пока нет"86.
      Что же по существу предлагалось Лорис-Меликовым в докладе? В 1881 г. подготовительные комиссии должны были на основе "положительных предположений" сенаторов составить законопроекты о "преобразовании местного губернского управ-ления", дополнении Положений 19 февраля 1861 г., пересмотре земского и городового положения, об организации системы народного продовольствия87. В январе (1882 г.?) намечалось собрать Общую комиссию, которой, что важно, предлагалось предоставить возможность корректировать составленные проекты, поступавшие затем в Государственный совет88. Председателем Общей комиссии предстояло стать цесаревичу, его помощниками были бы Д. А. Милютин и Лорис-Меликов, который признавался, что "боялся кому-либо вверить председательство и хотел фактически быть им сам"89. Но даже номинальное председательство наследника престола (не говоря уже о фактическом - министра внутренних дел) напрочь лишало комиссию какой-либо конституционной окраски и, вместе с тем, ставило ее мнение не ниже мнения Государственного совета.
      «...Государь (Александр II), - рассказывал Лорис-Меликов Л. Ф. Пантелееву о своем проекте, - говорил мне, что это найдут недостаточным, а я отвечал: "Поверьте, государь, по крайней мере на три года этого хватит. Будет сделан опыт, который покажет, насколько в России есть достаточно политически развитой класс"»90. Таким образом, предложения, выдвинутые 28 января 1881 г. (в годовщину приезда из Харькова), Лорис-Меликов рассчитывал осуществить за 3 года. Было ли у него намерение провести через 3 года более радикальную или даже конституционную реформу? Едва ли. Лорис-Меликов не раз и не только в официальных докладах высказывал свое убеждение в том, что какое-либо конституционное учреждение в России не будет иметь под собою почвы. "...Гр[аф] Лор[ис]-Мел[иков] и на словах, и на письме всегда был против конституции и ограничения самодержавной власти", - уже в мае 1881 г., после отставки Лориса, писал в доверительном письме к своему брату Борису В. М. Юзефович91.
      "...Я знаю, - говорил Лорис отправляемым на ревизию сенаторам, - что есть люди, мечтающие о парламентах, о центральной земской думе, но я не принадлежу к их числу. Эта задача достанется на дело наших сыновей и внуков, а нам надо лишь приготовить к тому почву"92. Александр II, одобрив 1 марта 1881 г. проект правительственного сообщения, которое доводило до сведения подданных о готовящихся реформах, также сказал сыновьям (великим князьям Александру и Владимиру Александровичам): "Я дал свое согласие на это представление, хотя и не скрываю от себя, что мы идем по пути к конституции". Однако та легкость, с которой царь поддержал план Лорис-Меликова, еще в январе дав на него принципиальное согласие, заставляет думать, что и он полагался на длительность пути, которого хватит и на сыновей, и на внуков.
      Характеристично, что Д. А. Милютин, записавший в дневнике рассказ вел. кн. Владимира Александровича о словах отца, с недоумением отметил: "...Затрудняюсь объяснить, что именно в предложениях Лорис-Меликова могло показаться царю зародышем конституции..."93
      Действительно, проект Лорис-Меликова, направленный на продолжение преобразований 1860-х гг., не столько приближал к конституции, сколько возвращал самодержавие к концепции инициативной монархии94. Разработка и осуществление по инициативе и под контролем правительства масштабных реформ, намеченных программой Лорис-Меликова, надолго снимали бы и сам вопрос об ограничении самодержавия.
      "...Скажу более, - писал Лорис-Меликов А. А. Скальковскому уже в октябре 1881 г., - чем тверже и яснее будет поставлен вопрос о всесословном земстве, приноровленном к современным условиям нашей жизни, и чем скорее распространят земские учреждения на остальные губернии империи, тем более мы будем гарантированы от стремлений известной, хотя и весьма незначительной, части общества к конституционному строю, столь непригодному для России. Широкое применение земских учреждений оградит нас также и от утопических мечтаний любителей московской старины, Аксакова и его сторонников, желающих облагодетельствовать отечество земским собором со всеми его атрибутами..."95
      Вместе с тем, видя в поддержке и содействии "общества" условие sine qua поп успеха правительственной политики, Лорис-Меликов вовсе не был склонен переоценивать "общественные силы". Неэффективность общественных учреждений отмечалась им и в докладе 11 апреля 1880 г., и в инструкции для сенаторских ревизий, назначенных по инициативе графа в августе 1880 г.96 "...Будучи харьковским генерал-губернатором, - говорил он посылаемым на ревизию сенаторам, - я убедился, что население недовольно земством, которое дорого ему стоит и мало делает дела, а здесь я увидел, что земство просто презренно в глазах главных органов власти..." Сенаторам следовало установить, "заслужена ли земством такая репутация и нельзя ли его деятельность сделать более плодотворною"97. Характеризуя во всеподданнейшем докладе "ожидания русского общества", граф не мог не обратить внимания на их пестроту и разобщенность, констатируя, что "ожидания эти самого разного свойства и основываются, более или менее, на личных воззрениях и заветных желаниях каждого"98.
      В самом общественном недовольстве и оппозиционных настроениях интеллигенции графу виделось не притязание на власть той или иной общественной силы, но свидетельство внутренней слабости общества и его неблагополучного состояния. Именно поэтому в его докладах речь шла не о сделке с той или иной частью общества, не о том, чтобы опереться на земство в борьбе с революционно настроенной молодежью, а об исправлении недостатков пореформенного строя, ослабляющих страну и вызывающих оппозиционные настроения, о том, чтобы преодолеть эти настроения, демонстрируя желание и готовность правительства улучшать положение подданных и привлекая само общество через его представителей к участию в правительственной политике.
      Образование Общей комиссии в тех формах, которые рекомендовал Лорис-Меликов, способствовало бы появлению так и не появившегося лояльного власти "политически развитого класса". Доклад 28 января 1881 г. фактически предлагал решение той задачи, которую еще в конце 1861 г. ставил Н. А. Милютин, говоря о необходимости создать сверху вокруг программы далеко не конституционных реформ "правительственную партию", способную противостоять в обществе оппозиции "крайне правых и крайне левых". "...Такая оппозиция, - предупреждал Милютин, - бессильна в смысле положительном, но она бесспорно может сделаться сильною отрицательно"99.
      Программа реформ, развиваемая Лорис-Меликовым, требовала усиленной деятельности, а не ограничения самодержавной власти, и Михаил Тариелович вполне отдавал себе в этом отчет, не находя иной силы, способной сохранить страну и провести необходимые для этого преобразования. Уже находясь в отставке, за границей, граф заявил И. А. Шестакову: "Все Романовы гроша не стоят, но необходимы для России"100. При всей хлесткости такой характеристики, она отражала и положение дел в стране, и уровень государственных способностей членов императорской фамилии того времени. "...Я смотрю на дело практически, не ссылаясь на науку и Европу, - излагал Михаил Тариелович в марте 1881 г. свое видение политического развития страны А. И. Фаресову. - Для моего непосредственного ума ясно, что при Николае Павловиче общество состояло из Фамусовых, а не из декабристов; что и в 1861 году реформы застали нас беззаконниками и их легко было отнять и что в настоящее время, каково бы ни было правительство, но приходится делать русскую историю с этим правительством, а не выписывать его из Англии..."101
      Катастрофа 1 марта 1881 г. нанесла сокрушительный удар по планам Лорис-Меликова. Убийство Александра II стало для него и личным потрясением. Тем не менее ни сам граф, ни поддержавшие его министры (в первую очередь, Милютин и Абаза) не считали необходимым вносить принципиальные изменения в программу, которую успел одобрить Александр II и поддерживал, будучи наследником, Александр III. Цареубийство не устраняло потребности в преобразованиях. Как выразил взгляд сторонников Лорис-Меликова А. А. Абаза: "Не следует бить нигилистов по спине всей России"102.
      Были ли обречены предложения графа Лорис-Меликова после 1 марта? Такое впечатление может сложиться, если знать исход борьбы в правительственных сферах весной 1881 г.103 Однако вплоть до появления манифеста 29 апреля 1881 г. исход этой борьбы для ее участников не был очевиден. На заседании Совета министров 8 марта Победоносцеву удалось сорвать одобрение проекта правительственного сообщения о предстоящем создании подготовительных и Общей комиссий, однако он не смог добиться от императора ни удаления Лориса, ни прямого отклонения его программы. Александр III занял уклончивую позицию. Более того, из немногих сановников, выступивших 8 марта против Лорис-Меликова, - Л. С. Маков был уволен уже через неделю (в связи с упразднением Министерства почт и телеграфов), престарелый граф С. Г. Строганов никогда более в совещания не призывался, а К. Н. Посьет не имел никакого влияния в правительственных делах.
      Свое одиночество Победоносцев почувствовал, видимо, уже 8 марта, что и подтолкнуло его написать Лорис-Меликову любезно-лицемерное письмо с просьбой не переводить принципиальный спор в "роковую минуту" на личности (тогда как сам он еще 6 марта в письме к императору ставил вопрос именно о "личностях"104). Влияние обер-прокурора на Александра III было отнюдь не безусловным. Во всяком случае, после отставки в конце марта А. А. Сабурова (выбор которого, кстати, принадлежал Д. А. Толстому и уже зимой 1880-1881 гг. признавался Лорис Меликовым неудачным) Победоносцев не сумел отстоять кандидатуру И. Д. Делянова, неприемлемую для министра внутренних дел. Проведенное же им назначение Н. М. Баранова петербургским градоначальником трудно было считать удачным. Ноты отчаяния звучат в частных письмах Победоносцева все чаще и резче. "...Положение ужасное, - жалуется он Е. Ф. Тютчевой 18 апреля, - и я не вижу человеческого выхода. Все это испорченные, исковерканные люди, но спросите меня, кого дать на их место, и я не умею назвать цельного человека"105.
      Лорис-Меликов находился в не менее мрачном настроении, все чаще заговаривая об отставке и сетуя на "бездействие высшей власти и принимаемое ею ложное направление"106. Тем не менее понимание того, что направление еще окончательно не выбрано и не принято, оставляло известную надежду и заставляло Лорис-Меликова и его сторонников "оставаться в выжидательном положении, пока не выяснится, который из двух противоположных путей будет выбран императором"107. "...В окружающем пока тумане трудно оглядеться и неверно произносить суждения, - писал 5 апреля Каханов М. Е. Ковалевскому. - Лорис задержан, но надолго ли, тоже не знаю. Наш К. П. [Победоносцев] чадит страшно, но долго ли будет от него чад стоять - неизвестно... Как видите, главное - это неопределенность. К ней присоединяются миллионы интриг, миллионы всякого рода предположений, более или менее диких. Выводить что-либо из этих общих черт положительно преждевременно..."108
      Казалось, Лорис-Меликову есть что противопоставить влиянию Победоносцева. Ему удалось заручиться поддержкой вел. кн. Владимира Александровича и кн. И. И. Воронцова-Дашкова - людей, наиболее близких в то время к молодому монарху. На стороне графа было большинство министров. Наконец, преимуществом Лорис-Меликова являлось наличие у него ясной программы правительственной политики, 12 апреля 1881 г. вновь представленной во всеподданнейшем докладе императору109. Победоносцев мог противопоставить ей лишь общие рассуждения о том, чего делать не следует. Со всей очевидностью это проявилось 21 апреля на совещании у Александра III. Итог этого совещания, завершившегося взаимным обещанием министров, не исключая и Победоносцева, действовать сообща и поручением императора вновь обсудить подробности правительственной программы, был расценен Лорис-Меликовым как победа. Александр III, напротив, сделал вывод, что "Лорис, Милютин и Абаза положительно продолжают ту же политику и хотят так или иначе довести нас до представительного правительства"110.
      Манифест о незыблемости самодержавия, подготовленный Победоносцевым втайне от министров, заподозренных в конституционных стремлениях, и изданный 29 апреля 1881 г., резко менял ситуацию. Он не содержал какой-либо позитивной программы, однако самим фактом своего неожиданного появления не только означал отказ от соглашений 21 апреля, не только указывал, с кем именно намерен теперь советоваться самодержец, но и служил знаком монаршего недоверия министрам, которым было отказано участвовать в подготовке манифеста. Логическим следствием выражения недоверия в столь грубой и почти оскорбительной, по представлениям того времени, форме стали добровольные отставки М. Т. Лорис-Меликова, А. А. Абазы и Д. А. Милютина.
      Примечания
      1. Ковалевский М. М. Конституция графа Лорис-Меликова. Лондон, 1893; Тихомиров Л. А. Конституционалисты в эпоху 1881 г. М., 1895; Самодержавие и земство. Конфиденциальная записка министра финансов статс-секретаря С. Ю. Витте. Stuttgart. 1901; Ульянов В. И. (В. Ленин) Гонители земства и аннибалы либерализма // Ленин В. И. ПСС. Т. 5. М., 1979. С. 21-72.
      2. Белоголовый Н. А. Граф М. Т. Лорис-Меликов // Белоголовый Н. А. Воспоминания и статьи. М., 1898. С. 182-224; Кони А. Ф. Граф М. Т. Лорис-Меликов // Кони А. Ф. Собр. соч. В 8 т. Т. 5. М., 1968. С. 184—216; Пантелеев Л. Ф. Мои встречи с гр. М. Т. Лорис-Меликовым // Голос минувшего. 1914. № 8. С. 97-109; Скальковский К. А. Наши государственные и общественные деятели. СПб., 1890. С. 201-214; Фаресов А. И. Две встречи с графом М.Т. Лорис-Меликовым // Исторический вестник. 1905. № 2. С. 490-500.
      3. Всеподданнейший доклад гр. П. А. Валуева и документы к Верховной распорядительной комиссии касательные // Русский Архив. 1915. № 11-12. С. 216-248; Гр. Лорис-Меликов и Александр II о положении России в сентябре 1880 г. // Былое. 1917. № 4. С. 34-38; Голицын Н. В. Конституция гр. М. Т. Лорис-Меликова. Материалы для ее истории // Былое. 1918. №4-5. С. 125-186; "Исповедь графа Лорис-Меликова"(письмо Лорис-Меликова к А. А. Скальковскому 14 октября 1881 г.) // Каторга и ссылка. 1925. № 2. С. 118-125; Переписка Александра III с гр. М. Т. Лорис-Меликовым (1880-1881) // Красный архив. 1925. № 1. С. 101-131; Дневник Е. А. Перетца (1880-1883). М.; Л., 1927; Письма К. П. Победоносцева к Александру III. Т. 1. М., 1925.
      4. 3айончковский П. А. Кризис самодержавия в России на рубеже 1870-1880-х годов. М., 1964.
      5. Захарова Л. Г. Земская контрреформа 1890 г. М., 1968; Твардовская В. А. Александр III // Российские самодержцы. М., 1993. С. 216—306; Чернуха В. Г. Внутренняя политика царизма с середины 50-х до начала 80-х годов XIX века. Л., 1978.
      6. Эйдельман Н. Я. "Революция сверху" в России. М., 1989; Литвак Б. Г. Переворот 1861 г. в России: почему не реализовалась реформаторская альтернатива? М., 1991.
      7. См., в частности: Российские самодержцы. М., 1993; Российские реформаторы. М., 1995; Российские консерваторы. М., 1997.
      8. Ленин В.И. Указ. соч. С. 43.
      9. Степанов В. Л. Н. Х. Бунге. Судьба реформатора. М., 1998. С. 111; Чернуха В. Г. Внутренний кризис: 1878-1881 гг. // Власть и реформы. От самодержавной к советской России. СПб., 1996. С. 364.
      10. О предшествующей деятельности Лорис-Меликова см.: Ибрагимова З. Х. Терская область под управлением М. Т. Лорис-Меликова (1863-1875). М., 1998.
      11. ОР РГБ, ф. 169, к. 62, д. 36, л. 7-8.
      12. Кони А. Ф. Указ. соч. С. 204; Пантелеев Л. Ф. Указ. соч. С. 104.
      13. РГАЛИ, ф. 472, оп. 1, д. 83, л. 40; Скальковский А. А. Воспоминания о графе Лорис-Меликове // Новое время. 1889. № 4622, 10(23) января.
      14. ОР РНБ, ф. 856, оп. 1, д. 6, л. 572; Милютин Д. А. Дневник. Т. 3. М.,1950. С. 112-113.
      15. РГАЛИ, ф. 472, оп. I, д. 83, л. 18-19, 40; Милютин Д. А. Указ. соч. Т. 3. С. 112-113.
      16. П. А. Валуев. Письма к М. Т. Лорис-Меликову (1878-1880) // Россия и реформы. Вып. 3. М., 1995. С. 100-109.
      17. РГИА, ф. 908, оп. 1, д. 572, л. 1-2.
      18. РГАЛИ, ф. 472, оп. 1, д. 83, л. 18; Клеинмихель М. Э. Из потонувшего мира. Берлин, [Б.г.] С. 84-85.
      19. РГАЛИ, ф. 472, оп. 1, д. 83, л. 18.
      20. Отголоски. 1879. № 7.
      21. РГИА, ф. 908, on. I, д. 572, л. 2-5.
      22. Отголоски. 1879. № 7.
      23. Милютин Д. А. Указ. соч. Т. 3. С. 134.
      24. ГА РФ, ф. 109, секретный архив, оп. 3, д. 163, л. 4.
      25. Там же, ф. 569, оп. 1, д. 16, л. 9; д. 26; л. 28; Скальковскии А. А. Указ. соч.
      26. ГА РФ, ф. 569, оп. 1, д. 140; РГИА, ф. 866, оп. 1, д. 125, л. 2-3; П. А. Валуев. Письма к М. Т. Лорис-Меликову. С. 109-115.
      27. ГА РФ, ф. 583, оп. 1, д. 14, л. 9-10. Подробнее о проекте П. А. Валуева см.: Захарова Л. Г. Земская контрреформа 1890 г. С. 44-52; Чернуха В. Г. Внутренняя политика царизма...
      28. Программа эта хорошо известна благодаря книге П. А. Зайончковского, однако с его оценкой предложений Лорис-Меликова далеко не во всем можно согласиться. См.: Зайончковский П. А. Указ. соч. С. 116-119.
      29. ГА РФ, ф. 109, секретный архив, оп. 3, д. 163, л. 4-5. 30 Скальковский А.А. Указ. соч.
      31. ИРЛИ, ф. 274, д. 16, л. 129-131, 165-166; ГА РФ, ф. 1718, оп. 1,д. 8, л. 53; ОР РГБ, ф. 120, к. 12, д. 21, л. 24.
      32. ИРЛИ, ф. 274, д. 16, л. 557-559.
      33. ОР РНБ, ф. 856, оп. 1, д. 6, л. 673-675.
      34. Собрание распоряжений и узаконений правительства. 1880. № 15.
      35. Пантелеев Л. Ф. Указ. соч. С. 106-107.
      36. ГА РФ, ф. 583, оп. 1, д. 15, с. 201-202.
      37. Валуев П. А. Дневник (1877-1884). Пг., 1919. С. 61-62.
      38. ИРЛИ, ф. 274, д. 16, л. 557-559.
      39. Валуев П. А. Дневник (1877-1884). С. 67.
      40. ГА РФ, ф. 678, оп. 1, д. 334, л. 16-52.
      41. ИРЛИ, ф. 274, д. 16, л. 164.
      42. Былое. 1918. №4-5. С. 154-161.
      43. Переписка Александра III с ф. М. Т. Лорис-Меликовым... С. 107-108.
      44. Валуев П. А. Дневник (1877-1884). С. 92.
      45. Дневник Е. А. Перетца (1880-1883). С. 8.
      46. ГА РФ, ф. 583, оп. 1, д. 17, с. 156-157.
      47. Там же. С. 169-170.
      48. Кони А. Ф. Указ. соч. С. 193.
      49. Там же. С. 157-158.
      50. Фаресов А. И. Указ. соч. С. 495.
      51. Там же. С. 499.
      52. "Исповедь графа Лорис-Меликова"... С. 121.
      53. Пантелеев Л. Ф. Указ. соч. С. 102.
      54. Былое. 1918. № 4-5. С. 163.
      55. "Исповедь графа Лорис-Меликова"... С. 119-121.
      56. ГА РФ,ф. 583, оп. 1,д. 17, с. 14-17.
      57. РГИА, ф. 1250, оп. 2, д. 37, л. 51-52.
      58. Там же,ф. 1642, оп. 1,д. 189,л. 16-17.
      59. ОР РНБ, ф. 1004, оп. 1,д. 42, л. 1-2.
      60. Исповедь графа Лорис-Меликова"... С. 124; ГА РФ, ф. 583, оп. 1, д. 17, с. 94; Дневник Е. А. Перетца (1880-1883). С. 14.
      61. РГАЛИ, ф. 459, оп. 1, д. 3919, л. 11.
      62. Былое. 1918. № 4-5. С. 160-164, 182.
      63. ГА РФ, ф. 569, оп. 1, д. 96, л. 25-26.
      64. Белоголовый Н. А. Указ. соч. С. 209-210.
      65. Кони А. Ф. Указ. соч. С. 201.
      66. Пантелеев Л. Ф. Указ. соч. С. 102-103.
      67. Валуев П. А. Дневник (1877-1884). С. 62, 145, 157; Кони А. Ф. Указ. соч. С. 194.
      68. Кони А. Ф. Указ. соч. С. 197.
      69. ГА РФ, ф. 583, оп. 1, д. 17, с. 166; ОРРНБ, ф. 1004, оп. 1,д. 19.
      70. РГИА, ф. 919, оп. 2, д. 2454, л. 4-8, 31-32. Письмо К. Д. Кавелина к М. Т. Лорис-Меликову // Русская мысль. 1905. № 5. С. 30-37; Записки А. И. Кошелева. М., 1991. С. 190-191; Кони А. Ф. Указ. соч. С. 188, 197.
      71. Былое. 1918. №4-5. С. 160.
      72. ГА РФ, ф. 583, оп. 1, д. 17, с. 142-143.
      73. Былое. 1918. № 4-5. С. 160.
      74. РГАЛИ, ф. 459, оп. 1, д. 3919. См. также: Луночкин А. В. Газета "Голос" и режим М. Т. Лорис-Меликова // Вестник Волгоградского университета. 1996. Сер. 4 (история, философия). Вып. 1. С. 49-56.
      75. ГА РФ, ф. 583, оп. 1, д. 17, с. 156-157.
      76. Былое. 1917. № 4. С. 36-37; "Исповедь графа Лорис-Меликова"... С. 123.
      77. Письма К. П. Победоносцева к Александру III. Т. 1. С. 302-303.
      78. ОР РНБ, ф. 1004, оп. 1, д. 19, л. 2-3.
      79. 3айончковский П. А. Указ. соч. С. 232-233.
      80. ОР РНБ, ф. 1004, оп. 1, д. 42, л. 1-2.
      81. "Исповедь графа Лорис-Меликова"... С. 121.
      82. ИРЛИ, ф. 359, д. 525, л. 12.
      83. ОР РНБ, ф. 600, оп. 1, д. 198, л. 7.
      84. Там же. ф. 1004, оп. 1,д. 19, л. 2-3.
      85. ГА РФ, ф. 583, оп. 1,д. 17, с. 137.
      86. ОР РНБ, ф. 1004, оп. 1, д. 19, л. 7-8.
      87. Былое. 1918. № 4-5. С. 164.
      88. Пантелеев Л. Ф. Указ. соч. С. 101-102.
      89. Кони А. Ф. Указ. соч. Т. 5. С. 197.
      90. Пантелеев Л. Ф. Указ. соч. С. 102.
      91. ОР РНБ, ф. 1004, оп. 1, д. 42, л. 5.
      92. ГА РФ, ф. 583, оп. 1,д. 17, с. 12-17.
      93. Милютин Д. А. Указ. соч. Т. 4. С. 62.
      94. Подробнее см.: Захарова Л. Г. Самодержавие и реформы в России. 1861-1874. (К вопросу о выборе пути развития) // Великие реформы в России. 1856-1874. М., 1992. С. 24-43.
      95. "Исповедь графа Лорис-Меликова"... С. 120.
      96. Былое. 1918. № 4-5. С. 157; Русский архив. 1912. № 11. С. 421 - 422.
      97. ГА РФ, ф. 583, оп. 1, д. 17, с. 16-17.
      98. Былое. 1918. № 4-5. С. 158-159.
      99. Письмо Н. А. Милютина к Д. А. Милютину (публикация Л. Г. Захаровой) // Российский архив. История Отечества в свидетельствах и документах XVIII-XX вв. Вып. 1. М., 1995. С. 97.
      100. ОР РНБ, ф. 856, оп. 1,д. 7, л. 101.
      101. Фаресов А. И. Указ. соч. С. 500.
      102. ГА РФ, ф. 583, оп. 1, д. 18, с. 204-205.
      103. Подробнее см.: Зайончковский П. А. Указ. соч. С. 300-378.
      104. Былое. 1918. № 4-5. С. 180. Письма Победоносцева Александру III. Т. 1. С. 315-318.
      105. ОР РГБ, ф. 230, п. 4410, д. 1, л. 50.
      106. Милютин Д. А. Указ. соч. Т. 4. С. 54.
      107. Там же. С. 40-41.
      108. ОР РНБ,ф. 1004, оп. 1,д. 19, л. 4-5.
      109. Былое. 1918. № 4-5. С. 180-185.
      110. К. П. Победоносцев и его корреспонденты. Письма и записки. Т. 1. Полутом 1. М.; Пг., 1923. С. 49.