Вяткин К. С. Гельмут Коль

   (0 отзывов)

Saygo

Колоритная фигура шестого канцлера ФРГ Гельмута Коля давно уже стала неотъемлемой частью германской истории. Назовут ли ученые впоследствии период его пребывания у власти «эрой Коля», как это уже произошло с именами таких выдающихся политических деятелей, как Конрад Аденауэр и Вилли Брандт, или же отведут ему более скромное место, покажет будущее. Сегодня во всем мире, и прежде всего в ФРГ, имя Коля связывают во многом с преодолением послевоенного двуединства германской государственности. Уже стала банальной параллель, начиная со дня крушения Берлинской стены 9 ноября 1989 г., проводимая между Колем и Бисмарком — двумя германскими канцлерами, каждому из которых выпало в свое время объединить Германию1.

KAS-Kohl%2C_Helmut-Bild-14701-1.jpg
Г. Коль на плакате ХДС/ХСС
Bundesarchiv_B_145_Bild-F028914-0003%2C_Ludwigshafen%2C_CDU-Kongress%2C_Helmut_Kohl.jpg
1969
Bundesarchiv_B_145_Bild-F041436-0027%2C_Hamburg%2C_CDU-Bundesparteitag%2C_Helmut_Kohl.jpg
1973
Bundesarchiv_Bild_183-P0819-306%2C_Leipzig%2C_Besuch_Helmut_Kohl_mit_Familie.jpg
Г. Коль с первой женой Ханнелоре и детьми, 1975
Bundesarchiv_B_145_Bild-F064809-0010%2C_CDU_Bundestagswahlkampf%2C_Kohl.jpg
1983
Bundesarchiv_Bild_183-1987-0907-017%2C_Bonn%2C_Besuch_Erich_Honecker%2C_mit_Helmut_Kohl.jpg
Г. Коль и Э. Хонеккер, 1987
Helmut_Kohl_in_Krzyzowa.jpg
1989
1024px-KohlModrowMomperBrandenburgerTor.jpg
1989
Boris_Yeltsin_19_October_2000.jpg
Г. Коль рукопожимается с ЕБН, 2000
800px-Helmut_Kohl_und_Maike_Richter-Kohl.jpg
Г. Коль со своей второй женой Майке, 2009

 

Как бы то ни было, но сегодня, после 12 лет пребывания у власти — из них восемь во главе правительства Западной Германии, а еще четыре — в качестве «канцлера всех немцев» в объединенной Германии,— Коль на очередной, теперь уже четвертый, срок остался лидером одной из ведущих индустриальных стран мира. Уже в силу этого он является одной из ключевых политических фигур Запада, и его личность неизменно привлекает к себе пристальное внимание, подобно тому, как политический курс и экономическое состояние возглавляемой им страны занимают умы ведущих политиков мира. В силу того, что Основной закон ФРГ наделяет федерального канцлера исключительным правом определять основные линии и направления политики государства, она в значительной мере зависит от его позиции, а следовательно, и от его личных и политических качеств, склада ума, особенностей характера, наконец, жизненного опыта.

 

Третий ребенок в семье, которая проживала тогда в маленьком прирейнском городке Франкенталь, что под Людвигсхафеном, родился 3 апреля 1930 г. и получил при крещении сразу три имени: Гельмут Йозеф Михаэль. Его отец, Иоганн Каспар Коль, был типичным представителем того межвоенного поколения германского чиновничества, которое более всего характеризовало отменное трудолюбие, неподкупное чувство долга и незыблемая вера в справедливость государственной идеи. По происхождению крестьянин, он поначалу трудился в качестве простого рабочего на мельнице. С первой мировой войны вернулся в чине обер-лейтенанта и был отмечен наградой за проявленную храбрость. В 1918 г. он поступил на государственную службу в баварское финансовое управление.

 

К тому времени, когда родился Гельмут, положение семьи было относительно благополучно. В материальном плане его характеризовал известный достаток и определенная устойчивость. Во многом это была заслуга отца, который, будучи к тому же домовладельцем, получал стабильное, хотя и не очень высокое, жалованье финансового чиновника Веймарской республики. Этих денег вполне хватало на то, чтобы содержать семью из пяти человек, как полагалось в том кругу, к которому они себя причисляли.

 

Иоганн Каспар Коль упорно продвигался вверх по служебной лестнице, однако значительной карьеры ему сделать так и не удалось — не в последнюю очередь сказалось его сдержанное, а порой и откровенно неприязненное отношение к установившемуся в Германии 9 января 1933 г. нацистскому режиму. Коль-старший долгое время был убежденным сторонником либерально-католической партии «Центр». После прихода Гитлера к власти Иоганн Коль не изменил своих умеренных умонастроений и не принял национал-социалистической веры.

 

По свидетельству Гельмута Коля, его отец гордился достижениями своего народа в области культуры, хорошо помнил все важнейшие даты немецкой истории и вместе с тем знал и уважал традиции других народов. Его спокойной, уверенной и жизнестойкой натуре было несвойственно гипертрофированное ощущение национальной исключительности. Все это определяющим образом повлияло на ту атмосферу, которая сопутствовала формированию духовного облика будущего канцлера. Именно в этот период были заложены многие характерные черты и наклонности Гельмута Коля — его упорство и огромная пробивная сила, организованность, трудолюбие, никогда не покидающая его уверенность в своих силах и умение не теряться в трудных ситуациях, любовь к истории и почтительное уважение к своим корням.

 

Далеко не последнюю роль сыграл и тот факт, что отец его был убежденным католиком. Мать — ее звали Цецилия — была еще более набожна. Она превосходно знала не только Библию, но и жизнеописания всех главных святых католической церкви. В повседневной жизни она стремилась следовать христианским заповедям. Праздник Рождества был одним из самых любимых семейных торжеств, как, впрочем и во всей Германии. В канун его вся семья посещала собор, где слушала мессу. По возвращении домой отец или мать читали своим детям истории из Св. Писания. Старшая сестра Гельмута садилась за пианино и играла рождественские мелодии, а все остальные подпевали. Впоследствии канцлер не однажды вспомнит: «Как хороши были эти старые рождественские песни!». Вполне естественно, что в доме, где атмосфера была проникнута духом христианства и терпимого отношения друг к другу, не нашлось питательной среды для тоталитарной идеологии национал-социализма.

 

Однако война, которую Гельмут пережил во вполне сознательном возрасте, все-таки наложила свой отпечаток на его судьбу. На всю жизнь в памяти остались авиационные бомбардировки родного города: на индустриальный Людвигсхафен, где в то время был расположен крупнейший химический концерн «ИГ Фарбен», было совершено более 120 налетов англо-американской авиации. Одна бомба угодила прямо в сад перед домом Колей, но, к счастью, не разорвалась. Подростком Гельмут был среди тех, кто тушил пожары, расчищал завалы, оказывал посильную помощь раненым. Трагедия не миновала и его семью: на Западном фронте погиб его 18-летний брат Вальтер.

 

Сам Гельмут в конце войны был мобилизован вместе с остальными учениками своего класса и направлен в местечко Берхтесгаден для ускоренного прохождения начальной военной подготовки и последующей защиты этого пункта. Один из последних оплотов рейха, Берхтесгаден был настолько хорошо укреплен, что получил название «альпийской крепости». После того, как 3 апреля 1945 г. (т. е. в день своего пятнадцатилетия) Коль присягнул на верность рейхсюгендфюреру, на него было возложено выполнение охранно-курьерских функций: необходимо было сопровождать нацистские архивы, которые в спешном порядке свозились из Мюнхена и Вены в подземные бункеры Берхтесгадена. Лишь после капитуляции вермахта и пятинедельных мытарств по оккупированной союзниками стране Коль вместе с тремя товарищами наконец-то смог добраться до отчего дома.

 

В ноябре 1945 г. он возобновил прерванные почти год назад школьные занятия. Будучи по натуре жизнерадостным, энергичным, «заводным» юношей, Коль сразу же приобрел много новых друзей. Его неудержимо влекло к сверстникам, и он всякий раз оказывался в центре компании. Его школа была к тому времени перепрофилирована в «естествоведческую гимназию», что вызвало немалое разочарование и откровенное неудовольствие юноши. Основной упор был сделан на преподавании физики, химии, математики. Это было совсем не то, что интересовало и влекло Гельмута, к тому же с этими предметами у него были определенные проблемы. Темпераментный и очень общительный, он никак не мог понять, как можно посвятить себя изучению сухих естественных дисциплин в такое время, когда на глазах творится сама история.

 

Правда, с учителем математики ему повезло. Им оказался Отто Штамфорт, который был благосклонен к юноше и старался излишне не донимать его нелюбимым предметом. Гимназист Коль часто и с удовольствием бывал у Штамфорта на квартире, где с увлечением дискутировал с этим убежденным коммунистом о Ленине, Сталине, марксизме. Когда в конце 40-х годов Штамфорт переселился в ГДР, он оставил Гельмуту собрание произведений Маркса, которые нынешний канцлер хранит до сих пор.

 

В 1946 г., будучи еще учеником гимназии, Коль вступил в члены Христианско-демократического союза (ХДС) — одной из двух (наряду с СДПГ) крупнейших в послевоенной Германии «народных партий». ХДС был образован летом 1945 г. главным образом из осколков прежней партии «Центра». Коль получил членский билет за номером 00246 и активно включился в работу местной молодежной организации ХДС. Это был вполне осознанный поступок молодого человека, который уже в тот период принципиально решил для себя вопрос о своей будущей карьере профессионального политика.

 

Его внимание привлекали социально-политические вопросы, проблемы коммунальной политики в родном городе, и Коль при всяком удобном случае темпераментно обсуждал их не только в кругу своих сверстников, но и с учителями. Его настоящим увлечением стали история и литература. Читал он много. Знакомство с новыми книгами подстегнуло его интерес к истории и жизни общества и повлияло на выбор профессии. На выпускных экзаменах он сумел продемонстрировать незаурядные, явно выходящие за рамки школьной программы, познания в этих областях. За сочинение на тему «Является ли социальный вопрос проблемой рынка?» Коль получил высшую оценку. Это позволило ему выправить общий аттестационный балл, который тянул вниз «неуд» по математике.

 

После окончания гимназии Коль продолжил учебу. Первоначально он остановил свой выбор на университете во Франкфурте-на-Майне, где в течение двух семестров добросовестно штудировал экономику, право, психологию. Затем он перевелся в Гейдельбергский университет. Здесь он сосредоточил свое внимание на изучении таких дисциплин, как государственное и публичное право, философия, политология, история.

 

С преподавателями Колю повезло. Среди профессоров, чьи лекции он посещал, были ученые, которые не только по праву составляли гордость университетской науки, но и во многом формировали духовную атмосферу Западной Германии того времени, отражая в своих работах начавшиеся после разгрома нацизма процессы либерализации, пробуждения гражданского общества. Достаточно назвать имена К. Ясперса, Д. Штернбергера, К. Шмидта, В. Хальштейна, А. Вебера, В. Гельпаха, А. Бергштрассера.

 

Защищать диссертацию для получения степени доктора Г. Коль решил по истории. Темой его работы являлось «Политическое развитие Пфальца и возрождение политических партий после 1945 г.». К тому моменту, когда диссертация была готова к защите, по этой проблематике практически не существовало сколько-нибудь заметных работ. В процессе написания диссертации Коль провел настоящее исследование. Во многом он опирался на многочисленные архивные документы. Однако наиболее интересную и живую струю в его работу привнесло использование им опыта личной политической деятельности — в качестве заместителя председателя рейнландпфальцской земельной христианско-демократической организации «Молодой Союз» (с 1954 г.) и члена правления земельной организации ХДС (с 1955 г.).

 

Разработка проблематики диссертации была максимально приближена к современности, система аргументов имела практическую направленность, наконец, итоговые идеи были умело пропущены через призму собственного опыта. Все это отразило внутреннюю склонность Коля к практической политике. Его научный руководитель В. Фукс впоследствии утверждал: «Зная биографию Коля, я понял, что после защиты он уйдет в политику. Сам он тоже не сомневался на этот счет»2. Действительно, Коль рассматривал учебу в университете и получение степени доктора наук как ступени для достижения давно поставленной им цели — стать профессиональным политиком.

 

Между тем, профессиональное занятие политикой в только что созданном западногерманском государстве было отнюдь не простым и далеко не самым престижным делом. Гитлер оставил немцам поистине страшнйе наследие. Поверженная нация, пережившая катастрофу, пребывала в состоянии шока и растерянности. Люди были подавлены, унижены, деморализованы и в большинстве своем не желали иметь с политикой ничего общего. Нередко они даже не испытывали доверия к новым политическим лидерам, о чем свидетельствовали многочисленные опросы общественного мнения.

 

Гитлеровская диктатура не смогла, к счастью, поразить традиционные основы мировоззрения семьи Коля. «Ориентиры не были утрачены ни на мгновение»,— напишет он позднее в своей автобиографической книге «Мой родительский дом». Его как бы обошла стороной драма тотального краха нацистских ценностей. Однако судьба отнюдь не избавила его от напряженного поиска новых основ своего бытия. Гельмуту, как, наверное, многим из его сверстников было совсем не просто разобраться в сложных перипетиях общественно-политической жизни послевоенной Германии.

 

50-е годы стали для Германии периодом активного возрождения и нового расцвета традиционной в основе своей, но в то же время и откровенно деполитизированной, национальной культуры. Экраны кинотеатров, например, во множестве заполнили сентиментальные фильмы, которые, как правило, в красочной и вместе с тем примитивно-бесхитростной форме представляли идеализированные сюжеты из сельской жизни Германии. Конечно, такие картины разительно контрастировали с многотрудной реальностью повседневного быта того времени. Однако их массовое производство ознаменовало собой конец безудержной и неприкрытой политической пропаганды с экрана — будь то, как прежде, на потребу национал-социалистов, или же, теперь, в интересах нарождающейся демократии.

 

Вместе с тем в тот период и речи не могло быть о том, чтобы демонстрировать на широком экране киноленты, подобные фильму Алена Ренэ «Ночь и туман», о людях, погибших в гитлеровских лагерях смерти.

 

Видимо, это не было случайным. В числе депутатов первого западногерманского бундестага было 57 бывших членов НСДАП, а во внешнеполитическом ведомстве ФРГ еще в 1951 г. насчитывалось 134 бывших национал-социалиста3. Тогда большинство немцев охотно согласились обозначить 1945 г. как «час ноль», как год «тотального возрождения». Эта формула помогла отодвинуть от себя национальный позор предшествующих лет.

 

Засучить рукава и приняться за восстановление почти полностью разрушенного хозяйства оказалось для многих немцев единственным приемлемым выходом из моральной катастрофы, которую они пережили. Теодор Хойсс, бывший либерально настроенный швабский журналист, ставший в 1949 г. первым президентом ФРГ, так сформулировал эту мысль: «Мы сегодня управляющие самого ужасного и самого лживого банкротства в истории. У нас есть только один шанс. Имя ему — работа»4. Огромный потенциал национальной энергии, помноженный на традиционную организованность и приверженность порядку, реализовывался на сотнях заводов и фабрик, в тысячах мастерских и хозяйств. И вскоре экономические успехи ФРГ получили известность в мире как «немецкое чудо»5. С 1949 по 1954 гг. Западная Германия в 5 раз увеличила экспорт своей продукции, и уже с 1951 г. он превышал импорт. Она превратилась в государство-кредитора некоторых из своих европейских партнеров6. В те годы вся жизнь ФРГ проходила под лозунгом «необходимо экспортировать». Восстанавливаемое хозяйство было ориентировано на экспортную торговлю.

 

Это было продиктовано стремлением получить средства для финансирования восстанавливаемого хозяйства, намерением скорее погасить довоенные долговые обязательства, которые ФРГ приняла на себя, чтобы утвердиться в качестве государства — правопреемника «третьего рейха». Э. Ройтер, являющийся ныне председателем правления «Даймлер Бенц А Г», заметил по этому поводу, что «после того позора, на который обрекли Германию злодеяния Гитлера, этот лозунг призван был играть самую важную роль на трудном и долгом пути, который должен был вывести нас к обретению международного уважения и свободы действий»7.

 

Политическая деятельность в этих условиях требовала определенной позиции по всем актуальным проблемам, каждая из них уходила корнями в недавнее трагическое прошлое. Сфера политики заключала в себе животрепещущие и нередко болезненные для каждого немца вопросы о них самих, об их истории, о том, что в ней было достойно гордости, уважения и превращения в традиции, а что — источником несмываемого позора и бесчестия. Ведь отсутствие широкого движения сопротивления режиму Гитлера было неоспоримым фактом, как и то, что освобождение от нацистской тирании стало возможно лишь в результате иностранного вторжения, что повлекло за собой подписание акта о безоговорочной капитуляции, оккупацию страны и утрату ею части принадлежавших ей до войны территорий.

 

Постепенно получая возможность играть все более значимую роль в мирохозяйственной жизни, ФРГ еще долго оставалась под самой пристальной и поначалу откровенно неприкрытой военно-политической «опекой» со стороны держав-победительниц. Ее политическая ориентация, как вовне, так и внутри страны, была во многом предопределена практически не зависящими от нее условиями. Само конституционное обоснование нового государства явилось результатом действий западных держав8. Энтузиазм, с которым они приступили к налаживанию демократических процессов в своих зонах оккупации, создавал порой дополнительные проблемы для тех в Германии, кто выбрал для себя политическое поприще. Практически все они подчас оказывались в двусмысленной ситуации. Каждому из них приходилось решать вопрос о том, как, не нарушая волю союзнических держав, отстаивать интересы своих избирателей.

 

Основные цели западногерманской политики (безопасность страны, ее единство, политическое и хозяйственное возрождение) практически никем не оспаривались. Однако в начале 50-х годов отнюдь не просто было разобраться в том, чья же политическая линия в большей степени отвечала национальным интересам — Аденауэра, который демонстративно включал в свое ближайшее окружение видных функционеров «третьего рейха»; или другого незаурядного немецкого политика послевоенного времени, тогдашнего председателя СДПГ Курта Шумахера, бывшего почти десять лет узником Дахау.

 

Как и Аденауэр, Шумахер не питал иллюзий в отношении политики Советского Союза. Однако он искренне опасался, что западные державы используют ФРГ лишь как инструмент в своих политических целях и что слишком поспешная интеграция ФРГ в создаваемые ими структуры помешает восстановлению единства Германии. Он был убежден в том, что пойдя на тесное сотрудничество с западными союзниками, Аденауэр пожертвовал реальным шансом на объединение страны. Шумахер защищал единство Германии и пытался отстоять возможность объединения страны под знаком «чистого национального сознания, признающего международные обязательства»9.

 

Политические взгляды социал-демократа Шумахера, в том числе и его «агрессивное стремление к национальному единству»10, оказали глубокое влияние на Коля (в 1947 г. в Мангейме он впервые присутствовал на публичном выступлении лидера СДГТГ). Коль, которого впоследствии прозвали «внуком Аденауэра», проникся идеей немецкого единства еще в старшем классе гимназии, и в последующие годы не выказывал и тени сомнения в том, что ему удастся дать свой ответ на «германский вопрос». В 1989 г. можно было убедиться в том, как мало в принцийе отличалась позиция канцлера Коля, стремившегося к государственному объединению немецкой нации «под европейской крышей», от взглядов, которые отстаивал после войны Шумахер.

 

Летом 1958 г. Коль защитил докторскую диссертацию. Работая над нею, он проанализировал во многом уникальные материалы, что помогло ему получить более глубокое и объективное представление о реальном положении дел в Рейнланд-Пфальце. Затем это позволило ему приобрести неоценимые преимущества в борьбе с политическими соперниками.

 

После окончания университета Коль погрузился в партийную жизнь и быстро начал подниматься по ступеням политической карьеры. В 1959 г. он становится председателем районной организации ХДС в Людвигсхафене, затем — депутатом ландтага Рейнланд-Пфальца, членом правления фракции ХДС в ландтаге и членом его финансово-бюджетной комиссии. Год спустя он занимает пост председателя фракции ХДС в муниципалитете Людвигсхафена, а еще через год с небольшим становится заместителем председателя фракции ХДС в ландтаге.

 

С самого начала отнюдь не просто складывалось сотрудничество различных поколений в рядах ХДС. Во главе земельного ХДС и правительства в Рейнланд-Пфальце с 1947 г. бессменно находился один из маститых представителей «старшего поколения», Петер Альтмайер. Многоопытный политик, он отличался авторитарным стилем руководства и не склонен был всерьез прислушиваться к голосам молодых христианских демократов, рупором которых после избрания в ландтаг стал Гельмут Коль. Они пытались проявлять самостоятельность во внутриполитических вопросах, стремились оказывать влияние на решение проблемных и кадровых вопросов, выступали против коррупции и семейственности в партийных рядах, сопротивлялись засилью старых функционеров. Сплачивая вокруг себя молодых единомышленников, Коль уверенно занимал подчас бескомпромиссную позицию по всем актуальным вопросам. Он располагал недюжинными познаниями во всем, что касалось политической обстановки в Рейнланд-Пфальце. В мае 1963 г. фракция ХДС в ландтаге подавляющим большинством голосов выбрала его своим председателем. Уже вскоре в лице парламентской фракции и ее правления Колю удалось создать второй центр политической власти в земле наряду с канцелярией премьер-министра11.

 

У Коля не было какого-нибудь высокопоставленного покровителя. Отличительной особенностью его восхождения на политический Олимп было то, что он всякий раз начинал свое движение, находясь в оппозиции. Нередко это была оппозиция в рядах собственной партии. Коль опирался на созданную им команду, ядро которой составили его бывшие коллеги по Молодому союзу. Бернгард Фогель, который стал преемником Коля на посту премьер-министра Рейнланд-Пфальца, вспоминает: «В 1967 г., когда мне было всего лишь 34 года, моя кандидатура на пост министра казалась 68-летнему премьер-министру П. Альтмайеру совершенно неприемлемой. Аналогичным образом дело обстояло и с Хайнером Гайслером, которому тогда хотя и было 37 лет, но который, по мнению Альтмайера, также не подходил по молодости для поста министра. Однако Гельмут Коль, которому тогда тоже было 37 лет, настоял на своем»12.

 

Таким образом, уже тогда Коль обнаружил уникальную способность находить политически одаренных людей, привлекать их на свою сторону и содействовать их выдвижению на ответственные посты. Подбор кадров он осуществлял с прицелом на будущее. Немало политиков обязано тогда своим выдвижением Колю. Он способствовал назначению в 1967 г. генеральным секретарем ХДС Б. Хекка и избранию федеральным канцлером К.- Г. Кизингера, продвижению Н. Блюма, ставшего потом министром груда в федеральном правительстве самого Коля. Примерно в это же время судьба свела будущего канцлера с адвокатом Р. фон Вайцзеккером, которого он и внес в список ХДС по выборам в бундестаг. Позднее этот человек стал, пожалуй, самым популярным президентом ФРГ. Даже соперники Коля вынуждены были признать, что он обладает исключительным даром в нужный момент подобрать необходимых людей.

 

В глазах «патриархов» земельной ХДС Коль очень скоро заработал репутацию «бунтаря». Действительно, его напористая и эмоциональная манера поведения зачастую носила заметный отпечаток конфронтации. Он часто и охотно встречается с людьми, выступает перед различными, не только партийными, аудиториями. В своих речах и докладах он затрагивает проблемы демократии, отношений между правительством и оппозицией, профсоюзами и предпринимателями. Коль часто апеллирует к идее сильной государственной власти как гаранта порядка и стабильности. Он не устает повторять основополагающие принципы христианско-демократического мировоззрения.

 

В этот период его политическая деятельность проникнута двумя основными устремлениями: во-первых, превратить ХДС из «партии местной знати»13 в подлинно народную; во-вторых, разрушить имидж Рейнланд-Пфальца как архиконсервативной и отсталой земли.

 

Важное место в его политической концепции занимают в это время вопросы культурной политики, и особенно детского воспитания и школьного образования. Крупным успехом стала реформа школьного образования в Рейнланд-Пфальце, которую он провел, несмотря на упорное, по крайней мере, на первых порах, сопротивление Альтмайера и его окружения. Премьер-министр был убежденным сторонником школ, разделенных по конфессиональному признаку. Между тем, богатый опыт подсказывал Колю, что время такой формы обучения близится к концу. Первый успех на этом направлении ознаменовало принятие ландтагом в 1967 г. поправки в земельной конституции. Через три года, когда Коль уже сменил Альтмайера на посту премьер-министра Рейнланд-Пфальца, христианская общинная школка была утверждена в качестве нормальной общеобразовательной школы.

 

Возглавив в мае 1969 г. земельное правительство, Коль стал первым премьер-министром Рейнланд-Пфальца, который был местным уроженцем. Он очень гордился этим и поставил себе целью покончить с провинциальной узостью Рейнланд-Пфальца. Приграничное положение этой федеральной земли побуждало к всестороннему развитию связей, особенно с Францией. Что касается улучшения отношений между ФРГ и Францией, земельное правительство проделало во многом первопроходческую работу. Оно содействовало установлению партнерских отношений между городами по обе стороны Рейна, Рейнланд-Пфальцем и французской Бургундией, поощряло развитие контактов граждан обеих стран, особенно молодежи.

 

Личный опыт и давние переживания самого Коля сыграли здесь определяющую роль: «Рассказы моего отца о первой мировой войне,— вспоминает он,— глубоко запали мне в память... Я вспоминаю, что в 1948 г. я был среди тех старшеклассников, которые вырывали пограничные столбы в Эльзасе, пели европейские песни, в которых говорилось о братстве, и восклицали: «Это — Европа!»14. Впоследствии, уже как канцлер, Коль оказался одним из наиболее убежденных, последовательных и активных приверженцев идеи объединенной Европы на базе германо-французского согласия.

 

В своем первом правительственном заявлении 20 мая 1969 г. депутатам майнцского ландтага, Коль в качестве одной из основных поставил задачу дальнейшего совершенствования культурной политики и модернизации всей системы образования в Рейнланд-Пфальце.

 

Он обещал что отныне его кабинет будет править по-новому. За год до этого по всей Западной Германии прокатилась волна антиправительственных выступлений. Они напомнили, что «эксперимент» по созданию на федеральном уровне «большой коалиции», которая находилась у власти в Бонне в 1966—1969 гг., едва ли был вполне успешным, по крайней мере в области внутренней политики. Образование такой коалиции породило ряд проблем и ассоциации с периодом Веймарской республики. Прежде всего в парламенте практически не стало оппозиции. Единственной оппозиционной силой оказалась сравнительно малочисленная Свободно-демократическая партия (СвДП), классическая «партия середины», которой в силу этого было трудно критиковать «праволевую» коалицию. ХДС был расколот, в то время как в СДПГ ощущалось влияние молодых, смотревших на «большую коалицию» с изрядной долей недоверия и скепсиса.

 

Важнейшим достижением первых лет существования ФРГ было утверждение в ее политической жизни принципа: правительство против оппозиции. Во второй половине 60-х годов политикам пришлось столкнуться с проблемой, которая являлась следствием парламентской (псевдо)гармонии. В результате оппозиция откололась от представленных в бундестаге политических партий и вышла на улицы. Наряду с террористическими организациями на левом фланге политического спектра возникали объединения типа «Внепарламентской оппозиции», состоявшие преимущественно из радикально настроенной молодежи и студентов. На правом фланге активизировались реваншистские и неонацистские организации, в том числе созданная в 1964 г. Национал-демократическая партия Германии (НДПГ), члены которых раньше нередко отдавали свои голоса ХДС/ХСС. Именно в это время ультраправым удается попасть в парламенты семи из десяти западногерманских земель, в том числе Рейнланд-Пфальца.

 

Коль уже давно зарекомендовал себя как убежденный сторонник парламентской демократии и решительный противник неконструктивной, огульной критики демократического государства. Вопрос о жизнеспособности современного государства, совершенствовании деятельности всех его учреждений оказывается в центре внимания его кабинета. Уже в первом правительственном заявлении он говорил, что «настало время парламенту разобраться с критикой этого государства и его демократической жизни... «Новые левые» оспаривают способность нашей политической системы и серьезность намерения политического руководства радикально преобразовать общество... «Крайне правые» считают, что парламентская демократия не дает достаточных гарантий для претворения в жизнь ее представлений о праве и порядке. «Новых левых» и «вечно вчерашних» объединяет стремление навязать свои тоталитарные взгляды на государство и общество... Это резко противоречит открытости нашей политической системы, которая заявляет о своей приверженности политическим свободам и равенству всех граждан, принципу принятия решений волей большинства»15.

 

Одним из главных элементов его правительственной программы становится установка на сокращение дистанции между рядовым гражданином и государством. Коль был убежден, что гражданину требуется всесторонняя информация о работе всех звеньев власти: правительства, парламента, административных и судебных органов. Условие нормального функционирования демократии он видел в том, чтобы поддерживалась постоянная двусторонняя связь между гражданином и государством, правительством и общественностью. В первом правительственном заявлении Коль говорил: «Государственные органы должны устранять все, что препятствует нормальным отношениям между гражданином и государством... Гражданин должен быть уверен в том, что от него ничего не скрывают. Поэтому данное земельное правительство готово поддерживать прессу в выполнении ее задачи по обеспечению актуальной и всесторонней информации»16.

 

Коль выступил также инициатором административной реформы. Он понимал необходимость консолидации региона, который тогда еще не избавился от нелестного прозвища «дитя оккупационных властей»17. Из прежних пяти административных округов было образовано три; районы, которых насчитывалось 39, были упразднены; чуть более 24 тыс. городов и общин были объединены в 212 административных единиц. В результате удалось несколько сократить чрезмерно раздутый управленческий аппарат.

 

На протяжении послевоенных лет различные политические силы ФРГ — от «Союза изгнанных» до СДПГ— неоднократно выдвигали предложение о расчленении и упразднении Рейнланд-Пфальца, как федеральной земли. Политика, которую проводило возглавляемое Колем правительство, способствовала тому, что жители Пфальца, Рейн-Гессена, Вестервальда все больше осознавали себя гражданами единой федеральной земли. Когда 19 января 1975 г. здесь был йроведен референдум по вопросу о целесообразности дальнейшего существования Рейнланд-Пфальца, подавляющее большинство его жителей высказались за сохранение единства этой федеральной земли.

 

Благодаря административной реформе, созданию ряда новых вузов — в Кобленце, Вормсе, Ландау,— а также университета в Трире, начинаниям в социальной сфере Рейнланд-Пфальц вскоре превратился в одну из ведущих федеральных земель и динамично развивающуюся часть ФРГ. Коль заслуженно пользовался большим авторитетом — как глава земельного правительства и лидер местного ХДС. У него были сильные позиции в верхней палате федерального парламента — бундесрате, в котором он стал лидером среди представителей земель, возглавляемых ХДС. В июне 1973 г., на 21-м съезде ХДС его значительным большинством голосов (520 из 600) избирают председателем федерального ХДС.

 

На выборах в ландтаг в 1975 г: ХДС получает 53,9% голосов, что было лучшим результатом с момента образования ФРГ. Этому способствовали и личные качества Коля: демократизм, знание жизни и особенно положения в Рейнланд-Пфальце, открытость и умение найти верный подход к людям. Он говорит на понятном для простых людей языке. В его речи проскальзывают порой диалектизмы, но он считает важным подчеркнуть особенностью своего говора связь с той культурной средой, которая его сформировала. И это способствует его популярности. Охотно идя на непосредственный контакт, Коль сумел расположить к себе избирателей.

 

В мае 1975 г. ландтаг снова утверждает его в должности премьер-министра Рейнланд-Пфальца. Летом того же года Коля переизбирают председателем ХДС и определяют кандидатом в канцлеры от блока ХДС/ХСС. Однако на выборах 3 октября 1976 г. партиям консервативного блока не хватило для абсолютного большинства 300 тыс. голосов. Соперником Коля был многоопытный и искушенный политик, правящий канцлер Гельмут Шмидт (СДПГ). Однако Колю, который не имел даже федерального депутатского мандата, удалось набрать 48,6% голосов. Это оказалось вторым результатом ХДС, начиная с 1949 г.18.

 

Теперь перед Колем встала дилемма: оставлять ли свои прочные позиции в Майнце в качестве главы земельного правительства ради неустойчивого места руководителя оппозиции в Бонне. Решение далось ему нелегко. В конечном итоге перевесили аргументы в пользу федерального уровня. В канун отъезда, на приеме в государственной канцелярии, обербургомистр Майнца Й. Фукс на прощание сказал Колю: «Вам предстоит трудный путь, господин премьер-министр. Я надеюсь, что Вам не придется раскаяться в том, что Вы покинули Майнц». Коль ответил: «Дорогой господин Фукс, когда-то в нашей жизни, в том числе и в политической, наступает момент, когда мы должны принять решение. Я решил отправиться в Бонн»19.

 

После переезда в столицу Коль сохранил связь с родными местами. Как бы ни была загружена его рабочая неделя, он, как правило, находил возможность для того, чтобы встретиться со своими друзьями, большинство которых он знал по Людвигсхафену, и с которыми, уже будучи премьер-министром Рейнланд-Пфальца, любил иногда посидеть в сауне или просто за бокалом рейнского вина. Коль нередко выверял свою политическую линию по настроению «простых» собеседников. Не упускал он и возможность побродить на досуге по пфальцскому лесу с Е. Рамштеттером, священником из церкви св. Йозефа в Людвигсхафене — кто, как не патер лучше других знает людские проблемы?

 

На связке ключей у Коля остался ключ от его дома в Оггерсхайме (в предместье Людвигсхафена). «Мне никогда не нужно, чтобы кто-нибудь отпирал для меня дверь моего дома»,— с достоинством говорил Коль. Этот дом супруги Коль построили для себя вскоре после свадьбы в 1960 году. Коль полюбил этот дом в Оггерсхайме, который со временем стал любимым местом проведения досуга. Жена Коля, Ханнелоре Реннер, в полной мере разделяла с мужем это чувство привязанности к родному очагу.

 

На Ханнелоре, которая была на 3 года младше своего мужа, как и на самого Коля, война и послевоенная обстановка наложили глубокий отпечаток. Начиная с 1944 г., одиннадцатилетняя девочка несла на центральном вокзале городка Дебельн (что под Дрезденом), где в то время обосновалась ее семья, «вокзальную службу»: приходилось обслуживать эшелоны с ранеными, прибывавшими с Восточного фронта. Одновременно она подрабатывала в качестве уборщицы в столовой той фабрики, где трудилась ее мать. Весной 1945 г., при приближении Красной Армии, семья Реннер бежала на запад. Последовала долгая череда необустроенных лет, постоянных переездов с места на место. Лишь в 1953 г. Ханнелоре и ее мать (отец умер годом ранее) окончательно осели в Людвигсхафене. После того, как супруги Коль обрели наконец собственный дом, где росли их сыновья (в 1963 г. родился Вальтер, в 1965 г.— Петер) не так уж и легко было примириться с необходимостью очередного переезда.

 

Позднее, уже став канцлером, Коль, который очень часто и умело привносит личностный элемент в свои публичные выступления, говорил в одной из своих речей: «Будучи ребенком, моя жена была вынуждена 13 раз сменить место жительства»20. Ханнелоре, скромной и демократичной по своим привычкам, пришлось снова срываться с насиженного места и вживаться в новую для нее роль — супруги политика федерального масштаба.

 

Согласившись возглавить фракцию ХДС/ХСС в бундестаге, Коль вплотную подошел к решению задачи, с которой он, будучи с 1973 г. председателем крупнейшей оппозиционной партии, неоднократно сталкивался. Это было время, когда консерваторы еще не в полной мере оправились от поражения, нанесенного им в 1969 г. коалицией социал-демократов и либералов. После 20 лет непрерывного и почти единоличного пребывания у власти в Бонне обе христианские партии оказались в оппозиции и сначала никак не могли осознать новый расклад сил на политической сцене ФРГ. Председатель ХДС и канцлер К.-Г. Кизингер воспринял едва ли не как личную обиду известие о том, что его прежний коллега по «большой коалиции» Вилли Брандт после выборов, принесших христианским демократам по сравнению с другими партиями большинство голосов, принял решение о создании новой коалиции (на базе незначительного парламентского большинства) со СвДП. Это спутало все карты демохристианского канцлера. Новым канцлером ФРГ стал Брандт. Его «новая восточная политика», которая нашла свое выражение в договорах с Советским Союзом, Польшей, а затем в договоре об основах отношений с ГДР всколыхнула общественно-политическую жизнь ФРГ и вызвала среди политиков ничуть не менее ожесточенные споры, чем в 50-е годы вызвал внешнеполитический курс Аденауэра на возможно более тесное участие ФРГ в западноевропейской интеграции — в ущерб возможному объединению страны, как тогда считали многие.

 

Весной 1972 г. борьба между правительством и оппозицией вокруг внешнеполитического курса ФРГ достигла кульминации. В результате того, что некоторые депутаты от СвДП21 и даже СДПГ перешли в ряды оп¬позиции и без того крайне незначительное парламентское большинство правящей коалиции вплотную приблизилось к критической равновесной отметке. 27 апреля 1972 г. председатель ХДС и фракции ХДС/ХСС Райнер Барцель инициировал в бундестаге вотум недоверия правительству Брандта22. В ходе последовавшего голосования христианскому демократу не хватило до абсолютного большинства двух голосов. Брандт остался на посту канцлера. 17 мая бундестаг ратифицировал договоры ФРГ с Советс¬ким Союзом и Польшей. В одном из выступлений в бундесрате Коль справедливо признал, что «провал этих договоров повлек бы за собой немалые осложнения»23.

 

На федеральных выборах 1972 г. коалиция СДПГ — СвДП получила солидное большинство голосов, а партии социал-демократов впервые удалось набрать большее количество голосов, чем ХДС/ХСС. Таким образом граждане ФРГ поддержали «новую восточную политику». Председатель ХДС Коль был в числе тех, кто раньше других осознал объективное отсутствие у оппозиции приемлемых внешнеполитических альтернатив и стал переориентировать свою партию. Во многом благодаря его усилиям христианские демократы к середине 70-х годов подкорректировали свою позицию в отношении «новой восточной политики».

 

Изменившиеся условия требовали по-новому наладить работу оппозиции. Многие христианские депутаты, воодушевленные «почти одержанной» победой Коля на выборах в бундестаг 1976 г., возлагали на него большие надежды. Он повел себя как политик, способный учитывать обстановку, обладающий умением кропотливо собирать и максимально концентрировать силы для достижения поставленных целей. Будучи реалистом, он отверг предложенную ему некоторыми коллегами по партии идею организовать в парламенте очередной «штурм» позиций социальнр-либеральной коалиции и попытаться в ближайшем будущем трансформировать свои 48,6% в абсолютное большинство. Коль предпочел гораздо более долгий, но реалистичный и надежный путь постепенного сближения с партией свободных демократов.

 

На этом пути Колю пришлось преодолеть немало трудностей. Первые из них сенсационно дали о себе знать уже в самом начале его пребывания на новом посту. Вскоре после выборов в бундестаг в баварском местечке Вильдбад Кройт состоялась конференция Христианско-социального союза (ХСС), который, начиная с 1949 г., выступал в блоке с ХДС. На ней неожиданно для многих, а главное без предварительного оповещения ХДС, было принято решение о прекращении взаимодействия ХСС с христианскими демократами в рамках единой парламентской фракции и создании в бундестаге самостоятельной фракции. Фактически это был раскол оппозиции. Вдохновителем принятого решения был председатель ХСС Франц Йозеф Штраус. Главным мотивом его действий стало несогласие с той стратегией, которую избрал его демохристианский партнер в отношении СвДП и смены правительства в Бонне.

 

Далеко не последнюю роль в агрессивном поведении баварского политика сыграло и то, что он был убежден: блок ХДС/ХСС мог бы одержать победу на минувших выборах в бундестаг, если бы кандидатом на пост канцлера выступил сам Штраус. Председатель ХСС высокомерно заявил: «Коль — это удачливый премьер-министр, который должен знать свои собственные границы»24. Выразив свое согласие с кандидатурой Коля, лидер ХСС добился включения в итоговое коммюнике слов: «ХСС придерживается собственного мнения, что его председатель является наиболее подходящим кандидатом»25. После неудачи Коля на выборах Штраус повел кампанию по превращению Христианско-социального союза, сфера деятельности которого была ограничена Баварией, в общефедеральную партию (наряду с ХДС, СДПГ и СвДП).

 

Открытая конфронтация в стане консерваторов продолжалась, впрочем, недолго. Меньше, чем через месяц после вильдбад-кройтской конференции Штраус все же пошел на компромисс. После трудной и исполненной драматизма полемики Колю удалось убедить баварского лидера в опасности раскола единой парламентской фракции, который может повлечь за собой ослабление оппозиции и повлиять на исход выборов в 1979 г. главы государства в пользу правящей коалиции. Достигнутый между Колем и Штраусом компромисс состоял в том, что при голосовании вопросов общефедерального значения депутаты от ХСС имеют полную самостоятельность, а при решении вопросов принципиального характера христианские социалисты могут не присоединяться к резолюциям ХДС26.

 

Христианские социалисты продолжали испытывать недоверие к политическому курсу лидера оппозиции. ХСС и его председатель упрекали Коля в слабом руководстве парламентской фракцией, пассивности и, главное, в неправильно выбранной политической стратегии. К критике присоединилась и часть депутатов от ХДС. В мае 1977 г. Ю. Тоденхофер, в частности, заявил, что Коль пытается добраться к власти в «спальном вагоне»27, а бывший генеральный секретарь ХДС К. Биденкопф потребовал, чтобы Коль сложил с себя полномочия руководителя фракции. Критику из собственных рядов Коль научился воспринимать относительно спокойно. В одном из интервью он говорил: «Кто не в состоянии этого вынести, тот должен уйти»28.

 

Весной 1979 г. Штраус заявил, что он намерен выставить на предстоящих выборах в бундестаг свою кандидатуру в качестве претендента на пост канцлера от блока ХДС/ХСС. На этот раз Коль воздержался от прямого соперничества с амбициозным баварцем и добился, чтобы у Штрауса появился достаточно опытный конкурент — христианский демократ Э. Альбрехт, бывший премьер-министром Нижней Саксонии. Однако парламентская фракция ХДС/ХСС сравнительно небольшим перевесом голосов (135 : 103) решила вопрос в пользу Штрауса. Во имя победы на предстоящих выборах Коль пошел на мировую со своим «заклятым другом», хотя и высказывал в узком кругу сомнения в том, что баварцу удастся достичь удовлетворительных результатов.

 

Некоторые политики выражали опасения, что с выдвижением Штрауса кандидатом в канцлеры бразды правления ходом предвыборной борьбы перейдут к ХСС, который по численности как минимум в 5 раз уступал ХДС. В одном из интервью Коль попытался сформулировать контраргументы: «Мы ведем предвыборную борьбу совместно... Между нами полное взаимопонимание и очень тесный контакт... У нас общая предвыборная программа... Между ХДС и ХСС нет разногласий по поводу тождества целей»29.

 

На состоявшихся осенью выборах в бундестаг Штраус потерпел сокрушительное поражение. Его сторонникам во фракции пришлось признать, что они сделали не лучший выбор. Вскоре после этого парламентская фракция консерваторов, которая, впрочем, и на этот раз оказалась сильнейшей в бундестаге, подавляющим большинством повторно утвердила Коля в качестве своего лидера.

 

Коль убедился в том, что в ХДС появилось много «удельных князьков», которые зачастую преподносят в парламенте собственную точку зрения как позицию партии, причем нередко делают это без согласия на то руководства фракции. Поэтому он воспользовался ситуацией, которая сложилась после поражения Штрауса на выборах, и приступил к реформированию организационной структуры парламентской фракции. В итоге Коль сумел придать оппозиции новый облик — конструктивной и вызывающей уважение. Его положение упрочилось. На его плечи легла тройная нагрузка — быть соперником правящего канцлера Шмидта, председателя социал-демократической фракции в бундестаге Г. Венера и председателя СДПГ В. Брандта.

 

Одновременно Коль много делает для того, чтобы завершить постепенный переход ХДС от «общества по выборам канцлера» к настоящей народной массовой партии, основанной на членстве и верности программе. Первоначально совместно с Биденкопфом, а с 1977 г. с X. Гайслером (в качестве генерального секретаря ХДС) Коль активно участвовал в разработке новбй программы партии. В частности, он внес большой вклад в выработку позиций по таким важным вопросам, как охрана окружающей среды, борьба с терроризмом. Его заслугой было и то, что в новой программе нашли отражение позитивные изменения в позиции ХДС в отношении «новой восточной политики»: было зафиксировано признание ХДС «восточных договоров». Комментируя события на 29-м съезде ХДС, на котором Коль в очередной раз подавляющим большинством был избран председателем партии, либеральная (а значит, и не испытывающая к лидеру консерваторов особых симпатий) газета «Frankfurter Rundschau» писала: «Очевидно, что ХДС вновь стал единым целым со своим председателем и, судя по всему, обрел в его лице надежного руководителя»30.

 

Преодолев кризис в консервативном блоке и сумев отразить все нападки внутрипартийных оппонентов, Коль приступил к подготовке партии к очередным выборам, использовав все более нараставшие трудности социально-либеральной коалиции. Правительство Шмидта-Геншера столкнулось с непростыми проблемами внутренней политики, в том числе и в экономической сфере. Во второй половине 70-х годов в Бонне были вынуждены сконцентрировать внимание на таких проблемах, как растущая безработица, увеличивающаяся задолженность государства, необходимая реформа пенсионного обеспечения и больничного страхования, сохранение международных позиций западногерманской экономики и стабильности марки в условиях мирового экономического спада.

 

Левое крыло СДПГ, с одной стороны, и СвДП — с другой, тянули социально-либеральную коалицию в противоположных направлениях по ряду принципиальных вопросов: в области экономической и социальной политики, по проблемам ядерной энергетики, контроля над вооружением, размещения на территории ФРГ ракет среднего радиуса действия, предусмотренного «двойным решением» НАТО. По этим вопросам позиция Шмидта, который принадлежал к правому крылу СДПГ, имела гораздо больше общего с подходами либерального партнера по коалиции (а иногда даже и консервативной оппозиции), чем с мнением левых в собственной партии. По вопросу о довооружении точка зрения канцлера подвергалась наиболее жестокой критике именно в СДПГ.

 

Коль воспользовался разладом в рядах правящей партии. На страницах христианско-демократического бюллетеня «Deutschland — Union» он подверг резкой критике позицию СДПГ по вопросам безопасности31. Он решительно отвергает идею социал-демократов о партнерстве с СССР в области безопасности: «Федеративная Республика Германия и Советский Союз не могут быть партнерами в вопросах безопасности. Это было бы возможно только в том случае, если бы для ФРГ защита ее внутренней и внешней свободы имела формальный характер»32.

 

Ход предвыборной борьбы и результаты выборов 1980 г. подтвердили личную популярность Шмидта среди избирателей (многие из них в шутку говорили, что они предпочли бы этого социал-демократа в качестве главы правительства от ХДС). Однако, это не могло ослабить напряженность ни внутри СДПГ, ни в рамках социально-либеральной коалиции. Партию свободных демократов вдохновил успех на минувших выборах. Ее лидер Ганс-Дитрих Геншер пользовался все большей популярностью в мире как министр иностранных дел ФРГ (с 1974 года). С начала нового легислатурного периода (октябрь 1980 г.) в СвДП исподволь начинают зреть настроения в пользу такого политического курса, который оставлял бы ей возможность для соглашения с партнером как слева, так и справа. Уже в марте 1981 г. Коль заявил: «Каждый чувствует, что основа нынешней коалиции распадается. Авторитет федерального канцлера улетучился. В рядах СДПГ царит раздор... Я не знаю, какую роль в этом процессе собирается играть СвДП»33.

 

Между тем экономическая ситуация в стране продолжала ухудшаться, нарастал спад производства; увеличивалось количество неплатежеспособных предприятий; число безработных росло устрашающими темпами (1980 г.— 890 тыс, 1981 г.— 1 млн 127 тыс, 1982 г.— 1 млн 883 тыс человек), что повысило социальную напряженность в стране; инфляция, достигшая в 1981 г. небывалой для ФРГ отметки в 6,3%, угрожала выйти из-под контроля. Социал-демократы в этих условиях потребовали от правительства дополнительных расходов на социальные нужды, несмотря на то, что это увеличивало и без того весьма существенную задолженность государства34. Напротив, свободные демократы настаивали на снижении налогов и сокращении расходов.

 

В начале сентября 1982 г. министр экономики ФРГ О. Ламбсдорф (СвДП) сформулировал предложения своей партии по преодолению кризисной ситуации в стране. Однако они не получили одобрения со стороны канцлера (СДПГ). Тогда руководство СвДП приняло решение о прекращении сотрудничества с социал-демократами и о создании правоцентристской коалиции с ХДС/ХСС. Сбылось то, к чему Коль так упорно стремился.

 

1 октября 1982 г. в бундестаге во второй раз за всю историю ФРГ проходила процедура конструктивного вотума недоверия. Голосами фракций ХДС/ХСС и СвДП Коль был избран новым, шестым по счету, федеральным канцлером. Ему было тогда 52 года, и он стал самым молодым канцлером послевоенной Германии.

 

Чтобы утвердить свое право на этот пост в результате всеобщих парламентских выборов, Коль пошел на их досрочное проведение. Под его руководством ХДС/ХСС провели активную предвыборную кампанию и в результате одержали на выборах 6 марта 1983 г. крупнейшую после успеха Аденауэра в 1957 г. победу (48,8% голосов). По сравнению с 1980 г. консерваторы отвоевали у социал-демократов почти 2 млн избирателей.

 

После президента и председателя бундестага, согласно официальной «табели о рангах», канцлер являлся третьим лицом в государстве. Резко возросли и стали постоянными представительские обязанности супруги Коля. Встречи с рядовыми гражданами, представителями общественности, публичные выступления требовали более тщательной подготовки, выверенности, осмысления. С 1971 г. Ханнелоре шефствовала над федеральной неврологической клиникой для людей с черепно-мозговыми травмами. В конце 1983 г. она стала инициатором создания в Бонне попечительского совета над жертвами несчастных случаев с поражением центральной нервной системы. По ее словам, какой-либо конкретной причины для создания этого органа не было. Может быть, к этому ее побудили воспоминания о тех раненых солдатах, за которыми она ухаживала на исходе войны35.

 

Во главе коалиционного правительства Коль показал себя способным, решительным и в го же время достаточно гибким политиком. Гибкость и умение находить компромиссы были обусловлены тем, что ему приходилось руководить и поддерживать баланс интересов в рамках блока ХДС с такими непохожими друг на друга партнерами, как христианские социалисты и свободные демократы. Социально-экономическая ситуация, сложившаяся в ФРГ к моменту прихода к власти правоцентристской коалиции, требовала принятия энергичных мер. Предвыборная стратегия ХДС/ХСС в значительной мере основывалась на лозунге «Голосуйте за экономический подъем!». Коль пообещал соотечественникам провести «реформы в духе Людвига Эрхарда», а его правительство, выдвинув в качестве своей приоритетной цели идею «сильного государства», выступило с широкой программой сокращения вмешательства государства в экономику, снижения правительственных займов и приватизации госсектора.

 

Коль, как и большинство консервативных политиков, был убежден в достаточно высокой эффективности рынка с его способностью к саморегуляции. В то же время — и это важная особенность немецких консерваторов — он признавал необходимость существенной социальной корректировки со стороны государства стихийно действующего рыночного механизма. Тезис о необходимости усиления государственной власти Коль, в частности, обосновывал ссылкой на конституционное положение об обязанности государства обеспечивать надлежащую защиту прав и свобод человека.

 

Одной из первых инициатив канцлера стало снижение на 5% своего оклада и жалованья федеральных министров. За три месяца Колю удалось добиться одобрения в бундестаге бюджета страны, который в свое время стал яблоком раздора между социал-демократами и либералами. Канцлер инициировал ряд важных законопроектов, нацеленных на создание необходимых предпосылок для оживления конъюнктуры и обеспечения роста производства. Первые реформы консервативно-либерального правительства коснулись налогов, социальной сферы. Был усилен контроль за государственными расходами, удалось снизить некоторые налоги. Развитие новых передовых отраслей производства, связанных с микроэлектроникой и телекоммуникацией, биотехнологией, робототехникой, оздоровление недостаточно эффективного и изрядно дефицитного госсектора проводилось через стимулирование частного сектора. Вместе с тем были значительно сокращены государственные расходы на социальные нужды. Правительство ужесточило правовые нормы, которые регламентировали проведение забастовок. Профсоюзы должны были отныне из своих касс платить бастующим и уволенным и не рассчитывать на государственные органы социального страхования.

 

В области международных отношений канцлер Коль и вице-канцлер Геншер, который вновь занял пост министра иностранных дел, заявили, что они преисполнены решимости сохранить преемственность внешнеполитического курса ФРГ. Прежде всего это касалось «новой восточной политики». В правительственном заявлении 13 октября 1982 г. Коль говорил о стремлении своего правительства продолжать «восточную политику», важнейшей основой которой остаются Московский и другие «восточные договоры». Преемственность в этой области была условием участия СвДП в коалиции с ХДС/ХСС. Кроме того многие христианские демократы, как и либералы и социал-демократы были озабочены тем, чтобы в условиях нарастания напряженности в отношениях между Востоком и Западом, имевшей место в первой половине 80-х годов, сохранить, упрочить и, по возможности, развить то позитивное, что удалось достигнуть в отношениях между двумя германскими государствами. Коль заявил, в частности, что его правительство «заинтересовано в обширных долгосрочных договоренностях (с ГДР), к пользе людей и на основе действующих соглашений»36.

 

Коль, еще возглавляя парламентскую оппозицию, понял, что «новая восточная политика» в большей степени может способствовать преодолению раскола страны, нежели политика, сориентированная только на Запад. В отношении ГДР правительство Коля сделало ставку на политику «малых шагов» (облегчение временного выезда граждан ГДР за рубеж, прежде всего в ФРГ, выкуп за твердую валюту политзаключенных, сотрудничество в области транспорта, охраны окружающей среды и т. п.). Наряду с этим кабинет Коля гораздо более решительно взял курс на сотрудничество с США. Поставив в вину предшествующему правительству заметное ухудшение германо-американских отношений, канцлер выступил в поддержку НАТО и принципа «атлантической солидарности», безоговорочно поддержав размещение американских «Першингов-2» и крылатых ракет на территории Западной Германии.

 

В результате Коль оказался под огнем ожесточенной критики. В стране развернулось широкое антиракетное движение, которое оказалось самым мощным кассовым движением в истории ФРГ. СДПГ, в которой взяли верх левые, теперь резко критиковала проамериканскую позицию нового канцлера. Правительство Коля не поддалось давлению. Канцлер показал себя политиком, умеющим противостоять неприемлемым, с его точки зрения, требованиям. «Они демонстрируют, а мы управляем»,— заявил Коль 1 сентября 1983 г. в интервью боннской газете «General-Anzeiger». 19 ноября 1983 г. бундестаг голосами депутатов от ХДС/ХСС и СвДП принял решение о размещении на территории Западной Германии «Першингов» и крылатых ракет. Это позволило снять напряженность в отношениях между ФРГ и США. Коль, как показало будущее, поступил очень дальновидно, обеспечив себе поддержку атлантического союзника — при объединении Германии США настояли на ее принадлежности к НАТО.

 

Коль, являвшийся в своей партии центристом, получил возможность использовать присутствие либералов в правительстве для того, чтобы уравновесить влияние правого крыла ХДС и одновременно нейтрализовать амбиции более консервативного Штрауса (он претендовал на пост вице-канцлера и министра иностранных дел).

 

Наряду с внешней политикой в тот период все большее значение приобретают социально-экономические аспекты внутренней жизни страны. Уже сравнительно скоро после прихода к власти правительство Коля сумело переломить наиболее опасные негативные тенденции в экономике. Удалось приостановить рост государственной задолженности, оживить конъюнктуру. Произошло значительное сокращение инфляции. С 1986 г. инфляция в течение нескольких лет находилась на уровне менее 1,5%. Однако показатель экономического роста был не очень высок (в среднем за первые годы 2,1%), но в конце 80-х годов он уже составил около 4%.

 

Постепенный рост производства, возможность создания новых рабочих мест позволили приступить к решению проблемы занятости. Безработица, в первую очередь среди молодежи (в 1983 г.— более 10,5%), стала одной из главных тем на первом же с момента возврата к власти съезде ХДС в мае 1983 года. К 1988 г. этот показатель удалось снизить до 8%. Несмотря на то, что в 80-е годы было создано около 3 млн новых рабочих мест, почти в таком же масштабе возрастали и размеры свободной рабочей силы на рынке труда. Особенно это стало ощущаться после 1989 г. вследствие возросшего числа эмигрантов из стран Восточной Европы и СССР.

 

Правительство Коля приняло ряд непопулярных решений. Проводить их в жизнь было гораздо сложнее еще и потому, что заметно возросло количество и степень влияния различных групп по интересам, в том числе и профсоюзов37. Практически каждый шаг правительства мог быть ими «опротестован». Уже летом 1985 г. личная популярность Коля оказывается ниже рейтинга ХДС, который он возглавляет. Переизбрание Коля канцлером на второй срок прошло гораздо сложнее — блок ХДС/ХСС потерял на выборах 4,5% голосов. Колю понадобилось немало усилий для того, чтобы отладить работу партийно-политической системы в условиях новой расстановки политических сил, поддерживать в стране социальный консенсус. Для этого, как правило, требовалось его личное участие и посредничество во время регулярных переговоров между представителями работодателей и профсоюзов, в контактах с главами земельных правительств, с лидерами других политических сил страны.

 

Для внешнего мира Коль — это прежде всего канцлер ФРГ. Для многих немцев он еще и председатель ХДС. К посту канцлера Коль шел через укрепление своих позиций в ХДС. Сильно развитый инстинкт власти подсказал ему, что тот, кто в рамках существующей в ФРГ системы хочет быть канцлером, должен прежде стать председателем одной из двух крупнейших народных партий ФРГ; тот же, кто хочет удержаться на первом посту, должен сохранить за собой и второй. Когда в 1989 г. в ХДС возникли настроения в пользу разделения постов председателя партии и канцлера, получившие название «путч генералов» (в их числе были X. Гайслер, Л. Шпэт, Н. Блюм, Р. Зюсмут), то Коль быстро положил им конец. Он оказался поистине образцовым политиком в том, что касается разделения государственного и партийного постов. Каждый понедельник под его председательством президиум ХДС проводит свои заседания в штаб-квартире Союза — Доме Конрада Аденауэра.

 

К концу 80-х годов выявились определенные экономические успехи правительства Коля. Ему удалось ограничить вмешательство государства в экономику. Значительно было снижено налоговое бремя граждан. В 1989 г. ФРГ практически не имела дефицита платежного баланса. В 1986 г. ФРГ впервые стала величиной № 1 в мире по объему экспорта, а в 1988 г. внешнеторговый оборот ФРГ превысил аналогичный показатель США и составил 323 млрд долларов.

 

Именно в этот период фактор внешней политики начинает приобретать для Коля особое значение. Канцлер ФРГ и его министр иностранных дел Геншер верно оценили возможности, которые открывала начавшаяся в СССР в 1985 г. «перестройка» для изменения соотношения сил в Европе и в мире в целом и для преодоления раскола Германии. В отношениях с Советским Союзом правительство ФРГ стало прокладывать курс на развитие добрососедства и глубокое вовлечение его в систему европейских связей. Коль и Геншер убеждали своих западных партнеров в возможности, используя «перестройку», добиться осуществления стратегических целей Запада. Наряду с этим ФРГ приняла активное участие в процессе разоружения. Непростое для Коля решение о ликвидации ракет «Першинг-1А» облегчило подписание в 1987 г. советско-американского Договора по ракетам средней и меньшей дальности в Европе.

 

Именно в это время мир стал свидетелем знаменательного и очень противоречивого по своей сути события, обернувшегося для Коля утратой симпатий ряда его консервативных сторонников. В сентябре 1987 г. канцлер принял в Бонне лидера ГДР Э. Хонеккера на государственном уровне. Во время официального приема в ведомстве федерального канцлера был выставлен почетный караул, исполнены государственные гимны обеих стран. Между тем, когда в 1984 г. впервые зашла речь о возможности такого визита, Коль хотел принимать Хонеккера не в столице, а в местечке Бад Кройцнах для того, чтобы избежать формальностей, полагающихся по протоколу.

 

Коль, который не владеет иностранными языками, испытал, наверное, приятные минуты, принимая государственного деятеля, говорящего на родном ему языке. К тому же гость канцлера был родом из Саарланда — граничащего с Рейнланд-Пфальцем.

 

В своем официальном обращении к восточногерманскому лидеру на приеме Коль заявил: «Мы хотим объединенной Европы и призываем весь немецкий народ завершить дело единства и свободы Германии путем свободного самоопределения»38.

 

Беседа между Колем и Хонеккером сама собой потянулась к годам молодости, пошли воспоминания. Оказалось, что оба когда-то неплохо знали хозяина одной и той же молодежной гостиницы. Для канцлера столь неожиданно обнаруженные узы, связывавшие его с соотечественником, значили очень многое. Беседа всколыхнула развитое у Коля чувство сопричастности общегерманскому историческому процессу.

 

Будучи убежденным в неизбежности преодоления раскола Германии, Коль тогда еще не рассчитывал на реальную возможность осуществления этого в обозримом будущем. В октябре 1988 г. он посетил с официальным визитом Советский Союз, где в Кремле провел переговоры с М. С. Горбачевым. В одном из своих выступлений Коль заявил, что верит в воссоединение Германии. На пресс-конференции 26 октября на вопрос о том, будет ли он свидетелем объединения Германии, Коль ответил: «По всей вероятности, нет»39. Однако канцлер с неизменным упорством продолжал повторять тезис о «нерешенности германского вопроса».

 

Как говорит сам Коль, окончательная убежденность в реальности объединения двух германских государств сложилась у него во время следующей встречи с Горбачевым, которая состоялась в июне 1989 г. в Бонне. Выдвинув в конце 1989 г. знаменитый «план из 10 пунктов», поразивший своей неожиданностью мировую общественность, Коль овладел инициативой в процессе объединения Германии и больше ее не выпускал вплоть до 3 октября 1990 года.

 

За этот год канцлер преодолел и немалые внутренние сомнения, прежде чем окончательно уверовал — не в последнюю очередь благодаря своему «серому кардиналу» В. Шойбле — в свои силы и возможность стать канцлером объединенной Германии. Колю помогла политическая проницательность тогдашнего министра внутренних дел ФРГ. В самый разгар драматических событий в ГДР в ноябре 1989 г. Шойбле заявил, что выборов в прежней ФРГ (намеченных на декабрь 1990 г.) уже не будет, и посоветовал Колю психологически настраивать себя на борьбу за пост «канцлера всех немцев». Тогда Коль счел министра «фантазером».

 

Впрочем, Коль точно и своевременно распознал главную причину перемен в Европе. Она заключалась в экономической слабости восточного блока и его лидера СССР. Из этого канцлер сделал вывод, который оказался верным: побудить Москву к «сдаче» ГДР — это лишь вопрос денег. Для того, чтобы лучше понять, во что обошлось немцам единство в финансовом смысле в 1990 г., можно, к примеру, вспомнить, что в книге «Проект для Европы», изданной в 1966 г., Штраус рассуждал о том, согласился ли бы Советский Союз предоставить Восточной Германии хотя бы австрийский статус за 100—120 млрд марок40.

 

Во многом благодаря личным качествам и профессиональному мастерству Коля ФРГ сумела извлечь максимально возможную выгоду из столь неожиданно создавшейся в конце 80-х годов благоприятной ситуации. Канцлер использовал субъективный фактор. О его значении для объединения сам Коль говорил 21 октября 1993 г. в бундестаге: «В 1990 г. шанс на воссоединение был лишь короткое время. Я твердо убежден: немного позднее воссоединение нашей страны было бы уже невозможно»41.

 

Объединение Германии явилось большой победой для ФРГ и лично Коля. Тем не менее оно повлекло за собой кризис, к которому западная часть страны оказалась неподготовленной. Ведь даже те в ФРГ, кто рассуждал о шансах на объединение в исторической перспективе, мало в него верили. Прежняя дилемма, откажутся ли немцы от НАТО в обмен на объединение, была решена легко. На смену ей пришли вопросы экономических и социальных издержек объединения. Стало очевидно, что интеграция новых земель в прежнюю ФРГ, переход от централизованно управляемой экономики к «социальному рыночному хозяйству» представляет собой беспрецедентный случай в истории. Заблаговременно разработанной концепции такого перехода не было ни у кого, в том числе и у правительства Коля.

 

Очень скоро оказались развеяны надежды на относительную безболезненность процессов объединения, на естественность слияния двух германских государств в единое целое. Уже в начале 1991 г. стало ясно, что бывшие «народные предприятия» ГДР не выдержат конкурентной борьбы даже внутри самой Германии. Их положение серьезно осложнялось еще и тем, что были нарушены традиционные экономические связи, исчезли рынки сбыта в бывших социалистических странах, в том числе и в России. Социально-экономическая ситуация, которая сложилась в объединенной Германии в начале 90-х годов отчасти напоминала ту, с которой пришлось столкнуться первому консервативно-либеральному кабинету Коля. После того, как в 1990 г. он с триумфальным успехом в третий раз стал канцлером теперь уже объединенной Германии, ему приходилось прибегать к использованию экономического инструментария первых лет своего пребывания у власти.

 

В Германии заговорили о восстановлении «спартанских добродетелей» общества производительности в противовес процветавшему до той поры обществу распределения. Чтобы финансировать объединение, правительство вынуждено было урезать ассигнования по безработице, социальную помощь и пособия многосемейным. Особенно болезненно в Германии было воспринято то, что правящая коалиция не сумела выполнить обещания, данного перед выборами 1990 г.: осуществить объединение Германии без повышения налогов. Уже в феврале 1991 г. Коль вынужден был принять решение о повышении ряда налогов и о введении сроком на один год «взноса солидарности» в Фонд германского единства. В дальнейшем повышение налогов и других отчислений последовали одно за другим. (Правда, в то же время были несколько снижены налоги на промышленные предприятия, чтобы стимулировать капиталовложения).

 

В процессе осуществления политики единства страны, задевшей все социальные слои, федеральное правительство и лично Коль испытывали давление и критику с разных сторон, в том числе и из рядов ХДС. Одним из наиболее острых оппонентов Коля оказался премьер-министр Саксонии, К. Биденкопф. В ряде выступлений он пытался показать нереализуемость сделанного Колем в 1990 г. обещания в течение ближайших пяти лет превратить восточногерманские земли в «цветущие ландшафты». Именно этот лозунг ХДС/ХСС и СвДП выдвинули на выборах 1990 года. В стране тогда царила эйфория национального единства. После выборов 1990 г. популярность Коля и его партии неуклонно падала. На последовавших выборах в ряде федеральных земель христианские демократы терпели одно поражение за другим. Коль, как известно, готов пожертвовать личной популярностью ради того, чтобы осуществить необходимое. Это заставляет его, по его собственному признанию, порой ощутить себя в положении волнолома.

 

Возможно, самый серьезный сигнал канцлеру прозвучал из объединений предпринимателей. Деловые люди потребовали от Коля самокритичного подведения баланса и убедительной концепции реформ. Для укрепления экономики Коль выдвинул «пакт стабильности». Идея его состояла в том, чтобы достичь национального согласия, включая правительство, профсоюзы и работодателей, направленного на разделение бремени по решению германских проблем. Значительную часть этого бремени брало на себя правительство — в форме дополнительных расходов и увеличения федерального долга.

 

Сохраняя прежнюю в целом ориентацию общего курса ФРГ, правительство Коля в тесном взаимодействии с деловыми кругами страны разработало и в конце 1993 г. представило общественности документ о социально-экономическом и политическом положении в Германии и ориентирах ее дальнейшего развития. В числе первоочередных задач на ближайшие годы было поставлено совершенствование систем образования и пенсионного обеспечения, проведение реформы почты и железных дорог. Основное внимание было уделено экономическому развитию: созданию новых рабочих мест, повышению конкурентоспособности восточногерманских предприятий, развитию процессов приватизации, постепенному сокращению государственных дотаций нерентабельным предприятиям. Социальное рыночное хозяйство, отмечается в этой программе, нуждается в государстве, которое эффективна выполняет свои функции. Однако оно не может брать на себя решение всех задач. Государство, которое своим вмешательством сковывает частную инициативу, облагает граждан слишком высокими налогами, сдерживает тем самым рост производства и обостряет кризис занятости. В новой программе было отмечено, что федеральное правительство с 1982 г. следует этому принципу.

 

Прошло не так уж много времени с того момента, когда на прошедших в октябре 1994 г. выборах в бундестаг Коль в четвертый раз привел свою партию к власти. Потеряв по сравнению с предыдущими выборами более 2% голосов, блок ХДС/ХСС сумел набрать лишь 41,5% и остался у власти лишь благодаря тому, что свободным демократам в очередной раз с трудом удалось попасть в бундестаг. Гельмут Коль в четвертый раз подряд отстоял свое право занимать пост федерального канцлера.

 

В 1990 г. он утвердил за собой право называться первым послевоенным «канцлером всех немцев». Сегодня, когда он вот уже 13-й год возглавляет правительство ФРГ, у него есть шансы превысить рекорд Аденауэра, пробывшего на этом посту 14 лет. Коля уже теперь чествуют порой как политика, в чем-то превзошедшего «отца-основателя» ФРГ. Т. Файгель, ставший после Штрауса председателем ХСС, назвал Коля «самым удачливым канцлером после 1949 г.»

 

В сознании многих немцев, привыкших за 40 с лишним послевоенных лет к существованию двух германских государств на родной земле, 3 октября 1990 г., дата объединения ФРГ и ГДР, обозначила крутой поворот. И, наверное, не будет преувеличением сказать, что для сегодняшних немцев, особенно для тех, кто родился и вырос в условиях разделенной Германии, оказывается более важным не столько то, что Коль объединил страну, сколько то, что во многом благодаря ему они снова обрели те исконные национальные основы, которые столь необходимы для здорового развития всякого государства.

 

Колю никогда нельзя было отказать в реализме и политической трезвости. К лестным для себя историческим параллелям и сравнениям он относится очень сдержанно. Похоже, канцлер глубоко прочувствовал эту реальность и выстроил свою политическую философию на принципах, один из которых, может быть, наиболее важный, Коль определил как «стремление при любых условиях своего времени выполнять свой долг». Конечно, не легко это делать, имея в бундестаге перевес лишь в 10 мандатов, а в бундесрате — противостоя квалифицированному большинству социал-демократов. Насколько Коль сумеет и на этот раз принять вызов истории, покажет будущее. Ведь о политиках нужно судить прежде всего по результатам их деятельности.

 

Примечания

 

1. Наверное, одно из первых таких сравнений принадлежало наследному принцу Луи Фердинанду Гогенцоллерну. В интервью корреспонденту британской газеты «Financial Times» летом 1990 г. он назвал Коля «вторым Бисмарком», а затем, подумав, добавил: «Нет, он больше, чем Бисмарк, потому что он не вел войны».
2. Helmut Kohl,der deutsche Kanzler. Biographie von W. Maser, Ullstein, 1990. S. 31, 29, 56.
3. Ганс Глобке был в числе наиболее активных приверженцев национал-социализма и известен, в частности, тем, что в 1935 г. опубликовал комментарий к расовым законам, среди прочего, касавшихся и евреев. Это не помешало Аденауэру сделать его одним из своих ближайших советников и назначить на должность статс-секретаря в ведомстве федерального канцлера, где Глобке и прослужил 14 лет.
4. Цит. по: MARSH D. Deutschland im Aufbruch. Wien, Darmstadt, 1990, S. 48.
5. Это словосочетание первоначально относилось к оживлению хозяйственной конъюнктуры, вызванной мероприятиями экономической политики Гитлера. Сам Эрхард, почитаемый в ФРГ как «отец экономического чуда», избегал употреблять это выражение.
6. MARSH D. Op. cit., S. 47.
7. Ibid., S. 49.
8. The Bonn Constitution and Its Government. Jn: HANS J. MORGENTHAU, Germany and the Future of Europe. Chicago. 1951, p. 114.
9. Цит. no: Helmut Kohl, der deutsche Kanzler, S. 71.
10. ВИЛЛИ БРАНДТ. Воспоминания. М. 1991, с. 43.
11. Frankfurter Allgemeine Zeitung, 30.04. 1965.
12. Цит. no: Helmut Kohl, der deutsche Kanzler, S. 89.
13. Reinhard Appel (Hg). Helmut Kohl im Spiegel seiner Macht, Bonn, 1990, S. 153.
14. Ibid., S. 48.
15. Цит. no: Helmut Kohl, der deutsche Kanzler, S. 104—105.
16. Rheinpfalz. 20.05. 1969.
17. Земля Рейнланд-Пфальц возникла, в буквальном смысле, в стенах канцелярии. Она была образована в 1946 г. путем слияния территории Рейнской области и Пфальца согласно распоряжению французской союзнической администрации.
18. За всю историю ФРГ лишь Аденауэру, который выступал под лозунгом «Никаких экс-периментов!», удалось на выборах 1957 г. собрать 50,2% голосов и обеспечить ХДС/ХСС абсолютное большинство в бундестаге.
19. Reinhard Appel (Hg.).Helmut Kohl im Spiegel seiner Macht, S. 148.
20. MARSH D. Or. cit., S. 164.
21. Например, Э. Менде, бывший председатель СвДП, вышел из рядов своей партии и примкнул к ХДС.
22. Конституция ФРГ предусматривает вынесение лишь «конструктивного» вотума недоверия: депутаты бундестага должны не только проголосовать за недоверие правительству, но и одновременно большинством голосов поддержать альтернативную кандидатуру на пост канцлера.
23. Keesing’s Archiv der Gegenwart. 16876.
24. Reinhard Appel (Hg.). Helmut Kohl im Spiegel seiner Macht, S. 45.
25. Ibid., S. 277.
26. Helmut Kohl, der deutsche Kanzler, S. 121.
27. Reinhard Appel (Hg.). Helmut Kohl im Spiegel seiner Macht, S. 138.
28. Bild am Sonntag, 22.10. 1978.
29. Цит. no: Helmut Kohl, der deutsche Kanzler, S. 172.
30. Frankfurter Rundschau, 10.3., 1981.
31. Helmut Kohl, der deutsche Kanzler, S. 190.
32. Ibid., S. 190.
33. Ibid., S. 174.
34. В сентябре 1982 г. ХДС подал жалобу в Конституционный суд ФРГ в связи с тем, что социально-либеральная коалиция внесла в очередной проект бюджета новую нетто-задолженность в размере 33,8 млрд. марок. По мнению ХДС, такой подход безответственным образом обременял будущие поколения и противоречил в силу этого Основному закону. В 1989 г. эта жалоба была отклонена.
35. Helmut Kohl, der deutsche Kanzler, S. 307.
36. Das Parlament. 15.10. 1982.
37. Подробнее см.: WEBER J. Die Interessengruppen im politischen System der Bundesrepublik Deutschland, Kohlhammer. 1977.
38. Frankfurter Allgemeine Zeitung, 8.09. 1987.
39. MARSH D. Op. cit., S. 49.
40. FRANZ JOSEF STRAUSS. Entwurf fur Europa, Stuttgart. 1966, S. 47—57.
41. Bulletin des Presse- und Informationsamtes der Bundesregierung № 90, 22. Oktober 1993, S. 1013.




Отзыв пользователя

Нет отзывов для отображения.




  • Категории

  • Файлы

  • Темы на форуме

  • Похожие публикации

    • Анисимов Е. В. Петр I: рождение империи
      Автор: Saygo
      Анисимов Е. В. Петр I: рождение империи // Вопросы истории. - 1989. - № 7. - С. 3-20.
      Мы, люди конца XX века, не можем в полной мере оценить взрывной эффект петровских реформ в России. Люди прошлого, XIX века, чувствовали это иначе: острее, глубже, нагляднее. Вот что писал о значении Петра современник Пушкина историк М. Н. Погодин в 1841 г., то есть спустя почти полтора столетия после великих реформ первой четверти XVIII в.: "В руках [Петра] концы всех наших нитей соединяются в одном узле. Куда мы ни оглянемся, везде встречаемся с этою колоссальною фигурою, которая бросает от себя длинную тень на все наше прошедшее и даже застит нам древнюю историю, которая в настоящую минуту все еще как будто держит свою руку над нами и которой, кажется, никогда не потеряем мы из виду, как бы далеко ни ушли мы в будущее"1.
      То, что создал в России Петр, пережило поколение Погодина, как и следующие поколения. Напомню, что последний рекрутский набор состоялся в 1874 г. - через 170 лет после первого (1705 г.), Сенат просуществовал с 1711 по декабрь 1917 г., то есть 206 лет; синодальное устройство православной церкви оставалось неизменным в течение 197 лет (с 1721 по 1918 г.); система подушной подати была отменена лишь в 1887 г., когда минуло 163 года после ее введения в 1724 году.
      Иначе говоря, в истории России мы найдем не много сознательно созданных человеком институтов, которые просуществовали бы так долго, оказав столь сильное воздействие на все стороны жизни народа. Более того, некоторые принципы и стереотипы политического сознания, выработанные или окончательно закрепленные при Петре, живы до сих пор. Подчас в новых словесных одеждах они существуют как традиционные элементы нашего мышления и общественного поведения. Медный всадник еще не раз тяжко скакал по нашим улицам. Попытаемся вослед поколениям историков вновь рассмотреть феномен петровских реформ, сделаем попытку приблизиться к пониманию их значения для судеб России.
      Из многих привычных символов петровской эпохи, ставших достоянием литературы и искусства, нужно особо выделить корабль под парусами со шкипером на мостике. Помните, у Пушкина: "Сей шкипер был тот шкипер славный, кем наша двигнулась земля, кто придал мощно бег державный рулю родного корабля". Корабль - и для самого Петра - символ организованной, рассчитанной до дюйма структуры, материальное воплощение человеческой мысли, сложного движения по воле разумного человека. Более того, корабль - это модель идеального общества, лучшая из организаций, придуманных человеком в извечной борьбе со слепой стихией. За этим символом целый пласт культуры XVI-XVII веков. Здесь сразу слились многие идеи так называемого века Рационализма - XVII века. Системой эти идеи стали в творениях знаменитых философов того времени - Бэкона, Гассенди, Спинозы, Локка, Лейбница. Этими идеями был как бы пронизан воздух, которым дышали ученые, писатели, государственные деятели - современники Петра. Новые концепции утверждали, что наука, опытное знание есть вернейшее средство господства человека над силами природы, что государство - чисто человеческое установление, которое разумный человек может изменить по собственному усмотрению, совершенствовать в зависимости от целей, которые он перед собой ставит.
      Государство строят как дом, утверждал Гоббс. Как корабль, добавим мы. Идея о человеческой, а не богоданной природе государства порождала представление о том, что государство - это и есть тот идеальный инструмент преобразования общества, воспитания добродетельного подданного, идеальный институт, с помощью которого можно достичь "всеобщего блага" - желанной, но постоянно уходящей, как линия горизонта, цели человечества. Совершенствование общества возможно, по мысли тогдашних философов и государствоведов, лишь с помощью организации и законов - рычагов государства. Совершенствуя право, добиваясь с помощью учреждений реализации законов, можно достичь всеобщего процветания.
      Человечеству, еще недавно вышедшему из Средневековья, казалось, что найден ключ к счастью, стоит только сформулировать законы и провести их в жизнь. Не случайно появление и распространение в XVIII в. дуализма - учения, отводящего богу роль первотолчка, зачинателя мира, который, однако, далее развивается по присущим ему естественным законам; нужно только обнаружить их, записать и добиться точного и всеобщего исполнения. Отсюда и поразительный оптимизм людей XVII-XVIII вв., наивная вера в неограниченные силы человека, возводящего по чертежам, на "разумных" началах свой корабль, дом, город, общество, государство. XVII век - это время Робинзона Крузо, не столько литературного героя, сколько символа "эпохи рационализма", героя, верящего в себя и преодолевающего невзгоды и несчастья силой своих знаний.
      Достоин внимания и известный механицизм мышления людей петровских времен. Выдающиеся успехи точных, естественных наук побуждали трактовать и общественную жизнь как процесс, близкий к механическому. Учение Декарта о всеобщей математике - единственно достоверной и лишенной мистики отрасли знания - делало свое дело: образ некоей "махины", действующей подобно точному часовому механизму, стал любимым образом государствоведов и политиков, врачей и биологов XVII - начала XVIII века.
      Все эти идеи и образы с разной степенью абстракции и упрощения имели хождение в европейском обществе, и они вместе с идеями реформ (а некоторые даже раньше) достигли России, где, преломляясь в соответствии с местными условиями, стали элементами политического сознания. Конечно, было бы преувеличением утверждать, что Петр начал возводить свою империю на основе концепций Декарта и Спинозы. Речь идет о сильном влиянии этих идей на практическую государственную деятельность великого реформатора. Невозможно сбросить со счетов и личное знакомство царя с Лейбницем, хорошее знание Петром трудов Г. Гроция и С. Пуфендорфа. Книгу последнего "О должности человека и гражданина" царь приказал перевести на русский язык. Без учета всех этих обстоятельств трудно дать адекватную оценку петровским преобразованиям, самой личности царя-реформатора.

      Пётр I в иноземном наряде перед матерью своей царицей Натальей, патриархом Андрианом и учителем Зотовым. Неврев Н. В., 1903
      В годы его царствования в России произошел резкий экономический скачок. Промышленное строительство велось невиданными темпами: за первую четверть XVIII в. возникло не менее 200 своеобразных мануфактур вместо тех 15 - 20, которые имелись в конце XVII века. Характернейшая черта этого процесса состояла в выдающейся роли самодержавного государства в экономике, его активном проникновении во все сферы хозяйственной жизни. Такая роль была обусловлена многими факторами.
      Экономические концепции меркантилизма, широко распространенные в Европе и России, предполагали как условие существования государства накопление денег за счет активного баланса внешней торговли, вывоза товаров на чужие рынки и препятствования ввозу иностранных товаров на свой. Уже это само по себе требовало вмешательства государства в сферу экономики. Поощрение одних - "полезных", "нужных" видов производства, промыслов и товаров, сочеталось с запрещением, ограничением других - "неполезных" и "ненужных" с точки зрения государства. Петр, мечтавший о могуществе своей страны, не был равнодушен к идеям меркантилизма. Идеи принуждения в экономической политике совпадали с общими принципами "насильственного прогресса", которые он практиковал в ходе своих реформ.
      Но важнее другое - в российских условиях концепция меркантилизма послужила для обоснования характерного направления внутренней политики. Неудачное начало Северной войны сильнейшим образом стимулировало государственное промышленное строительство и в целом - вмешательство государства в экономическую сферу. Строительство многочисленных мануфактур, преимущественно оборонного значения, предпринималось не из абстрактных представлений о необходимости развития и пользе экономики или расчета получить доходы, а было непосредственно и жестко детерминировано задачей обеспечить армию и флот. Экстремальная обстановка после поражения под Нарвой в 1700 г. с потерей артиллерии вызвала потребность перевооружить и увеличить армию, определила характер, темпы и специфику промышленного роста и, шире, всю экономическую политику Петра.
      В основу ее легла идея о руководящей роли государства в жизни общества вообще, и в экономике в частности. Обладая огромными финансовыми и материальными ресурсами, монопольным правом пользоваться землей и ее недрами, не считаясь при этом с владельческими правами различных сословий, государство взяло на себя инициативу необходимой в тех условиях индустриализации. Исходя из четко осознаваемых интересов и целей, государство диктовало все, что было связано с производством и сбытом продукции. В системе созданной за короткое время государственной промышленности отрабатывались принципы и приемы управления экономикой, характерные для последующих лет и незнакомые России предшествующей поры.
      Сходная ситуация возникла и в торговле. Насаждая собственную промышленность, государство создавало (точнее, резко усиливало) и собственную торговлю, стремясь получить максимум прибыли с ходовых товаров внутри страны и экспортных товаров при продаже их за границей. Государство захватывало торговлю примитивным, но очень эффективным способом - введением монополий на заготовку и сбыт определенных товаров, причем круг таких товаров (соль, лен, юфть, пенька, хлеб, сало, воск и другие) постоянно расширялся.
      Установление государственных монополий вело к волюнтаристскому повышению цен на эти товары внутри страны, а самое главное - к ограничению, регламентации торговой деятельности купцов. Следствием стало расстройство, дезорганизация свободного торгового предпринимательства, основанного на рыночной конъюнктуре. В подавляющем большинстве случаев введение государственных монополий означало передачу права продажи монополизированного товара конкретному откупщику, который выплачивал в казну сразу крупную сумму денег, а затем стремился с лихвой вернутъ их за счет потребителя или поставщика сырья, вздувая цены и уничтожая на корню своих возможных конкурентов.
      Петровская эпоха оказалась подлинным лихолетьем в истории русского купечества. Резкое усиление прямых налогов и различных казенных служб с купцов как наиболее состоятельной части горожан, насильственное сколачивания торговых компаний (форма организации торговли, казавшаяся Петру наиболее подходящей в российских условиях) - только часть средств и способов принуждения, которые он в значительных масштабах применил к купечеству, ставя главной целью получить как можно больше денег для казны. В русле подобных мероприятий следует рассматривать и принудительные переселения купцов (причем из числа наиболее состоятельных) в Петербург - неблагоустроенный, долгое время в сущности прифронтовой город, а также административное регулирование грузопотоков, когда купцам указывалось, в каких портах и какими товарами они могут торговать, а где - категорически запрещено.
      Исследования Н. И. Павленко и А. И. Аксенова свидетельствуют, что в первой четверти XVIII в. произошло разорение именно наиболее состоятельной группы купечества - "гостинной сотни", после чего имена многих владельцев традиционных торговых фирм исчезли из списка состоятельных людей. Грубое вмешательство государства в сферу торговли привело к разрушению зыбкой основы, на которой в значительной степени держалось благосостояние многих богатых купцов, а именно: ссудного и ростовщического капитала2. Не является преувеличением констатация регламента Главного магистрата 1721 г.: "Купеческие и ремесленные тяглые люди во всех городах обретаются не токмо в каком призрении, но паче ото всяких обид, нападков и отягощений несносных едва не все разорены, от чего оных весьма умалилось и уже то есть не без важного государственного вреда"3. Осознание этого факта пришло довольно поздно, когда жизнеспособность купеческого капитала была существенно подорвана.
      Это была цена, которую заплатили русские предприниматели за военную победу, но стоимость ее горожане поделили с остальным населением. На плечи русского крестьянства пала наибольшая тяжесть войны. Бремя десятков денежных, натуральных платежей, рекрутчина, сборы работных, лошадей, тяжелые подводные и постойные повинности дестабилизировали народное хозяйство, привели к обнищанию, бегству сотен тысяч крестьян. Усиление разбоев, вооруженных выступлений, наконец, восстание К. Булавина на Дону стали следствием безмерного податного давления на крестьян.
      К 20-м годам XVIII в., когда военная гроза окончательно отодвинулась на запад и в успешном для России завершении войны не могло быть сомнений, Петр значительно изменил торгово-промышленную политику. Осенью 1719 г. были ликвидированы фактически все монополии на вывоз товаров за границу. Претерпела изменения и промышленная политика: усилилось поощрение частного предпринимательства. Введенная в 1719 г. Берг-привилегия разрешила искать полезные ископаемые и строить заводы всем без исключения жителям страны и иностранцам, даже если это было сопряжено с нарушением феодального права на землю, где обнаружены руды.
      Получила распространение практика передачи государственных предприятий (в особенности признанных убыточными для казны) частным владельцам или специально созданным для этого компаниям. Новые владельцы получали от государства многочисленные льготы: беспроцентные ссуды, право беспошлинной продажи товаров и так далее. Существенную помощь предпринимателям оказывал и утвержденный в 1724 г. таможенный тариф, облегчавший вывоз продукции отечественных мануфактур и одновременно затруднявший ввоз из-за границы товаров, производившихся на русских мануфактурах.
      Может показаться, что наступившие в конце Северной войны перемены в экономической политике самодержавия - своеобразный "нэп" с характерными для него принципами большей экономической свободы. Но эта иллюзия быстро рассеивается, как только мы обращаемся к фактам. Нет никаких оснований думать, что, изменяя экономическую политику, Петр намеревался ослабить влияние государства на народное хозяйство или, допустим, неосознанно способствовал развитию капиталистических форм и приемов производства, получивших в это время в Западной Европе широкое распространение. Суть происшедшего состояла в смене не принципов, а акцентов промышленно-торговой политики. Мануфактуры передавались компаниям или частным предпринимателям фактически на арендных условиях, которые четко определялись и при надобности изменялись государством, имевшим право в случае неисполнения их конфисковать предприятия. Главной обязанностью владельцев было своевременное выполнение казенных заказов; только излишки сверх того, что соответствовало бы нынешнему понятию "госзаказа", предприниматель мог реализовать на рынке.
      Созданные органы управления торговлей и промышленностью, Берг-, Мануфактур-, Коммерц-коллегии и Главный магистрат отвечали сути происшедших перемен. Эти бюрократические учреждения являлись институтами государственного регулирования экономики, органами торгово-промышленной политики самодержавия на основе меркантилизма. В Швеции, чьи государственные учреждения послужили образцом для петровской реформы, подобные коллегии проводили политику королевской власти в целом на тех же теоретических основах. Условия России отличались от шведских не только масштабами страны:, но и принципиальными особенностями политических порядков и культуры, интенсивностью промышленного строительства силами и на средства государства, но прежде всего - необыкновенной жесткостью регламентации, разветвленной системой ограничений, сугубой опекой и надзором за торгово-промышленной деятельностью подданных.
      Давая "послабление" мануфактуристам и купцам, государство не собиралось устраняться из экономики или хотя бы ослаблять свое воздействие на нее. После 1718 - 1719 гг. вступила в действие как бы новая редакция прежней политики. Раньше государство воздействовало на экономику через систему запретов, монополий, пошлин и налогов, то есть через открытые формы принуждения. Теперь, когда чрезвычайная военная ситуация миновала, все усилия были перенесены на создание и деятельность административно-контрольной бюрократической машины, которая с помощью уставов, регламентов, привилегий, отчетов, проверок стремилась направлять экономическую (и не только) жизнь страны через систему своеобразных шлюзов и каналов в нужном государству направлении.
      Административное воздействие сочеталось с экономическими мерами. Частное предпринимательство было жестоко привязано к государственной колеснице системой правительственных заказов преимущественно оборонного значения. С одной стороны, это обеспечивало устойчивость доходов мануфактуристов, которые могли быть уверены, что сбыт продукции казне гарантирован, но с другой - закрывало перспективы технического совершенствования, резко принижало значение конкуренции как вечного движителя предпринимательства. Именно поэтому впоследствии оказались тщетными попытки вывести примитивное производство на современный уровень: интереса его наращивать и совершенствовать - при обеспеченности заказов и сбыта через казну - не было. Привилегированное положение части предпринимателей влияло в том же направлении, ибо устраняло конкуренцию.
      Активное воздействие государства на экономическую жизнь страны - это лишь один аспект проблемы. Социальные отношения, проводником которых служило государство, были фактически перенесены на мануфактуры, во многом деформируя их черты как потенциально капиталистических предприятий. Речь идет прежде всего об особенностях использования рабочей силы. Практически все годы Северной войны (время бурного экономического строительства) способы обеспечения предприятий рабочими руками были разнообразными: государство и владельцы мануфактур использовали и приписных крестьян, отрабатывавших на заводах свои государственные налоги, и преступников, и вольнонаемных. Проблемы найма не существовало. Наличие в обществе множества нетяглых мелких прослоек, многочисленность беглых (в том числе - помещичьих) крестьян, существование вполне легальных путей выхода из служилого или податного сословия - все это создавало в стране контингент "вольных и гулящих", откуда и черпалась рабочая сила. Власти сквозь пальцы смотрели на такое использование труда беглых.
      Однако к началу 20-х годов были проведены важные социальные мероприятия: усилена борьба с побегами крестьян, которых возвращали прежним владельцам; в ходе детальной ревизии наличного населения (в рамках начатой податной реформы) крестьяне все поголовно подлежали прикреплению навечно к месту записи в налоговый кадастр, а "вольные и гулящие" приравнивались к беглым преступникам и считались объявленными вне закона.
      Поворот в политике правительства тотчас отразился на промышленности. Владельцы мануфактур и управляющие казенными заводами жаловались на катастрофическое положение, созданное вывозом беглых и запрещением впредь, под страхом штрафов, принимать их на работы. Под сомнение ставилось исполнение поставок казне. Тогда-то и появился закон, имевший самые серьезные последствия. Указом 18 января 1721 г. Петр в видах государственной пользы разрешил частным мануфактуристам покупать крестьян для использования их на заводских работах4. Тем самым делался решительный шаг к превращению промышленных предприятий, где, казалось бы, зарождался капиталистический уклад, в крепостническую вотчинную мануфактуру.
      Действовавшие нормы феодального права с его критериями сословности, как и отраженное в них общественное сознание не считались с новой социальной реальностью - появлением мануфактуристов и рабочих. В устоявшихся социальных порядках новым группам населения не было места. Новое в экономике воспринималось лишь как разновидность старого. Указом 28 мая 1723 г. регулировался порядок приема на работу людей, не принадлежавших владельцу или не "приписанных" к заводу5. Всем им приходилось либо получить у своего помещика разрешение работать временно ("отходник" с паспортом), либо попасть в число беглых, "беспашпортных", подлежавших аресту и немедленному возвращению туда, где они записаны в подушный кадастр.
      С тех пор промышленность не могла развиваться по иному, чем крепостнический, пути; доля вольного труда в промышленности сокращалась, казенные предприятия перешли на труд "приписных", образовался институт "рекрут" - пожизненных "промышленных солдат". Даже те рабочие частных заводов, которые не являлись ничьей собственностью, в дальнейшем были объявлены крепостными ("вечноотданные"). Целые отрасли промышленности перешли почти исключительно на труд крепостных. Победа подневольного труда в промышленности предопределила нараставшее с начала XIX в. экономическое отставание России.
      Крепостничество деформировало и процесс образования буржуазии. Получаемые от государства льготы носили феодальный характер. Мануфактуристу было легче и выгодней выпросить "крестьянишек", чем искать рабочие руки на свободном рынке. К тому же покупная рабочая сила приводила к "омертвлению" капиталов, повышению непроизводительных затрат, ибо реально деньги уходили на покупку земли и крепостных, из которых на заводских работах можно было использовать не больше половины6. В этих условиях не могло идти и речи о расширении и совершенствовании производства. Монополии заводчиков на производство, преимущественный сбыт каких-то определенных товаров или право скупки сырья - эти и иные льготы также не являлись по существу капиталистическими, а были лишь вариантом средневековых "жалованных грамот".
      Крепостническая деформация коснулась и сферы общественного сознания. Мануфактуристы - владельцы крепостных - не ощущали своего социального своеобразия, у них не возникало корпоративного, сословного сознания. В то время как в развитых странах Западной Европы буржуазия уже громко заявила о своих претензиях к монархам и дворянству, в России наблюдалось иное: став душевладельцами, худородные мануфактуристы стремились повысить свой социальный статус путем получения дворянства, жаждали слиться с могущественным привилегированным сословием, разделить его судьбу. Превращение наиболее состоятельных предпринимателей, Строгановых и Демидовых, в аристократов - наиболее яркий пример.
      Таким образом, активное государственное промышленное строительство создавало экономическую базу, столь необходимую развивающейся нации, и одновременно сдерживало тенденции, влекущие ее на путь капиталистического развития, на который другие европейские народы уже встали. Естествен вопрос, а была ли альтернатива тому, что свершилось с экономикой при Петре, были ли другие пути и средства ее подъема, кроме избранных в то время.
      Если принять завоевание Россией берегов Балтийского моря как обязательное условие для полноценного развития государства и признать, что мирная уступка Швецией выхода к Балтике была исключена, то многое, что предпринимал Петр, было вызвано необходимостью, в том числе и создание промышленности в предельно сжатые сроки. Но все же пройденный исторический путь не кажется единственным даже для того времени.
      Указ 1721 г., как и последующие акты, разрешавшие покупать крестьян к заводам или эксплуатировать в различных формах чужих крепостных, имел, как теперь принято говорить, судьбоносное значение. Альтернативой ему могла быть только отмена крепостного права. Существовала ли в принципе при Петре такая возможность? Его старший современник, шведский король Карл XI, провел в 80-х годах XVII в. так называемую редукцию земель: появились государственные имения, отдаваемые в аренду, а крестьян при этом освобождали от крепостной зависимости. Для Петра подобной альтернативы не существовало. Крепостничество, утвердившееся в России задолго до рождения Петра, пропитало всю жизнь страны, сознание людей; в России в отличие от Западной Европы оно играло особую, всеобъемлющую роль. Разрушение правовых структур нижнего этажа подорвало бы основу самодержавной власти, увенчивавшей собой пирамиду холопов и их разновидностей. Таким образом, указатель 1721 г. стоял на развилке, но звал на главную, столбовую дорогу русской истории, в конце которой просматривался указатель "1861 год".
      Продолжая сравнение петровской России с кораблем, рассмотрим теперь, каким было его верхнее строение, выше ватерлинии, под которой скрыта экономическая основа общества.
      Преобразования государственного управления проводились с конца XVII - начала XVIII века. Подготовка к Северной войне, создание новой армии, строительство флота - все это привело к резкому увеличению объема работы правительственных ведомств. Приказный аппарат, унаследованный Петром от предшественников, не справлялся с усложнившимися задачами управления. Потребовались новые приказы, появились канцелярии. Но в их организации и функционировании нового было весьма мало, и уже в начале войны стало ясно, что обороты механизма государственного управления, главными элементами которого были приказы и уезды на местах, не поспевали за нарастающей скоростью маховика самодержавной инициативы. Это проявилось в нехватке для армии и флота денег, людей, провианта и других припасов.
      Последовала областная реформа 1707 - 1710 гг.: появились губернии, объединявшие несколько прежних уездов, с институтом кригс-комиссаров, причем главной целью было руками последних навести порядок в обеспечении армии, установив прямую связь губерний с полками, расписанными по губерниям. Областная реформа не только отвечала острым потребностям самодержавной власти, но и развивала бюрократическую тенденцию, столь характерную уже для предшествующего периода. Именно с помощью усиления бюрократического элемента в управлении Петр намеревался решать все государственные вопросы. Реформа привела не только к сосредоточению финансовых и административных полномочий в руках нескольких губернаторов - представителей центральной власти, но и к созданию на местах разветвленной единообразной, иерархичной сети бюрократических учреждений с большим штатом чиновников. Дальнейшее развитие бюрократическая система получила в ходе новой реформы местного управления 1719 года.
      Подобная же схема была заложена в идею организации Сената. Тенденции бюрократизации управления, возникшие задолго до Петра, при нем получили окончательное оформление. В начале XVIII в. фактически прекращаются заседания Боярской думы - традиционного совета высших представителей знати, функции Боярской думы по управлению центральным и местным аппаратом переходят к так называемой Консилии министров - временному совету начальников важнейших ведомств. Уже в деятельности этого временного органа отчетливо проявляется стремление к бюрократической регламентации. Именно с желанием Петра добиться успеха в делах путем усиления бюрократического начала связан указ 7 октября 1707 г., которым царь повелел всем членам совета оставлять под рассмотренным делом подписи, "ибо сим всякого дурость явлена будет"7.
      Есть один аспект, без учета которого подчас трудно понять суть многих явлений в истории России, Это огромная роль государства, когда не общественное мнение определяет законодательство, а наоборот, законодательство сильнейшим образом формирует (и деформирует) общественное мнение и общественное сознание. Петр, исходя из концепций рационалистической философии и из традиционных представлений о роли самодержца в России, придавал огромное значение писаному законодательству, веря, что "правильный" закон, вовремя изданный и последовательно исполняемый в жизни, может сделать почти все, начиная со снабжения народа хлебом и кончая исправлением нравов. Точное исполнение закона Петр считал панацеей от всех трудностей жизни. Сомнений в адекватности закона действительности почти никогда у него не возникало.
      Закон реализовывался лишь через систему бюрократических учреждений. Можно говорить о создании при Петре подлинного культа учреждения, административной инстанции. Мысль великого реформатора России была направлена, во-первых, на создание такого законодательства, которым была бы охвачена и регламентирована по возможности вся жизнь подданных - от торговли до церкви, от солдатской казармы до частного дома. Во-вторых, Петр мечтал о создании совершенной и точной как часы государственной структуры, через которую могло бы реализовываться законодательство. Идею создания такого аппарата Петр вынашивал давно, но только когда произошел перелом в войне со Швецией, он решился сделать это. На рубеже двух первых десятилетий XVIII в. Петр во многих сферах внутренней политики начал отходить от неприкрытого насилия к регулированию с помощью бюрократической машины.
      Образцом для реформы Петр избрал шведское государственное устройство, основанное по функциональному принципу, с разделением властей, единообразием иерархичной структуры аппарата. В обобщении и систематизации административного права он пошел гораздо дальше европейских апологетов камерализма. Обобщив шведский опыт с учетом некоторых специфических сторон русской действительности, Петр создал, помимо целой иерархии регламентов, не имевший в тогдашней Европе аналогов регламент регламентов - Генеральный регламент 1719 - 1724 годов. Регламент Адмиралтейской коллегии, в частности, устанавливал 56 должностей чиновников от президента коллегии до почти анекдотической "должности профоса" ("Должен смотреть, чтоб в Адмиралтействе никто кроме определенных мест не испражнялся. А ежели кто мимо указных мест будет испражняться, того бить кошками и велеть вычистить")8.
      Особенно важной, ключевой была реформа Сената. Он сосредоточивал судебные, административные и законосовещательные функции, ведал коллегиями и губерниями. Назначение и утверждение чиновников также составляло важную прерогативу Сената. Неофициальным его главой был генерал-прокурор, наделенный особыми полномочиями и подчиненный только монарху. Созданием должности генерал-прокурора было положено основание целому институту прокуратуры (по французскому образцу). Прокуроры разных рангов контролировали соблюдение законности и правильность ведения дел практически во всех центральных и многих местных учреждениях. Пирамида явного государственного надзора, выведенная из-под контроля административных органов, дублировалась пирамидой надзора тайного - фискальского, также имевшего разветвленную и иерархичную структуру. Важно, что, стремясь достичь своих целей, Петр освободил фискалов, профессия которых - донос, от ответственности за ложные обвинения, что расширяло для них возможности злоупотребления. С петровских времен в русском народе фискальство стало синонимом гнусного доносительства.
      Создание бюрократической машины, пришедшей на смену системе средневекового управления, в основе которого лежал обычай, - естественный процесс. Бюрократия - необходимый элемент структуры государств нового времени. Однако в российских условиях, когда ничем и никем не ограниченная воля монарха служила единственным источником права, и чиновник не отвечал ни перед кем, кроме своего начальника, создание бюрократической машины стало и своеобразной "бюрократической революцией", в ходе которой был запущен вечный двигатель бюрократии, ставящий конечной целью упрочение ее положения, успешно достигаемое вне зависимости от того, какой властитель сидел на троне - умный или глупый, деловой или бездеятельный. Многие из этих черт и принципов сделали сплоченную касту бюрократов неуязвимой и до сего дня.
      Пристально рассматривая государственный корабль Петра, мы, конечно, не можем не заметить, что это прежде всего военное судно. Для мировоззрения Петра было характерно отношение к государственному учреждению как к воинскому подразделению. И дело не в особой воинственности Петра или войнах, ставших привычными для царя, который из 36 лет царствования (1689 - 1725 гг.) провоевал 28 лет. Дело в убеждении, что армия - наиболее совершенная общественная структура, модель, достойная увеличения до масштабов всего общества, проверенная опасным опытом сражений. Воинская дисциплина - это то, с помощью чего можно привить людям любовь к порядку, трудолюбие, сознательность, христианскую нравственность. Перенесение военных принципов на гражданскую сферу проявлялось в распространении военного законодательства на систему государственных учреждений, а также в придании законам, определяющим их работу, значения и силы воинских уставов.
      В 1716 г. основной военный закон - Воинский устав по прямому указу Петра был принят как основополагающий законодательный акт, обязательный для учреждений всех уровней. Так как для гражданской сферы ие все нормы военного законодательства были приемлемы, то использовались специально составленные выборки из воинских законов. В результате на гражданских служащих распространялись воинские меры наказания за преступления против присяги; ни до, ни после Петра в истории России не было издано такого огромного количества указов, суливших смертную казнь за преступления по должности. В 1723 г. Петр разделил все преступления на две группы: "частные" и "государственные", как именовались преступления, совершаемые "по должности". Петр считал, что преступление чиновника наносит государству даже больший ущерб, чем измена, воина на поле боя.
      Выпестованная великим реформатором регулярная армия заняла выдающееся место в жизни русского общества, став его важнейшим элементом. Не является преувеличением высказанное в литературе утверждение, что в России XVIII-XIX вв. не армия была при государстве, а наоборот, - государство при армии, и Петербург превратился бы в пустырь, если бы в столице вдруг исчезли все памятники, здания, сооружения, так или иначе связанные с армией, воинским искусством, военными победами. Веком "дворцовых переворотов" XVIII век стал во многом благодаря гипертрофированному значению военного элемента, прежде всего гвардии, в общественной жизни империи.
      Петровские реформы ознаменовались распространением практики участия профессиональных военных в государственном управлении. Часто военные, особенно гвардейцы, использовались в качестве эмиссаров царя с чрезвычайными полномочиями. Даже такое мероприятие, как "ревизия" (перепись населения), было проведено в течение ряда лет также силами военных, для чего потребовалось занять почти половину офицерского корпуса; к подобной практике правительство прибегало не раз и впоследствии. После этой переписи был установлен новый порядок содержания и размещения войск. В итоге части армии размещались практически в каждом уезде (за исключением окраин), причем постойная повинность, ранее временная, становилась для большинства крестьян постоянной.
      Этот порядок, заимствованный Петром из практики "поселенной" системы Швеции и приспособленный к условиям России, был весьма тяжелым для народа. Впоследствии наиболее эффективным средством наказания непокорных крестьян стало как раз размещение в их домах солдат, и, напротив, освобождение от постоя рассматривалось как привилегия, которой за особые заслуги удостаивались редкие селяне и горожане.
      Законы о поселении полков - "Плакат" 1724 г. - регулировали взаимоотношения населения с войсками. Однако власть командира полка превосходила власть местной гражданской администрации. Военное командование не только следило за сбором подушной подати в районе размещения полка, в успехе чего оно было непосредственно заинтересовано, но и исполняло разнообразные полицейские функции (пресечение побегов крестьян, подавление сопротивления народа, надзор за перемещением населения, согласно введенной тогда же системе паспортов).
      Петровская эпоха примечательна попыткой теоретически обосновать самодержавие. Феофан Прокопович, развивая концепцию неограниченной власти государя, опирался как на традицию Московского царства, так и на учения западноевропейских теоретиков "естественного права". Произведения Феофана - это эклектическая компиляция (отрывки из Священного писания, выписки из новейших трудов в духе "договорной" концепции образования государства), ставившая целью убедить русского читателя в праве самодержца повелевать как на основе божественного, так и "естественного" права. Обращение к разуму, характерное для последнего направления мысли, - несомненно, новая черта в идеологии самодержавия, дополнявшаяся концепцией "образцовой" службы царя на троне.
      Впервые в русской политической мысли были сформулированы понятия "долга", "обязанности" монарха, очерчены пределы (точнее, признана беспредельность) его власти - необходимейшее условие для эффективного исполнения "царской работы". Идеи рационализма, начала "разума", "порядка" во многом владели умом Петра. Говоря о своеобразном демократизме, работоспособности, самоотверженности великого реформатора, нельзя забывать одного принципиального различия между "службой" царя и службой его подданных: для последних это была служба государю, с которой сливалась служба государству. Иначе говоря, своим каждодневным трудом Петр показывал пример служения себе, российскому самодержцу.
      Конечно, служение Отечеству, России - важнейший элемент политической культуры петровского времени с ее традициями патриотизма. Но основной, определяющей оказалась иная, также идущая из средневековья, традиция отождествления власти и личности самодержца с государством. Слияние представлений о государственности, Отечестве - понятии, священном для каждого гражданина и символизирующем независимое национальное существование, с представлением о носителе государственности - вполне реальном и далеко не безгрешном, смертном человеке, распространяло на него, в силу занимаемого им положения, священные понятия и нормы государственности. (В новейшей истории наиболее яркое отождествление личности правителя с государством, Родиной и даже народом проявилось в культе личности Сталина: "Сталин - воля и ум миллионов".)
      Для политической истории России в дальнейшем это, как известно, имело самые серьезные последствия, ибо любое выступление против носителя власти, кто бы он ни был - верховный повелитель или мелкий чиновник - трактовалось как выступление против персонифицируемых в его личности государственности, России, народа, а значит, могло привести к обвинению в измене, признанию врагом Отечества, народа. Мысль о тождественности наказания за оскорбление личности монарха и оскорбление государства прослеживается в Соборном уложении 1649 г., апофеоз этой идеи наступил при Петре, когда понятие "отечество", не говоря уже о "земле", исчезает из воинской и гражданской присяги, оставляя место лишь самодержцу, персонифицирующему государственность.
      Важнейшим элементом политически доктрины Петра была идея патернализма, образно воплощаемая в виде разумного, дальновидного монарха - отца отечества и народа. В "Правде воли монаршей" сформулирован парадоксальный на первый взгляд, но логичный в системе патернализма вывод, что если государь, "по высочайшей власти своей", и отцу своему - отец, то сын-государь уже этим самым всем своим подданным - отец. Важно отметить, что идея патернализма смыкается с идеей "харизматического лидера" по М. Веберу, лидера промежуточного типа - между традиционным и демократическим. Он может вести себя демократично, пренебрегать материальными интересами, отвергать прошлое и в этом смысле являться "специфической революционной силой". При этом "отец отечества", "отец нации" может быть только один, ибо харизматический авторитет носит сугубо личный характер и не передается, как трон, по наследству.
      Несомненно, Петру, присвоившему себе официальный титул "отца отечества", были не чужды многие черты харизматической личности, опирающейся не столько на божественность происхождения своей власти, сколько на признание исключительности личных качеств, демонстративно-педагогическую "образцовость" в исполнении "должности". Простота в личной жизни, демократизм в общении с людьми разных сословий сочетались у него с откровенным пренебрежением к многим традиционным формам почитания самодержца и с постоянным стремлением к коренной ломке общественных институтов и стереотипов. Правда, остается открытым вопрос о направленности "революционной ломки" (вспомним недавнюю победу исламского фундаментализма в Иране). В России времени Петра такая ломка привела в конечном счете к упрочению крепостнических и производных из системы крепостничества политических структур.
      Реформы, труд воспринимались Петром как постоянная школа, учение, что естественно отвечало рационалистическому восприятию мира, характерному для него. В обстановке бурных перемен, нестабильности, общей неуверенности (явлении, столь характерном для переломных моментов истории), когда цели преобразований, кроме самых общих, не были видны и понятны многим и даже встречали открытое, а чаще скрытое сопротивление, в сознании Петра укреплялась идея разумного Учителя и неразумных, часто упорствующих в своей косности учеников-подданных, которых можно приучить к делу только с помощью насилия, из-под палки.
      Мысль о насилии как универсальном и наиболее действенном способе управления не была нова. Но Петр, пожалуй, первым с такой последовательностью использовал принуждение, "педагогику дубинки". Современник вспоминает, как Петр сказал однажды своим приближенным: "Говорят чужестранцы, что я повелеваю рабами, как невольниками. Я повелеваю подданными, повинующимися моим указам. Сии указы содержат в себе добро, а не вред государству. Английская вольность здесь не у места, как к стене горох. Надлежит знать народ, как оным управлять... Недоброхоты и злодеи мои и отечеству не могут быть довольны, узда им - закон. Тот свободен, кто не творит зла и послушен добру"9.
      Этот гимн режиму единовластия (а в сущности, завуалированной тирании) подкрепляется и симпатиями Петра к Ивану Грозному, и многочисленными высказываниями царя, говорящими, что путь насилия - единственный, который в условиях России принесет успех. В указе Мануфактур-коллегии в 1723 г. по поводу трудностей в распространении мануфактурного производства в стране Петр писал: "Что мало охотников и то правда, понеже наш народ, яко дети неучения ради, которые никогда за азбуку не примутся, когда от мастера не приневолены бывают, которым сперва досадно кажется, но когда выучатся, потом благодарят, что явно из всех дел не все ль неволею сделано, и уже за многое благодарение слышится, от чего уже плод произошел"10.
      Петровское царствование показало, что многочисленные призывы и угрозы не могли заставить людей делать так, как - требовал Петр: точно, быстро, инициативно. Мало кто из сподвижников царя-реформатора чувствовал себя уверенно, когда ему приходилось действовать без указки Петра, на свой страх и риск. Это было неизбежно, ибо Петр поставил перед собой невыполнимую задачу. Он, как писал В. О. Ключевский, "надеялся грозою власти вызвать самодеятельность в порабощенном обществе и через рабовладельческое дворянство водворить в России европейскую науку, народное просвещение, как необходимое условие общественной самодеятельности, хотел, чтобы раб, оставаясь рабом, действовал сознательно и свободно. Совместное действие деспотизма и свободы, просвещения и рабства - это политическая квадратура круга, загадка, разрешавшаяся у нас со времен Петра два века и доселе неразрешенная"11.
      Читая письма сподвижников, испытывавших ощущение беспомощности и даже отчаяния, когда они не имели точных распоряжений царя, Петр имел все основания полагать, что без него все дела встанут. Вместе с этим чувством исключительности Петром, далеким от самолюбования и пустого тщеславия, должно было владеть, особенно в последние годы его жизни, чувство одиночества, сознания того, что его боятся, но не понимают.
      Итак, перед нами не просто корабль, а галера, по галерее которой расхаживает одетое в военную форму дворянство, а к банкам прикованы другие сословия. Петр, без сомнения, реформировал не только государственную, военную, экономическую, но и социальную структуру. Речь идет не только о косвенных социальных последствиях различных преобразований, но и о непосредственных социальных изменениях, ставших прямым результатом сословной реформы.
      В петровскую эпоху распалось некогда единое сословие "служилых людей". Верхушка его - служилые "по отечеству", то есть по происхождению, - превратилась в дворян, известных нам по позднейшей эпохе, однако низы сословия служилых "по отечеству" (главным образом поселенные на южной окраине "однодворцы"), равно как все служилые "по прибору", то есть по набору, стали государственными крестьянами.
      Образование сословия дворян, пользовавшихся впоследствии исключительными правами душе- и землевладения, было результатом не только постепенного расслоения на верхи и низы, но и сознательной деятельности властей. Суть перемен в положении верхушки служилого сословия состояла во введении нового критерия их службы. Вместо принципа происхождения, позволявшего знатным служилым занимать сразу высокое место в обществе, армии и на службе, был введен принцип личной выслуги. Это, казалось бы, демократичное начинание открывало путь наверх наиболее способным людям; новый принцип, отраженный в известной Табели о рангах 1722 г., усилил дворянство за счет притока выходцев из других сословий. Но не это было конечной целью преобразования. С помощью принципа личной выслуги, строго оговоренных в Табели о рангах условий повышения по лестнице чинов (важнейшим из этих условий была обязательность начала службы с рядового солдата или канцеляриста) Петр превращал довольно аморфную массу служилых людей "по отечеству" в военно-бюрократический корпус, полностью ему подчиненный и зависимый только от него.
      Конечно, оформление сословия дворянства следует рассматривать и как образование корпорации, наделенной особыми правами и привилегиями, с корпоративным сознанием, принципами и обычаями. Но вместе с тем Петр стремился как можно теснее связать понятие о дворянском достоинстве с обязательной, постоянной службой, требующей знаний и практических навыков; все дворяне определялись в различные учреждения и полки, их детей отдавали в школы, посылали учиться за границу, царь запрещал жениться тем, кто не хотел учиться, а укрывающихся от службы лишал имений.
      В целом политика самодержавия в отношении дворянства была очень строгой, и бюрократизированное, зарегламентированное дворянство, обязанное учиться, чтобы затем служить, служить и служить, лишь с натяжкой можно назвать господствующим классом. К тому же его собственность, так же как служба, регламентировалась законом: в 1714 г., чтобы вынудить дворян думать о службе как главном источнике благосостояния, был введен майорат, запрещено продавать и закладывать земельные владения; поместья дворян, в том числе родовые, могли быть конфискованы, что и случалось на практике. Трудно представить себе, каким было бы русское дворянство, если бы принципы Петра последовательно проводились после его смерти. Подлинная эмансипация и развитие корпоративного сознания дворянства проходили под знаком его "раскрепощения" в 30 - 60-х годах XVIII в., когда вначале был отменен майорат, ограничен срок службы, а затем последовал манифест 1762 г., название которого говорит само за себя: "О даровании вольности и свободы российскому дворянству". В петровское же время дворяне рассматривались прежде всего как бюрократическое и военное сословие, тесно привязанное к государственной колеснице.
      Сословие государственных крестьян возникало как бы по задуманному царем плану: в одно податное сословие объединялись разнообразные категории некрепостного населения России. В него вошли однодворцы Юга, черносошные крестьяне Севера, ясачные крестьяне - инородцы Поволжья, всего не менее 18% податного населения. Важнейшим отличительным признаком однодворцев, вчерашних служилых "по отечеству" и "по прибору", стало признание их тяглыми, навсегда закрывшее им дорогу в дворянство, хотя часть их владела крепостными, а землей - на поместном праве. Вообще с тех пор принадлежность к тяглым сословиям означала непривилегированность, и политика Петра в отношении категорий, вошедших в сословие государственных крестьян, была направлена на ограничение их возможностей пользоваться теми преимуществами, которыми они располагали как люди, лично свободные от крепостной неволи.
      Петр решил преобразовать и социальную структуру города, насаждая такие институты, как магистраты, цеха и гильдии, имевшие в западноевропейском средневековом городе глубокие корни. Русские же ремесленники, купцы, вообще большинство горожан в одно прекрасное утро проснулись членами гильдий и цехов. Остальные горожане подлежали поголовной проверке с целью выявления среди них беглых крестьян и возвращения их на прежние места жительства.
      Деление на гильдии оказалось чистейшей фикцией, ибо проводившие его военные ревизоры думали прежде всего об увеличении численности плательщиков подушной подати. Фискальные цели, а не активизация торгово-промышленной деятельности, выступили на первый план. Крайне важно, что Петр оставил неизменной прежнюю систему распределения налогов по "животам", когда наиболее состоятельные горожане были вынуждены платить за десятки и сотни своих неимущих сограждан. Этим самым в городах закреплялись средневековые социальные порядки, что в свою очередь мешало развитию капиталистических отношений.
      Столь же формальной стала и система управления в городах. Местные магистраты Петр подчинил Главному магистрату и все они ни по существу, ни по ряду формальных признаков не имели сходства с магистратами западноевропейских городов - действительными органами самоуправления. Представители посада, входившие в состав магистратов, рассматривались, в сущности, как чиновники централизованной системы управления городами, и их должности были даже включены в Табель о рангах.
      Судопроизводство, сбор налогов и наблюдение порядка в городе - вот и все основные функции, предоставленные магистратам.
      Преобразования коснулись и той части населения России, с которой, казалось бы, и так все было ясно, - крепостных крестьян: они и холопы слились в единое сословие. Холопство имело тысячелетнюю историю и развитое право. Распространение холопьего права на крепостных послужило общей платформой для их слияния, усилившегося после Уложения 1649 г., юридически оформившего крепостничество. Но все же к петровскому времени сохранялись известные различия: холопы, работая на господина на барской запашке и в его хозяйстве в качестве домашних рабов, не были обложены государственными налогами, а, кроме того, значительная часть их - кабальные холопы - имели согласно традиции право выйти на свободу после смерти своего господина.
      При Петре вначале были резко сужены возможности выхода холопов на свободу - на них распространялась, согласно указам, воинская повинность. Кроме того развернулась борьба с побегами; суровыми указами была фактически ликвидирована группа "вольных и гулящих" - главный источник, откуда выходили холопы и куда они возвращались в случае освобождения. Наконец, в 1719 - 1724 гг. холопы были поименно переписаны и навсегда положены в подушный оклад, Утратив признак бестяглости, холопы стали разновидностью крепостных крестьян, потеряв какое бы то ни было право на свободу. Тысячелетний институт холопства одним росчерком пера был уничтожен, что повлекло за собой далеко идущие последствия: заметное усиление барщины в середине XVIII в., отмеченное в литературе, в немалой степени связано с исчезновением холопства: тяжесть работ на барском поле теперь полностью легла на плечи крепостных крестьян.
      То, что происходило в социальном строе России петровского времени (к описанным сюжетам следует прибавить введение штатов церковнослужителей, в результате чего не попавшие в штаты церковники признавались тяглыми; суровые "разборы" разночинцев с последующим распределением их в службы, оклады или богадельни; слияние монастырских, церковных и патриарших крестьян), свидетельствует об унификации сословной структуры общества, сознательно направляемой рукой реформатора, ставившего целью создание так называемого регулярного государства, которое можно охарактеризовать как тоталитарное, военно-бюрократическое и полицейское.
      Создававшемуся внутреннему режиму был свойствен ряд ограничений: передвижения по стране, выбора занятий, перехода из одного "чина" в другой. Все эти ограничения, особенно социальной направленности, были традиционными в сословной политике государства и до Петра. В сохранении и упрочении монополии сословных занятий, пресечении попыток представителей низших сословий приобщиться к привилегиям высших усматривалась основа правопорядка, справедливости, процветания народа. Но в допетровское время сильно сказывалось влияние обычаев, сословные границы были размыты, пестрота средневекового общества давала его членам, особенно тем, кто не был связан службой, тяглом или крепостью, неизмеримо большие возможности реализации личности, чем регулярность общества Петра. Законодательство его отличалось более четкой регламентацией прав и обязанностей каждого сословия и, соответственно, более суровой системой запретов, касающихся вертикального перемещения.
      Огромное значение имела в этом процессе податная реформа. С введением подушной подати, которой предшествовала перепись душ мужского пола, установился порядок жесткого прикрепления каждого плательщика к тяглу в том месте, где его записали в оклад, в платежную общину. Уже это само по себе затрудняло изменение статуса. Чтобы не парализовать хозяйственную жизнь городов, правительство указом от 13 апреля 1722 г. разрешило помещичьему крестьянину, уплатив огромный налог, записываться в посад, сохраняя, однако, его зависимость от помещика. Закон, разрешая крестьянину торговать, гарантировал помещику власть над крепостным. Тем самым он как бы удлинял цепь, на которую был посажен так называемый торгующий крестьянин. Подобное же произошло с крестьянами-отходниками, работавшими на мануфактурах. Социально-экономическое значение подобного "соломонова" решения очевидно: такой отходник, эксплуатируемый на промышленном предприятии, получив зарплату, превращал ее в оброк, который отдавал своему помещику. Это был тупиковый вариант развития.
      Петровское время характерно проведением крупных полицейских мер долговременного характера. Наиболее серьезной из них следует признать размещение в 1724 - 1725 гг. на постоянные квартиры армейских полков в местах, где для них собиралась подушная подать, и наделение армейских командиров соответствующими полицейскими функциями. Другой полицейской акцией было введение паспортной системы. Без паспорта ни один крестьянин или горожанин не имел права покинуть место жительства. Нарушение паспортного режима (утеря, просрочка, уход за пределы территории, разрешенной для посещения) автоматически означало превращение человека в преступника, подлежащего аресту и отправке на прежнее место жительства.
      Всевозможные ограничения были непосредственно продиктованы не столько особой подозрительностью царя, сколько своеобразным преломлением в его сознании рационалистических идей. По мысли реформатора, конкретное приложение их к России требовало усилить всяческую опеку над обществом, расширить функции государства в жизни страны, сословий, каждого отдельного человека. Это все придавало государству Петра полицейский характер, если понимать под термином "полиция" не только некую репрессивную организацию, но, главным образом, налаживание во всех отношениях "регулярной" жизни подданных, начиная с устройства их домов по утвержденному чертежу и кончая тщательным контролем за их нравственностью и даже душевными движениями.
      Здесь нет преувеличения или иронии. Петр провел, как известно, церковную реформу, выразившуюся в создании коллегиального (синодального) управления церковью. Уничтожение патриаршества отражало стремление Петра ликвидировать немыслимую при системе самодержавия "княжескую" (удельную) систему церковной власти. Объявив себя фактическим главой церкви, Петр уничтожил ее автономию. Более того, он широко использовал институты церкви для проведения полицейской политики. Подданные, под страхом крупных штрафов, были обязаны посещать церковь и каяться на исповеди священнику в своих грехах. Священник, также согласно закону, был обязан доносить властям обо всем противозаконном, что услышал на исповеди.
      Столь грубое вторжение государства в дела церкви и веры самым пагубным образом отразилось на духовном развитии общества и на истории самой церкви. Превращение церкви в бюрократическую контору, охраняющую интересы самодержавия, обслуживающую его запросы, означало господство этатизма, уничтожение для народа духовной альтернативы режиму и идеям, идущим от государства. Церковь с ее тысячелетними традициями защиты униженных и поверженных государством, церковь, иерархи которой "печаловались" за казнимых, публично осуждали тиранов, стала послушным орудием власти и тем самым во многом потеряла уважение народа, впоследствии так равнодушно смотревшего на ее гибель под обломками самодержавия, а позже - на разрушение ее храмов.
      Таков был экипаж корабля Петра. Теперь последний вопрос: куда же плывет этот корабль? Каковы цели царственного шкипера?
      Внешнеполитическая концепция России в ходе Северной войны претерпела существенные изменения. Полтавское сражение четко делило войну на два этапа: с 1700 по 1709 г. и с 1709 по 1721 год. На первом этапе, ставшем ввиду поражения под Нарвой оборонительным, военной инициативой владела Швеция, чьи полки заняли Польшу, Саксонию, вторглись в Россию. Поэтому Петр решал проблему сохранения и преобразования армии, накопления военного потенциала страны. Предпринимались также безуспешные попытки оживить парализованный победами Карла XII Северный союз (Дания, Саксония, Россия). На первом этапе войны Петр, воспользовавшись отсутствием крупных шведских сил в Восточной Прибалтике, сумел занять Ингрию и основать Петербург и Кронштадт.
      Полтавская победа позволила Петру перехватить инициативу, которую он развил, укрепив свое положение в Ингрии, Карелии, заняв Лифляндию и Эстляндию, а затем вступив в Германию, где при содействии Дании, Саксонии, отчасти Пруссии и Ганновера было начато наступление на шведские владения в Померании. В течение неполных шести лет союзники вытеснили шведов из всех их заморских владений. В 1716 г. с их империей было навсегда покончено. Но в ходе раздела шведских владений отчетливо проявились изменившиеся под влиянием блистательных побед на суше и на море претензии России.
      Во-первых, Петр отказался от прежних обязательств, данных союзникам, ограничиться старыми русскими территориями, отторгнутыми шведами после Смуты начала XVII в., - Ингрией и Карелией. Занятые силой русского оружия Эстляндия и Лифляндия уже в 1710 г. были включены в состав России. Резко усилившиеся армия и флот стали гарантией этих завоеваний. Во-вторых, начиная с 1712 г. Петр стал вмешиваться в германские дела. Поначалу это было связано с борьбой против шведов в Померании, Голштинии и Мекленбурге, а затем, после изгнания их из Германии, Петр стал поддерживать (в том числе вооруженной рукой) претендовавшего на абсолютистскую власть мекленбургского герцога Карла-Леопольда, вступил в переговоры с Голштинией - соседним и враждебным Дании государством.
      "Мекленбургский", "голштинский, а также "курляндский" вопросы стали источником повышенной напряженности на заключительной стадии Северной войны и даже после ее окончания, ибо Петр, властно вмешиваясь в германские дела, борясь с чуждыми ему влияниями Англии, Франции и Дании, с 1709 г. повел своеобразное "брачное наступление" в Европе: в 1709 г. племянница Петра Анна Ивановна стала герцогиней Курляндской, а ее сестра Екатерина - герцогиней Мекленбургской, сын Алексей был женат на принцессе Шарлотте-Софии Вольфенбюттельской; старшая дочь Петра стала невестой, а после смерти Петра - женой голштинского герцога Карла-Фридриха.
      Ништадтский мир 1721 г. юридически оформил не только победу России в Северной войне, приобретения России в Прибалтике, но и рождение новой империи: очевидна связь между празднованием Ништадтского мира и принятием Петром императорского титула. Возросшую военную мощь царское правительство использовало для усиления влияния на Балтике. Несомненным дипломатическим успехом стало заключение союзного договора со Швецией, а использование "голштинского вопроса" позволяло влиять как на положение Швеции, чья королевская династия была связана с голштинскими владетелями, так и на Данию, от которой Россия добивалась отмены зундской пошлины при проходе кораблей через проливы. После смерти Петра продолжавшееся усиление притязаний России в Голштинии поставило ее на грань войны с Данией.
      Петром двигали не только политические мотивы, стремление добиться влияния в Балтийском регионе, но и экономические интересы. Меркантилистские концепции, которые он разделял, требовали активизации торгового баланса; можно говорить о доминанте торговых задач в общей системе внешней политики России после Ништадтского мира. Своеобразное сочетание военно-политических и торговых интересов Российской империи вызвало русско-персидскую войну 1722 - 1723 гг., дополненную попытками проникнуть в Среднюю Азию. Знание конъюнктуры международной торговли побуждало Петра захватить транзитные пути торговли редкостями Индии и Китая. Завоевание южного побережья Каспия мыслилось отнюдь не как временная мера. Присоединив к России значительные территории Персии (1723 г.), построив там крепости, Петр вынашивал проекты депортации мусульман и заселения прикаспийских провинций православными. Создание плацдарма на Каспии свидетельствовало о подготовке похода на Индию; своеобразный "индийский синдром", владевший многими завоевателями (ибо нет подлинной империи без богатств Индии), не миновал Петра. С той же целью была предпринята авантюристическая попытка присоединить к империи Мадагаскар, для чего в 1723 г. секретно готовилась экспедиция адмирала Д. Вильстера.
      В целом за время петровского царствования произошла серьезная метаморфоза внешней политики России: от решения насущных задач национальной политики она перешла к постановке и решению типично имперских проблем. Петровские реформы привели к образованию военно-бюрократического государства с сильной централизованной самодержавной властью, опиравшейся на крепостническую экономику, сильную армию (численность которой продолжала возрастать после войны). То, что державный корабль Петра плыл в Индию, естественно вытекало из внутреннего развития империи. При Петре были заложены основания имперской политики России XVIII-XIX вв., начали формироваться имперские стереотипы.
      ПРИМЕЧАНИЕ
      1. Погодин М. Н. Петр Великий. М. 1841, с. 2.
      2. Павленко Н. И. Торгово-промышленная политика правительства России в первой четверти XVIII века. - История СССР, 1978, N 3; Аксенов А. И. Генеалогия московского купечества XVIII в. М. 1988, с. 44 - 45.
      3. Полное собрание законов Российской империи. Собрание первое (ПСЗ). Т. 6. СПб. 1830, с. 296.
      4. ПСЗ. Т. 5. СПб. 1830, с. 311 - 312.
      5. ПСЗ. Т. 7, с. 73.
      6. Павленко Н. И. Ук. соч., с 67.
      7. Законодательные акты Петра Первого. Т. 1, М. - Л, 1945, с. 196.
      8. ПСЗ. Т. 6, с. 591.
      9. Майков Л. Н. Рассказы Нартова о Петре Великом. СПб. 1891, с. 82.
      10. ПСЗ. Т. 7, с. 150.
      11. Ключевский В. О. Собр. соч. Т. 4. М. 1958, с. 221.
    • Нефедов С. А. Петр I: Блеск и нищета модернизации
      Автор: Saygo
      Нефедов С. А. Петр I: Блеск и нищета модернизации // Историческая психология и социология истории. - 2011. - № 1. - C. 48-73.
      Я надеюсь, что мне удалось убедить
      вас, читателей, что история, вопреки
      циничному афоризму, это не
      «перечисление фактов и ни черта больше».
      У истории действительно есть общие
      закономерности, и пытаться найти им
      объяснение – занятие не только
      плодотворное, но и увлекательное.
      Д. Даймонд
      Технологическая интерпретация истории
      Последние десятилетия XX века отмечены новым оживлением макроисторических исследований, новыми попытками широкого исторического синтеза. Среди известных историков, пытающихся объяснить мир, почетное место занимают Уильям Мак-Нил и Джаред Даймонд. Труды этих выдающихся ученых посвящены проблеме возникновения и распространения важнейших технологических инноваций; они описывают исторический процесс как процесс освоения людьми новых технологий – предлагают «технологическую интерпретацию истории».
      В общем смысле технологическая интерпретация истории является вариантом диффузионизма, в ее основе лежит теория культурных кругов – историко-этнологическая концепция, весьма популярная в 1920-х и 1930-х годах. Создатель этой концепции Ф. Гребнер считал, что сходные явления в культуре различных народов объясняются происхождением этих явлений из одного центра (Graebner 1911). Последователи Гребнера полагают, что важнейшие элементы человеческой культуры возникают лишь однажды и лишь в одном месте в результате великих, фундаментальных открытий. Фундаментальными считаются открытия, позволяющие расширить экологическую нишу этноса. Это могут быть открытия в области производства пищи, например доместикация растений, позволяющая увеличить плотность населения в десятки и сотни раз. Это может быть новое оружие, позволяющее раздвинуть границы обитания за счет соседей. Эффект открытий таков, что они дают народу-первооткрывателю решающее преимущество перед другими народами. Используя эти преимущества, народ, «избранный Богом», начинает расселяться из мест своего обитания, захватывать и осваивать новые территории. Из центра новой цивилизации распространяется волна завоеваний. Прежние обитатели завоеванных территорий либо истребляются, либо вытесняются пришельцами, либо подчиняются им и перенимают их культуру.
      Народы, находящиеся перед фронтом наступления, в свою очередь, стремятся перенять оружие пришельцев – происходит диффузия фундаментальных элементов культуры, они распространяются во все стороны, очерчивая культурный круг, область распространения того или иного фундаментального открытия.
      Даймонд приводит поразительный пример быстрого распространения завоевательно-диффузионной волны. «Одно из племен Новой Зеландии, нгапухи, благодаря европейским торговцам в 1818 году обзавелось мушкетами. Следующие 15 лет Новую Зеландию сотрясали так называемые “мушкетные войны”, в ходе которых еще не вооружившиеся новым оружием племена либо быстро его осваивали, либо порабощались племенами, у которых оно уже было. В результате к 1833 году… все выжившие племена были племенами, научившимися стрелять» (Даймонд 2009: 323).
      Волна заимствований, вызванная распространением нового оружия, носит сложный характер и состоит из ряда социально-экономических и культурных преобразований, следующих друг за другом в определенной последовательности. Сначала заимствуется собственно оружие, затем – военная организация и военная промышленность (или ремесло). Это необходимые первоочередные заимствования, без которых государство не сможет противостоять завоевателям. Затем круг заимствований расширяется, охватывая те области социальной системы, которые связаны с военной организацией и военной промышленностью – вплоть до полной перестройки социальной системы по образцу победоносных завоевателей. Эти преобразования можно отнести к заимствованиям второй очереди. В некоторых случаях традиционная социальная система оказывается достаточно гибкой и приспосабливается к изменениям в военной сфере без полной социальной перестройки, поэтому заимствования второй очереди не являются безусловно необходимыми. Наконец, к заимствованиям третьей очереди относятся трансформации в области культуры, быта, одежды, обычаев, в словоупотреблении и языке. Они, безусловно, не являются необходимыми, и их мотивы обычно носят чисто психологический характер: завоеватели и победители автоматически считаются истинными носителями «цивилизации» и «культуры», и поэтому им якобы необходимо подражать в быту. Среди сторонников традиций подражание иноземцам и иноверцам всегда вызывает реакцию отторжения – традиционалистскую реакцию. Реакция тем сильнее, чем более расширяется круг заимствований. Перенимание чуждых традиций в области культуры, быта, одежды, языка означает культурную ассимиляцию, утрату национальных признаков, поэтому эти третьеочередные и необязательные заимствования вызывают особенно ожесточенный отпор. В этих случаях традиционалистская реакция может вызвать восстания и привести к отторжению многих заимствованных элементов и частичной реставрации традиционного общества.
      В любом случае, однако, новые социальные и культурные элементы не перенимаются в чистом, неизменном виде. В конечном счете происходит социальный синтез традиционных и заимствованных институтов, порождающий новую культуру и новое общество. В приложении к XVIII–XIX векам, когда процесс диффузии состоял в перенимании европейской культуры, часто говорят о модернизации. Этот термин более широкого плана обычно используется преимущественно как синоним зарождения и распространения индустриальной цивилизации. Модернизация не всегда связана с диффузией (пример – Англия эпохи промышленного переворота), но в конкретных условиях России XVIII века имела место «диффузионная» модернизация, поэтому в работах А. Б. Каменского и А. Н. Медушевского петровские реформы характеризуются одновременно как модернизация и европеизация (Каменский 1999: 155; Медушевский 1993: 78).
      Военная революция XVII века
      В контексте европейской истории XVII–XVIII веков концепция технологической интерпретации истории смыкается с хорошо известной теорией «военной революции» XVII века. Теория военной революции была создана сорок лет назад известным английским историком М. Робертсом – он считал, что перемены в социальной и политической жизни Европы были порождены теми фундаментальными открытиями в военном деле, которые вызвала деятельность шведского короля Густава Адольфа (1611–1632) (Roberts 1967: 195). Главным достижением шведского короля было создание легких полковых пушек, которые можно было перевозить по полю боя. Появление нового оружия повлекло за собой перемены в комплектовании и организации войск, на смену немногочисленным набираемым на время войны наемным армиям пришли регулярные постоянные армии. Как полагал Робертс, военная революция изменила весь ход истории Европы. Появление регулярных армий означало необходимость перестройки финансовой системы, необходимость увеличения налогов, что вело к росту бюрократии и усилению королевской власти – к рождению европейского абсолютизма (Ibid.:195–216).
      Фундаментальные военные инновации Густава Адольфа вызвали волну шведских завоеваний. В 1630 году шведские войска высадились в Германии, а год спустя в битве при Брейтенфельде шведские пушки расстреляли армию императора Фердинанда II. Шведы стали хозяевами Центральной Европы, за двадцать лет войны было сожжено 20 тыс. городов и деревень и погибло две трети населения Германии. Распространявшаяся по Европе волна завоеваний вызвала волну диффузии – столкнувшиеся со шведами народы стремились как можно быстрее перенять новое оружие завоевателей. После разгрома в 1656 году под Ригой царь Алексей Михайлович приступил к созданию регулярной армии, состоявшей из полков «иноземного строя»; эта армия была вооружена полковыми пушками, хотя русские пушки были не такими легкими, как шведские (Нефедов 2004: 44–52).
      Начиная с XVII века крупные военные инновации в Европе следовали одна за другой: вслед за появлением легких пушек наступил новый этап военной революции – появились мушкет с кремневым замком (фузея) и штык. Появление нового оружия повлекло за собой изменение военной тактики и военной организации. На смену тактике плотных колонн-«баталий», в которых мушкетеры были перемешаны с пикинерами, пришла линейная тактика, предполагавшая отказ от использования пикинеров и построение мушкетеров в 4–6 линий. Первой (в 1684 году) отказалась от использования пикинеров австрийская армия; австрийская пехота освоила огневой бой, при котором линии останавливались на дистанции огня и вели попеременный огонь. Шведская пехота сохранила пикинеров в первой линии, и после первого залпа шведы бросались в стремительную штыковую атаку (Гуннар 1999: 167–168; Леонов, Ульянов 1995: 9; Пузыревский 1889: 66).
      Австрийцы первыми пожали плоды линейной тактики: предводимые Евгением Савойским, они в 1697 году разгромили турок в сражении при Зенте и затем в союзе с англичанами одержали верх в войне за австрийское наследство. В результате этих побед была завоевана Венгрия, Бельгия и часть Италии, территория Габсбургской монархии увеличилась более чем вдвое, а Евгений Савойский стал самым знаменитым полководцем того времени. Таким образом, новое фундаментальное открытие породило волну австрийских завоеваний и привело к рождению огромной империи Габсбургов.
      На севере Европы первой армией, усвоившей линейную тактику, была шведская. По-прежнему обладавшие лучшей в Европе артиллерией шведы приобрели новые военные преимущества над соседями и с легкостью одерживали победы, подобные победе под Нарвой. Перед Россией – уже не в первый раз – нависла угроза оказаться побежденной в «мушкетных войнах», и в соответствии с закономерностями, о которых пишет Даймонд, единственный выход заключался в быстром копировании сначала оружия и военной организации, а затем административного устройства и абсолютистских порядков Швеции.
      Феномен Петра I: голландский моряк на русском троне
      Вокруг реформ Петра Великого уже три столетия ведутся оживленные споры. Одни историки (например, С. М. Соловьев) признают их кардинальным переворотом, «революцией», другие (П. Н. Милюков) отказываются называть их реформами, ибо «хозяйничанье изо дня в день не представляет собой ничего похожего на реформу» (Милюков 1905: 123). Сложность восприятия петровского времени заключается в том, что в преобразованиях Петра было много внешнего, и такие мероприятия, как принудительное бритье бород и резание рукавов кафтанов, производили на общество большее впечатление, чем создание новой армии и флота. Будучи определены в своей основе глубинными историческими процессами, преобразования Петра в то же время представляют собой пример действия механизма диффузии, который в конечном счете работает через личные связи конкретных людей и поэтому в некоторой степени зависит от сочетания случайных событий. (Более подробное описание механизма диффузии можно найти в работе Е. В. Алексеевой [2007].) Действие случайных и личностных факторов объясняет то обстоятельство, что в поступках царя было много психологического и иррационального; они не всегда соответствовали традиционному образу «царя-преобразователя».
      Формирование личности Петра протекало в необычных условиях. Волею случая он был отторгнут из дворцовой кремлевской среды, о его образовании никто не заботился, и сцепление странных обстоятельств привело к тому, что его воспитателями стали не московские попы и дьяки, а голландские матросы и плотники – Тиммерман и Брант. Эти люди сделали из русского царя матроса и плотника; юный Петр перенял у них страстную любовь к морю и плотницкому делу, он позаимствовал простонародные голландские манеры, голландскую одежду и страсть к табаку (Водарский 1993: 63). В то же время он оказался лишен того, что считалось необходимыми качествами русского царя: набожности, православной образованности, уважения к церкви и национальным традициям; до двадцати двух лет Петр вообще не занимался государственными делами, проводя время за строительством яхт и в военных потехах.
      У него появились новые друзья и воспитатели – офицеры из Немецкой слободы, среди них полковник Лефорт, который приучил Петра к неумеренной выпивке и свел его со своей любовницей Анной Монс, а также генерал Гордон, которому Петр был обязан любовью к артиллерии и к фейерверкам. Когда Петру было уже 25 лет, царь признался принцессе Ганноверской Софии, что его настоящей страстью являются мореплавание и фейерверки. «Если бы он получил лучшее воспитание, это был бы превосходный человек», – отметила принцесса София (Богословский 1946: 117–118).
      При всей случайности обстоятельств юности Петра нельзя не признать, что во влиянии, оказываемом на царя его окружением, сказывалась сила технического превосходства Европы. За увлечением артиллерией стояли маневры в Кожухове, на которых Гордон продемонстрировал царю новую линейную тактику в сочетании с применением «полковых пушек». В любви к строительству кораблей проявлялось влияние другого фундаментального открытия Запада – именно тогда, в XVII веке, создание совершенных океанских парусных кораблей, флейтов, заложило основу торгового превосходства Голландии и Англии. Однако юный Петр не отделял главного от второстепенных деталей – и короткие голландские штаны для него были таким же символом превосходства Европы, как океанский корабль.
      Голландская одежда Петра, его постоянное общение с иноземцами, пренебрежение официальными и религиозными церемониями – все это вызывало ропот и возмущение в народе. Патриарх Иоаким в своем завещании убеждал царя избегать общения с еретиками-протестантами, отказаться от иноземных одежд и обычаев.
      Когда после смерти Иоакима вопреки царю Святейший собор выбрал новым патриархом Адриана, Петр создал свой «всепьянейший собор», избравший «князя-папу», и принялся непристойным образом пародировать церковные процессии. Современные историки с недоумением отмечают, что хмельное существование «всепьянейшего собора», созданного, когда царю было восемнадцать, продолжалось до конца царствования Петра – и зрелый человек, ставший уже императором, предавался грубому шутовству, как если бы он был все тот же необузданный юнец (Богословский 1946: 181, 199).
      О том, до какой степени Петр пренебрегал московскими традициями, говорит его поведение после Азовского похода: в триумфальной процессии Петр в одежде голландского моряка шел пешком вслед за роскошной каретой Лефорта – это вызвало ропот в толпе и было расценено как унижение царского достоинства.
      Поездка в Европу
      После взятия Азова царь решил строить большой флот на Азовском море и послал 50 дворян за границу учиться морскому делу.
      Весной 1697 года с той же целью в составе посольства поехал за границу – в Саардам, где были расположены знаменитые голландские верфи, – и сам Петр. Он был настолько увлечен своими мечтами, что, подъехав к Рейну, бросил посольство, нанял маленькую лодку и пустился вниз по реке к верфям, даже не остановившись в голландской столице. Царь устроился плотником на верфи, но его инкогнито было вскоре раскрыто, и ему пришлось перебраться на верфи в Амстердаме, а потом – в Англию, где он строил корабли в Дептфорде. Поведение русского царя многим казалось странным: было очевидно, что он занимается не царским делом. «Он создан природой скорее затем, чтобы стать корабельным плотником, чем великим правителем, – записал после встречи с Петром епископ Бернет. – Овладение этим ремеслом и являлось главным его занятием, пока он здесь находился» (цит. по: Масси 1996, т. I: 339).
      Хотя молодой царь смотрел на мир глазами моряка и плотника – или, может быть, благодаря этому, – Амстердам и Лондон произвели на него огромное впечатление. С этого времени в душе Петра поселилась мечта по мере возможности превратить Россию в Голландию, и главное – построить свой Амстердам, город кораблей, каналов и многоэтажных каменных зданий. Во время пребывания Петра в Амстердаме роль гостеприимного хозяина исполнял бургомистр и один из директоров Ост-Индской компании Николас Витсен. Витсен – известный ученый-географ, побывавший в России и создавший карту Северной Азии, и очевидно, что его академический интерес подпитывался стремлением компании к поиску новых рынков. Еще в 1690 году Витсен послал царю свою карту и книгу о «Северной и Восточной Татарии» и предложил организовать совместную торговлю с Персией и Индией по каспийскому торговому пути. Видимо, под влиянием Витсена царь проникся идеей дальних торговых плаваний и включения России в мировую торговлю. Витсен составил для Петра «культурную программу», предусматривавшую беседы с купцами, посещение порта, мануфактур, мастерских, музеев и лабораторий крупных ученых. Петр некоторое время изучал анатомию и хирургию у профессора Рюйша и учился рисованию у знаменитого Шхонебека. В Англии Петр основательно освоил черчение и необходимые для кораблестроителя элементы математики и механики. Все это существенно расширило кругозор Петра, и он вернулся из поездки с большим багажом знаний (Белов 1966: 69, 72; Масси 1996, т. I: 296–298, 300–302, 366–367).
      Петр ознакомился и с гуманитарными аспектами европейской жизни. Он побывал в британском парламенте, познакомился с лидером квакеров Уильямом Пенном и некоторое время аккуратно посещал молитвенные собрания квакеров в Дептфорде. О том, сколь глубокое впечатление произвели на царя эти собрания, свидетельствует то, что позднее, в1716 году, он говорил Меньшикову: всякий, кто сумеет следовать учению квакеров, обретет счастье (Масси 1996, т. I: 341).
      Стрелецкий бунт
      Когда Петр находился в Вене, гонцы из России доставили ему известия о стрелецком бунте. Осенью 1697 года четыре полка охранявших Азов московских стрельцов получили приказ идти к польской границе. Стрельцы были недовольны: им не платили жалованье и не дали зимних квартир – даже помимо других причин этого было достаточно, чтобы ненавидеть командовавших ими немецких офицеров. Между тем демонстративная дружба Петра с «немцами» уже давно вызывала ропот: «Попутали молодого царя еретик Францко Лефорт и немка Монсова». 6 июня 1698 года стрельцы подняли бунт; вожаки кричали: «Идти к Москве! Немецкую слободу разорить и немцев побить за то, что от них православие закоснело, бояр побить... а государя в Москву не пустить и убить за то, что сложился с немцами!» (цит. по: Соловьев 1991: 545).
      Очевидно, это было проявление традиционалистской реакции на демонстративную дружбу царя с немцами, на ношение иноземной одежды и богохульные попойки в Немецкой слободе. Речь не шла об оппозиции реформам – неразумное с рациональной точки зрения поведение Петра спровоцировало восстание еще до начала реформ. Жестокое усмирение восстания и показательные казни более тысячи стрельцов свидетельствовали о том, что царь не склонен прислушиваться к голосу оппозиции, что он намерен «цивилизовать» Россию самыми суровыми методами.
      Первые реформы
      Однако преобразования, начатые Петром по возвращении на родину, поначалу носили эмоциональный и поверхностный характер. Были изданы указы о бритье бород и запрещении носить русскую одежду, о переносе празднования Нового года на 1 января.
      Реформы такого рода относятся к заимствованиям третьей очереди и следуют обычно в заключительной фазе преобразований, после того как осуществлены главные заимствования, касающиеся техники и общественных отношений. В то же время они наиболее болезненно воспринимаются обществом, потому что символизируют собой отказ от основных жизненных традиций. В 1766 году в аналогичной ситуации в Испании запрет ношения сомбреро вызвал большое народное восстание, и возмущенные толпы едва не взяли штурмом королевский дворец. Указ Петра также вызвал восстание, но не сразу, – в 1705 году против «немецкого платья» вспыхнул бунт в Астрахани.
      «Обратный порядок» преобразований, когда заимствования третьей очереди (вовсе не обязательные) идут впереди первоочередных, был следствием неспособности отделить второстепенное от главного, следствием юношеского максимализма Петра, который наложил свой отпечаток на весь процесс преобразований.
      Первоочередная реформа армии началась через год после возвращения Петра, когда приехавший из Австрии майор А. Вейде подготовил новый воинский устав под названием «Краткое обыкновенное учение». К осени этого года из новобранцев было сформировано 27 полков, вооруженных фузеями со штыками и обученных линейной тактике в ее австрийском стрелковом варианте (Бескровный 1958: 22–23; Соловьев1991: 27). Саксонский генерал Ланген, видевший русскую армию до Нарвы, находил ее превосходной по составу: люди все были рослые, молодые, исправно обмундированные и обученные стрельбе так хорошо, что не уступали немецким полкам (цит. по: Князьков 1990: 68). Таким образом, первоочередная задача заимствования фундаментальных военно-технических достижений была решена достаточно быстро, и для этого не нужно было воевать со шведами. Решение этой задачи было облегчено тем, что военная реформа была начата еще при царе Алексее Михайловиче, методы комплектования «полков иноземного строя» уже были опробованы, и Петру было достаточно закупить новые мушкеты и обучить рекрутов новой линейной тактике.
      Странное сражение под Нарвой
      Решение Петра начать войну со Швецией относится к числу тех же максималистских решений, что и запрет русской одежды. Оно было навеяно впечатлениями от поездки на Запад: царю не терпелось «прорубить» окно в Европу, «ногою твердой стать у моря», построить свой «Новый Амстердам» и завести флот. В действительности Россия давно имела «окно в Европу»; этим окном был Архангельск, который даже после постройки Петербурга долгое время оставался основным русским портом. С военной точки зрения нападение на Швецию было образцом иррационального мышления: в России не было качественного железа для производства мушкетов, а единственным поставщиком железа была Швеция. Меди для легких полковых пушек в России также не было, и ее тоже привозили из Швеции (Хмыров 1865: 601; Струмилин 1954: 209).
      После сражения под Нарвой Петр говорил, что новобранцы были плохо обучены: ему нужно было как-то объяснить поражение. Но истинная причина разгрома заключалась, по-видимому, в другом. После указов о брадобритии и запрещении национальной одежды у русских солдат были веские причины не любить своих немецких офицеров. Офицеры чувствовали себя неуверенно, многие из них еще не успели освоиться в новых условиях: стоит вспомнить о том, что герцог де Кроа был назначен командующим за день до начала сражения, он не знал своих офицеров и не владел русским языком (Масси 1996, т. I: 74).
      Ни Петр, ни русское командование не ожидали, что шведский король осмелится атаковать вчетверо более многочисленную армию, находящуюся в укрепленном лагере. Однако сражение, разыгравшееся 20 ноября 1700 года, до сих пор приводит в изумление военных историков. Стоило шведам взобраться на земляной вал, как раздались крики: «Немцы изменили!» – и русские солдаты принялись избивать своих офицеров. «Пусть сам черт дерется с такими солдатами!» – воскликнул де Кроа и вместе с другими немецкими офицерами поспешил сдаться в плен (Соловьев 1993a: 600–601).
      По-видимому, это был единственный случай в военной истории, когда командующий искал в плену спасения от своих солдат. По существу, то, что произошло под Нарвой, было продолжением стрелецкого бунта, проявлением традиционалистской реакции на реформы Петра – этот бунт произошел во время сражения со шведами и обеспечил им победу над многократно сильнейшим противником.
      Таким образом, поразительная победа шведов была следствием «обратного порядка» петровских реформ. После битвы приближенные Карла XII советовали королю вторгнуться в Россию, поддержать приверженцев Софьи и воспользоваться недовольством стрельцов и черни, противящихся введению «немецких» обычаев (Там же: 602; Fryxel 1861: 91–98, 105). Карл XII был хорошо осведомлен о глубоком конфликте, расколовшем русское общество, но не воспользовался открывшимися возможностями.
      Под Нарвой Россия столкнулась с армией, первой овладевшей новым оружием, армией, победы которой еще недавно отождествлялись с волной завоеваний, порожденной фундаментальным открытием. Своеобразие ситуации, однако, заключалось в том, что в то время волна не угрожала России – шведская агрессия направ-лялась на Германию и Польшу, где в плане военной добычи война сулила большие перспективы. Россия, вероятно, стала бы объектом дальнейших завоеваний, но Петр сумел позаимствовать новое оружие до того, как его страна подверглась удару волны, и более того, сам напал на потенциального агрессора. Однако «странная победа» под Нарвой создала у гордых обладателей нового оружия обманчивое впечатление о неспособности «русских варваров» заимствовать их достижения.
      Восстановление армии
      Как бы то ни было, Россия получила передышку, и Петр смог приступить к восстановлению армии. После нарвского разгрома выяснилось, что Россия была совершенно не подготовлена к войне – не было ни пушек, ни ружей, ни шпаг, ни сукна для солдатской формы. Даже седла, палатки и сапоги пришлось первое время закупать за границей (Захаров 1996: 239). Под Нарвой была потеряна большая часть артиллерии – 177 пушек и мортир, и Петр решился на поступок, который многие сочли святотатством, – он приказал снимать с церквей колокола и переливать их в пушки. «Ради бога, поспешайте с артиллериею, как возможно: время яко смерть», – писал Петр «надзирателю артиллерии» Андрею Виниусу; в ответ Виниус предлагал снять медную кровлю с кремлевских дворцов. Переплавка колоколов дала 90 тыс. пудов меди – это было очень большое количество металла: Англия, лидировавшая в середине XVIII столетия в выплавке меди, производила в год около 230 тыс. пудов. Из колокольной меди в 1701 году на Московском пушечном дворе было отлито 243 полковых пушки – и проблема с артиллерией была отчасти решена (Хмыров 1865: 615–616, 622; Соловьев 1993a: 604).
      Петр не только снимал колокола с церквей. В январе 1701 года монастырские и церковные вотчины были взяты под управление государства, которое забирало все доходы, оставляя монахам лишь содержание по 10 (а потом по 5) рублей в год. Хотя эта реформа официально мотивировалась финансовыми соображениями, в действительности она дала государству лишь около 100 тыс. рублей в год – меньше 4 % от всех доходов. В секуляризационной реформе проявились протестантские настроения царя и его враждебное отношение к православной церкви. Ненависть царя к монахам была такова, что им запретили иметь письменные принадлежности; в случае неуплаты «начетных» денег власти предписывали избивать архимандритов на правеже (Милюков 1905: 114, 118; Булыгин 1977: 74–77, 103). Это было проявление все того же максимализма, когда второстепенные преобразования выходят на первый план и порождают негативную реакцию на реформы.
      Результатом такой политики было нарастание традиционалистской реакции, ненависть к царю со стороны церкви и широких масс православного населения. В 1707 году нижегородский митрополит Исайя в ответ на очередное требование денег разразился гневной тирадой: «Как хотят другие архиереи, а я за свое умру, а не отдам... И так вы пропадаете, как червей, шведы вас побивают, а все за наши слезы и за ваши неправды...» (Соловьев 1993a: 323). В народе ходили слухи о том, что царь «подмененный», что он не русский, а немец, или даже что царь – «антихрист», воцарившийся перед концом света.
      С точки зрения технологической концепции поражение от завоевателей, обладающих новым оружием («удар завоевательной волны»), должно было бы породить спешное перенимание их военной технологии. Такое перенимание действительно имело место: Петр срочно принялся переучивать свою армию с австрийского на шведский вариант линейной тактики, приоритет теперь отдавался штыковой атаке, и в армию вернули пикинеров. В действительности Петру не нужно было что-либо менять, потому что военная реформа была проведена заблаговременно, перед войной. В дальнейшем оказалось, что австрийский вариант линейной тактики эффективнее, и в 1730-х годах русская армия вернулась к «стреляющим линиям» (Гуннар 1999: 169; Леонов, Ульянов 1995: 28–29).
      Большее значение имели мероприятия Петра в области военной организации. Для новой армии требовался многочисленный офицерский корпус. Петр полагал, что офицерами новой армии должны быть в основном дворяне – но для того, чтобы стать офицером, дворянин должен был сначала получить необходимое образование в «цифирных школах», а затем в качестве солдата пройти военное обучение в гвардейских частях. Перемены в военной технике обусловили коренные изменения в положении дворянства. Прежние полуграмотные всадники-рыцари, время от времени призываемые на войну, превратились в более-менее образованных пехотных офицеров, обязанных постоянно пребывать в полку. Гвардия стала корпорацией, выражающей интересы дворянства и способной оказывать военное давление на власть.
      Другим важным следствием нарвского разгрома было создание военной промышленности – это был необходимый этап в процессе заимствований, непосредственно связанный с перениманием военной техники. Основы военной промышленности были заложены еще в период реформ Алексея Михайловича, но Петр намного увеличил ее мощность, построив металлургические заводы на Урале и оружейный завод в Туле.
      Главная реформа Петра, его «ответ» на «удар волны» заключался в резком увеличении налогов. Установленные царем чрезвычайные налоги обычно не рассматриваются историками в плане реформ, но именно они вывели налоговое обложение на тот уровень, который впоследствии был закреплен введением подушной подати; поэтому в принципе можно говорить, что податная реформа была осуществлена сразу после разгрома под Нарвой. Мобилизация ресурсов является естественной реакцией на военную угрозу в любом обществе, но Петр сумел превратить этот мобилизационный уровень в постоянный, обеспечив тем самым средства для содержания регулярной армии. После петровских реформ налоги составлявших большинство населения поместных крестьян были в пять-шесть раз больше, чем при предшественнике Петра царе Федоре (Нефедов 2005: 142).
      «Известно, что среди низших классов населения... распространено было крайне враждебное отношение к личности Петра и его деятельности, – писал Н. П. Павлов-Сильванский (1897: 1). – Жаловались больше всего на то, что... “крестьян разорил с их домами, мужей побрал в рекруты, а жен и детей осиротил”». Резкий рост налогов и повинностей привел к массовому бегству крестьян в южные области, на Дон, на Украину, в Сибирь. Бежали большими партиями, «многолюдством, человек по сту и более» (Заозерская 1958: 160). Правительство приняло жесткие меры, чтобы остановить это бегство, была введена паспортная система и создана цепь кордонов вдоль границ (Троицкий 1966: 118). В 1707 году была предпринята операция по возвращению беглых с Дона – в результате там вспыхнуло крестьянское восстание, и летом 1708 года войскам Петра I пришлось сражаться на два фронта: против вторгшихся в страну шведов и против собственных крестьян. В этой ситуации Петр предписывал карателям самые жестокие меры: «...людей рубить, а заводчиков на колеса и колья... ибо сия сарынь кроме жесточи не может унята быть» (цит. по: Анисимов1989: 140).
      Как бы то ни было, мобилизовав ресурсы страны и резко увеличив налоги, царь смог создать огромную, более чем 100-тысячную полевую армию. Карл XII не верил, что огромная русская армия овладела секретом нового оружия – он самонадеянно бросил свои войска в штыковую атаку под Полтавой, и на большей части фронта шведские линии не успели добежать до противника: они были сметены картечью полковых пушек (Энглунд 1995: 167).
      Строительство Петербурга
      Неслыханная до тех пор мобилизация сил привела к успеху; была создана мощная регулярная армия – и главная рациональная задача петровских реформ была решена. Казалось бы, можно снизить налоги и дать облегчение народу, – но царь рассуждал иначе.
      Началось время иррациональных решений. Петр счел, что, хотя война еще не закончилась, пришла пора заняться строительством Петербурга.
      С экономической точки зрения это строительство было нелепостью: в руках царя уже находились Рига, Ревель, Нарва, так что у России вполне достаточно портов с готовой инфраструктурой.
      «Еще не имея ни Риги, ни Ревеля, он мог заложить на берегах Невы купеческий город для ввоза и вывоза товаров, – писал Н. М. Карамзин, – но мысль утвердить там пребывание государей была, есть и будет вредною. Сколько людей погибло, сколько миллионов и трудов употреблено для приведения в действо сего намерения? Можно сказать, что Петербург основан на слезах и трупах» (Карамзин 1991: 35).
      О полной, «зазеркальной» нелепости происходившего говорит уже то, что поначалу Петр намеревался построить новую столицу не в устье Невы, а на острове Котлин. Был составлен проект строительства«Нового Амстердама» – каменного города, расчерченного сеткой каналов; люди должны были передвигаться по этому городу не в каретах, а в гондолах, как в Амстердаме. «Пылкий монарх с разгоряченным воображением, увидев Европу, захотел делать Россию – Голландиею», – писал Карамзин (Там же: 36–37). Указом от 16 января 1712 года предписывалось переселить на Котлин тысячу дворянских семейств (всю высшую знать), тысячу купеческих и тысячу ремесленных семей (Луппов 1957: 25–26).
      Таким образом, царь намеревался уехать из нелюбимой им «Московии», создать на островке в море «Новую Голландию» и переселить туда русскую знать (уже переодетую им в голландскую одежду). Лишь появление у острова шведского флота удержало царя от реализации этого замысла: опасность того, что вся русская аристократия будет в один момент пленена шведами, была слишком очевидна. Тогда царь решил построить «Новый Амстердам» на Васильевском острове в устье Невы. В 1716 году десятки тысяч строителей приступили к осуществлению проекта Трезини и Леблона: остров должны были прорезать два главных канала, пересекавшихся с другими каналами поменьше. При каждом доме предусматривался внутренний двор, сад и пристань для хозяйской лодки-гондолы. В центре этой огромной водяной шахматной доски царь собирался построить новый дворец с обширным регулярным садом (Масси 1996, т. III: 46).
      Сам по себе проект был не лишен изящества, но он осуществлялся во время войны, которая отнимала у народа все силы и средства. В 1710–1717 годах на строительство Петербурга ежегодно требовали по одному работнику с 10–15 дворов, в среднем по 35 тысяч человек в год. Подневольные рабочие шли в Петербург из всех областей – даже из Сибири, тратя на дорогу по несколько месяцев (Булыгин 1977: 142; Луппов 1957: 80). Французский консул де ла Ви свидетельствует, что две трети этих людей погибали на петербургских болотах (Луппов 1957: 94). Фельдмаршал Миних писал, что в Северную войну «от неприятеля столько людей не побито... сколько погибло при строении Петербургской крепости и Ладожского канала» (цит. по: Соловьев 1993в: 432).
      Ненависть к Петру чувствовалась не только в народной среде, она проявлялась и в других сословиях. Дело царевича Алексея показало, что к недовольным примыкали широкие круги старомосковского боярства, включавшие и часть генералитета: князья Долгорукие, Нарышкины, Апраксины, Голицыны. Следствие не подтвердило наличие заговора, но раскрыло картину широкой оппозиции. Голландский и австрийский послы сообщали, что сторонники Алексея ставят перед собой четыре основные задачи: мир со Швецией, уход из Петербурга, отказ от регулярной армии европейского образца в пользу дворянской конницы и снижение налогов. Старые бояре, и в частности князь Я. Ф. Долгорукий, иногда брали на себя смелость открыто противодействовать введению Петром новых повинностей. Послы сообщали также и о враждебном отношении оппозиции к иностранцам (Там же: 100; Щербатов 1983: 20). Очевидно, что, подобно лозунгам стрелецкого мятежа, лозунги сторонников Алексея имели характер традиционалистской реакции.
      Конфликт с собственным сыном показал всю глубину изоляции Петра, и царь, по-видимому, понял это. После смерти Алексея он остановил расследование, и подавляющее большинство замешанных в деле лиц избежали наказания (Щербатов 1983: 94; Анисимов 1994: 20).
      Мечта о «регулярном государстве»
      Возложив на крестьян тяжелые налоги, Петр тем не менее искренне считал, что его деятельность направлена на достижение «всеобщего блага». Однако император руководствовался при этом не старинной теорией православной монархии, в соответствии с которой царь должен «любить правду и милость и суд правой и иметь попечение от всего сердца о всем православном христианстве» (Полное… 2000: 248), а ее современным западным эквивалентом – учением о «регулярном полицейском государстве». Это учение опиралось не на религию, а на «культ разума», на веру в достижения науки и в то, что рациональная организация общества откроет бескрайние перспективы для материального и духовного прогресса. Наиболее известным представителем учения о регулярном государстве был немецкий философ Христиан Вольф, которого Петр собирался назначить президентом Петербургской академии (Копелевич 1974: 193). Вольф утверждал, что в целях достижения «всеобщего блага» государство должно регламентировать все стороны жизни граждан: принуждать их к работе, регулировать заработную плату, условия труда, цену товаров, поддерживать правопорядок и нравственность, поощрять образование, науки, искусства и т. д. (Богословский 1902: 16–18; Раев 2000: 6467). В конце XVII века теория регулярного государства получила широкое распространение, и ее принципами (иногда не вполне осознанно) руководствовались в своей деятельности шведский король Карл XI, «великий курфюрст» Фридрих Вильгельм, Людовик XIV и его министр Кольбер. Эту теорию часто отождествляют с европейским просвещенным абсолютизмом, который отличался от восточного самодержавия тем, что имел светский характер и, в согласии с теорией регулярного государства, руководствовался в своих действиях не религиозным идеалом, а «законами разума» и «общим благом» (Рейснер 1902: 2–5).
      В соответствии с теорией регулярного государства Петр издавал множество указов, посвященных регламентации того или иного вида деятельности, к примеру, предписывалось ткать широкие холсты, а не узкие, выделывать кожу салом, а не дегтем, строить крестьянские избы по приложенному чертежу, хлеб убирать не серпами, а косами. За 1718–1723 годы было выпущено 14 указов, регламентирующих постройку речных судов, и каждый указ сопровождался разъяснениями, зачем и почему. «Сами знаете, хотя что добро и надобно, а новое дело... то наши люди без принуждения не сделают», – такова была принципиальная позиция Петра, стремившегося «вразумить» свой народ (цит. по: Богословский 1902: 6).
      Но, конечно, Петр был далеко не всегда прав и иногда сам понимал это; во всяком случае, в указах о строительстве Петербурга царь не мог привести объяснений: зачем и почему...
      Основным инструментом всеобщей регламентации и контроля было правильно организованное и четко функционирующее чиновничество (включающее в себя и полицию). Наука об управлении государственным хозяйством, в частности о правильной, коллегиальной, четкой организации чиновничества составляла часть теории регулярного государства и называлась камерализмом. Одним из примеров применения принципов камерализма была реформированная королем Карлом XI административная система Швеции; Лейбниц в письме к Петру сравнивал правильно организованное государство с точным часовым механизмом (Анисимов 1989: 42).
      Для старинной русской приказной системы было характерно сосредоточение разных функций в ведении одного приказа или одного воеводы, отсутствие контролирующих инстанций и правильной системы оплаты чиновников. Многие дьяки жили «от дел», т. е. существовали на взятки и подношения просителей, и соответственно решение вопроса зависело от размера подношений. Петр решил наладить правильную администрацию, взяв за образец административную систему Швеции. «Увидев ясно беспорядок в управлении и царившее повсюду взяточничество, – писал прусский посол Фокеродт, – Петр I напал на мысль установить во внутреннем управлении царства, подобно военному делу, такой же порядок, какой был заведен в других европейских землях. Признавая шведов своими учителями в военном деле, он думал, что так же точно и их учреждения... можно с таким же хорошим успехом ввести в своем царстве. И до того допустил он собой овладеть такому предубеждению, что, не советуясь ни с кем, в 1716 году тайно послал одного человека в Швецию, дав ему множество денег, чтобы только достать наказы и правила тамошних коллегий...» (цит. по: Богословский 1902: 35). В соответствии с докладом, представленным ездившим в Швецию советником царя Г. Фиком, в 1717 году был издан указ о создании коллегий, а в 1719 году – указ о введении провинциальной администрации шведского образца (Анисимов 1997: 292).
      C точки зрения технологической интерпретации заимствование административного устройства – это этап модернизации, следующий за перениманием военной инфраструктуры. В отличие от многих максималистских и несвоевременных начинаний Петра административная реформа представляется закономерным звеном в цепи преобразований. М. Богословский отмечал, что почти всем нововведениям Петра можно найти прообразы в допетровской России и «только заимствование иностранной администрации... было действительно новым, оригинальным явлением» (Богословский 1902: 26).
      В целом этатизм Петра Великого пошел гораздо дальше теории регулярного государства. Всеобъемлющее государственное регулирование имело целью масштабное перераспределение ресурсов в пользу государства. Для крестьян это оборачивалось огромным увеличением налогов, паспортной системой и охотой на беглых, для дворян – тяжелой бессрочной службой, для духовенства – отнятием земель и богатств. Деятельность всех сословий была зарегламентирована так, что не могло и присниться Вольфу: разве мог немецкий философ помыслить о принудительном отрыве дворянских детей от семьи для обучения в школах? Такой масштаб государственного регулирования стал возможен потому, что Петр опирался на мощную этатистскую традицию, ведущую свое начало от создателей российского государства Ивана III и Ивана IV. Петр обновил созданную этими монархами поместную систему и создал на ее основе офицерский корпус новой армии. Таким образом, смысл реформ заключался не только в перенимании западных (в основном технических) новшеств, но и в обновлении старых восточных основ. Это был процесс социального синтеза, в котором внешние заимствования соединяются с традиционными институтами, образуя новое единство.
      Кому нужно«окно в Европу»?
      В целом Петр достиг своей цели, он создал могущественную империю, обладающую самой сильной армией в Европе. Что дало это народу, кроме налоговых тягот? Петр объяснял Северную войну желанием открыть торговлю с дальними странами, «дабы народ через то облегчение иметь мог». Мысль о развитии морской торговли была также заимствована из Европы, и она занимала свое место в ряду мероприятий по перениманию европейских форм промышленности и торговли. Одним из основных элементов новой торговой политики был так называемый «каспийский транзит», обновленная Н. Витсеном старая идея о торговом транзите из Персии через Россию на Балтику. Приобретение балтийских портов и экспедиция в Персию, таким образом, были частью единого плана, и Витсен приложил все силы, чтобы помочь Петру осуществить этот план. Когда русские вышли на берега Невы, Витсен сразу же послал к Петру один из своих кораблей – это был тот самый первый корабль, который «царь-лоцман» самолично провел к Петропавловской крепости (Семенова 2009). Именно Витсен стоял за спиной компании Любса, в огромных количествах поставлявшей оружие для петровской армии в самый трудный дополтавский период. По сообщению датского резидента Г. Грунда, Петр полагал, что овладение персидской шелковой торговлей позволит окупить все издержки шведской войны (Полиевктов 1996: 524). В 1723 году Петр действительно направил войска в Персию и захватил «шелковую провинцию» Гилян. Хотя, казалось бы, все было рассчитано точно, оккупация Гиляна не дала ожидаемых выгод. Военные власти оказались неспособны организовать эффективное управление, доходы от шелковой торговли расхищались, войска потеряли боеспособность из-за косившей солдат малярии. В любом случае оккупация могла продолжаться лишь до тех пор, пока в Персии не появится сильный правитель, и с воцарением могущественного Надир-шаха России пришлось вывести свои войска. Попытка направить восточную торговлю через Россию закончилась ничем (Там же: 526–527).
      Несмотря на эту неудачу, внешнеторговый оборот в 1725–1751 годах увеличился в два раза. Но что дала стране эта торговля?
      В Россию ввозились в основном предметы роскоши: тонкие вина, галантерея, шелковые ткани, сахар и прочее – народ не пользовался этими товарами, но был вынужден оплачивать их своим трудом.
      В обмен на никчемную роскошь Россия поставляла на Запад реальные ценности: пеньку, лен, парусину, железо. Торговля такого рода была очень выгодна друзьям Петра, голландским и английским купцам, но не России (Покровский 1947: 105).
      В общем контексте мировой истории следует вспомнить, что XVIII век был временем, когда монополизировавшие торговлю морские державы пытались открыть для своих купцов новые страны и новые рынки, в особенности на Востоке. И в ответ на эту экспансию многие страны Востока закрывали свои порты, потому что не желали обменивать свои товары на предметы роскоши или на опиум. Они не прорубали «окно в Европу», а, наоборот, заколачивали его.
      Таким образом, возможен другой подход к проблеме, на фоне которого действия Петра представляются не столь уж логичными.
      Надежда получить выгоды от участия в мировой торговле оказалась призрачной, а в реальности Петр лишь открыл для западных купцов новые возможности в эксплуатации российских природных богатств. «Русские купцы сами мало вывозили за границу, – писал В. О. Ключевский (1937: 326), – и вывозная торговля оставалась в руках иноземцев, которые... по выражению одного иноземца же, точно комары, сосали кровь из русского народа и потом улетали в чужие края».
      Война со Швецией была результатом легкомысленных увлечений петровской молодости, плодом обманчивых надежд. Однако это была еще не самая большая ошибка Петра Великого. Самой большой ошибкой было строительство Петербурга. Именно это строительство, проводившееся в разгар тяжелой войны и дорогостоящих реформ, привело к перенапряжению сил народа, и за перенапряжением в конце концов последовала катастрофа.
      Голод 1723–1726 годов
      Последние реформы Петра Великого оставляют впечатление ирреальности: император рассуждал о «всеобщем благе» в обстановке страшного голода. Многолетнее тяжкое бремя привело к истощению запасов хлеба в крестьянских хозяйствах, и с чередой неурожайных лет (1722–1724 годы) пришел большой голод. Летом 1723 года из провинций сообщали, что вследствие неурожая, бывшего два года сряду, крестьяне едят льняное семя и желуди, бывают по несколько дней без пищи, многие от того пухнут и умирают, иные села и деревни стоят пустыми (Соловьев 1993в: 475). Голод продолжался до самой смерти императора и еще год после нее.
      В июне 1726 года в Верховном тайном совете был поставлен на обсуждение вопрос, какие меры нужно принять «ввиду крайнего разорения крестьян». В представленных по этому поводу «мнениях» ближайшие сподвижники Петра говорили о «великой скудости крестьян», их «крайнем всеконечном разорении». Было решено в 1727 году снять третью часть подушной подати и учредить комиссию для учета умерших и исключения их из оклада (Павлов-Сильванский 1910: 379; Анисимов 1973: 339).
      Комиссия, возглавленная Д. М. Голицыным, стала собирать по губерниям ведомости об убыли населения. В не полностью сохранившихся материалах комиссии не имеется окончательных данных по всей стране, но они приводятся в более позднем докладе Сената.
      В этом докладе утверждается, что из учтенных в 1719–1724 годах 5,5 млн. душ мужского пола к 1727 году было 199 тыс. бежавших и 733 тыс. умерших (Анисимов 1973: 339; Соловьев 1993б: 148). Таким образом, царствование Петра I завершилось голодом, унесшим сотни тысяч жизней. Это не была «цена победы» – победа к тому времени была давно одержана. Это была цена модернизации.
      Традиционалистская реакция
      В обстановке катастрофы власти были вынуждены принять меры для облегчения тяжести налогов. Подушная подать в 1727–1732 годах трижды сокращалась на одну треть, но в действительности сокращение было больше, так как подать собиралась с большими недоимками. В 1728 году была ликвидирована соляная монополия и понижена цена соли. После смерти Петра, при императрице Екатерине I, у власти находилась группа ближайших соратников преобразователя, возглавляемая князем А. Д. Меншиковым. Но в условиях кризиса, уменьшения налогов и отсутствия средств им не оставалось ничего иного, как начать демонтаж петровских учреждений. Армия чиновников, призванная обеспечить «всеобщее благо», была распущена – просто потому, что не было денег для ее содержания. Ряд изданных в 1727 году указов возвращал областную администрацию к допетровским временам, суд и сбор налогов были снова поручены воеводам, а дьяки, как и прежде, должны были иметь пропитание «от дел». Коллегии сохранились, но их штаты были сокращены втрое; осуществлявший контрольные функции институт прокуроров был уничтожен. В целом расходы на чиновничество к 1734 году сократились в два раза (Павлов-Сильванский 1910: 385–391; Троицкий 1966: 110).
      Не было денег и на содержание флота. Расходы на флот в результате недоимок по сбору пошлин сократились на четверть.
      В 1727–1730 годах не было заложено ни одного линейного корабля.
      Между тем корабли, построенные Петром из сырого леса, вышли из строя – попросту сгнили. В 1731 году из 36 линейных кораблей в море могли выйти только 13, и лишь 8 из них были полностью боеспособны (Петрухинцев 2001: 214, 328–329). Шведский посланник доносил в Стокгольм: «Русский галерный флот сравнительно с прежним сильно уменьшился; корабельный же приходит в прямое разорение» (цит. по: Бескровный 1958: 108).
      Сократились и расходы на армию. В результате нехватки средств военные не получали установленного содержания. В январе 1727 года польский посол писал, что флот девять месяцев не получает ни гроша, а гвардия – около двух лет (Костомаров 1994а: 520–521). В 1727 году было разрешено две трети солдат и офицеров из дворян уволить в продолжительные (год и более) отпуска без сохранения оплаты; на службе рекомендовалось оставить лишь тех, у кого не было поместий и кто жил жалованьем. Была создана Военная комиссия для рассмотрения вопроса о сокращении штатной численности армии с целью уменьшения подушной подати (Соловьев 1993б: 575; Троицкий 1966: 41; Петрухинцев 2001: 142).
      Таким образом, ближайшие соратники Петра стали проводить политику, противоположную идеям почившего императора. «Оказывается, главные деятели петровского времени не сочувствовали этим идеям», – с удивлением писал Н. П. Павлов-Сильванский (1910: 401). Соратники Петра убедились в невозможности сохранить результаты реформ и, чтобы спасти положение, фактически перешли на позиции традиционалистской реакции. Князь Меншиков, предав своих друзей, попытался заключить союз с партией старых бояр. Но запоздалые уступки не могли удовлетворить традиционалистов, и в конечном счете виднейшие соратники Петра оказались в ссылке.
      После смерти Екатерины I, при юном императоре Петре II, к власти пришла партия старомосковского боярства во главе с князьями Долгорукими и Голицыными. Это была оппозиция, которая в свое время поддерживала царевича Алексея, но была вынуждена смириться из-за страха перед застенками Преображенского приказа. Первым делом новая власть уничтожила символ петровского террора – Преображенский приказ. Другим символом петровской политики был Петербург. «Петербург, – говорил князь Д. М. Голицын, – это часть тела, зараженная антоновым огнем; если ее впору не отнять, то пропадет все тело» (Костомаров 1994б: 551). В феврале 1728 года двор и государственные учреждения переехали из Петербурга в Москву. Жизнь Петербурга замерла, началось бегство из города дворян, купцов и мастеровых. Все строительные работы были остановлены, сотни недостроенных домов постепенно превращались в руины (Сомина 1959: 23). Но народ радовался решению Петра II. «Русские старого времени находили в нем государя по душе оттого, что он, выехав из Петербурга, перевел их в Москву, – свидетельствует К. Манштейн. – Вся Россия до сих пор считает его царствование самым счастливым временем из последних ста лет. Государство находилось в мире со своими соседями; служить в войсках никого не принуждали... вся нация была довольна; радость отражалась на всех лицах... Только армия и флот приходили в упадок...» (Манштейн 1998: 26). «Теперь больше не подрываются финансы этого государства ненужными постройками гаваней и домов, – писал прусский посол А. Мардефельд, – плохо усвоенными мануфактурами и заводами, слишком обширными и неудобоисполнимыми затеями или пиршествами и пышностью...» (Мардефельд 2000: 293).
      Итак, через три года после смерти Петра Великого ко всеобщей радости налоги были уменьшены, Петербург был оставлен, флот сгнил, петровская администрация была распущена, армейские офицеры вернулись в свои деревни, а ближайшие соратники преобразователя оказались в ссылке. Модернизация Петра Великого в конечном счете вызвала волну традиционалистской реакции, которая свела на нет многие результаты реформ.
      * * *
      Что же осталось в итоге? Конечно, осталось то, без чего государство не могло существовать: петровская армия с ее линейной тактикой и новым дворянским офицерским корпусом – заимствования первой очереди. Полковые пушки и фузеи теперь в достаточных количествах производили на тульских и уральских заводах, и армия была обеспечена отечественным оружием. Из заимствований второй очереди уцелели лишь обломки петровской административной системы в виде коллегий и губерний. И, как это ни странно, сохранилось много третьеочередных заимствований: европейская одежда у дворян, черты европейского быта, европейская архитектура поместий. По-видимому, это было вызвано тем, что едва ли не основной упор в реформах Петра делался на преобразованиях именно в сфере внешней культуры и быта. Политика культурного онемечивания дворянства в конечном счете привела к глубокому расколу русской нации, к тому, что крестьяне считали своих господ то ли немцами, то ли французами. Это новое общество, состоящее из«двух наций», было результатом социального синтеза и модернизации по европейскому образцу.
      Литература
      Алексеева, Е. В.2007. Диффузия европейских инноваций в России (XVIII – начало ХХ в.). М.: Наука.
      Анисимов, Е. В.
      1973. Материалы комиссии Д. М. Голицына о подати (1727–1730 гг.). Исторические записки 91: 338–352.
      1989. Время петровских реформ. Л.: Лениздат.
      1994. Россия без Петра: 1725–1740. СПб.: Лениздат.
      1997. Государственные преобразования и самодержавие Петра Великого в первой четверти XVIII века. СПб.: Дмитрий Буланин.
      Белов, М. И. 1966. Россия и Голландия в последней четверти XVII в. В: Бескровный, Л. Г. (ред.), Международные связи России в XVII–XVIII вв. М.: Наука, с. 58–83.
      Бескровный, Л. Г.1958. Русская армия и флот в XVIII веке. М.: Воениздат.
      Богословский, М. М.
      1902. Областная реформа Петра Великого. Провинция 1719–27 г. М.: Имп. Общество истории и древностей российских при Моск. ун-те.
      1946. Петр I. Материалы для биографии. Т. II. М.: Госполитиздат.
      Булыгин, И. А.1977. Монастырские крестьяне России в первой четверти XVIII века. М.: Наука.
      Водарский, Я. Е. 1993. Петр I. Вопросы истории 6: 59–79.
      Гуннар, А.1999. Карл XII и его армия. В: Возгрин, В. Е. (ред.), Царь Петр и король Карл. М.: Текст, с. 156 – 175.
      Даймонд, Д. 2009. Ружья, микробы и сталь: История человеческих сообществ. М.: АСТ.
      Заозерская, Е. И.1958. Бегство и отход крестьян в первой половине XVIII века. В: Бескровный, Л. Г. (ред.), О первоначальном накоплении в России. М.: Изд-во АН СССР, с. 144–188.
      Захаров, В. Н.1996. Западноевропейские купцы в России. Эпоха Петра I. М.: РОССПЭН.
      Каменский, А. Б.1999. От Петра I до Павла I. Реформы в России XVIII века. М.: РГГУ.
      Карамзин, Н. М. 1991. Записка о древней и новой России в ее политическом и гражданском отношениях. М.: Наука.
      Ключевский, В. О.1937. Курс русской истории. Т. IV. М.: Гос. соц.-эк. изд-во.
      Князьков, С.1990. Очерки из истории Петра Великого и его времени. М.: Культура.
      Копелевич, Ю. Х.1974. Возникновение научных академий. Середина XVII – середина XVIII в. М.: Наука.
      Костомаров, Н. И.
      1994а. Екатерина Алексеевна, первая русская императрица. В: Костомаров, Н. И., Раскол. М.: Смядынь, с. 469–529.
      1994б. Самодержавный отрок. В: Костомаров, Н. И. Раскол. М.: Смядынь, с. 529–604.
      Леонов, О. Г., Ульянов, И. Э.1995. Регулярная пехота: 1698–1801. М.: АСТ.
      Луппов, С. П.1957. История строительства Петербурга в первой четверти XVIII века. М.; Л.: Изд-во АН СССР.
      Манштейн, К. Г.1998. Записки о России. Ростов н/Д.: Феникс.
      Мардефельд, А.2000. Записка о важнейших персонах при дворе русском (1747). В: Лиштенан, Ф.-Д. (сост.), Россия входит в Европу. М.: ОГИ, с. 269–286.
      Масси, Р. К.1996. Петр Великий: в 3 т. Т. I, III. Смоленск: Русич.
      Медушевский, А. Н.1993. Утверждение абсолютизма в России. М.: Текст.
      Милюков, П. Н.1905. Государственное хозяйство России в первой четверти XVIII столетия и реформы Петра Великого. СПб.: Тип. М. М. Стасюлевича.
      Нефедов, С. А.
      2004. Первые шаги на пути модернизации России: реформы середины XVII века. Вопросы истории 4: 22–52.
      2005. Демографически-структурный анализ социально-экономической истории России. Екатеринбург: УГГУ.
      Павлов-Сильванский, Н. П. 1897. Проекты реформ в записках современников Петра Великого. СПб.: Тип. В. Киршбаума. 1910. Соч.: в 3 т. Т. II. СПб.: Тип. М. М. Стасюлевича.
      Петрухинцев, Н. Н.2001. Царствование Анны Иоанновны: формирование внутриполитического курса и судьбы армии и флота. 1730–1735 гг. СПб.: Алетейя.
      Покровский, С. А.1947. Внешняя торговля и внешняя торговая политика России. М.: Международная книга.
      Полиевктов, М. А.1996. Выход к морю. В: Куркчи, А. И. (сост.), Мир Льва Гумилева. Каспийский транзит: в2 т. Т. 2. М.: Ди-Дик, c. 522–548.
      Полное собрание русских летописей. 2000. Т. 12. М.: Языки русской культуры.
      Пузыревский, А. К.1889. Развитие постоянных регулярных армий и состояние военного искусства в век Людовика XIV и Петра Великого. СПб.: Тип. В. С. Балашева.
      Раев, М. 2000. Регулярное полицейское государство и понятие модернизма в Европе XVII–XVIII веков: Попытки сравнительного подхода к проблеме. В: Дэвид-Фокс, М. (ред.), Американская русистика: вехи историографии последних лет. Императорский период. Самара: Самарский ун-т, с. 48–79.
      Рейснер, М. А.1902. Общественное благо и абсолютное государство. Вестник права XXXII (9–10): 1–128.
      Семенова, М.2009. Голландские мотивы.
      Соловьев, С. М.
      1991. Соч.: в 18 кн. Кн. VII. М.: Мысль.
      1993a. Соч.: в 18 кн. Кн. VIII. М.: Мысль.
      1993б. Соч.: в 18 кн. Кн. IX. М.: Мысль.
      1993в. Соч.: в 18 кн. Кн. X. М.: Мысль.
      Сомина, Р. А.1959. Невский проспект. Исторический очерк. Л.: Лениздат.
      Струмилин, С. Г.1954. История черной металлургии в СССР. Т. I. М.: Изд-во АН СССР.
      Троицкий, С. Н.1966. Финансовая политика русского абсолютизма в XVIII веке. М.: Наука.
      Хмыров, М. Д. 1865. Артиллерия и артиллеристы на Руси в единодержавие Петра Первого(1696–1725). Артиллерийский журнал 10: 586–628.
      Щербатов, М.1983. О повреждении нравов в России. М.: Наука.
      Энглунд, П.1995. Полтава. Рассказ о гибели одной армии. М.: Новое литературное обозрение.
      Fryxell, A.1861. Lebensgeschichte Karl’s des Zwölften, Königs von Schweden. Braunschweig: F. Vieweg und Sohn.
      Graebner, F.1911. Methode der Ethnologie. Heidelberg: C. Winter.
      Roberts, M.1967. Essays in Swedish History. Minneapolis: University of Minnesota Press.
    • Водарский Я. Е. Петр I
      Автор: Saygo
      Водарский Я. Е. Петр I // Вопросы истории. - 1993. - № 6. - С. 59-78.
      Однозначно оценивать Петра I как государственного деятеля и человека нельзя. Да и возможно ли? У современников и потомков его преобразования вызывали прямо противоположные мнения. Наиболее четко они были сформулированы в споре западников и славянофилов в середине XIX века. Западники утверждали, что всему лучшему в своей истории Россия обязана Петру; по мнению же славянофилов, он изменил национальному началу в истории России, исказил русскую культуру заимствованиями из западной и нанес вред естественному ходу развития страны. Как правильно отмечает современный исследователь, вокруг его имени сложилось немало легенд и стереотипов: "царь-плотник, работник на троне", "суровый, но справедливый и демократичный", "выражал интересы господствующего класса", "драл три шкуры" с крестьян и т. п.1. Сами по себе это в общем-то правильные оценки, только носящие частный характер.
      В целом русские историки положительно относятся к деятельности Петра: его реформы "вывели Россию на путь ускоренного экономического, политического и культурного развития"; "Петр резко интенсифицировал происходившие в стране процессы, заставил ее совершить гигантский прыжок, перенеся Россию сразу через несколько этапов"; "даже такое одиозное орудие абсолютистского государства, каким была деспотическая, самодержавная власть, превратилось благодаря исторически оправданным и в максимальной степени соответствующим интересам развития России действиям Петра Великого в фактор прогресса2. Однако когда вдумываешься в приводимые ими же факты и в их анализ, обнаруживается несоответствие выводов этим оценкам, которые тоже являются стереотипами.
      Петр родился 30 мая 1672 г. от второго брака царя Алексея Михайловича с Натальей Кирилловной Нарышкиной. Здоровьем и живостью он резко отличался от своих старших братьев Федора и Ивана, рожденных от первого брака с Милославской (Федор, вступивший на престол в 1676 г. после смерти отца, умер, не дожив месяца до 22-х лет; Иван был от рождения болезненным и неспособным к правлению), и ходили слухи, что его отцом был не царь Алексей. Ничего определенного сказать по этому поводу нельзя, а довод о живости Петра неубедителен, потому что царевна Софья, рожденная от Милославской, была женщиной очень энергичной.
      Федор Алексеевич умер 27 апреля 1682 г., и царем был провозглашен Петр, а 15 мая в Москве вспыхнуло давно назревавшее восстание стрельцов. Они были пехотой в составе русского войска. Положение их было своеобразным: основная их масса (20 полков) жила в Москве в своих дворах, и в мирное время, когда всю армию распускали по домам (кроме двух солдатских полков), они занимались ремеслом и торговлей. Восстание было вызвано злоупотреблениями полковников, временщиков и военачальников, которые притесняли стрельцов, вымогали деньги, заставляли работать на себя и т. п.
      23 апреля, за четыре дня до смерти Федора, стрельцы подали ему челобитную, 29 апреля - вторую, а 15 мая с оружием ворвались в Кремль. Противники пришедших к власти Нарышкиных распустили слух об убийстве Ивана, и царица Наталья вынуждена была вывести на крыльцо царя Петра и царевича Ивана. Но успокоить стрельцов не удалось: они ворвались во дворец, были убиты два брата царицы и ряд ненавистных стрельцам сановников. Происходило это на глазах Петра, и, вероятно, испытанное им потрясение было причиной того, что в минуты нервного напряжения с ним случались припадки: непроизвольно кривился рот, дергались щека, шея и нога, появлялись конвульсии, и он терял самообладание.
      Сторонники Нарышкиных были отстранены от власти, которая перешла к царевне Софье: царями были объявлены Иван и Петр, а она провозглашена правительницей, Петр и царица Наталья были удалены в подмосковное село Преображенское. Софья приблизила к себе князя В. В. Голицына, который стал главой правительства. Стрельцов усмирили, сделав им ряд уступок и созвав для острастки дворянское ополчение; расположения их этим Софья не приобрела. Еще более ослабили ее положение два неудачных военных похода Голицына против крымских татар. Их пришлось предпринять, вступив в коалицию Польши, Австрии (точнее, Священной Римской империи, императором которой был Леопольд Австрийский) и Венеции против Турции; за помощь со стороны России Польша отказалась от своих притязаний на Киев.
      Мать Петра просила найти ему учителя кроткого и набожного; был выбран подьячий Никита Зотов. Обучение началось 12 марта 1677 г., когда Петру еще не было пяти лет. Как и полагалось, он наизусть затвердил азбуку, Часослов, Псалтырь, Евангелия и Деяния апостолов. Впоследствии он "свободно держался на клиросе, читал и пел своим негустым баритоном не хуже любого дьячка"3. Что же касается грамоты, то Петр всю жизнь писал с ужасающими орфографическими ошибками. Несомненной заслугой Зотова является изучение Петром истории России. И дело, видимо, не ограничивалось только рассказами учителя: по словам самого Петра, он читал и русские летописи. Можно предположить, что именно тогда было заложено основание любви к отечеству, которая была характерна для Петра I.

      Парсуна цесаревича Петра Алексеевича,  конец XVII-начало XVIII века

      Петр Великий, Поль Деларош, 1838

      Петр Первый, Жан-Марк Натье, 1717

      Петр Первый на смертном одре, И. Н. Никитин, 1725

      Скульптурная голова Петра Великого, сделанная по посмертной маске
      Поселившись в Преображенском, Петр оказался предоставленным самому себе. Как и все мальчики, он любил играть в войну, а возможности были большими - у него имелись не оловянные, а живые солдатики: приставленные к нему по обычаю его сверстники. С годами игра усложнялась. В русской армии того времени были дворянская конница, стрельцы, полки "иноземного строя" (в советской историографии их стыдливо называли полками "нового строя"), а также артиллерия, служило много иноземцев. Постепенно Петр сформировал два батальона "потешных" войск, позднее развернутых в Преображенский и Семеновский полки, бомбардирскую роту, и под руководством иноземных офицеров (живших в соседней с Преображенским Немецкой слободе) стал всерьез проходить воинское обучение, начав "службу" с барабанщика.
      Иноземные офицеры учили его арифметике, геометрии, фортификации, обращению с боевыми гранатами, он выучился пускать "потешные огни" - фейерверки, что стало одной из его любимых забав. Дело было поставлено широко: в 1686 г. на прудах возле Преображенского даже строились большие лодки. В 1688 г. в с. Измайлове Петр нашел старый бот и с удивлением узнал, что есть такие корабли, которые могут ходить против ветра. Ботик и рассказы о больших морских кораблях настолько захватили его воображение, что он решил сам научиться строить большие корабли. Немедленно в Немецкой слободе нашли корабельного мастера, а когда позднее Петр побывал в Архангельске и своими глазами увидел море, заочная любовь к нему превратилась в настоящую страсть и сохранилась до конца его дней.
      Третьим большим увлечением Петра (после моря и военного дела) было изучение ремесел: ему нравилось работать руками и все делать самому. По его признанию, уже в молодости он знал 14 ремесел; больше всего он любил работать на токарном станке, плотничать при постройке кораблей. Чем объяснить стремление Петра все испытать самому, не брезгуя даже черной работой? Как справедливо замечает один из исследователей, "невозможно себе представить, чтобы его богомольный отец, "тишайший" Алексей Михайлович, освободившись от пышного царского одеяния, орудовал мастерком каменщика или молотом кузнеца"4. Огромную, если не решающую роль здесь сыграло то, что Петр был окружен не спесивыми боярами, а специалистами своего дела. Товарищами его детских игр стали работники большого царского хозяйства и их дети: конюхи, сокольники и кречетники, стадные работники, ремесленники и т. п.
      Между обычным царевичем и этими людьми стоял заслон воспитателей и ближних слуг, спальников, стольников и других придворных, его сверстников из знатнейших фамилий, которые блюли этикет и ограждали царевича от общения с простыми слугами. Между Петром и ими такого заслона не было, и любознательный мальчик видел перед собой людей, умевших и обращаться с конями и починить какую-либо вещь. Естественно, что у него появлялось желание научиться самому делать все то, что умели делать товарищи его игр. Так было, прежде всего, с военной службой: раз уж играть в солдатики, то надо самому знать все, что должен уметь солдат. Стрелять из пушки интереснее, чем маршировать, и Петр стал бомбардиром. А разве не увлекательно самому построить корабль? И в 1691 г. Петр спускает на Яузу построенную им самим яхту.
      В 1689 - 1690 гг. сложилась компания близких друзей Петра. Скоро наибольшее значение в ней приобрели Сын придворного конюха Александр Меншиков, иноземец капитан Франц Лефорт и стольник князь Ф. Ю. Ромодановский. Меншиков, годом моложе Петра, был беспредельно предан, исполнителен, понятлив и инициативен. Отдавая ему приказание, Петр был уверен, что оно будет выполнено, а если возникнут непредвиденные обстоятельства, то Меншиков будет действовать так, как действовал бы он сам. И когда они возникали, уверенность Петра оправдывалась. Швейцарский уроженец Лефорт был наемным офицером, вдвое старше Петра. Этот умный человек больше всего любил веселье, - "дебошан французский", как отозвался о нем один из современников (князь Б. И. Куракин). Лефорт сумел понять характер Петра и быстро завоевал доверие, став ему совершенно необходимым. Третьим человеком, которому Петр верил безгранично, так, что, уезжая в 1697 г. за границу, вверил ему политический сыск и фактическую власть в государстве, был Ромодановский - "собою видом, как монстра; нравом злой тиран; превеликой нежелатель добра никому; пьян по все дни" (по отзыву того же князя Куракина).
      В компанию царевича входили представители старой знати (Ф. М. Апраксин и другие), наполовину или вполне обрусевшие иностранцы (генерал П. Гордон, проживший в России три десятка лет, Я. Брюс, родившийся в ней) и русские - сослуживцы Петра по потешному войску. В компании было принято товарищеское обращение, в том числе и к царю - "бомбардиру Петру Михайлову", на чем он настаивал и за несоблюдение чего строго выговаривал. Шуточным главой компании был князь Ромодановский, имевший титул "князь-кесарь"; его "указами" Петр получал очередные чины по службе.
      Проходя службу в потешном войске, работая на верфях, веселясь в компании, Петр продолжал учиться осаде крепостей и постройке кораблей. Построив яхту на Яузе, он в том же году заложил военный корабль на Плещеевом озере. Побывав в 1693 г. в Архангельске, заказал построить большой корабль в Голландии и заложил корабль на архангельской верфи. В 1694 г. он снова поехал в Архангельск, где его ждал уже построенный корабль и куда прибыл корабль из Голландии. Осенью того же года Петр участвовал в большой военной игре в Кожухове, под Москвой. В течение трех недель происходил штурм крепости, было задействовано до 30 тыс. солдат и стрельцов, 24 человека убито и 50 ранено. Некоторые исследователи считают, что это были первые в Европе военные маневры; объективно "это так, но сам Петр впоследствии писал, что он относился к этому, как к игре.
      Кроме военного дела и судостроения, большое развитие получила еще одна игра - в "сумасброднейший, всешутейший и всепьянейший собор". В октябре 1691 г. Петр сочинил для него устав. Во главе его 1 января 1692 г. он поставил своего бывшего учителя Никиту Зотова с титулом "святейший кир Ианикита, архиепископ Пресбурхский и всея Яузы и всего Кукуя патриарх" и "князь-папа" (Пресбургом называлась крепость на Яузе, которую штурмовало потешное войско, Кукуй - ручей, протекавший по Немецкой слободе, которая по нему тоже называлась "Кукуй"), был и конклав "собора" из 12 кардиналов. Сам Петр исполнял обязанности дьякона. Первой заповедью членов "собора" было ежедневное пьянство. При приеме нового члена вместо "веруешь ли?" спрашивали: "пьешь ли?". Некоторые обряды нельзя описать, так они неприличны. "Собор" действовал от случая к случаю и непременно по праздникам, устраивая "Бахусовы пиры" и "побоища с Ивашкой Хмельницким".
      В устройстве "собора" были использованы понятия не только православной церкви (патриарх и прочие), но и католической (папа, конклав, кардиналы). Н. Н. Молчанов справедливо оценивает "собор" как злейшую пародию на всю церковную иерархию и "святотатство необыкновенное"5. Но почему Петр, конечно, веривший в бога и даже принимавший участие в службах (пел на клиросе), учинил такую игру? Историки теряются догадках. Разумеется, вполне справедливы их указания на чуть ли не поголовное пьянство не только высших иерархов, но и монахов, и рядовых священников. Известно, что в Западной Европе были организации, пародировавшие церковью учреждения6. Возможно, Петр об этом знал. Некоторые авторы видели в учреждении "собора" стремление развенчать тогдашнего патриарха. Действительно, по существовавшему обычаю, в Вербное воскресенье устраивалось торжественное шествие, в котором царь под уздцы вел ослицу, на которой восседал патриарх. Петр устраивал шествие своих "соборян", в котором "князь-папа", он же "всешутейный патриарх", ехал верхом на быке в сопровождении повозок, запряженных свиньями, медведями и козлами.
      "Собор" имел, конечно, своей целью унижение церковных иерархов, и прежде всего патриарха, унижение церкви как организации, претендовавшей на разделение власти с царем. Кроме того, это было и способом унижения боярства, представители которого либо принимались в члены "собора", либо подвергались наездам "соборян" и унижениям в своих домах. Нуждаясь в разрядке после тяжелой физической работы, воинских экзерциций, умственного напряжения, Петр избирал иногда такой вид увеселения. Грубость же форм, в которые эти игры выливались, объясняется, как отметил Н. И. Павленко, недостатками воспитания Петра, его грубыми вкусами, бьющей через край энергией7. Не следует забывать, что Петр воспитывался отнюдь не в утонченной среде и имел возможность удовлетворять любые прихоти.
      В играх, военной службе, физической работе на верфях, - буйных и непристойных увеселениях шли годы его детства и юности. Что он вынес из этих лет? Он стал солдатом, барабанщиком, артиллеристом, даже пострадал в одной из военных игр (ему опалило лицо взрывом гранаты). Он стал корабельным плотником и овладел другими ремеслами, необходимыми для строительства небольших кораблей. Он стал патриотом, убежденным сторонником западной культуры и науки, противником дедовских обычаев, мешавших перенять эти культуры и науки. Он не получил того воспитания, которое было обязательным для русских царевичей, - его воспитала среда дворовых людей, конюхов и других простолюдинов, иноземных искателей приключений, грубых наемных солдат и ремесленников, с которыми он, сам солдат, офицер, моряк и ремесленник, чувствовал себя свободно: курил табак, пил водку, так же, как они, нес солдатскую службу и так же тяжело физически работал, - словом, он был одним из них, и пользовался их уважением не только потому, что был царем, а еще и потому, что, как и они, был труженик. Так же, как они, он и развлекался: грубо, пьяно, с юношеским пылом переходя границы благоразумия и пристойности в насмешках над теми, в которых чувствовал своих недоброжелателей: над церковью, боярством, а также над обычаями, стеснявшими его.
      В 1689 г. Петру исполнилось 17 лет, и он мог претендовать уже на реальную власть. Сторонники Софьи пытались заручиться поддержкой стрельцов, чтобы предотвратить переход власти к Петру, а может быть, и убить его. В ночь с 7 на 8 августа 1689 г., получив внезапно известие о сборе стрельцов в Кремле, Петр убежал из дворца в Преображенском в ближайшую рощу в одной рубашке; ему принесли туда одежду, и он с несколькими сопровождавшими ускакал в Троице-Сергиев монастырь - под защиту его стен. По его призыву туда пришли перешедшие на его сторону солдатский и несколько стрелецких полков; Софью не поддержал никто, и она была заточена в Новодевичий монастырь. Власть перешла к сторонникам Нарышкиных, но Петр сразу не взял ее в свои руки: у него были свои намерения.
      В семейной жизни он был несчастлив. В 1689 г. мать женила его, надеясь, что он остепенится, на Евдокии Лопухиной, девушке из захудалого дворянского рода. Петр не встретил у нее понимания, не обрел в ней подругу жизни, а по молодости лет и занятости своими делами не уделил внимания ее перевоспитанию (неизвестно, удалось ли бы ему это). Он махнул рукой на жену и родившегося в 1690 г. сына Алексея и свободное время проводил в Немецкой слободе у своей любовницы Анны Монс (по некоторым данным, она была любовницей Лефорта, уступившего ее своему юному другу8; друзья Петра и в дальнейшем делились с ним своими подругами). Любовь Петра к Анне Монс, начавшаяся около 1692 г., продолжалась до начала 1703 года. Разбирая бумаги утонувшего под Шлиссельбургом саксонского посланника Кенигсека, Петр узнал об их связи и немедленно порвал с Анной.
      В 1694 г. умерла царица Наталья, и Петр взял власть в свои руки. (Его соправитель царь Иван, умерший в 1696 г., участия в государственных делах не принимал.) Он хотел поехать в Западную Европу, но Россия была связана союзническими обязательствами с коалицией, которая воевала с Турцией. Конечно, явиться перед европейскими монархами хотелось победителем. Но куда направить удар? Опыт походов Голицына указывал на опасность удара со стороны Крыма, но татары, хоть и вассалы Турции, но все же не турки. Значит, надо брать Азов: там и турки, и выход в море, и возможность устроить базу для похода против крымцев.
      В 1695 г. русская армия двинулась к Азову. Кожуховскую игру генерал Гордон насмешливо назвал "военным балетом", предостерегая против серьезного к ней отношения. Похоже, что и поход под Азов для Петра был продолжением игры. Никто не подумал о том, что турки беспрепятственно могут получать подкрепления и продовольствие морем; никто не разведал характера крепости, которую предстояло осаждать. Первый поход окончился отступлением от стен Азова. Вот это событие и следует считать концом военных игр Петра, завершившим его отрочество и юность. Он начинает мыслить и поступать как государственный деятель.
      В Воронеже еще при царе Алексее появились верфи, на которых строили речные суда. Теперь на них были заложены и большие корабли. Петр лично принимал участие в их постройке. К весне следующего 1696 года была готова целая эскадра: 2 больших корабля, 23 галеры и 4 брандера. С их помощью Азов был взят. Так было положено начало славной 300-летней истории Российского флота.
      Во время Азовских походов Петр как государственный деятель проявил себя хорошим организатором; как человек, он не падал духом при неудаче, не терял самообладания. Именно Азовские походы Петр считал началом своей военной службы.
      Теперь можно было строить базу для флота на берегу Азовского моря (Таганрог) и снаряжать посольство в Западную Европу. Но прежде всего надо было отпраздновать победу. Для московских жителей, ужасавшихся пьяным потехам Петра и его компании, празднество стало еще одним потрясением. Триумфальная арка с изображениями неизвестных голых мужиков (греческих и римских богов), поверженных врагов и с библейскими изречениями, роскошная карета "патриарха всешутейного собора" Никиты Зотова, не менее роскошная карета адмирала Лефорта, - и царь, который, вместо того, чтобы появиться в роскошном наряде в окружении пышно и красочно одетых бояр, шел в простом камзоле, неся в руке копье!
      Не считаясь с чувствами простого народа и бояр, Петр пока еще был вынужден считаться с Боярской думой. Он созвал ее 20 октября, и она утвердила его решения: поместить гарнизон в Азове, послать 20 тыс. человек для строительства Таганрога и - историческое решение - "морским судам быть!" Но где взять деньги на их постройку? Где взять морских офицеров и кораблестроителей? 4 ноября Боярская дума утвердила еще одно решение Петра: владельцы 100 и более дворов крепостных крестьян объединяются в "кумпанства", и каждое из них (по 10 тыс. дворов светских владельцев и по 8 тыс. дворов церковных землевладельцев) дает деньги на постройку одного корабля. Посадские люди (то есть купцы и ремесленники в городах) все вместе оплачивают постройку 14 кораблей. Всего таким способом предстояло за два года построить 52 военных корабля. 22 ноября Петр уже единолично приказал послать за границу для обучения морской службе и вождению кораблей 61 человека из молодых представителей боярских и дворянских родов (в том числе 23 из княжеских).
      Хотя большинство армии составляли полки "иноземного строя", стрельцы, поддержавшие в 1682 г. Софью, представляли большую силу. После взятия Азова Петр не распустил стрелецкие полки, а часть их направил на западную границу. Стрелецкий полковник Циклер вошел в сговор с окольничим Соковниным и стольником Федором Пушкиным и целью поднять мятеж против Петра, опираясь на недовольных стрельцов. 23 февраля 1697 г. заговор был раскрыт, а в начале марта заговорщики подвергнуты жестокой казни.
      Через несколько дней из Москвы в Западную Европу отправилось Великое посольство. В него входили три великих посла - Ф. Лефорт, Ф. А. Головин и П. Б. Возницын - и большая свита, около 250 человек, среди которых был "урядник Петр Михайлов" - царь. Вместе с "им ехали 35 молодых волонтеров. Официальной целью Великого посольства было укрепление союза против, Турции и Крыма. Но все это было лишь прикрытием для путешествия Петра. Склонный еще к игре, он сделал себе печать с красноречивой надписью: "Аз бо есмь в чину учимых и учащих мя требую".
      Петр учился в Бранденбурге артиллерийскому делу и получил аттестат, в котором он признавался "огнестрельным мастером". Затем он приехал в Саардам, о котором много слышал от мастеров, работавших в России. Но в Саардаме строились лишь купеческие суда, поэтому через неделю Петр перебрался в Амстердам и проработал на верфях более четырех месяцев; при нем там был заложен и при его участии построен военный корабль. Однако и Амстердам его не удовлетворил, потому что тамошние мастера не могли научить его теории кораблестроения. Он поехал (уже без посольства, только с волонтерами) в Англию и проработал там еще три месяца.
      И в Голландии и в Англии он интересовался не только кораблестроением, но буквально всем, с чем встречался: осматривал фабрики, мастерские, китобойный флот, госпитали, воспитательные дома, ботанический сад, приборы Левенгука (изобретателя микроскопа), анатомические "театры" (в одном из них поцеловал в восхищении "отлично приготовленный" (по словам С. М. Соловьева) труп ребенка, в другом, увидев на лицах спутников отвращение, заставил их кусать труп), занимался гравированием и т. п. Попутно Петр нанял на русскую службу более 900 специалистов, от вице-адмиралов до корабельного повара. Из Англии он вернулся в Амстердам и оттуда поехал с посольством в Вену, где встретился с цесарем. Там Петр получил известие о восстании стрельцов и, отменив поездку в Венецию, вернулся в Россию.
      Какие впечатления вынес Петр из первого путешествия в Западную Европу? Чтобы ответить на этот вопрос, необходимо представить себе разницу в экономическом и культурном уровне России и передовых стран Западной Европы, в которых он побывал. Эта разница была очень значительна, и если с западноевропейской культурой Петр хотя бы отчасти был знаком по московской Немецкой слободе - отчасти потому, что в слободе жили все-таки иноземцы низших и средних слоев ("отбросы" западного мира, по словам В. О. Ключевского), - то экономическое развитие Западной Европы было для него открытием. В Голландии строились одновременно сотни кораблей (только в Амстердаме имелось несколько десятков верфей), во многих городах работали парусные, канатные, бумажные, стекольные, текстильные, красильные, кирпичные, лесопильные мануфактуры, производились навигационные приборы, в стране имелись тысячи мастерских. В Англии уже в начале столетия в больших количествах добывали уголь и железную руду, более тысячи печей плавили железо, много было текстильных, мыловаренных и других мануфактур, в том числе крупных, имевших по нескольку тысяч рабочих.
      Как писал с присущей ему образностью В. О. Ключевский, "возвращаясь в Россию, Петр должен был представлять себе Европу в виде шумной и дымной мастерской с машинами, кораблями, верфями, фабриками, заводами"9. Но, кроме того, в обеих странах широко было развито книгопечатание (в Англии в первой половине столетия вышло в свет около 40 агрономических трактатов), выходили труды по философии и политической экономии таких классиков, как Гоббс, Спиноза, Петти, таких писателей, как Мильтон. Выходили газеты, работали театры10. Несомненно, Петр был осведомлен и об экономическом развитии Франции, в частности, о результатах деятельности Кольбера, который поощрял торговлю, создание крупных мануфактур, снабжавших армию, при котором был создан большой флот.
      А что было тогда в России? Несколько железоделательных заводов около Тулы, Каширы, близ Москвы и Воронежа; несколько соляных, кожевенных, стекольных, писчебумажных мануфактур, медеплавильный завод. Не тысячи и не сотни, а единицы мануфактур. Армии, по существу, не было: только несколько солдатских полков, стрельцы и дворянская конница с плохим вооружением; между войнами армию распускали по домам; флот отсутствовал. Школ мало, при церквах, учат только грамоте. Университетов нет. Ученых нет. Врачей нет. Одна аптека (царская) на всю страну. Газет нет. Одна типография, печатающая в основном церковные книги. Купцы и ремесленники в городах отданы во власть воевод, разоряющих их поборами. Западноевропейская культура проникает в высшие слои боярства и дворянства, но только понемногу, преодолевая сильное сопротивление; О культурном уровне Петра и его спутников свидетельствует такой факт; после их отъезда из Англии владелец дома, в котором они жили, составил опись повреждений, оставленных ими. Ключевский пишет: "Ужас охватывает, когда читаешь эту опись, едва ли преувеличенную. Полы и стены были заплеваны, запачканы следами веселья, мебель поломана, занавески оборваны, картины на стенах порваны, так как служили мишенью для стрельбы, газоны в саду так затоптаны, словно там маршировал целый полк в железных сапогах"11.
      В ходе поездки за границу Петр собственными глазами увидел, насколько Россия отстала в экономическом и культурном развитии от передовых стран Западной Европы. Он понял связь между развитием торговли, промышленности и культуры, между ними и международным положением государства (его безопасностью), значение армии и флота, образования и науки, причем последнее - на личном примере: "Навсегда остался бы я только плотником, - говорил он, - если бы не поучился у англичан"12. Но, видимо, главным было то, что он осознал грозящую России опасность попасть в экономическую зависимость от передовых стран, превратиться в колонию или даже быть завоеванной соседями, и свою личную ответственность за судьбу страны. И он не только осознал это, но и принял твердое решение действовать, и безотлагательно и решительно, не останавливаясь ни перед чем.
      Вернулся он раньше времени из-за мятежа стрельцов на западной границе, куда из-под Азова были направлены четыре московских стрелецких полка. Ходоки из стрельцов предварительно побывали в столице. Этим воспользовались сторонники Софьи и стали призывать стрельцов к Москве. Те двинулись на столицу, но на р. Истре были разбиты солдатами Шеина и Гордона. Петр в это время уже мчался на родину. Шеин и Ромодановский поверхностно провели следствие, и по приезде Петр возобновил розыск, который вскрыл связи стрельцов с Софьей. Петр сам допрашивал их и присутствовал при невероятно жестоких пытках стрельцов, а когда основной розыск закончился, сам наравне с палачами рубил головы приговоренным и заставил это делать своих ближайших соратников. Всего было казнено свыше тысячи стрельцов; некоторые были повешены на стенах Новодевичьего монастыря перед окнами Софьи, постриженной в монахини. Полки московских стрельцов были расформированы, стрельцы с семьями разосланы по разным городам, где их приписали к посадам в качестве ремесленников и торговцев (но стрельцы в гарнизонах других городов существовали до 1713 г., когда были включены в солдатские полки).
      Вернувшись из-за границы, Петр сразу же приступил к реформам, начав с преобразований в быту указами о бритье бород и ношении платья европейского образца (крестьяне и посадские люди, хотевшие сохранить бороды, должны были платить специальный налог). Было введено новое летосчисление и начало года с 1 января. Посадские люди вышли из ведения грабивших их воевод: в городах учреждались органы посадского самоуправления - земские избы, подчиненные московской Ратуше, им был передан сбор налогов.
      Одновременно Петр заканчивал начатые за границей переговоры о союзе против Швеции. В 1697 г. после смерти польского короля Яна Собеского Россия и Австрия добились избрания на польский престол саксонского курфюрста Августа II. В 1699 г., в ожидании скорой смерти испанского короля и войны между Австрией и Францией (сыновья австрийского императора и французского короля были племянники испанского короля и оба претендовали на его престол) Австрия, Польша и Венеция, союзники России против Турции, заключили с нею мир. Петр оказался перед выбором: либо продолжать войну с Турцией один на один, либо, используя благоприятную ситуацию в Европе, когда Австрия и Франция, а также Англия и Голландия окажутся связанными борьбой за "испанское наследство", найти союзников и начать войну со Швецией за возвращение выхода к Балтийскому морю. Последнее было гораздо важнее для России: побережье Черного моря намного дальше от центральных областей России и сообщение с ним находилось под угрозой со стороны крымских татар; выход из Черного моря - через Босфор - был заперт Турцией; по этому морю пролегал более далекий и более опасный путь к передовым странам.
      Взвесив все это, Петр решился на войну со Швецией. В том же, 1699 г. он заключил союзные договоры против Швеции с Саксонией и Данией, послал в Стамбул посольство на построенном в Воронеже 46-пушечном морском корабле "Крепость" (что произвело надлежащий эффект) и 8 августа 1700 г. заключил с Турцией мир, по которому она признала потерю Азова.
      После расформирования стрелецких полков Петр фактически остался без войска: два полка бывших потешных, несколько полков "иноземного строя", давно распущенные по домам, дворянское ополчение - вот и все, чем он располагал. В ноябре 1699 г. Петр объявил набор "вольных людей" в солдаты и сбор "даточных людей" с определенного количества крестьянских дворов. К весне 1700 г. было сформировано 9 полков - около 32 тыс. человек. Их наскоро обучили нанятые Петром иноземные офицеры. Было собрано также дворянское ополчение и 3,5 тыс. казаков. 9 августа армия выступила под Нарву, куда пришла 23 сентября. Началась осада.
      16 ноября Петр получил сообщение о подходе Карла XII, на рассвете 19-го уехал в Новгород, а 20-го в середине дня шведы атаковали русские позиции. К вечеру дворянская конница бежала на другой берег Нарвы, командовавший армией наемник герцог де Круа, почти все иноземные офицеры и часть русских сдались в плен, и только Преображенский и Семеновский полки и дивизия Головина еще были в состоянии защищаться. Их командиры вступили в переговоры с Карлом XII. В результате эти части ушли от Нарвы с личным оружием и знаменами; почти треть армии, около 80 офицеров, среди них 10 генералов, 135 пушек были потеряны13. Вероятно, поражение не явилось для Петра неожиданностью. Впоследствии он признал, что "все то дело яко младенческое играние было"14. Но, как и после первого азовского похода, снова ярко проявилась одна из черт его характера - не падать духом при неудачах.
      Почему же Петр накануне сражения уехал из армии? Впоследствии в отредактированной им "Гистории Свейской войны" он объяснил это необходимостью поторопить идущие к Нарве остальные полки русской армии и "особливо, чтоб иметь свидание с королем польским". Однако это объяснение звучит неубедительно. В то же время Петра нельзя упрекнуть в личной трусости: он доказал это в последующих сражениях, например, участием в Полтавской битве, где лично вел солдат в атаку и чуть не погиб (пуля пробила его шляпу). Можно предположить, что решающей причиной отъезда Петра было сознание своей полной бесполезности в сражении из-за отсутствия у него опыта руководства боем. В то же время его присутствие могло бы стеснить приглашенного командовать герцога де Круа, на опыт которого, казалось, можно было положиться (в дальнейшем Петр никогда полностью на иностранцев-командующих не надеялся). Но признаться в этом он, учивший в своих указах подданных, как поступать во всех случаях жизни, конечно, ни тогда, ни позднее не мог.
      После Нарвы Карл XII оказался перед выбором: либо идти в глубь России, имея за спиной саксонскую армию, гораздо более боеспособную, чем русская, либо идти против Августа П. Шведский король выбрал второе и "увяз" в Польше. Только в 1706 г. он смог принудить Августа II к миру и выходу из союза с Россией. А Петр в это время действовал с удивительной энергией. Он полностью использовал передышку, предоставленную ему шведами. Как пишет Ключевский, "предоставляя действовать во фронте своим генералам и адмиралам, Петр... набирал рекрутов, составлял планы военных движений, строил корабли и военные заводы, заготовлял амуницию, провиант и боевые снаряды, все запасал, всех ободрял, понукал, бранился, дрался, вешал, скакал с одного конца государства в другой, был чем-то вроде генерал-фельдцейхмейстера, генерал-провиантмейстера и корабельного обер-мастера"15. При этом он еще находил время проводить реформы.
      Результаты этой деятельности сказались очень быстро: с конца 1701 г. русская армия стала по частям бить шведскую. В 1702 г. Петр штурмом овладел Орешком (переименовав его в Шлиссельбург); в 1703 г. в устье Невы заложил Санкт-Петербург; были также взяты Ям, Копорье и Мариенбург; в 1704 г. штурмом была взята Нарва; в 1705 г. жестоко подавлено восстание в Астрахани, а в 1707 - 1708 гг. - восстание К. И. Булавина; в 1708 г. Петр разбил шведов у с. Доброго, затем корпус Левенгаупта у дер. Лесной, а 27 июня 1709 г. - армию Карла XII у Полтавы.
      Полтавская победа стала поворотным пунктом в истории России. По справедливой оценке В. Г. Белинского, "это была битва за существование целого народа, за будущность целого государства"16. После Полтавской победы международное значение России резко повысилось. Саксония и Дания возобновили с ней союз. К нему примкнула и Пруссия, обязавшаяся не пропускать через свою территорию шведские войска, а в 1714 г. вступившая в войну с Швецией (но военных действий она почти не вела). В 1710 г. с Россией заключил союз Ганновер, курфюрст которого в скором времени стал английским королем. Женой сына Петра Алексея стала принцесса Вольфенбюттельская, сестра жены императора Леопольда.
      В 1710 г. русские войска заняли Выборг, Кексгольм (древний русский город Корелу), Ригу и Ревель. Петр сохранил прибалтийско-немецкому дворянству его привилегии, а оно признало присоединение Эстляндии и Лифляндии к России. Этому способствовало и то, что местные дворянство и буржуазия получили крупные выгоды от транзитной торговли России с Западной Европой. Кроме того, помещики заняли выгодные должности, которые раньше занимали шведы.
      Турецкое правительство, опасаясь дальнейшего усиления России, осенью 1710 г. объявило ей войну. Расчеты Петра на помощь угнетенных Турцией княжеств Молдавии и Валахии не оправдались, на берегу Прута русская армия была окружена. Хотя атаки турок были отбиты, Петр решил не рисковать армией и вступил в переговоры. По мирному договору России пришлось вернуть Турции Азов и срыть укрепления Таганрога, то есть потерять выход в Азовское море. Петр трезво оценил ситуацию: "Сие дело есть хотя и не без печали, что лишиться тех мест, где столько труда и убытков положено, однакож чаю сим лишением другой стороне великое укрепление, которая несравнительно прибылью нам есть"17. Мир развязал руки для войны со Швецией.
      Карл XII, несмотря на свое тяжелое положение, на мирные переговоры не соглашался. В 1712 - 1714 гг. русские войска воевали в Финляндии и северной Германии. Вступил в действие и построенный Петром Балтийский флот: 27 июля 1714 г. были захвачены 10 шведских кораблей у мыса Гангут. К 1716 г. соединенными усилиями русских, саксонцев и датчан северная Германия была очищена от шведских войск, а русская армия и флот изгнали их из Финляндии. В 1718 г. начались переговоры с Швецией о мире. Однако в конце 1718 г. Карл XII был убит при осаде крепости в Норвегии (принадлежавшей Дании), и переговоры были прерваны. В 1719 г. русский флот одержал новые победы над шведским у островов Эзель и Гренгам. Русские корабли действовали уже у берегов Швеции, высаживая там десанты.
      Ведение войны требовало солдат, вооружения, амуниции, денег. Поэтому одновременно с военными действиями Петр вводил новые налоги и проводил реформы. Всего в 1700 - 1720 гг. им самим и учрежденным в 1711 г. высшим правительственным органом, Сенатом, было издано более 1700 законодательных актов; большинство их относилось к наиболее важным сторонам жизни страны. Строились фабрики и заводы, верфи и корабли, каналы и города. Столицей был объявлен построенный в устье Невы Санкт-Петербург, куда принудительно переселили знать и купцов. На все эти стройки были мобилизованы десятки тысяч людей, многие из них там погибли. Тысячи людей бежали от налогов, из армии, со строек, их ловили и жестоко наказывали.
      Были казнены оппозиционеры, группировавшиеся вокруг сына Петра, Алексея; самого Алексея, бежавшего за границу, по приказу царя уговорили вернуться, после чего Петр нарушил свое обещание простить его, велел жестоко пытать в своем присутствии и утвердил смертный приговор, вынесенный судилищем, составленным из высших чиновников; царевич скончался от пыток (по другой версии - был убит) в каземате Петропавловской крепости.
      В 1703 г. Петр сошелся с взятой в плен после штурма Мариенбурга лифляндкой Мартой, любовницей фельдмаршала Б. П. Шереметева, который уступил ее Меншикову, а последний - Петру. Марта, получившая при крещении имя Екатерины Алексеевны, завладела сердцем Петра и стала ему необходимой. У них родилось 11 детей, но выжили только дочери Анна (была выдана замуж за герцога Голштинского; ее сын, внук Петра, стал императором Петром III) и Елизавета, в 1741 г. захватившая при помощи гвардии престол. В 1711 г. перед Прутским походом, Петр объявил Екатерину своей женой, а в 1712 г. обвенчался с нею.
      30 августа 1721 г. с Швецией был заключен Ништадтский мирный договор, по которому Россия получила побережье Балтийского моря от Выборга до Риги: часть Карелии, Ингрию, Эстляндию и Лифляндию с островами Эзель, Даго и Мен, но возвращала Швеции Финляндию, уплачивала около 1,5 млн. руб. и разрешала шведам закупать и беспошлинно вывозить на 50 тыс. руб. хлеба из Прибалтики. Петр считал Северную войну затянувшейся тяжелой школой. "Все ученики науки в семь лет оканчивают обыкновенно, - писал он, - но наша школа троекратное время была (21 год), однакож, слава богу, так хорошо окончилась, как лучше быть невозможно"18. Победа в Северной войне, создание регулярной русской армии и флота, их боевой опыт сделали Россию одной из сильнейших держав в Европе. Как писал А. С. Пушкин, "Россия вошла в Европу, как спущенный корабль, при стуке топора и громе пушек"19. Сенат поднес Петру титулы Великого, Отца Отечества и императора всероссийского.
      Московия, которая в глазах Западной Европы была варварской державой на уровне крымской и ногайской "Татарии", превратилась в Российскую империю, став в международных отношениях на уровень Священной Римской империи (глава которой считался выше королей), Англии, Франции, Голландии и Испании. Характерно, что в 1670 г. один из самых передовых ученых Европы, Г. В. Лейбниц, полагал, что будущее России - это превращение ее в колонию Швеции20. А чем она стала в результате деятельности Петра, прекрасно выразил французский представитель в России Кампредон, писавший после окончания Северной войны: "При малейшей демонстрации его флота, при первом движении его войск ни шведская, ни датская, ни прусская, ни польская корона не осмелятся ни сделать враждебного ему движения, ни шевельнуть с места свои войска, как о том бывала речь при прежних обстоятельствах"21.
      После Полтавской победы Петр смог перейти к имперской политике, цель которой была расширить и упрочить влияние России в соседних и отдаленных землях. Продолжением этой политики являлся Персидский поход 1722 - 1723 гг., когда русская армия заняла Дербент, Баку, Решт и Иран согласился на их передачу России за помощь шаху против афганских повстанцев. В 1724 г. Петр договорился с Турцией о взаимном признании завоеванных иранских владений и предписал произвести разведку путей в Закавказье, которые удобны "для действ воинских". Он искал также пути в Среднюю Азию, думал об Индии, готовил экспедицию на Мадагаскар22.
      С новой силой Петр взялся за продолжение реформ: в 1720 - 1725 гг. было издано около 1200 законодательных актов, почти столько же, сколько за предыдущее десятилетие. Был создан новый государственный аппарат, закрепощены новые группы населения, введен новый налог - подушная подать. Петр указал готовить геодезистов и начал картографировать территорию страны, послать экспедицию В. Беринга для проверки, соединена ли Азия с Америкой (открытие в 1648 г. С. Дежневым пролива между ними к тому времени было забыто); основал Академию наук, пригласил в нее выдающихся иностранных ученых; открыл для посещения Кунсткамеру и библиотеку при ней.
      После смерти последнего сына от брака с Екатериной Петр в 1722 г. специальным указом установил, что император сам назначает себе преемника. Видимо, он не хотел, чтобы престол перешел к его внуку Петру, сыну Алексея. В 1723 г. он провозгласил Екатерину императрицей, а в следующем, 1724 г. торжественно короновал ее. Это был последний год его жизни, и он оказался очень тяжелым. Меншиков, ближайший друг и помощник царя, "брат", "дитя сердца", как Петр часто называл его, опять проворовался и на этот раз очень крупно; проворовался и ряд других ближайших сотрудников царя.
      Екатерина, которую он, видимо, прочил в преемницы (иначе зачем было ее короновать?), оказалась замешанной в любовной интриге с камергером ее двора Видимом Монсом, младшим братом Анны Монс. Для Петра это было, конечно, сильным потрясением: сам не хранивший верности в браке, он не мог допустить и мысли о неверности жены, да еще только что коронованной. Монс был казнен якобы за взяточничество в ноябре 1724 г.; имя Екатерины при этом не упоминалось. В это время Петр был уже тяжело болен, и 28 января 1725 г. скончался в тяжких мучениях от уремии, не успев назначить своего преемника (или преемницу)23. Появившиеся в печати позднее его "завещания" - фальшивки24.
      Петр был, конечно, незаурядный человек. Как правильно указывает один из его новейших биографов, "в одно и то же время он был вспыльчивым и хладнокровным, расточительным и бережливым до скупости, жестоким и милосердным, требовательным и снисходительным, грубым и нежным, расчетливым и опрометчивым", но "при всей пестроте черт характера Петра он был удивительно цельной натурой. Идея служения государству, в которую глубоко уверовал царь и которой он подчинил свою деятельность, была сутью его жизни"25. Эта идея служения государству в сочетании с темпераментом и воспитанием Петра многое объясняет в его поведении.
      Современники оставили ряд портретов Петра в разные годы его жизни. Вот одно из, пожалуй, наиболее полных описаний его внешности: "Царь Петр Алексеевич был высокого роста, скорее худощавый, чем полный; волосы у него были густые, короткие, темно-каштанового цвета; глаза большие, черные, с длинными ресницами; рот хорошей формы, но нижняя губа немного испорченная; выражение Лица прекрасное, с первого взгляда внушающее уважение. При его большом росте ноги показались мне очень тонкими; голова у него часто конвульсивно дергалась вправо"26. Петр был на голову выше окружавших его (2 м 4 см. - Я. В.), обладал огромной физической силой. Здоровье у него от природы было отменное, но неумеренное пьянство и беспорядочный образ жизни подорвали его, и в разгар Северной войны он начал часто болеть, лечился на водах, возил с собой аптечку27.
      Отличительными чертами его характера были трудолюбие, удивительная работоспособность, любознательность, целеустремленность, абсолютная неприхотливость в личной жизни. Петр вел жизнь солдата и рабочего: служил в армии, постепенно, по мере приобретения опыта повышаясь в сухопутных и морских офицерских чинах, работал как корабельный мастер и получал соответствующее жалованье, которое и тратил на свои личные нужды. Жил он в простых домах, не любил парадных помещений, в предоставлявшихся ему в иностранных столицах резиденциях выбирал самые скромные комнаты, предназначавшиеся для слуг. Приемы обычно проводил во дворцах своих ближайших помощников (Меншикова и других), от которых требовал, чтобы они жили на широкую ногу. Меню Петра было сытным, но простым. Спал он мало, вставал рано, в пятом часу утра, в шесть часов отправлялся по делам - на стройки, верфи, в Сенат, Адмиралтейство. Он любил физическую работу и гордился мозолями на руках. В час дня обедал (иногда и раньше), ел щи, каши, жареное мясо с соусом и пряностями, солеными огурцами, солонину, ветчину. Не любил рыбу и сладкие блюда. Перед обедом пил водку, во второй половине дня мог выпить пива и вина. Любил фрукты и черный хлеб.
      После обеда отдыхал часа два, затем работал в своем кабинете: читал донесения, писал и редактировал указы и инструкции. Вечера проводил либо в гостях, либо в своей токарной мастерской - вытачивал что-нибудь из дерева или кости: Это было его любимым занятием, за которым он отдыхал. Определенные дни и часы отводились для заседаний в Сенате, редактирования "История Северной войны", составлявшейся по его указанию, дипломатических дел. Уходил к себе он обычно около 9 часов вечера. Петр обладал удивительной способностью одновременно заниматься совершенно разными делами, мысль его продолжала работать и во время пирушек и забав28.
      Прохождение службы, начиная с нижних чинов, пренебрежение личными удобствами, высокую ответственность за порученное дело Петр требовал от всех служивших, кто бы они ни были и где бы ни служили, и своим отношением к службе показывал личный пример. Вероятно, в детстве он научился подчиняться старшим по чину в игре, потом стал сознательно продолжать эту линию поведения уже для того, чтобы подавать личный пример. Очередные военные чины он требовал присваивать себе за заслуги, получая их от "князя-кесаря" Ромодановского. Это, конечно, тоже была игра, но велась она вполне серьезно.
      По воспитанию Петр был солдат, матрос и корабельный плотник, но уж никак не утонченный аристократ. "Наряду со всеми выдающимися качествами, которыми его одарила природа, - писала встретившаяся с 25-летним Петром во время его первой заграничной поездки мать жены курфюрста Бранденбургского, - следовало бы пожелать, чтобы его вкусы были менее грубы"29. Грубость нравов эпохи и лично Петра сказывалась в том, что любой праздник сопровождался диким пьянством. Современники с содроганием пишут о том, что у дверей пиршественной залы ставился караул, солдаты-преображенцы разносили ушаты с водкой и по настоянию царя гости упивались до потери сознания. Сам Петр тоже пил много, но у него был мощный организм, и наутро, когда гости не в силах были подняться, царь как ни в чем не бывало отправлялся на работу.
      Петр был жесток от природы. Конечно, в то время жестокость была узаконенной: следствие проводилось обязательно с пытками, пытали даже и того, кто сразу признавался, чтобы установить, не скрыл ли чего-нибудь. Петр был беспощаден к тем, кто сопротивлялся преобразованиям. Он приказал пытать своего сына Алексея, лично при этом присутствовал и на следующий день после его смерти от пыток праздновал годовщину одной из своих побед! И после этого некоторые историки считают, что Петр был добрым человеком... Любовника своей первой жены, давно постриженной в монахини, после жестоких пыток Петр велел посадить на кол, а чтобы он подольше мучился, одеть его в шубу (казнь совершалась зимой). Когда во время одного из наводнений в Петербурге несчастные жители спасались от воды, залезая на деревья, у Петра это зрелище вызвало смех. Его указы переполнены угрозами жестоких наказаний, а то и смерти за их невыполнение. В числе наказаний было и такое, как запрещение дворянским недорослям жениться, пока не выучатся арифметике и геометрии30.
      Петр не привык считаться ни с кем. Будучи второй раз в Голландии и приехав в 1717 г. во Францию, он обратил на себя внимание своим бесцеремонным поведением, например, отправляясь по делам, он не ждал своего экипажа, а останавливал первую же карету, высаживал седоков и садился сам.
      Помощников Петр выбирал из своего окружения и из тех, кто отличался сообразительностью, расторопностью и исполнительностью. Из представителей знатных родов ближайшими были, кроме Ромодановского, Ф. А. Головин, Ф. М. и П. М. Апраксины, Н. И. Репнин, П. А. Толстой, из незнатных П. П. Шафиров, П. И. Ягужинский и др. Первое место среди них занимал Меншиков, которому Петр верил больше всех и которого ценил выше всех за инициативу, энергию и стремление брать на себя ответственность. Но казнокрадство Меншикова порой выходило из ряда вон даже в то время, когда казнокрадами и взяточниками были практически все, и к концу жизни царь охладел к нему.
      Обладая великолепной памятью и удивительной работоспособностью, Петр вникал во все мелочи. Отношение к военному делу, где непредусмотренное, на первый взгляд незначительное, обстоятельство могло иметь роковые последствия, он перенес и на гражданские дела. Каждый шаг жителя регламентировался. Наряду с важными, издавались указы о том, чтобы потолки были оштукатурены, о порядке установки надгробных камней и т. п. Это стремление царя лично решать все вопросы нередко сковывало инициативу подчиненных. За промахи и упущения по службе Петр "учил" их своей дубинкой, за чрезмерное же казнокрадство и взяточничество сурово наказывал (вплоть до смертной казни) даже ближайших помощников. Но исправить их в этом отношении он так и не смог. Предписывая какое-либо, нововведение, Петр в указах давал объяснения, зачем оно нужно, какая от него будет польза. Иногда он не стеснялся в выражениях. Так, он потребовал подписывать решения "конзилии министров" (заменившей Боярскую думу), "ибо сим всякого дурость явлена будет"31.
      Отношение Петра к женщинам очень точно выразил один из современников, который сообщил, что "любил его величество женский пол", и привел высказывание царя, что "забывать службу ради женщины непростительно"32. Вступив в брак с Екатериной, Петр вовсе не считал себя обязанным хранить супружескую верность и имел многочисленных любовниц. Екатерина не только не протестовала, но даже сама поставляла ему "метресишек" (очевидно, тех, в которых не видела соперниц). Однако когда она сама изменила мужу, ее спасло только то, что в своем неведении Петр только что короновал ее: предать огласке это обстоятельство значило стать посмешищем Европы.
      Характерно, что себе в жены он выбрал именно Екатерину - бывшую "портомою", женщину низкого социального происхождения. В его глазах "порода" ничего не значила. Екатерина, с необычайной проницательностью понявшая его сложный, противоречивый характер и владевшую им идею служения государству, сумела приноровиться к нему. Он поверил в ее преданность ему и его делу, - и тяжело пережил ее неверность.
      При всех недостатках, у Петра было (по справедливому высказыванию одной современницы) "много достоинств и бесконечно много природного ума"33. Главным же для него была служба своей стране, "общему благу", как он его понимал, т. е. сохранению государственного строя и его усовершенствованию. Во имя этого он не жалел своей жизни. Ради этого он и осуществлял свои преобразования. Какое же влияние оказали они на Россию?
      Преобразования в области военного дела и обороны страны.
      Петр прекратил отдельные наборы "даточных людей" в ежегодные рекрутские наборы и создал постоянную обученную армию, в которой солдаты служили пожизненно. Был создан флот, специальные школы для подготовки офицеров и унтер-офицеров, типографии для печатания переводов специальной литературы. Из потешных были сформированы гвардейские полки. Петр разработал Воинский и Морской уставы, ввел ордена и медали. Созданные им армия и флот разбили шведскую армию, одну из лучших в Европе.
      При Петре Россия вошла в ряд сильнейших держав Европы. Его стараниями русская дипломатия поднялась до уровня западноевропейской, в европейских столицах появились российские посольства. При нем Россия начала вести имперскую политику. Петр был талантливым полководцем и флотоводцем, одним из основоположников русского военного искусства34. Он был также выдающимся дипломатом, правильно определившим главное направление российской внешней политики и успешно его реализовавшим. В дипломатической деятельности Петр проявил способности к бесконечному терпению, гибкости, уступкам, компромиссам. В 1648 г. в Вестфальском мирном договоре в списке европейских монархов "великий князь Московский" занимал предпоследнее место, перед князем Трансильвании. К концу царствования Петра Россия стала одной из великих держав Европы35.
      Преобразования в области промышленности.
      Будучи в Европе, а может быть, и раньше, Петр осознал необходимость развития промышленности, в первую очередь для вооружения и снабжения армии и флота. Вернувшись из-за границы, он немедленно начал действовать. Характерной особенностью России стала решающая роль государства. Мануфактуры, казенные и частные, имелись в стране и до Петра, но его вмешательство резко ускорило процесс их создания. За первые пять лет было построено 11 металлургических заводов, обеспечивших потребности в железе, а постройка и расширение существовавших оружейных заводов к 1712 г. обеспечили армию оружием. Были построены и расширены текстильные, полотняные, канатные, кожевенные, бумажные, суконные, пуговичные, шляпные, стекольные и другие мануфактуры, заведены овчарные и конские заводы и т. п. К концу царствования Петра в России было около 200 мануфактур (из них половина частных), т. е. раз в десять больше, чем было до него. Именно при нем возник промышленный район на Урале.
      Петр направил развитие промышленности по тому же пути, по которому она развивалась до него, т. е. по пути сохранения и расширения крепостнической мануфактуры. Поскольку его социальная политика преследовала цель закрепостить ранее свободные группы населения ("гулящих людей", "разных чинов людей" и других), и это сузило резерв наемного труда, он вынужден был разрешить покупку крестьян для работы на мануфактурах, что привело к образованию новой группы крепостных крестьян, получивших название "посессионных". Кроме того, крепостной характер мануфактурного производства сочетался с государственным регулированием всего процесса развития промышленности, начиная от размещения предприятий до определения номенклатуры изделий36.
      Преобразования в области торговли.
      Как и в промышленности, главное внимание было уделено Петром развитию государственной торговли: были введены государственные монополии на продажу соли и табака, на продажу на внешнем рынке кож, пеньки, льна, хлеба, поташа, икры и многих других товаров. Часть товаров купцы были обязаны продавать государству. Были сохранены внутренние таможни. Купцы, правда, были выведены из-под власти воевод: были учреждены органы их самоуправления и суда - магистраты, подчиненные Главному магистрату, но члены его назначались царем, и это был один из "государственных органов центрального управления.
      Купцов и ремесленников принуждали нести службу по сбору налогов, образовывать торговые и промышленные компании, их насильственно переселяли из одних городов в другие, указывали, в какие порты, какие товары им везти для продажи, по каким ценам продавать государству. Ремесленное производство в городах было стеснено введением цехов. В 1721 г. в регламенте Главного магистрата отмечалось, что "купецкие и ремесленные тяглые люди во всех городах... едва не все разорены". Как считают современные исследователи, результатом преобразований в области торговли были "обеднение и упадок некогда богатейших купеческих фирм, разорение городов, бегство их жителей"37.
      Преобразования в области податного обложения.
      Война требовала денег, и почти весь период, пока она продолжалась, Петр искал способы увеличить поступления в казну. Он стал чеканить медные деньги вместо серебряных; вводить новые налоги; снова произвел подворную перепись (в 1710 г.), которая показала уменьшение числа податных дворов; попытался расширить состав податного населения за счет "разных чинов людей"; начал проводить новую подворную перепись (в 1715 г.), но она также показала уменьшение числа дворов; наконец, после обсуждения ряда проектов Петр указал провести подушную перепись всего мужского населения и ввести подушную подать, которая заменила большую часть налогов.
      При проведении подушной переписи и ее I ревизии многочисленные группы крепостных, лично свободных и даже неподатные помещики-однодворцы, не имевшие крепостных, были включены либо в состав крепостных, либо в новое сословие государственных крестьян. Расширение состава крепостного и вообще податного населения значительно увеличило численность плательщиков подушной подати. Величина ее была определена путем деления суммы, необходимой для содержания армии и флота, и других расходов на число плательщиков.
      За время царствования Петра (точнее, за 1680 - 1724 гг.) сумма налогов выросла в 2,7 раза, при этом сумма прямых налогов - в 3,7 раза. Подушная подать в 1727 г. оказалась больше, чем подворная в 1724 г., на 28,6%, а вместе с экстраординарными налогами - на 64,3%. С введением подушной подати налоги на душу населения возросли в среднем в 3 раза38. Непрерывный рост налогов и повинностей, жестокое подавление волнений, массовое бегство крестьян - все это привело к их разорению.
      Преобразования в области государственного управления.
      Вначале они вызывались необходимостью упорядочить и усовершенствовать аппарат взимания налогов, затем добавилась и вторая причина - обеспечение выполнения подданными своих обязанностей, как их понимал Петр. Историки высказывают предположение, что на его понимание сущности государства оказали влияние западноевропейские мыслители, а также традиционное отношение царей к стране как к своей вотчине39. Петр отступил от этой традиции в том, что считал себя обязанным служить государству наравне с другими подданными. В то же время подданные, служа государству, служили самодержцу: военную и гражданскую присяги они приносили царю, а не отечеству.
      Петр преобразовал, а точнее, создал заново, весь государственный аппарат, использовав в качестве образца шведские учреждения, но приспособив их к особенностям России. В основе лежала мысль, что каждое из четырех главных сословий должно выполнять свои обязанности: крестьяне - возделывать землю, торговцы и ремесленники - производить товары и торговать, духовенство - наставлять население хранить верность монарху, дворяне - нести военную и гражданскую службу. Военная служба была отделена от гражданской, а так как дворяне были обязаны, все без исключения, проходить военную службу и затем уже посылались на гражданскую, то созданный Петром аппарат был прежде всего военно-бюрократическим.
      Высшим органом управления стал Сенат, заменявший царя в его отлучках из столицы. Отраслями управления ведали коллегии, в которых дела решались голосованием. Военные дела находились в компетенции Военной и Адмиралтейской коллегий, иностранные - Коллегии иностранных дел; промышленность - Берг-коллегии и Мануфактур-коллегии; торговля - Коммерц-коллегии; финансы - Камер-коллегии, Штатc-коллегии и Ревизион-коллегии; судебные чиновники - Юстиц-коллегии; помещичье землевладение - Вотчинной коллегии. Для управления и суда купцов и ремесленников был учрежден Главный магистрат; для управления церковными делами - Синод (патриаршество было упразднено). Вскоре была создана еще Малороссийская коллегия, управлявшая Украиной. Обязанности чиновников и военных были определены регламентами.
      Страна была разделена на губернии, провинции и дистрикты (после Петра последние были упразднены и восстановлено деление на уезды) с соответствующими местными учреждениями. В 1724 г. страна была разделена еще на военные дистрикты, в каждом из которых размещался на постой полк, собиравший подати на свое содержание (после Петра это также было отменено). Для надзора за работой учреждений были введены прокуратура и фискалы; доносы были вменены в обязанность, за недонесение строго карали. Передвижение крестьян было ограничено паспортным режимом (он был и до Петра, но при нем расширен и ужесточен). В гражданской службе, как и в армии, была установлена четкая иерархия чинов (рангов), открывающая офицерам и чиновникам-недворянам путь в дворянское сословие. В городах была заведена полиция, которая характеризовалась в регламенте Главного магистрата как "душа гражданства и всех добрых порядков"40.
      Таким образом, созданное Петром государство было не только бюрократическим, но и полицейским. Его учреждения существовали долго: губернское деление - до 1924 - 1929 гг., Синод - до 1918 г., Сенат и Табель о рангах - до 1917 г., подушная подать - до 1887 г., коллегии - до 1802 года.
      Преобразования социального строя.
      Петр не только оставил в неприкосновенности социальный строй, но существенно укрепил его. Основные классы общества были консолидированы путем слияния отдельных мелких сословных групп, переход из одной группы в другую был стеснен подушным учетом и жестокими правилами.
      Крестьянство было разделено на две группы: крепостных и государственных. К крепостным были причислены холопы; крепостное право было ужесточено, крепостные фактически превратились в рабов.
      Посадские люди были разделены на купцов и ремесленников. Купцы были распределены по гильдиям, ремесленники объединены в цехи, хотя в Западной Европе они уже исчезали. Дарованное купцам и ремесленникам самоуправление путем учреждения Главного и городовых магистратов имело целью подчинение их государственному аппарату: магистраты, по сути, стали государственными учреждениями.
      Духовенство, претендовавшее в лице патриарха на определенное разделение власти с царем, было превращено в отрасль управления; во главе церкви поставлена Духовная коллегия - Синод, работа которого проходила под руководством представителя царя - обер-прокурора; священники обязаны были доносить светской власти об умонастроениях паствы, нарушая тайну исповеди, и всячески укреплять самодержавие.
      Дворянство претерпело, пожалуй, больше всего изменений: все мелкие и крупные группы служилых людей "по отечеству" (бояре, окольничие, думные дворяне, думные дьяки, стольники, стряпчие, жильцы, дворяне московские, дворяне "выборные", дворяне и "дети боярские" городовые) были объединены в "шляхетство" (название не привилось, употребительным стало "дворянство"); поместья были уравнены с вотчинами; как и раньше, дворяне обязаны были смолоду поступать на военную службу, но теперь они должны были служить пожизненно, а не только во время войн; они обязаны были бриться, носить платье иноземного покроя (мундир), учиться и служить ревностно, беря пример с царя и живя под страхом сурового наказания. Зато в награду они получали земли с крестьянами, новые титулы (баронов и графов), ордена и медали, власть как офицеры и государственные чиновники. Продвижение их по службе было регламентировано Табелью о рангах.
      Дворянство пополнялось наиболее преданными слугами самодержавия из купцов, государственных крестьян и солдат, которые, выслужив соответствующий чин (ранг), получали сначала личное, а затем и потомственное дворянство. Поскольку именно в руках дворянства было основное средство производства - земля, крепостные крестьяне, государственный аппарат и армия, оно являлось господствующим классом; обязанность служить пожизненно была отменена в 1762 году41.
      Эти мероприятия Петра способствовали окончательному превращению царя в абсолютного монарха, укреплению самодержавного государства и власти дворянства.
      Преобразования в области просвещения, науки и культуры.
      Введение западноевропейского летоисчисления и перенос начала года на 1 января; устройство начальных и гарнизонных школ; устройство высших специальных школ - артиллерийских, инженерных, морских, медицинской; устройство типографий, печатание переводных специальных книг и карт, букварей и наставлений; учреждение газеты; введение арабских цифр и нового гражданского шрифта; переход к тетрадной форме делопроизводства и табличной форме отчетности; организация научных экспедиций; подготовка геодезистов и начало картографирования страны; учреждение музея (Кунсткамеры) и библиотеки; учреждение аптек в крупных городах и при армии; учреждение Академии наук; организация театра в Москве; введение ассамблей (балов); обязательное бритье бород и ношение платья по иноземным образцам; разрешение и поощрение выездов за границу для обучения, и многое другое. Не все привилось сразу: в немногочисленные школы учеников набирали и насильно, учились под страхом наказания; в Академии наук членами были иностранцы; купцы и крестьяне от бритья бород и иноземного платья откупались, просвещение и культура охватили лишь около 0,5% населения, - но начало было положено.
      У Петра не было систематического плана проведения преобразований, их последовательность диктовалась военными нуждами и необходимостью иметь деньги на военные расходы ("деньги суть артериею войны", писал Петр); административные реформы проводились "наспех" и не были согласованы ни между собой, ни с податной реформой42.
      Серьезной оппозиции в правящем классе преобразования Петра не вызвали: "три-четыре заговора", вот и все, что насчитал Ключевский43. Даже у царевича Алексея и его немногочисленных сторонников не нашлось опоры, и это доказывает, что дворянство приняло преобразования Петра. Другое дело - крестьяне и горожане, на которых легли непомерная тяжесть "службы" на "общее благо" и главная цена преобразований: грандиозное казацко-крестьянское восстание Булавина и восстание в Астрахани были потоплены в крови, а число беглых крестьян к концу царствования Петра достигло 200 тыс. человек.
      Подведем итоги. Петр обеспечил независимость России и сделал ее одной из сильнейших стран Европы. Он создал крупную промышленность, но она была крепостнической и "была поставлена в такие условия, при которых она фактически не могла развиваться по иному, чем крепостнический, пути... условий для развития капитализма (и, следовательно, для оформления класса буржуазии) не было". Его политика в отношении города и торговли "затормозила" "процесс оформления капиталистических отношений"44. Города были разорены. Крестьянство также было разорено: "Разорение... явилось следствием хронического перенапряжения народного хозяйства"45, податная реформа "закрепила и усилила крепостное право... капитализм не получил благоприятных условий для развития"46. Петр создал государственный аппарат и бюрократию, которые укрепили самодержавие и крепостнический строй и успешно препятствовали развитию капитализма и "оформлению" класса буржуазии. В области культуры были созданы условия для развития культуры лишь привилегированных сословий, но "были заложены основания новой инфраструктуры, на которых и смогла развиться новая культура"47.
      Какова же степень влияния деятельности Петра на развитие России? Приходится признать, что он не вывел ее на путь ускоренного экономического, политического и социального развития, не заставил ее "совершить прыжок" через несколько этапов, вообще не интенсифицировал происходившие в стране процессы (разве кроме развития армии, флота, промышленности и культуры). Его действия не были исторически оправданными и в максимальной степени соответствующими интересам развития России (опять-таки за исключением указанных областей). Напротив, эти действия в максимально возможной степени затормозили прогрессивное развитие России и создали условия для его торможения еще в течение полутора столетий!
      По словам Ключевского, Петр "хотел, чтобы раб, оставаясь рабом, действовал сознательно и свободно. Совместное действие деспотизма и свободы, просвещения и рабства - это... загадка ...доселе неразрешимая"48. Мог ли Петр действовать иначе, мог ли он повернуть Россию на путь капиталистического развития? В новейшей литературе на этот вопрос дан отрицательный ответ: "Для Петра не существовало никакой альтернативы"49.
      Думается все же, что такая альтернатива существовала: элементы капиталистического способа производства в России развивались; капитализм уже господствовал (или почти господствовал) а Англии и Голландии - примеры имелись. Но Петр мог только продолжить преобразования, которые робко и непоследовательно начинались при его отце и были направлены на укрепление крепостничества, придав им совершенно исключительный размах. Ни его воспитание, ни образование не позволили ему оторваться от породившего его класса владельцев крепостных крестьян.
      Интересно, что народ отделил оценку личности Петра от оценки его преобразований: с одной стороны, "вот царь, так царь! Даром хлеба не ел, пуще мужика работал", а с другой - "фантазия народного множества, которому кнут и монах очертили дозволенные пределы мышления, нарядила Петра в самые постылые образы, какие нашлись в хламе ее представлений... О великих трудах и замыслах Петра на пользу народа в ходячих народных толках не было и помину"50.
      И тем не менее, обеспечение политического и экономического суверенитета страны, возвращение ей выхода к морю (действительно необходимого для такой богатой ресурсами державы), создание промышленности (пусть и крепостнической, но представлявшей собой базу для развития капитализма), мощное ускорение в развитии культуры и создание возможностей для ее дальнейшего роста, - все это дает полное основание считать Петра I великим государственным деятелем.
      Примечания
      1. АНИСИМОВ Е. В. Время петровских реформ. Л. 1989, с. 9.
      2. ПАВЛЕНКО Н. И. Петр Первый. М. 1976, с. 6; АНИСИМОВ Е. В. Ук. соч., с. 13, МОЛЧАНОВ Н. Н. Дипломатия Петра Первого. М. 1986, с. 10.
      3. КЛЮЧЕВСКИЙ В. О. Соч. Т. 4. М. 1958, с. 8. По другим сведениям, обучение Петра началось в 1683 г., и его первыми учителями были Н. Зотов и А. Нестеров (ПАВЛЕНКО Н. И. Ук. соч., с. 14).
      4. ПАВЛЕНКО Н. И. Ук. соч., с. 15.
      5. МОЛЧАНОВ Н. Н. Ук. соч., с. 50.
      6. Там же, с. 52.
      7. ПАВЛЕНКО Н. И. Ук соч., с. 78.
      8. УСТРЯЛОВ Н. Г. История царствования Петра Великого. Т. 3. СПб. 1858, с. 621.
      9. КЛЮЧЕВСКИЙ В. О. Соч. Т. 4, с. 27.
      10. Всемирная история. Т. V. М. 1958, с. 25, 81 - 86.
      11. КЛЮЧЕВСКИЙ В. О. Соч. Т. 4, с. 26.
      12. МОЛЧАНОВ Н. Н. Ук. соч., с. 100.
      13. КЛЮЧЕВСКИЙ В. О. Соч. Т. 4, с. 54; ПАВЛЕНКО Н. И. Ук. соч., с. 87.
      14. История СССР с древнейших времен до наших дней. Т. 3. М. 1967, с. 308.
      15. КЛЮЧЕВСКИЙ В. О. Соч. Т. 4, с. 28.
      16. Цит. по: История СССР с древнейших времен, т. 3, с. 325.
      17. Там же, с. 331.
      18. Там же, с. 337.
      19. ПУШКИН А. С. Полн. собр. соч. В 16-ти тт. Т. XI. М. 1949, с. 269.
      20. МОЛЧАНОВ Н. Н. Ук. соч., с. 428.
      21. Сборник Русского исторического общества. Т. 52, с. 146.
      22. АНИСИМОВ Е. В. Ук. соч., с. 396 - 432.
      23. Версии о смерти Петра от других болезней, в частности от сифилиса, видимо, несостоятельны (см. подробнее: АНИСИМОВ Е. В. Ук. соч., с. 435).
      24. ПАВЛЕНКО Н. И. Ук. соч., с. 347 - 375.
      25. Там же, с. 246.
      26. Там же, с. 58.
      27. Там же, с. 111.
      28. Там же, с. 230, 223 - 224, 281 - 282.
      29. Там же, с. 52.
      30. АНИСИМОВ Е. В. Ук. соч., с. 304.
      31. ПАВЛЕНКО Н. И. Ук. соч., с. 133.
      32. Там же, с. 193.
      33. Там же, с. 52.
      34. История Северной войны. 1700 - 1721 гг. М. 1987, с. 187.
      35. МОЛЧАНОВ Н. Н. Ук. соч., с. 14, 15, 18, 19.
      36. АНИСИМОВ Е. В. Ук. соч., с. 121 - 123.
      37. Там же, с. 127 - 133.
      38. АНИСИМОВ Е. В. Податная реформа Петра I. Введение подушной подати в России. 1719 - 1728 гг. Л. 1982, с. 287 - 282.
      39. См., напр., ПАВЛЕНКО Н. И. Петр I (к изучению социально-политических взглядов). В кн.: Россия в период реформ Петра I. М. 1973, с. 40 - 102; его же. Петр Великий. М. 1990, с. 497; АНИСИМОВ Е. В. Петр Великий: рождение империи. В кн.: История отечества: люди, идеи, решения. М. 1991, с. 186 - 220.
      40. Цит. по: АНИСИМОВ Е. В. Время петровских реформ, с. 352 - 353.
      41. О сомнении в том, что дворянство было господствующим классом, см.: АНИСИМОВ Е. В. Время петровских реформ, с. 313.
      42. ПАВЛЕНКО Н. И. Петр Первый, с. 224; его же. Петр Великий, с. 442; МИЛЮКОВ П. Н. Государственное хозяйство России в первой четверти XVIII столетия и реформа Петра Великого. СПб. 1892, с. 729. Приходится признать, что П. Н. Милюков был прав, указывая, что это была "реформа без реформатора", т. е. без предварительного плана.
      43. КЛЮЧЕВСКИЙ В. О. Соч. Т. 4, с. 217.
      44. АНИСИМОВ Е. В. Время петровских реформ, с. 295, 298, 326.
      45. АНИСИМОВ Е. В. Податная реформа, с. 286; МИЛЮКОВ П. Н. Ук. соч., с. 735.
      46. МОЛЧАНОВ Н. Н. Ук. соч., с. 403.
      47. АНИСИМОВ Е. В. Время петровских реформ, с. 361.
      48. КЛЮЧЕВСКИЙ В. О. Соч. Т. 4, с. 221.
      49. АНИСИМОВ Е. В. Петр Первый, с. 197 - 198.
      50. КЛЮЧЕВСКИЙ В. О. Соч. Т. 4, с. 234.
    • Петр I Алексеевич
      Автор: Saygo
      Водарский Я. Е. Петр I // Вопросы истории. - 1993. - № 6. - С. 59-78.
    • Каменский А. Б. Екатерина II
      Автор: Saygo
      Каменский А. Б. Екатерина II // Вопросы истории. - 1989. - № 3. - С. 62-88.
      "Екатерина сидела заплаканная и печальная или старалась такой выглядеть. Ее час еще не наступил, но он приближался...". Так заканчивает Е. В. Анисимов последнюю главу своей книги "Россия в середине XVIII века" - единственную вышедшую За последние десятилетия научно-популярную работу по социально-политической истории послепетровской России. Приближался час Екатерины, ее более чем тридцатилетнее царствование, эпоха, которую назовут ее именем. На календаре было 25 декабря 1761 г., будущей Екатерине II, а пока великой княгине Екатерине Алексеевне, урожденной Софии Августе Фредерике, принцессе Ангальт-Цербстской, шел 33 год...
      Приводя девичье имя и титул этой российской императрицы, иные из современных беллетристов (историки о ней давно уже не писали1), принимаются рассуждать о том, что этой немке, конечно, были чужды интересы русского народа. Не пытаясь оспорить эту очевидную мысль, замечу, однако, что императрица Анна Ивановна, отдавшая Россию на откуп немцам, была чистокровной русской. Другая "дежурная" ассоциация при упоминании имени и титула принцессы Ангальт-Цербстской - ее "незнатное" происхождение. Об этом некоторые авторы исторических романов пишут с нескрываемой обидой за русский трон. Кстати, Екатерина I знатностью тоже, как известно, отнюдь не отличалась, однако почему-то принято во этому поводу не расстраиваться, а скорее, наоборот, умиляться. Дело, конечно, не в происхождении.
      Рассматривая деятельность того или иного царя, императора или императрицы, нужно прежде всего помнить, что это был политический деятель, волею судеб оказавшийся наделенным неограниченной самодержавной властью. И поэтому необходимо выяснить, каковы были его подготовка к этой многотрудной миссии, его взгляды, интересы, симпатии и антипатии, а также личные качества, тем или иным образом сказавшиеся на его деятельности. Немаловажно и то, как самодержавный государь относился к своей "работе", имелись ли у него выраженные намерения и стремления, какие из них и по каким причинам удалось или не пришлось исполнить. Каковы, наконец, были итоги его деятельности. Вот примерный круг вопросов, на которые сделана попытка ответить в этом очерке, конечно с разной степенью подробности, ибо история царствования Екатерины II - это множество глобальных проблем, заслуживающих отдельного рассмотрения. Степень их изученности и в дореволюционной и в современной историографии различна, многие вопросы еще требуют выявления и анализа новых архивных документов, а следовательно, и те выводы, которые можно сделать сегодня, имеют лишь предварительный характер.

      Екатерина после приезда в Россию, портрет кисти Луи Каравака, 1745

      Вкликая княгиня Екатерина Алексеевна с великим князем Петром Федоровичем. Анна Розина де Гаск, 1756

      * * *
      Итак, в 1761 г., к моменту смерти Елизаветы Петровны, Екатерине исполнилось 32 года; из них 17 она провела в России. Что же представляла собой эта женщина в самый, быть может, критический момент своей жизни?
      Будущая императрица родилась 21 апреля 1729 г. в городе Штеттине (ныне Щецин). Ее отец, князь Христиан-Август, был генерал прусской службы и командовал полком, расквартированным в этом городе. Мать, княгиня Иоганна-Елизавета, урожденная принцесса Шлезвиг-Голштинская, приходилась младшей сестрой принцу Карлу-Августу, нареченному жениху цесаревны Елизаветы, умершему в Петербурге. Именно это обстоятельство, возможно, сыграло определенную роль в выборе Елизаветой Петровной невесты для наследника.
      Детство принцессы прошло в основном в штеттинском замке, однако мать нередко брала ее с собой в поездки в Цербст, Гамбург, Эйтин, Брауншвейг, Берлин и т. д. Если иметь в виду, что в XVIII в. в гости ездили не на один день, то, надо полагать, в жизни маленькой Софии Августы Фредерики (будем для удобства называть ее Екатериной) эти поездки занимали важное место. Так или иначе, но ностальгических чувств, подобных тем, какие испытывал впоследствии Петр III по отношению к Голштинии, у нее ни к какому-либо городу, ни к определенной местности не было, и в 15 лет она готова была полюбить то место на земле, где ей улыбнется счастье. Между тем уже в детстве множество незримых нитей связывало принцессу с Россией. Русская тема занимала важное место в разговорах людей, ее окружавших, ибо со времени Петра I Россия стала одной из держав, определявших мировую политику. Немало земляков Екатерины отправлялось искать счастья именно в эту страну, и многие находили его там, ведь детство будущей императрицы совпало со временем царствования Анны Ивановны. К тому же мать Екатерины приходилась теткой Петру-Ульриху, внуку Петра Великого и Карла XII. Его судьба не могла не волновать членов Голштинского дома, которые в 1739 г. специально собрались в Эйтине, чтобы познакомиться с юным родственником. Именно тогда Екатерина и увидела впервые своего будущего мужа.
      Она росла живой, общительной девочкой, любившей верховодить в играх. Однако если Петру-Ульриху будущее при благоприятных условиях обещало русскую либо шведскую корону, то принцессе надеяться было не на что, и это отлично сознавала ее мать, воспитывавшая дочь в строгости и подавлявшая в ней всякие проявления гордости и высокомерия. И того и другого у девочки было вдоволь, и необходимость скрывать свои чувства научила ее искусству притворства, которым она вполне овладела и успешно пользовалась всю жизнь. Подавление природных качеств, да еще в весьма грубых формах (чтобы убить в девочке излишнюю гордость, мать заставляла ее целовать платье у знатных дам, бывавших в их доме), вызывало в ребенке, склонном к размышлениям, отчаянное сопротивление. "Я сохранила на всю жизнь, - писала впоследствии Екатерина, - обыкновение уступать только разуму и кротости; на всякий спор я отвечала спором"2. Интересную характеристику Екатерине дала знавшая ее в детстве баронесса фон Принцен: "Я... могла думать, будто знаю ее лучше, чем кто-либо другой, а между тем никогда не угадала бы, что ей суждено приобрести знаменитость, какую она стяжала. В пору ее юности я только заметила в ней ум серьезный, расчетливый и холодный, но столь же далекий от всего выдающегося, яркого как и от всего, что считается заблуждением, причудливостью или легкомыслием. Одним словом, я составила себе понятие о ней, как о женщине обыкновенной"3. Но разве можно назвать обыкновенной женщину, отличающуюся в 15 лет "серьезным, расчетливым и холодным" умом, не склонную к причудам и легкомыслию? И разве не эти качества столь необходимы политику?
      Итак, гордая, честолюбивая, склонная к независимым суждениям, расчетливая девочка, считающая себя дурнушкой4, с раннего детства слышит разговоры о России как стране больших возможностей. Разговоров этих стало больше, когда на русском троне оказывается Елизавета Петровна, с воцарением которой члены Голштинского дома связывали определенные надежды. Воображение принцессы Ангальт-Цербстской не мог не волновать и тот факт, что этой огромной и богатой страной управляла сначала одна, потом другая и, наконец, третья женщина. Когда 1 января 1744 г. ее мать получила от Елизаветы Петровны приглашение прибыть с дочерью в Россию, колебаний не было. И мать и дочь хорошо понимали, зачем едут: Елизавета Петровна избрала девушку, которую знала лишь по портрету, в невесты своему племяннику и наследнику престола. Принцессе было 15 лет - возраст, по понятиям XVIII в., самый подходящий для замужества; никаких сердечных привязанностей к этому времени испытать она, видимо, не успела, о браке по любви не помышляла.
      Поездку не стали откладывать. Уже 11 января семья прибыла в Берлин, 16-го покинула столицу Пруссии, а 17-го князь Христиан-Август навсегда попрощался с дочерью. Спустя несколько лет, когда в Петербург пришло известие о его смерти, великой княгине Екатерине Алексеевне передали от имени императрицы Елизаветы, что особенно убиваться не следует, ведь отец ее не был королем... 6 февраля 1744 г. княгиня Цербстская с дочерью прибыли в Ригу. Путешественниц встречали с торжественностью и пышностью. Когда 29 января (здесь и далее - ст. ст.) они выехали оттуда, их сопровождал эскадрон кирасир и отряд Лифляндского полка, большое число вельмож и офицеров. Ехали в императорских санях, обитых внутри соболями, на плечах принцессы роскошная соболья шуба - первый подарок императрицы. 3 февраля их встречали в Петербурге, 6-го - в Москве, где находился двор.
      Впечатление от первой встречи с Елизаветой Петровной было так сильно, что не забылось и много лет спустя. В мемуарах Екатерина не только рассказывает о красоте императрицы, но и подробно описывает ее наряд, который, видимо, поразил воображение принцессы. Мечта о счастье становилась явью: ее окружали почет и роскошь, а будущее сулило императорскую корону, и Екатерина не могла не быть за это благодарна судьбе. Судьбу олицетворяла Елизавета Петровна, а платой за счастье был брак с Петром-Ульрихом, уже провозглашенным к тому времени великим князем Петром Федоровичем.
      Надо полагать, что поначалу принцесса искренне благоговела перед императрицей и готова была служить ей верой и правдой, тем более что и Елизавета была к ней очень добра. Что же касается будущего мужа, то ему принцесса не особенно симпатизировала. Будучи на два года старше, он явно уступал ей в развитии. Судя по всему, он видел в ней не столько девушку, за которой следует ухаживать, сколько возможного товарища по играм. Вместо того чтобы говорить с ней "на языке любви", он рассказывал ей "об игрушках и солдатах, которыми был занят с утра до вечера". Она зевала, но терпеливо слушала5.
      С самого приезда в Россию принцесса начала учить русский язык, а 28 июня крестилась по православному обычаю и была наречена Екатериной Алексеевной (интересно, что в Екатерину II она превратилась 18 лет спустя тоже 28 июня). На следующий день, в тезоименитство Петра Федоровича, состоялось их обручение (через 18 лет в день своего тезоименитства Петр лишится короны). 21 августа 1745 г. Екатерина стала женой великого князя. За прошедший год Петр практически не переменился. Правда, он стал больше внимания уделять женщинам, но отнюдь не Екатерине. Он по-прежнему играл в куклы и, к ужасу молодой жены, приносил их даже на брачное ложе. Легко представить отчаяние великой княгини, которую строгая мать лишила всяких игрушек еще в семилетнем возрасте.
      Уже в первые месяцы пребывания в России княгиня Иоганна-Елизавета сумела испортить отношения с императрицей и с собственной дочерью и вскоре после ее свадьбы уехала из России. Екатерина осталась с капризной, непостоянной в своих привязанностях, подозрительной Елизаветой и глуповатым, ребячливым мужем. Однако надо было удержаться, не упустить данный судьбой шанс. И Екатерина старалась изо всех сил. Впоследствии весьма откровенно, хотя и несколько самонадеянно и цинично, она признавалась: "Вот рассуждение, или, вернее, заключение, которое я сделала, как только увидела, что твердо основалась в России, и которое я никогда не теряла из виду ни на минуту: 1) нравиться великому князю; 2) нравиться императрице, 3) нравиться народу... Я ничем не пренебрегала, чтобы этого достичь: угодливость, покорность, уважение, желание нравиться, желание поступать, как следует, искренняя привязанность: все с моей стороны было употребляемо с 1744 по 1761 г."6.
      Относительно своего замужества Екатерина не обольщалась. Стараясь поддерживать с Петром самые лучшие отношения, она отказалась от мысли полюбить его: "Я очень бы любила своего нового супруга, если бы только он захотел или мог быть любезным, но у меня явилась жестокая для него мысль в самые первые дни моего замужества. Я сказала себе: если ты полюбишь этого человека, то будешь несчастнейшим созданием на земле; по характеру, каков у тебя, ты пожелаешь взаимности, этот человек на тебя не смотрит, он говорит только о куклах... и обращает больше внимания на всякую другую женщину, чем на тебя"7.
      Жизнь Екатерины при дворе была строго регламентирована. Специально приставленные люди следили за каждым ее шагом, она не имела права выйти на прогулку без разрешения императрицы, письма к родителям за нее писали в Коллегии иностранных дел, и, конечно, ей не позволялось вмешиваться в политику. В 1791 г. она вспоминала о дворе Елизаветы: там "не существовало никакого разговора,., друг друга сердечно ненавидели,., злословие заменяло ум и... малейшее дельное слово считалось за оскорбление величества. Подпольные интриги признавались за ловкость. Остерегались говорить об искусстве и науке, потому что все были невеждами: можно было побиться об заклад, что лишь половина общества еле умела читать, и я не очень уверена в том, чтобы треть умела писать"8. (Справедливости ради следует сказать, что, хотя при дворе самой Екатерины, как и при всяком дворе, зависти, интриг и злословия тоже хватало, но образованность здесь была в чести.)
      Для Екатерины чтение стало своего рода отдушиной. Поначалу она читала французские романы, но вскоре ей в руки попадают труды по политической истории Германии, Франции и Англии. В то же время она знакомится с сочинениями Вольтера. Позднее, во второй половине 50-х годов XVIII в., на ее столе оказываются книги и других деятелей французского Просвещения, в том числе "Энциклопедия" Дидро и Д'Аламбера. Итак, одинокая, никем не любимая, изолированная от родных и лишенная друзей (от неё удаляли всякого, к кому она успевала привязаться) молодая Женщина ведет довольно замкнутый образ жизни, занимаясь в основной чтением серьезных книг.
      Год проходит за годом, а в Положений её ничего не меняется, да и императрица все более недовольна ею, ибо брак ее с Петром Федоровичем До сих пор остается бездетным. И тут мы подходим к весьма щекотливому вопросу, который так любит смаковать романисты и перед которым обычно умолкают историки. Речь идет о фаворитах, или, проще говоря, о любовниках Екатерины. Первый из них, Сергей Салтыков, появился, Когда она терпела свое замужество уже 7 лет. Что же удивительного, если молодой женщине хотелось испытать Настоящую любовь, и почему не предположить, что она влюбилась в Салтыкова? Добавим, что к супружеской измене ее толкали по наущению Елизаветы Петровны люди из ближайшего окружения.
      В 1754 г. Екатерина родила сына, будущего императора Павла I. Вопрос о том, кто был его отцом, также весьма занимает литераторов. Повинна в этом прежде всего сама Екатерина, которая в мемуарах всячески намекает на то, что отцом Павла был Салтыков. Однако надо иметь в виду, что писала она это тогда, когда ей было выгодно, чтобы Павла Петровича не считали законным наследником престола9. Она пишет, что в первые годы брака Петр не только играя в куклы в супружеской постели, не только заставлял жену выслушивать бесконечные монологи на военные темы10, придумывая о себе всякие фантастические истории11, пьянствовал и открыто волочился за другими женщинами, но и попросту не был мужчиной. В 1750 г., когда приставленная к ней М. С. Чоглокова от имени императрицы обвинила ее в отсутствии детей, Екатерина отвечала, что, будучи уже пять лет замужем, она до сих пор сохранила девственность12. Но Екатерина и проговаривается. Рассказывая о том, что Петр оказался неспособным выполнить свой супружеские обязанности в первую брачную ночь, она замечает: "И в этом Положении дело оставалось в течение девяти лет без малейшего изменения"13. Таким образом, она и Петру Федоровичу предоставляет шанс считать себя отцом Павла. Совершенно не пытаясь скрыть свою связь с Салтыковым, впрямую о его отцовстве Екатерина нигде не говорит. Рассказывая об измене Салтыкова, она не в состояний до конца сохранить иронический тон, сквозь него прорываются обида и разочарование, но обвиняет она Салтыкова лишь в индифферентности к ней, даже намеком не требуя от него какого-либо интереса к сыну. К тому же в характере Павла было немало черт, ясно указывавших на его родство с Петром III.
      Составленный М. Н. Лонгиновым список "любимцев" Екатерины с 1753 по 1796 г., т. е. за 43 года, насчитывает 15 человек, причем на первые девять лет до восшествия на престол приходятся трое, из которых первые дна были от нее насильно удалены, а третий способствовал перевороту 1762 года. Публикуя этот список, П. И. Бартенев счел необходимым отметить, что "современники вполне ей прощали ее увлечения"14. Действительно, ко времени воцарения Екатерины наличие у императриц фаворитов давно уже стало нормой, никого особенно не возмущавшей. Однако если Анна Ивановна полностью отдала своему фавориту бразды правления страной, если фавориты Елизаветы правили от ее имени, то временщики екатерининского царствования, обладая огромным влиянием, все же никогда не были в полной мере всесильны. Она всегда принимала самое непосредственное участие в решении всех как внешне-, так и внутриполитических дел. Современник-англичанин заметил: "Взглянешь на нее и сразу видишь, что она могла бы полюбить и что любовь ее составила бы счастье достойного ее Поклонника"15. Но были ли фавориты её достойны? Быть может, трагедия Екатерины-женщины и заключалась как раз в том, что не были.
      Итак, в 1754 г. Екатерина родила сына. В литературе нередко можно встретить упреки в ее адрес, что она была плохой матерью или даже вовсе не любила своего первенца. Эти упреки вряд ли справедливы. Как могли развиваться у молодой женщины материнские чувства, если ребенка у нее забрали сразу же после родов и для того, чтобы его увидеть, требовалось испрашивать разрешений императрицы? Елизавета ухаживала за младенцем сама, всякие расспросы о его здоровье могли быть расценены как сомнение, хорошо ли она это делает. К тому же то, что Екатерина увидела при первом свидании с сыном, ее ужаснуло: "Его держали в чрезвычайно жаркой комнате, запеленывавши во фланель и уложив в колыбель, обитую мехом черно-бурой лисицы; его покрывали стеганым на вате атласным одеялом и сверх этого клали еще другое бархатное... и это привело к тому, что когда ой подрос, то от малейшего ветерка, который его касался, он простужался и хворал"16. Дальнейшее развитие событий также не способствовало сближению матери и сына: в присутствии Павла императрица Екатерина всегда ощущала полузаконность своего пребывания на троне.
      То, как обращались с Екатериной после родов, утвердило ее в мысли, что на нее смотрели лишь как на средство продолжения династии. Теперь, когда ее Миссия была наконец выполнена, от нее легко можно было избавиться. Елизавета в те годы все чаще болела, и это заставляло великую княгиню задумываться над своим будущим. Оно не сулило ничего хорошего, ибо отношения с великим князем становились все враждебнее. Екатерина понимала, что после смерти Елизаветы она в лучшем случае может быть выслана из России, а в худшем - оказаться, например, в монастырской тюрьме. Значит, надо бороться, а для этого нужны союзники. В этом обстоятельства ей благоприятствуют.
      Болезнь Елизаветы заставляла с тревогой вглядываться в будущее не только Екатерину. Взоры придворных все чаще обращаются в сторону так называемого малого двора. И среди них - внимательный взгляд канцлера А. П. Бестужева-Рюмина. Когда-то Алексей Петрович всячески противился выбору Екатерины в невесты великому князю, и она стала смотреть на канцлера как на своего злейшего врага. Но постепенно она убеждается в том, что Бестужев - самый талантливый из русских политиков того времени, наиболее последовательно отстаивающий интересы России. В преддверии нового царствования канцлер ищет себе союзников. Основное правило внешнеполитической деятельности Бестужева - противодействие Пруссии. Он - главный вдохновитель начавшейся Семилетней войны. Великий князь, наоборот, открыто говорит о своих симпатиях к Пруссии и ее королю Фридриху II, чем вызывает немалое раздражение у русских патриотов.
      Екатерина мудрее: считая в глубине души войну бессмысленной17, она всеми средствами демонстрирует ее поддержку. И вообще она делает все, чтобы завоевать симпатии: она скромна, набожна, добра, приветлива и, наконец, искренне стремится быть во всем русской. За 17 лет, проведенных в России, Екатерина если и не полюбила эту страну, то, во всяком случае, к ней привязалась. Нелюбовь Петра ко всему русскому ей была непонятна. Она, напротив, обладая живым и пытливым умом, стремилась лучше узнать русскую историю, обычаи, историю окружавших ее знатных семейств. Зная религиозность народа, Екатерина педантично выполняет обряды православной церкви, подолгу молится и постится. Все это - в резкий контраст с мужем, который в пост ест мясо, громко разговаривает и смеется в церкви. Великий князь ведет себя так, что большинство начинает понимать: его воцарение может стать бедствием.
      Дело доходит до того, что Бестужев-Рюмин обсуждает с Екатериной проект ее возведения на престол в обход мужа. Великая княгиня относится к проекту осторожно, она еще не чувствует себя достаточно уверенно. Между тем понемногу, исподволь она втягивается в политику. Этому способствует и растущий интерес к ней русских вельмож и иностранных дипломатов, и то, что Петр препоручает ей некоторые дела по управлению Голштинией, и, наконец, роман со Станиславом Понятовским - молодым и красивым польским дипломатом. Роман начался, видимо, зимой 1755 - 1756 гг. и продолжался до высылки Понятовского из России в 1759 г., сыграв в жизни Екатерины важную роль: во-первых, Станислав был для нее связующим звеном с большой политикой, во-вторых, ввел ее в курс запутанных польских дел. Позднее место изгнанного Понятовского рядом с ней занял герой сражения при Цорндорфе Григорий Орлов, славившийся своей безрассудной храбростью и готовый драться за нее, как лев.
      Интерес к политике едва не погубил Екатерину, когда гром разразился над головой Бестужева, и он был отправлен в ссылку. Однако опасных для Екатерины бумаг следствие не нашло - Бестужев успел их сжечь, а инкриминированные ей письма фельдмаршалу С. Ф. Апраксину, также впавшему в немилость, оказались вполне невинного свойства. И все же это было тяжелое испытание. Впрочем, к тому времени осторожная и кроткая на вид Екатерина все основательнее усваивала законы политической и придворной борьбы и была в состоянии оказать умелое сопротивление своим недругам.
      В занятиях Екатерины политикой был и еще один аспект. Все, что происходило на ее глазах в последние годы жизни Елизаветы, не могло не возмущать. Впоследствии Екатерина с нескрываемым презрением писала о своей предшественнице: "Ее каждодневные занятия сделались сплошной цепью капризов, ханжества и распущенности, а так как она не имела ни одного твердого принципа и не была занята ни одним серьезным и солидным делом, то при ее большом уме она впала в такую скуку, что в последние годы своей жизни она не могла найти лучшего средства, чтобы развлечься, как спать, сколько могла; остальное время женщина, специально для этого приставленная, рассказывала ей сказки"18. Елизавета действительно практически перестала заниматься государственными делами, предоставив это своему окружению. Екатерина понимала, что за роскошным фасадом видимого благополучия империи скрывались нищета, убожество и невежество. Она была энергична, полна сил, и ей казалось, что она смогла бы управлять страной значительно лучше, поскольку в отличие от Елизаветы, она следовала определенным принципам. Они были почерпнуты из книг, главным образом деятелей французского Просвещения. С таким умонастроением и подошла Екатерина к 25 декабря 1761 г., дню смерти Елизаветы Петровны.
      О шестимесячном царствовании Петра III Екатерина впоследствии высказалась так: "Во всей империи у него не было более лютого врага, чем он сам"19. Действительно, Петр как будто нарочно делал все, чтобы восстановить против себя как можно больше людей, все слои общества. Ведь даже применительно к России XVIII в. можно говорить о существовании такого явления, как общественное мнение. Прав, видимо, был В. А. Бильбасов, писавший: "Большая ошибка думать, что в России нет общественного мнения. Вследствие того, что в России нет правильных форм для его выражения, оно проявляется неправильно, скачками, урывками, только в важные исторические моменты, но проявляется тем с большею силою и в формах тем более своеобразных"20. Как же складывалось это общественное мнение в царствование Петра III и кто его выражал?
      Известно огромное значение гвардии в дворцовых переворотах XVIII века. При этом не вызывает сомнений, что гвардия выражала интересы прежде всего правящего класса, т. е. дворянства. Между тем изучение Е. В. Анисимовым социального состава лейб-кампанцев, возведших на престол Елизавету, показало, что лишь 17,5% из них были дворяне. Он отмечает, что, во-первых, "гвардейцы были носителями типично преторианской психологии"; во-вторых, "в настроениях гвардейцев... преобладало чувство, ставшее важным элементом общественной психологии того времени, особенно в столице, - патриотизм"; в-третьих, "гвардейские низы... были ближе к широким слоям столичного населения, где патриотические настроения преобладали"21. Двадцать лет спустя патриотические чувства столичного населения были, безусловно, оскорблены безосновательным прекращением победоносной войны с Пруссией и открытым преклонением Петра III перед Фридрихом II22. Эти настроения, передавшиеся и гвардии, подогревались введением мундиров прусского образца и вовсе нежелательной для гвардейцев перспективой покинуть петербургские квартиры ради участия в никому не нужной войне с Данией.
      Петр III сделал все возможное, чтобы восстановить против себя и такую влиятельную часть общества, как духовенство. Будучи еще великим князем, он не скрывал своего презрения к православной церкви и ее обрядам, тем более он не утруждал себя в этом отношении, став императором. Петр требовал, чтобы из церквей были удалены иконы с изображениями русских святых, чтобы священники брили бороды и вместо ряс, наподобие евангелических пасторов, носили сюртуки. "Кавалерийским наскоком" Петр попытался решить и проблему, над которой бились его предшественники, начиная с Ивана Грозного, - провести секуляризацию церковных земель. Наконец, 25 июня 1762 г., за три дня до переворота, он прислал в Синод указ об уравнении всех религий.
      Что же касается двора, то, хотя отдельные его представители были также оскорблены в своих патриотических и религиозных чувствах, гораздо важнее для них было другое: в правление Петра III ни один придворный не мог быть уверен в своем завтрашнем дне.
      Так создавалось то общественное настроение, которому отвечал переворот 28 июня 1762 г. и в котором соединились чаяния представителей различных социальных слоев. Между тем легко убедиться, что некоторые из начинаний Петра III имели прогрессивный характер. Действительно, война с Пруссией была не нужна России, и Екатерина в дальнейшем также ориентировалась на союз с нею; секуляризация церковных земель была назревшей необходимостью, и в скором времени Екатерина провела и эту реформу. Нельзя не признать разумной и попытку вывести из Петербурга гвардию, лишив ее тем самый возможности воздействовать на Политическую жизнь страны. Наконец, заслуживает одобрения попытка провозглашения веротерпимости.
      Особо следует сказать о самом знаменитом, пожалуй, законодательном акте Петра III - Манифесте о вольности дворянства, безусловно отражавшем чаяния правящего класса и воспринятом им с энтузиазмом. Появление Манифеста имело важные социальные и политические последствия. Екатерина, несмотря на отрицательное отношение к нему, вынуждена была в конечном счете не только подтвердить этот акт, но и продолжить политику, им провозглашенную. Почему же тогда Манифест не обеспечил Петру поддержку дворянства, которое принято считать опорой трона? Именно потому, что этот документ имел значение прежде всего для широкой Массы рядового дворянства, но не для придворных, солдат гвардейских полков или столичных жителей. Между тем настроения именно этих групп и привели Петра III к гибели. Прогрессивный с современной точки зрения характер некоторых из его начинаний перечеркивается методами, которыми он пытался их проводить, указывающими на полное отсутствие у него такого важнейшего качества, как политический реализм. Екатерина хорошо усвоила уроки правления своего незадачливого супруга.
      Нет необходимости рассказывать о перевороте 28 июня, столь красочно описанном в многочисленных исторических трудах, мемуарах современников, художественной литературе. События могли бы сложиться совсем иначе, если бы отношение Петра III к жене имело только индифферентный, но не враждебно-агрессивный характер. Соблюдая внешние приличия и условности и живя при этом каждый своей жизнью, они могли бы сосуществовать на российском престоле и дальше. Но Петр с первых же дней своего Царствования стал публично выказывать враждебность к Екатерине. Это выразилось уже в том, что в Манифесте о восшествии на престол Петра III ни она, Ни Павел вообще не упоминались. Все последующие месяцы стали для Екатерины в сущности цепью оскорблений и унижений, заключительным звеном которой был эпизод на обеде 9 июня, когда Петр публично обозвал ее "Дурой". Эпизод этот послужил для Екатерины своего рода сигналом к действию. Решиться на отчаянный шаг, к которому ее уже давно подталкивало окружение, было нелегко, но и в случае бездействия и в случае поражения ее ждала гибель. Против ожиданий переворот прошел на редкость легко и бескровно. 28 июня 1762 г. она стала самодержавной императрицей.
      Первое, что бросается в глаза при изучении екатерининского царствования, -это резкий контраст между программными заявлениями "просвещенной" монархини, щедро рассыпанными как в официальных документах, так и в личных бумагах, и ее реальной политикой. "Тартюфом в юбке и в короне" назвал Екатерину II молодой А. С. Пушкин. В нескольких словах великий поэт выразил то, что профессиональные историки излагают в длинных статьях и монографиях. И во всех этих работах, написаны ли они апологетами или обличителями Екатерины, сквозит раздражение: апологеты не могут примирить слова императрицы с ее делами, а обличителям не удается изобличить ее в каких-то особо страшных злодействах. Первые исходят из того, что все заявления Екатерины искренни, и она якобы на самом деле действовала так, как говорила, вторые - убеждены, что императрица постоянно лгала, фарисействовала и не только не пыталась воплотить свои заявления в жизнь, но делала все наоборот. Истина, как это часто бывает, по-видимому, находится посередине.
      Анализируя деятельность Екатерины на троне, необходимо помнить, что, во-первых, всегда и во всем ею руководило огромное честолюбие, даже тщеславие, во-вторых, главной ее Целью было любыми средствами удержаться у власти. Во всех своих декларациях, переписке, во всех своих начинаниях Екатерина была искренна. Не обладая умом творческим, она прилежно училась у тех, кто это время был властителем дум самых передовых людей Европы. Внимание выдающихся философов и писателей, конечно, льстило ей, но было бы ошибкой думать, что переписывалась она с ними только из тщеславия: надо было быть по-настоящему заинтересованной в этой переписке и обладать, кроме того, большим терпением, чтобы писать, например, барону Гримму едва ли не каждый день. И это не в начале, а уже в последние годы царствования.
      Екатерина, возможно, и хотела воплотить идеи своих учителей в жизнь, но стоило ей в своих действиях натолкнуться на сопротивление, почувствовать малейшую угрозу своему благополучию, как она, не задумываясь, жертвовала всем ради сохранения власти. Екатерина была беспринципна, я этим она ничем не отличалась от большинства тогдашних политиков. Другое важное качество Екатерины - прекрасное знание людей и умение этим знанием пользоваться. Это также заметил проницательный Пушкин: "Если царствовать значит знать слабость души человеческой и ею пользоваться, то в сем отношении Екатерина заслуживает удивление потомства. Ее великолепие ослепляло, приветливость привлекала, Щедроты привязывали23.
      Двор Екатерины, действительно, отличался великолепием. И хотя во всем этом было значительно больше вкуса и утонченности, чем в предыдущее царствование, показная расточительность екатерининских вельмож и самой императрицы вызывала понятное негодование не только демократически настроенного А. Н. Радищева, но и критика режима справа, М. М. Щербатова. Однако такова была и общая тенденция в жизни европейской аристократий XVIII в., пришедшая на смену своеобразному аскетизму средневековья и связанная с тем, что достигшие к тому времени высокого уровня развития ремесла и промышленность поставляли на рынок все больше разнообразных предметов роскоши. Пышность дворов европейских монархов для людей той эпохи превратилась в своего рода показатель могущества государства.
      Щедрость Екатерины распространялись иногда не только на ближайшее окружение. Весьма характерен, например, эпизод с обер-секретарем К. И. Севериным: Екатерина случайно увидела, как тот в сильный дождь шел пешком, и послала ему 5 тысяч рублей "на экипаж"24. Очевидно, подобные поступки, а их было немало, становились широко известны. Екатерина умело этим пользовалась для создания себе выгодной репутации. Однако было бы неверным видеть в ее действиях лишь расчет: Екатерина от природы не была скупа. Предвижу возражение: она была щедра за счет народа. Да, конечно. Но ведь также за счет народа она могла бы быть и скупа. Погоня за роскошью требовала от сановников все больших затрат, что влекло за собой рост разного рода служебных злоупотреблений. Нельзя сказать, что с ними совсем не боролись. На протяжении екатерининского царствования время от времени возникали громкие дела, и то один, то другой чиновник попадал под следствие, однако в целом борьба с коррупцией велась не более интенсивно, чем в предшествующий период. Екатерина отлично понимала: стоит лишь начать, как задетыми окажутся слишком влиятельные лица, без поддержки которых ей попросту не удержаться на престоле.
      Особо следует сказать об отмеченной Пушкиным приветливости императрицы. Об этом единодушно говорят все мемуаристы, особенно иностранные. Екатерина выработала определенный стиль общения с людьми. Притворство, которым она отличалась с детства, за 17 лет жизни при дворе Елизаветы необычайно развилось и превратилось у императрицы Екатерины в нечто большее, в незаурядные актерские способности. Дар лицедейства немало способствовал и успеху ее политических начинаний. Та маска, которую носила Екатерина, была приятна окружающим и в какой-то мере от нее неотделима. Но есть и другая сторона дела. В годы вынужденного одиночества, бездействия и затворничества у Екатерины не было возможности выбирать, с кем общаться, но, по-видимому, она так и не свыклась с этим. Вот почему, став императрицей, Екатерина усердно ищет достойных собеседников, охотно вступает в переписку с иностранными корреспондентами. Именно с иностранными, ибо в ближайшем окружении достойных собеседников было немного, и, кроме того, они были подданными.
      Несколько нетрадиционная манера поведения императрицы поначалу, видимо, просто пугала царедворцев, привыкших гнуть спину и готовых в любой момент согласиться на звание "всеподданнейших рабов". "Когда я вхожу в комнату, - писала Екатерина госпоже Жоффрен через два года после воцарения, - можно подумать, что я медузина голова: все столбенеют, все принимает напыщенный вид; я часто кричу, как орел, против этого обычая, но криками не остановишь их, и чем более я сержусь, тем менее они непринужденны со мною, так что приходится прибегать к другим средствам"25. Спустя годы Екатерина привыкла к подобному обращению и уже не только не пыталась с ним бороться, но получала от него удовольствие; при дворе утвердился и стал цениться тот стиль поведения, который описан А. С. Грибоедовым в рассказе Фамусова о Максиме Петровиче.
      Пытаясь понять психологическую подоплеку тех или иных поступков Екатерины, приходится учитывать, что ежедневно и ежечасно, решая множество мелких и крупных политических вопросов, она должна была руководствоваться не только собственными капризами или собственными представлениями о том, что хорошо и что плохо. Человек, живущий в обществе, постоянно идет на какие-то компромиссы. Правитель же, если он хочет делать свою политику, постоянно оказывается перед выбором: удовлетворить интересы одного он может только за счет другого, ему постоянно приходится кого-то предавать. Привыкнув к предательству, он перестает ценить жизнь и отдельного человека и целых народов. Нечто подобное случилось и с Екатериной.
      Выше говорилось, что ум Екатерины не был умом творческим, способным к созданию чего-то своего, оригинального. Но вместе с тем это, безусловно, был ум ясный, быстро отзывавшийся на изменение ситуации. Чтение книг лишило Екатерину многих предрассудков ее времени. Легко отказываясь от провозглашенных принципов при решении проблем глобальных, она с удовольствием применяла их там, где это не затрагивало влиятельных интересов. Показательны ее резолюции на многочисленных докладах, ей представляемых, являющиеся первоклассным и практически неизданным источником.
      Многие ее резолюции отличаются точностью формулировок, четкостью мысли, а подчас и остроумием. Татарский мулла по имени Мурат объявил себя новым пророком и написал сочинение, в котором обосновывал создание новой мировой религии с соответствующим церковным аппаратом, во главе которого - выше всех царей - он видел самого себя. Мурат стал проповедовать свои идеи, что не понравилось другим муллам, которые донесли на него властям. После расследования Мурата и тех, кого он успел навербовать, ждало суровое наказание в духе времени. Дело было доложено Екатерине. Она вынесла такое решение: "Нового татарского пророка и с сообщниками его, кои содержатся в Оренбурге скованы, прикажите вести сюда и, как выедут из жилищ татарских, то прикажите их расковать, ибо я лиха за ними не вижу, а много дурачества, которое он почерпал из разных фанатических сект разных пророков. Итак, он инако не виновен, как потому, что он родился с горячим воображением, за что наказания никто не достоин, ибо сам себя никто не сотворит"26.
      О властных, волевых женщинах с сильным характером, умеющих ясно мыслить, нередко говорят: у нее мужской ум. Таким "мужским умом", без сомнения, обладала и Екатерина, но при этом она оставалась женщиной со всеми чертами, свойственными "слабому полу". Рассказывая о том, как, желая завести нового любовника, императрица избавилась от предыдущего, С. Б. Рассадин замечает: "Женщина одолела в ней политика"27. Но беда в том, что происходило это довольно часто. Екатерина искренне влюблялась в своих избранников и, хотя не передавала им бразды управления государством28, но, конечно, подпадала под их влияние и должна была исполнять их прихоти. Ни один фаворит не мог быть уверен в долговечности своего "случая", но покуда он длился, Екатерина была любящей, а следовательно, зависимой женщиной. По отношению к любимцу она вела себя отнюдь не как повелительница и самодержица. Вот характерная сцена, описываемая Ф. В. Секретаревым, мальчиком, жившим в доме Г. А. Потемкина: "У князя с государыней нередко бывали размолвки. Мне случалось видеть.., как князь кричал в гневе на горько плакавшую императрицу, вскакивал с места и скорыми, порывистыми шагами направлялся к двери, с сердцем отворял ее и так ею хлопал, что даже стекла дребезжали и тряслась мебель"29. Ряд мемуаристов свидетельствует о неподдельном глубоком горе императрицы в связи со смертью другого фаворита - А. Д. Ланского, который был на 30 лет моложе ее и к которому она испытывала, видимо, отчасти материнские чувства. "Мужской ум" и "женские слабости", конечно, налагали отпечаток на политику.
      Итак, щедрый, приветливый, знающий людские слабости "Тартюф в юбке и в короне" - такова Екатерина в глазах молодого Пушкина. Но совсем иной предстает она в написанной спустя 12 лет "Капитанской дочке". Ее образ здесь романтизирован и вполне традиционен для первой половины XIX в. - умная, сострадательная, добрая "матушка императрица". Но ведь романтизированный Пугачев выглядел в повести Пушкина отнюдь не традиционно. Значит, будь у Пушкина такое намерение, он и образ Екатерины мог бы сделать нетрадиционным. Но, видимо, в зрелом возрасте суждения Душкина потеряли былую категоричность и однозначность. Именно о неоднозначности личности Екатерины, "весьма причудливо сочетавшей пороки и добродетели, своего времени"30, свидетельствует все сказанное выше.
      "Политика, также как и химия, имеет свои реторты, - пишет Екатерина госпоже Жоффрен 15 января 1766 г., - изобретения легки, а открытия трудны; при первых пробуют, кладут всякого рода вещи, часто как падало; при вторых совсем иначе: чтобы достигнуть их, надо, чтоб их предмет действительно существовал"31. В этих словах чувствуется горечь, она царствует уже три с половиной года и успела познать разочарование...
      Авторы, пишущие о первых годах правления Екатерины, говорят обычно о ее неуверенности, зависимости от тех, кому она была обязана короной. Между тем, анализируя действия императрицы, нетрудно заметить, что всякому давлению она искусно сопротивлялась и практически всегда проводила свою, линию. Екатерина действительно была обязана и Н. И. Панину, и К. Г. Разумовскому, и А. Г. Орлову, и другим, и она наверняка, помимо всего прочего, испытывала к ним чувство благодарности, не позволявшее грубо отбросить их в сторону, даже если они ей мещали32. Но Екатерина после переворота чувствовала себя много увереннее, чем до пего, ведь, если раньше она имела дело лишь с отдельными заговорщиками, то теперь убедилась в более широкой поддержке и, что самое главное, в возможности опереться на гвардию, т. е. военную, силу. От гвардии она действительно зависела, ибо, как она писала С. Понятовскому, "последний гвардейский солдат, глядя на меня, говорит себе: вот дело рук моих"33. Перед гвардией она должна была устраивать спектакле, гвардии она должна была угождать. Но гвардия и не выдвигала какой-то определенной политической программы, она смотрела на дело своих рук с обожанием, и нужно было лишь не допустить какого-либо опрометчивого шага, способного гвардию рассердить.
      Первый период царствовании Екатерины - до крестьянской войны под предводительством Е. И. Пугачеву - это время ее активной реформаторской деятельности. В течение 34 лет правления она издавала в среднем по 12 законодательных актов в месяц, что значительно меньше, чем в царствование ее сына и внука34, но цифры эти вряд ли сопоставимы, ведь царствование Павла было в несколько раз короче. Интенсивность же законотворчества Екатерины была различной на разных этапах. Пик приходится как раз на первые годы (1762 - 1767), когда издавалось в среднем по 22 указа в месяц. Затем начинается спад, и до начала 80-х годов XVIII в. появляется в среднем но 13 указов в месяц. В начале 80-х - вновь подъем (в 1781 - 1786 гг. - 19 указов в месяц), а затем вновь спад, и в 90-е годы - лишь по 8 указов в месяц.
      Многократно Екатерина провозглашала себя продолжательницей дела Петра I - Она мечтала быть равной Петру и таковой, видимо, себя ощущала. И надо признать, что, хотя масштабы, а главное, результаты ее деятельности ни в какое сравнение с делами Петра, буквально изменившего облик России, не идут, однако в целом и во внешней и во внутренней политике она продолжала начатую им линию. Какие же задачи ставила перед собой императрица и какими принципами она руководствовалась? "Если государственный человек, - писала Екатерина, - ошибается, если рассуждает плохо, или принимает ошибочные меры, целый народ испытывает пагубные следствия этого"35. Именно благо народа и провозглашала она своей главной целью: "Я иных видов не имею, как наивысшее благополучие и славу отечества, и иного не желаю, как благоденствия моих подданных, какого б они звания ни были"36. Но как понимает Екатерина благоденствие, что такое для нее народ, подданные? Это прежде всего те, кто рядом с нею, кто составляет ее окружение. А они в своих стремлениях разобщены, постоянно выдвигают различные проекты, противоречащие друг другу и далеко не всегда совпадающие со взглядами императрицы. Екатерина нередко колеблется и, чтобы не ошибиться, решает предоставить подданным самим выбрать, что лучше. Именно, с этой целью в первые два года царствования учреждаются разнообразные комиссии - о правах дворянства, о коммерции, военная, по духовным делам и др. Одновременно Екатерина сама начинает постепенно знакомиться с состоянием государственных дел. О своей предшественнице она однажды заметила, что, став императрицей, та "увидела, что интересы империи отличались от тех, какие в течение недолгого времени имела цесаревна Елизавета"37. Нечто подобное, видимо, произошло и с ней самой. Одно дело - возмущаться ленивой Елизаветой и алчными Шуваловыми, другое - самой решать государственные вопросы.
      Прежде всего Екатерина убеждается в недееспособности существующей системы управления страной. Правительствующий Сенат, созданный Петром I как орган государственного управления, способный в случае необходимости заменить самого государя, давно превратился в чисто бюрократическое учреждение, где самый пустяковый вопрос решался месяцами. Указы Сената на местах не исполнялись, а сами сенаторы порою не ведали о том, сколько городов и какие существуют в империи (узнав об этом, Екатерина на заседаний Сената достала 5 рублей и послала в академическую, лавку за атласом). Такое состояние Сената не могло не сказываться на деятельности всех подведомственных ему учреждений. Перед Екатериной было два пути: либо попытаться вдохнуть в петровское детище новую жизнь, либо вместо него создать какое-то иное учреждение, оставив Сенат лишь как высшую судебную инстанцию.
      Именно на второй путь толкал ее И. И. Панин. Екатерина ценила и уважала Панина как "самого искусного, самого смышленого и самого ревностного человека" при дворе38, но его устремления шли вразрез с ее собственными. Панин предлагал учредить "императорский совет". В самой идее ничего нового це было, подобные органы с разными названиями существовали при всех предшественниках Екатерины, которые управляли Россией после Петра I. Но Панин мечтал придать совету значительно более широкие функции, по сути речь шла об ограничении самодержавия. Екатерина колебалась. Делить власть с кем-либо ей не хотелось, но поначалу она, видимо, не знала, какие силы стоят за спиной Панина. Как когда-то Анна Ивановна кондиции, Екатерина подписала указ, а затем разорвала его. Так была в зародыше уничтожена попытка придать форме правления в России более либеральный характер. Однако, трезво оценивая ситуацию, следует признать, что Екатерина отвергла проект не только потому, что ей так было угодно, но и потому, что Панин был одинок. Общество еще не созрело для такого рода идей, дворянство гораздо более страшилось власти группы аристократов, чем безграничной и даже деспотической власти царя. Екатерина избрала первый путь, и в 1763 г. по проекту опять-таки Панина была проведена сенатская реформа: Сенат был разделен на шесть департаментов, каждый из которых имел определенные функции.
      Другая проблема, с которой столкнулась Екатерина, - финансовая. В момент ее вступления на престол казна была пуста, армия давно не получала жалованья и Россия не пользовалась кредитом и доверием за границей. Одним из путей решения этой проблемы была секуляризация церковных земель, состоявшаяся в 1763 - 1764 годах. Церковь лишилась основной части доходов, возникла система "штатных" монастырей с определенным числом монахов; завершился начатый Петром I процесс превращения церкви в часть государственного аппарата. Потеряв финансовую независимость и став фактически одним из отрядов чиновничества, духовенство как сословие окончательно перестало быть политической силой. Так одним ударом были решены две проблемы.
      Еще одно важное событие первых лет царствования Екатерины - уничтожение гетманства на Украине. Во второй половине XVIII в. ряд провинций империи сохранял собственный, отличный от центральной России статус. Такое положение восходило к средневековой традиции, когда особый статус предоставлялся вновь завоеванным территориям, как, например, Новгороду и Казани в XV-XVI веках. Однако Екатерина не была склонна поддерживать эту традицию; областные автономии не вписывались в ее представление о том, каким должно быть управляемое ею государство. При этом "она не считалась ни с историческими, ни с национальными или географическими особенностями отдельных районов обширной империи"39. В начале 1764 г. в секретной инструкции А. А. Вяземскому Екатерина писала: "Малая Россия, Лифляндия и Финляндия - суть провинции, которые правятся конфирмированными им привилегиями; нарушить оные все вдруг весьма непристойно б было, однакож и называть их чужестранными и обходиться с ними на таком же основании есть больше, нежели ошибка, а можно назвать с достоверностию глупостию. Сии провинции, также и Смоленскую, надлежит легчайшими способами привести к тому, чтоб они обрусели и перестали бы глядеть как волки в лесу.., когда же в Малороссии гетмана не будет, то должно стараться, чтоб на век и имя гетманов исчезло"40.
      Спустя несколько месяцев Екатерина отправилась в поездку по Прибалтике, где направо и налево раздавала обещания сохранить в неприкосновенности привилегии тамошнего рыцарства. Осенью того же года она приняла отставку гетмана Разумовского и назначила на Украину генерал-губернатора П. А. Румянцева, с гетманством было покончено навсегда, постепенно были ликвидированы остатки казачьей "вольницы", на Украину распространились крепостнические порядки.
      Действия Екатерины с самого начала ее царствования были направлены на создание мощного абсолютистского государства, по ее собственному выражению, "грозного в самом себе" и основанного на "хорошей и точной полиции"41. Такое государство, по мысли Екатерины, должно было обеспечить благоденствие подданных. Но почему же тогда в письме госпоже Жоффрен сквозит разочарование? Спустя 20 с лишним лет в письме другому своему иностранному корреспонденту, доктору И. Г. Циммерману, Екатерина напишет: "Мое желание и мое удовольствие было бы всех делать счастливыми, но так как всякий хочет быть счастливым лишь сообразно со своим характером или разумением, то мои желания часто встречали в том препятствия, в которых я ничего не могла понять"42. Итак, исполнению екатерининских проектов мешали непонимание и неблагодарность подданных. О каких же проектах идет речь? В заботливо создаваемом ею для благоденствия народа "грозном" государстве Екатерина намеревалась воплотить и некоторые из идей своих учителей и корреспондентов.
      Довольно быстро она пришла к тому же заключению, что и ее предшественники: пороки системы государственного управления суть пороки законодательства. В стране одновременно действовало множество и законодательных актов, изданных в XVIII в. всеми царями, начиная с Петра I, и, как сказали бы теперь, актов подзаконных. Многие из них находились в непримиримом противоречии друг с другом, а все вместе не могли обеспечить ни эффективности государственного аппарата, ни тем более процветания подданных. Между тем в сочинениях просветителей Закону отводилась важная роль. Екатерина знала, что в идеальном государстве союз народа и правителя покоится на Законе, соблюдаемом обеими сторонами. Он обеспечивает процветание и государства, и народа, а также гарантирует от деспотизма, т. е. от произвола государя. Но как создать такой Закон?
      Екатерина отлично понимала, что сановники, включенные ею в различные комиссии, к такой работе неспособны. Они по большей части не читали французских книг и преследовали в своей деятельности не только классовые (дворянские), но и узкосословные (аристократические) интересы. Именно в этом Екатерина видела, вероятно, и причину неудачи уложенных комиссий прошлых лет. И она решается на смелый и необычный шаг - собрать выборных представителей разных сословий, которые бы выработали Закон, удовлетворяющий интересам всего народа. Идея возникает, видимо, уже в 1764 - 1765 гг., и в течение двух с лишним лет Екатерина занимается составлением руководства для депутатов, которое впоследствии получило название Большого наказа.
      О ходе работы можно судить по ее письмам госпоже Жоффрен. Так, 28 марта 1765 г. она сообщает: "Вот уже два месяца, как я занимаюсь каждое утро в продолжении трех часов обрабатыванием законов моей империи... наши законы для нас уже не годятся, но не менее несомненно, что только сорок лет тому назад (т. е. после смерти Петра I. - А. К.) они сделались темными и получили помянутый смысл вследствие дурно понятого властолюбия". Спустя три месяца: "Теперь 64 страницы законов готовы, остальное будет окончено по возможности скоро; я отправлю эту тетрадку г-ну Д'Аламберу; в ней я высказалась вполне и не скажу более ни слова в продолжение всей жизни... я не хотела помощников в этом деле, опасаясь, что каждый из них стал бы действовать в различном направлении, а здесь следует провести одну только нить и крепко за нее держаться". И еще: "Тетрадка есть исповедь моего здравого смысла", а "молитвенником монархов со здравым смыслом" должно быть сочинение Монтескье "О духе законов"43.
      Отсюда видно, какое значение придавала Екатерина своему творению, искренне надеясь с помощью Наказа доставить "жителям России положение самое счастливое, самое спокойное, самое выгодное, в котором они могут находиться"44. Уложенная комиссия выработает Закон, а Екатерина останется в народной памяти той законодательницей, какой представлена на известном портрете Д. Г. Левицкого. В этом проявились ее политическая наивность и неопытность, остатки которых еще сохранялись в первые годы царствования.
      Нет необходимости здесь, анализировать Наказ45, однако уже по тому, с каким намерением и на какой основе Екатерина его создавала ясно, что даже в сильно отредактированном ее приближенными виде он звучал непривычно для русского уха. Политическая наивность Екатерины вмела под собой вполне определенную почву: у нее были смутные представления о стране и народе, во главе которых она оказалась. И тут не могли помочь ни поездки из Петербурга в Москву, ни путешествия по Прибалтике и по Волге, предпринятые в 1767 году. Екатерина видела лишь то, что ей показывали и что она сама хотела видеть: "Здесь народ по всей Волге богат и весьма сыт, ... и я не знаю, в чем бы они имели нужду"46. И ее не смущало, что во время этой поездки ей было подано более 600 челобитных, в основном от помещичьих крестьян. Впереди была Уложенная комиссия, которая должна была уладить все недоразумения.
      Заседания комиссии, в которую было выбрано 570 депутатов от всех сословий, кроме духовенства и крепостных крестьян, начались в июле 1767 г. и продолжались почти полтора, года. Единственным результатом деятельности комиссии было то, что она с предельной ясностью выявила чаяния различных социальных групп и противоречия между ними практически по всем обсуждавшимся вопросам. Дискуссии в комиссии, как в зеркале, отразили и степень самосознания отдельных сословий, и в целом состояние общественного сознания. Последнее еще носило по преимуществу феодальный характер. Идеи Нового времени, столь милые сердцу Екатерины, проникли в него еще в очень незначительной степени. И наиболее отчетливо это проявилось в отношении к вопросу о крепостном праве.
      Уверенность императрицы в том, "что крестьяне живут хорошо и ни в чем не нуждаются, сочеталась у поклонницы Вольтера и Монтескье с убежденностью, что само по себе рабство есть зло, которое следует искоренять. Сказать об этом в Наказе прямо было невозможно, но даже то, что попало в отредактированный текст, звучало "революционно". Практически все советские историки, касавшиеся отношения Екатерины II к крепостничеству, единогласно утверждают, что у нее и в мыслях не было отменять крепостное право, а своими декларациями она лишь пыталась пустить пыль в глаза доверчивым иностранцам. Если бы цель была только такова, Екатерина вряд ли стала бы затевать столь громоздкое мероприятие, как созыв Уложенной комиссии; она не могла не понимать, что неудача этой затеи не поднимет ее авторитета. Но вспомним, что при всей своей наивности Екатерина все же была в политике реалистом и знала, что совершить реформу такого масштаба можно, только опираясь на поддержку определенной социальной силы. Такую поддержку она рассчитывала, видимо, найти в Уложенной комиссии.
      Будучи самодержицей, она прежде всего искала опору в дворянстве, но именно оно проявило себя в Уложенной комиссии как сила реакционная, готовая любыми средствами отстоять крепостнические порядки. Не нашла Екатерина сочувствия и у представителей городов, мечтавших, чтобы им разрешили покупать крепостных к заводам. Показательно, что блестящий защитник крепостнических устоев князь Щербатов отнюдь не был обласкан императрицей и не вошел в число наиболее близких к ней людей. (Уязвленное самолюбие вполне отчетлив проглядывает в знаменитом эссе "О повреждении нравов в России".) Много лет спустя Екатерина напишет строки, полные горечи - чувства, в искренности которого вряд ли есть повод сомневаться: "Едва посмеешь сказать, что они такие же люди, как мы, и даже, когда я сама это говорю, я рискую тем, что в меня станут бросать каменьями; чего я только не выстрадала от такого безрассудного и жестокого общества, когда в комиссии для составления нового Сложения стали обсуждать некоторые вопросы, относящиеся к этому предмету, и когда невежественные дворяне, число которых было неизмеримо больше, чем я когда-либо могла предполагать, ибо слишком высоко оценивала тех, которые меня ежедневно окружали, стали догадываться, что эти вопросы могут привести к некоторому улучшению в настоящем положении земледельцев... я думаю, не было и двадцати человек, которые по этому предмету мыслили бы гуманно и как люди"47.
      Попробуй Екатерина предпринять какой-либо решительный шаг к смягчению крепостного права, и она была бы сметена возмущенным дворянством, причем все споры и противоречия рядовых дворян и аристократии были бы тут же забыты. Бороться с крепостничеством значило лишиться короны, но судьба Петра III не прельщала Екатерину, и вряд ли резонно обвинять ее в том, что оно не совершила того, что было не в ее силах. К тому же было бы ошибкой полагать, что взгляды императрицы, сформировавшиеся под влиянием идей Просвещения, были аналогичны мнению тех, кто во имя тех же идей штурмовал Бастилию. Считая крестьян "такими же людьми, как мы", Екатерина, однако, отказывала народу в способности к какой-либо духовной жизни и тем более к участию в жизни политической. Ее отношение к народу красноречиво отражено в одном из посланий к Д. Дидро: "Хлеб, питающий народ, религия, которая его утешает, - вот весь круг его идей. Они будут всегда так же просты, как и его [народа] природа; процветание государства, столетия, грядущие поколения - слова, которые не могут его поразить ... из всего этого громадного пространства, которое называют будущностью, он видит всегда лишь один только наступающий день; он своей нищетой лишен возможности простирать своя интересы в будущее"48.
      В конце 1768 г., воспользовавшись началом русско-турецкой войны, - Екатерина распустила Уложенную комиссию. И дело было не в том, что, как иногда утверждают, она испугалась слишком либеральных речей отдельных депутатов, а в том, что убедилась в бесплодности своей затеи: выработать Закон комиссия была не в состоянии. Однако урок был извлечен: "Комиссия Уложения, быв в собрании, подала мне свет и сведения о всей империи, с кем дело имеем и о ком пещися должно"49. Протоколы комиссии, действительно, были куда поучительнее поездок по стране.
      Рубежом следующего этапа царствования Екатерины II50 стала Крестьянская война под предводительством Пугачева (1773 - 1775 гг.) - событие, безусловно, центральное и поворотное. Императрица испугалась. Перед ней была реальная угроза, по сравнению с которой, скажем, заговор В. Я. Мировича в 1764 г. выглядел как детская забава. Спастись можно было только путем военным, репрессивным, причем масштаб движения определял и характер репрессий. Ни о каком либерализме речи уже быть не могло. Вообще, надо сказать, со своими личными врагами Екатерина всегда расправлялась безжалостно. Так было с практически ни в чем не повинными Хрущевым и Гурьевым, так было и с Мировичем, хотя в народе ожидали, что он будет помилован, так было и с Пугачевым и его сподвижниками. В них Екатерина, несомненно, видела врагов личных, посмевших покуситься на ее власть. К тому же Пугачев осмелился назвать себя именем ее покойного мужа.
      Гибель Петра III оставалась для Екатерины, несмотря на приобретенный ею с годами цинизм, вечным укором. Она, конечно, сознавала, что ее участие в убийстве Петра Федоровича, а затем и Ивана Антоновича ясно всем окружающим и, следовательно, на ней незримо лежало клеймо убийцы. А это совсем не вязалось с ее представлениями о своей персоне. Правда, ни в одном, ни в другом случае она не отдавала приказаний об убийстве, но ее подручные умели действовать в ее интересах, так что вина была и на ней. И вот теперь Петр ожил и шел на нее войной. Можно представить, что, особенно в начале восстания, императрица испытала животный страх и мистический ужас, ведь она была дитя своего времени, а смерть Петра наступила не на ее глазах, и на его похоронах она не присутствовала. Отсюда безжалостность, жестокость в подавлении восстания. Впрочем, в таких случаях монархи не колеблются.
      Собственно, с этого же Екатерина и начала свое царствование, послав Вяземского на Урал, где происходили волнения горнозаводских рабочих. Расправившись с ними при помощи пушек, императрица стала разбираться в причинах возмущения и предприняла ряд шагов, которые, по ее мнению, должны были предотвратить подобные эксцессы в дальнейшем51. По делу Пугачева также было учинено следствие, но ход его явно указывает на то, что Екатерина не осознала сути происшедшего. Убежденность в том, что подданным не на что жаловаться, помешала ей понять: дело не в кознях дворянских заговорщиков, раскольников или внешних противников; происходит народное движение, крупнейшее за всю историю России XVIII века52. Но один урок она усвоила хорошо: полностью положиться она могла только на дворянство. Осознание этого и сделало последующие 20 лет ее царствования "золотым веком" русского дворянства.
      Проявилось это уже в 1775 г. с изданием "Учреждений для управления губерний" - одного из важнейших законодательных актов эпохи: основные его положения оставались в силе до буржуазных реформ второй половины XIX в., а некоторые и до Октябрьской революции. Многие исследователи вслед за В. О. Ключевским утверждают, что акт этот был в значительной степени обязан своим рождением Крестьянской войне, продемонстрировавшей неспособность местных органов управления ни предупредить восстание, ни бороться с ним. Проблема местного управления существовала давно. Сложившуюся при Петре I систему местных органов его преемники неоднократно подвергали изменениям, и это было наиболее уязвимое место государственного аппарата.
      "Учреждения", состоявшие из 28 глав и 412 статей, были написаны при непосредственном участии императрицы и, по мнению Ключевского, "представляют первый опыт, сделанный Екатериной, в приложении ее политических теорий к существующему государственному порядку"53. Под "политическими теориями" знаменитый историк понимал идеи Просвещения. Выразилось это прежде всего в том, что было введено усовершенствованное административно-территориальное деление с четкой системой местных органов управления и сделана попытка провести в жизнь идею разделения административных и судебных функций. Такая попытка, но менее удачная, была предпринята еще Петром I. Екатерина была более последовательной. Однако новые судебные органы были устроены по сословному принципу, что полностью отвечало чаяниям дворянских депутатов, высказанным в Уложенной комиссии, и противоречило идеям просветителей. В этом отразилась перемена политического курса Екатерины II после подавления Крестьянской войны. Были учтены и требования дворянства предоставить ему право участия в местном управлении.
      Однако требования дворянства были значительно шире. Начиная с петровского времени шел процесс консолидации правящего класса, сопровождаемый законодательным оформлением его прав и привилегий. Первый вклад в корпус законов о дворянстве сделал Петр I указом о единонаследии, Табелью о рангах и некоторыми другими актами. Затем Анна Ивановна отменила майорат, сохранив тождество поместья и вотчины. Существенный шаг сделал Петр III манифестом о вольности дворянства. Последний "кирпичик" положила Екатерина - губернской реформой, а затем и Жалованной грамотой дворянству 1785 года. В этом документе в пышных выражениях оценивались заслуги дворянства, давалось определение дворянина и назывались все его привилегии, единые и для русских дворян, и для остзейских рыцарей, и для польско-украинских шляхтичей. Среди прочего указывалось, что дворянин не может судиться с не дворянином и подвергаться телесному наказанию, что он "волен и свободен" и может владеть крепостными, покупать и продавать их, заводить фабрики и заводы, торги и ярмарки и т. д. Короче говоря, демонстрировалось, что именно дворянство является опорой трона, тем классом, о котором "пещися должно" прежде всего.
      Вместе с Жалованной грамотой дворянству в тот же день был принят и другой важный акт, Жалованная грамота городам - второй политической силе, с которой уже нельзя было не считаться. Когда-то, работая над Наказом, Екатерина мечтала о создании в России "третьего сословия", как во Франции, и клятвенно обещала это госпоже Жоффрен. Создать "третье сословие" значило предоставить широкие возможности тем, кто занят в торговле и промышленности. Тормозом здесь было отсутствие в условиях крепостничества рынка свободной рабочей силы. Дворянские депутаты в Уложенной комиссии требовали монопольного права на владение крепостными, а городские хотели это право с ними разделить. В то же время горожане считали торговлю и промышленность своей монополией, а дворяне не желали упустить своей доли барышей. Развязать этот узел противоречий можно было только одним путем - уничтожив крепостное право, что было не во власти Екатерины. Жалованная грамота городам - попытка как-то решить проблему. Были определены права "среднего рода людей", или мещан, чье звание так же, как и дворянское, было провозглашено наследственным. Но в отличие от дворян мещане не освобождались от личных податей и разных служб. Впрочем, городской верхушке предоставлялись некоторые льготы, объективно способствовавшие развитию торговли и промышленности.
      Жалованной грамотой была создана и новая система органов городского управления и самоуправления. Это также была проблема, над разрешением которой бился еще Петр I. Его попытка дать городам самоуправление по примеру средневековых европейских городов успеха не имела, а права созданных в конце концов городовых магистратов были весьма ограничены. Казалось, Екатерина расширила возможности органов самоуправления, но на деле они были стеснены жестким надзором со стороны губернских и полицейских органов. Да иначе и не могло быть. В государстве, "грозном в самом себе", любые формы самоуправления неизбежно были крайне узки и строго контролировались государственным аппаратом.
      В целом внутренняя политика Екатерины была направлена на укрепление абсолютистского государства с его развитым государственным аппаратом (а следовательно, бюрократией), в том числе аппаратом подавления. Все проекты, связанные с воплощением в жизнь идей Просвещения, оказались неосуществленными54, а крепостнические устои остались незыблемыми. В этом смысле Екатерина II действительно в полной мере продолжала дело Петра I: вела борьбу с областной автономией, против самостоятельности церкви, за упорядочение системы государственного управления и законодательное оформление прав и привилегий отдельных сословий, по сути дела закреплявшее феодальные порядки.
      Что же означали реформы екатерининского царствования - движение вперед или топтание на месте, застой? Движение вперед было, но только в рамках феодального строя. Реформы Екатерины не имели радикального характера, не меняли существа ни политической системы, ни общественных отношений, не влияли сколько-нибудь решительно на положение какой-либо социальной группы. Поиски в политических реформах Екатерины каких-либо буржуазных тенденций - дело бесперспективное.
      Значительно прогрессивнее выглядит политика Екатерины в экономической сфере, где ей в большей степени удалось воплотить в жизнь достижения западноевропейской мысли. Руководствуясь идеями физиократов, Екатерина выступала как противница вмешательства государства в торговлю (меркантилизма). Как сторонница свободной промышленной и торговой деятельности она боролась с торговыми монополиями, отменила откупа. Однако все это не выходило за рамки существующего строя и, если даже противоречило интересам какой-то части дворянства, то отвечало интересам правящего класса в целом.
      В чем же тогда было движение вперед? В том, что именно в царствование Екатерины II русский феодализм достиг высшей ступени своего развития (просвещенный абсолютизм), окончательно исчерпав практически все внутренние ресурсы дальнейшего роста. В последующие десятилетия, за исключением, видимо, начального этапа царствования Александра I, движения вперед в том же направлении, т. е. в рамках феодального строя, уже не было, но накапливались кризисные явления, обернувшиеся катастрофой Крымской войны
      Несмотря на такое крупное социальное потрясение, как Крестьянская война 1773 - 1775 гг., в целом царствование Екатерины было временем определенной внутриполитической стабильности. В правление Петра помимо активной внешней политики, требовавшей колоссального напряжения всех ресурсов страны, проводились изменение системы налогообложения, военная реформа, строительство Петербурга и др., вследствие чего страну постоянно лихорадило и ни одна группа населения не могла быть уверена в завтрашнем дне. Последовавшие затем десятилетия были временем частой смены правительств (а с ними и внутриполитического курса), вереницы бесконтрольных временщиков и отсутствия четкой программы. По сравнению со всем этим царствование Екатерины было "спокойным".
      В области внутренних реформ Екатерина, подчиняясь обстоятельствам, проявляла сдержанность, что в полной мере компенсировалось активностью внешней политики. Смысл и значение внешней политики Екатерины могут быть поняты лишь с учетом внешнеполитических представлений русского общества второй половины XVIJI века. Как известно, именно в XVIII в. Россия, пробившись на Балтику, обеспечила себе право участвовать в решении европейских дел наравне с другими государствами континента и стала в полном смысле европейской державой. Такая роль России на мировой арене вполне соответствовала духу и смыслу теории "Москва - третий Рим", занимавшей в общественном сознании немаловажное место. Если русскими людьми XVI-XVII вв. эта теория воспринималась прежде всего в качестве религиозного, т. е. духовного, идейного наследия, то в XVIII в. она стала восприниматься ив значении наследия политического. Россия теперь должна была быть не просто средоточием, хранительницей истинной, единственно правильной веры, но и по политическому могуществу и значению сравняться с древней Римской империей. В полном соответствии с этим Петром I был; принят титул императора, а Россия провозглашена империей55. Если прежде присоединение Сибири воспринималось как победа православия над варварством, присоединение Украины, как защита братьев по вере, то теперь право на политическое и духовное наследие византийских императоров надо было отстаивать в борьбе с не православным, но христианским миром, один из владык которого носил титул императора Священной Римской империи.
      В средневековом сознании (а обыденное сознание в России XVIII в. было по преимуществу средневековым) могущество государства и слава его правителя доказываются на поле брани, а присоединение завоеванных территорий рассматривается как естественный результат военной победы. Именно так воспринимались современниками победы Петра І в Северной войне и присоединение прибалтийских земель. В основе имперского сознания лежала убежденность в праве России - наследницы Византии - распоряжаться судьбами других народов. Отсюда и делавшиеся Елизавете Петровне предложения присоединить Пруссию и проект последнего любимца Екатерины II Платона Зубова о создании Российской империи со столицами в Петербурге, Москве, Берлине, Вене, Константинополе и Астрахани.
      Несколько десятилетий после смерти Петра I не были отмечены особенно яркими успехами в дипломатической или военной сферах. Екатерина считала себя не просто наследницей Петра, но хотела быть ему равной. И если Петр, уже совершив важнейшие из своих деяний, принял в 1721 г. титул императора и наименования "отец отечества" и "великий", то Екатерина аналогичные наименования ("мать отечества" и "великая") приняла от "благодарных подданных" уже в первые годы своего правления. Став "равной" Петру, она не тяготилась и ролью наследницы византийских императоров. Впрочем, религиозная сторона вопроса волновала ее меньше всего: она, естественно, не испытывала врожденной ненависти ни к "латинянам", ни к последователям Лютера. Более того, она воспринимала Европу как нечто целое, как объединенную единством веры "христианскую республику"56. Но немка Екатерина с годами стала русской патриоткой, уверовавшей в богоизбранность русского народа и его особую историческую миссию57. Благоденствие подданных в ее понимании было бы неполным без реализации этой идеи избранности на внешнеполитической арене. Ближайшая цель формулировалась как воссоединение всех восточнославянских земель, входивших когда-то в состав Киевской Руси. Такое умонастроение императрицы полностью соответствовало и чаяниям ее окружения, которое в этих вопросах было значительно более сплоченным.
      В области внешней политики Екатерина с самого начала заняла твердую позицию и с иностранными дипломатами держалась гордо и высокомерно, что также способствовало росту ее популярности среди подданных. С первых дней царствования она крепко взяла внешнюю политику в свои руки и не выпускала ее до самой смерти. Императрица была внимательна к советам тех, кого считала достойным давать советы, но последнее слово оставляла за собой.
      В 1762 г. ее стараниями на польский престол был избран Станислав Понятовский, а в 1763 г. с Польшей был заключен договор, по которому Россия обязывалась не допускать никаких изменений в польском государственном устройстве, т. е. обеспечивалось право России вмешиваться во внутренние дела Польши. Ответом на это было образование польскими патриотами так называемой Барской конфедерации, на стороне которой выступили Франция и Австрия. Для нейтрализации России они втянули ее в войну с Турцией. Война была для России успешной и закончилась в 1774 г. Кючук-Кайнарджийским миром, по которому Россия получила Азов и Керчь, а Крым объявлялся свободным. По сравнению с победами приобретения были невелики, но они компенсировались участием в 1773 г. вместе с Пруссией и Австрией в первом разделе Речи Посполитой. В 1783 г. Потемкин завоевал Крым, а в 1787 г. началась новая война с Турцией, завершившаяся в 1791 г. Ясским миром: к России отошел северный берег Черного моря с Очаковом. Два года спустя состоялся второй раздел Речи Посполитой, сделавший ее окончательно зависимым государством. Это вызвало в Польше восстание, которое было жестоко подавлено войсками под водительством А. В. Суворова. В 1795 г. последовал третий раздел, надолго уничтоживший польскую государственность. В результате разделов Речи Посполитой все восточнославянские области, входившие в ее состав, оказались под властью России.
      На первый взгляд внешнеполитические успехи Екатерины были ослепительны. Южная степь, представлявшая для России: постоянную угрозу, превратилась в Новороссию, Крым стал частью Российской империи, Россия окончательно закрепилась на Черном море. Польша, чьи владения в начале царствования Екатерины простирались до Днепра, перестала существовать. К России были присоединены Западная Украина, Белоруссия, Литва, Курляндия. На деле же успехи в борьбе с Турцией оказались несоизмеримыми с материальными и людскими затратами, да и Византийскую империю восстановить не удалось. Что же касается Польши, то последствия "успехов" политики Екатерины в отношении этой страны ощущаются и по сей день.
      Особо следует сказать о вновь присоединенных к России восточнославянских землях. Нет сомнения в том, что освобождение их народов от национального и религиозного гнета было явлением прогрессивным, но нельзя забывать и о том, что социально-политическое развитие этих территорий было несколько выше, чем России. В частности, ряд городов, оказавшихся под русским скипетром, имел Магдебургское право. Распространение русских крепостнических порядков на эти земли было для них шагом назад.
      Еще одна проблема, связанная с внешнеполитической деятельностью Екатерины, - национальная. В результате освоения русскими людьми в XVI- XVII вв. Поволжья, Зауралья, Сибири, присоединения Украины и Прибалтики Россия стала многонациональным государством. Военные победы Екатерины значительно умножили этническую пестроту империи, обострив национальную проблему. Помимо этого Екатерина специально привлекала в Россию иностранцев, надеясь с их помощью, в частности, освоить пространства Новороссии. Национальная принадлежность колонистов ее, судя по всему, не волновала, но наиболее удобными для этого были немцы.
      Здесь уместно привести два высказывания, говорящие о том, что в тесных взаимосвязях с другими народами Екатерина видела взаимную пользу. "Не будет более опасности, - писала она, - отпускать в путешествия наших молодых людей (бегства которых часто боятся), когда сделают им их отечество любезным... Государство, конечно, не многого лишилось бы во всякое время от потери двух-трех ветреных голов, но, если бы отечество было таким, каким я хотела бы его видеть, мы имели бы больше рекрутов, чем дезертиров"58. Для иностранцев же, считала императрица, Россия является "пробным камнем их достоинств": "Тот, кто успевал в России, мог быть уверен в успехе во всей Европе... Нигде, как в России, нет таких мастеров подмечать слабости, смешные стороны или недостатки иностранца; можно быть уверенным, что ему ничего не спустят, потому что, естественно, всякий русский в глубине души не любит ни одного иностранца"59. Руководствуясь этим соображением, Екатерина вела себя таким образом, чтобы не задевать национальных чувств русского народа и чтобы ее невозможно было упрекнуть в предпочтении какой-либо нации.
      Именно екатерининское царствование стало временем зарождения в России еврейского вопроса. Собственно, до разделов Речи Посполитой еврейского населения в России практически не было. Однако, по мнению русских государственных деятелей, интересы торговли требовали допущения в страну еврейских купцов, и в первые же дни царствования Екатерины сенаторы представили новоиспеченной императрице соответствующий законопроект. Судя по всему, у Екатерины никаких предрассудков в отношении евреев не было, но, играя в это время роль ревнительницы православия, она сочла неудобным утвердить проект, хотя отказывать сенаторам тоже не хотела. В результате решение было отложено на неопределенное время. Документы свидетельствуют, что еврейские купцы в последующие годы все же приезжали в Россию и пользовались покровительством Екатерины. После первого раздела Речи Посполитой в состав империи попали земли с довольно значительным еврейским населением. Поначалу Екатерина декларировала полное равенство всех подданных. Однако позднее русское купечество стало активно возражать против конкуренции со стороны еврейских торговцев. В результате в 1791 г. была установлена черта оседлости.
      Все это, так сказать, политические последствия внешней политики Екатерины. Что же касается стороны нравственной, то очевидно, что характер этой политики может быть определен только как экспансионистский. Не принимались в расчет ни "естественная справедливость", упоминаемая в уже цитировавшемся рескрипте 1770 г., ни судьбы и интересы других народов. Роль, сыгранная царизмом в деле уничтожения польского государства60, является позорным пятном его истории. Внешнеполитический экспансионизм Екатерины вряд ли можно оправдать в данном случае "благородным" мотивом объединения восточнославянских земель. Ставить вслед за нею знак равенства между Киевской Русью и Российской империей второй половины XVIII в. по меньшей мере неисторично. Картина, однако, будет неполной, если в рассказе о внешней политике Екатерины не упомянуть, что это было время военных побед, достижений в области военного искусства - время Румянцева, Суворова, Ушакова. Внешнеполитические успехи и знаменитые виктории на суше и на море сыграли важную роль в развитии русского национального самосознания. Но показательно, что мощный толчок в этом отношении дали все же не они, а Отечественная война 1812 г., когда речь шла не о завоевании чужой земли, но о защите собственной.
      Говоря о Екатерине II, нельзя не коснуться ее отношения к наукам и искусству. Речь идет не только о существенной черте личности императрицы, без которой она не может быть ни понята, ни оценена, но о факторе, имевшем принципиальное значение для развития русской культуры второй половины XVIII века.
      Екатерина немало потрудилась над тем, чтобы ее царствование вошло в историю как время просвещенного абсолютизма. Она была "просвещенным" монархом, и вряд ли есть смысл, как это делают иные авторы, пытаться принизить степень ее образованности и увлеченности "умственными" занятиями. Можно с уверенностью сказать, что среди русских царей (и до и после нее) она выделяется широтой интеллектуальных интересов и запросов. Екатерина была не только внимательным, а подчас и восторженным читателем, но и сама пробовала силы в науках и изящной словесности. Она могла легко увлечься человеком, идеей, книгой, какой-то научной дисциплиной, но твердо знала, что главное для нее - царствовать, и поэтому никакое интеллектуальное занятие не превращала в профессию. И в литературе, и в науке она была дилетантом.
      Однако ее исторические опыты, хотя и не блещут открытиями или глубиной мысли, представляют собой вполне добротную компиляцию и ничем не уступают, скажем, историческим трудам М. В. Ломоносова. А ее комедии и журналистские работы, хотя и не отмечены печатью гения, написаны с остроумием и талантливо. Конечно, присущее Екатерине тщеславие сказывалось и в ее творчестве. У нее, разумеется, не возникало проблем с публикацией своих произведений, издававшихся, впрочем, анонимно. И все же по сравнению с новейшим временем державная сочинительница была довольно скромна. Так, прошло лет пять после издания ее пьесы о Рюрике, прежде чем Екатерина пожаловалась А. И. Мусину-Пушкину и И. Н. Болтину на непопулярность издания у читателей. А ведь легко могла создать своему творению громкую рекламу и восторженные отзывы критики.
      Отметим недюжинное трудолюбие Екатерины. Обожая балы, спектакли, всяческие развлечения, она могла целыми днями заниматься разбором текущих бумаг, чтением книг или сочинительством. Не чуралась и переводческой работы. Образованность, начитанность ценились при ее дворе, и это не могло не сказаться благотворно на русском обществе того времени. А время Екатерины - это время А. П. Сумарокова, Я. Б. Княжнина, Д. И. Фонвизина, Г. Р. Державина, Н. И. Новикова, А. Ц. Радищева, Д. Г. Левицкого, А. П. Лосенка, Ф. С. Рокотова, В. Л. Боровиковского, Д. С. Бортцянского, Ф. И. Шубина, В. И. Баженова, М. М. Щербатова, И. Н. Болтина, И. П. Елагина, А. Т. Болотова и др. Это время расцвета русской культуры, и отношение к ней императрицы немало этому способствовало.
      Еще один существенный момент: ни в науке, ни в литературе Екатерина не претендовала на монополию. Наоборот, ее интерес к истории, например, способствовал развитию исторической науки, она содействовала Новикову в издании документов, Щербатову - в написании его "Истории", Миллеру - в издании сочинений В. Н. Татищева. Увлечение императрицы журналистикой сыграло немаловажную роль в том, что число издававшихся, в России журналов выросло в несколько раз. На страницах журналов Екатерина не боялась вступать в полемику со своими подданными. Она, конечно, не считала Новикова или Фонвизина ровней себе и не желала терпеть их упреки и поучения, но факт полемики весьма примечателен.
      В целом политика Екатерины в сфере культуры вплоть до конца 80-х годов XVIII в. была либеральной. Это был, пожалуй, один из наиболее спокойных периодов в истории русской литературы. Немало было сделано в те годы и в области просвещения: открыты училище при Академии художеств, Смольный институт, воспитательные дома в Москве и Петербурге, Общество благородных девиц в Петербурге с отделением для мещанских девиц, коммерческое училище, проведена школьная реформа, преобразованы кадетские корпуса; в основу преподавания пытались внедрить новейшие достижения европейской педагогической мысли. И хотя системой образования была охвачена лишь небольшая часть населения, это был важный шаг вперед. В царствование Екатерины появились и первые русские благотворительные учреждения. История русской благотворительности восходит именно к этому времени.
      С конца 80-х годов XVIII в. ситуация начала меняться. По мнению большинства историков, это было связано с впечатлением, какое произвела на Екатерину буржуазная революция во Франции. Действительно, революция была как бы реализацией на деле столь любимых Екатериной идей, и она могла увидеть, чем эти идеи оборачиваются для царей. К тому же императрица постарела. В год Французской революции ей было, 60 лет, по понятиям XVIII в. ода была старуха. В отличие от Елизаветы Петровны Екатерина не стала затворницей, не перестала заниматься государственными делами, но и ей уже было не до реформ и не до либеральничания с литераторами. Она стала более раздражительной, значительно, менее терпимой. В эти годы застоя те явления русской жизни, на которые она привыкла смотреть сквозь пальцы, - коррупция, фаворитизм, угодничество, крепостничество - приобрели уродливые формы. "Какое счастье вовремя умереть для человека, не умеющего в свой час ни сойти со сцены, ни идти вперед", - восклицал А. И. Герцен в "Былом и думах"61. Увы, Екатерине это не удалось. Именно на последние годы ее правления, когда рядом с нею уже не было ни Панина, ни Потемкина, приходятся и два последних раздела Речи Посполитой, и борьба с революционной Францией, и гонения на Новикова и Радищева. Последнее стало фактом истории не только XVIII в., ибо с этих гонений, по словам Н. А. Бердяева, "начался мартиролог русской интеллигенции"62.
      Имена Новикова и Радищева - великого просветителя и первого революционера - памятны всем со шкальной скамьи. Новиков известен как издатель и журналист, выступавший против крепостничества. О том же, что он был активным деятелем русского масонства и именно за это преследовался Екатериной, если и говорится, то скороговоркой. Особенно зловещее значение этот факт приобрел теперь, когда принадлежность к масонству стало рассматриваться некоторыми, как деятельность, враждебная России и ее народу. Между тем масонство XVIII - начала XIX в. было религиозно-философским течением, сыгравшим определенную роль и в формировании русской общественной мысли. Сошлюсь, на мнение Бердяева, которого вряд ли кто из современных борцов с масонством решится упрекнуть в антипатриотизме: "В масонстве произошла формация русской культурной души, оно давало аскетическую дисциплину души, оно вырабатывало нравственный идеал личности... в масонстве образовывались культурные души петровской, эпохи и противопоставлялись деспотизму власти и обскурантизму"63. Вот этого-то противопоставления деспотизму, попытки создать иную, альтернативную идеологию и не могла простить Екатерина Новикову.
      В любом рассказе о Радищеве всегда фигурирует данная ему императрицей характеристика: "Бунтовщик, хуже Пугачева". В ней - ключ к разгадке причин расправы над писателем. Отнюдь не критика крепостного правд, не осуждение рабства, которое она и сама не считала благом, так возмутили Екатерину. В книге Радищева она увидела то же, что и в восстании Пугачева. Тот угрожал ей лично, претендовал на ее власть. Радищев не посмел сказать, что ее подданные живут плохо, что никакого благоденствия народа на самом деле нет. Как андерсеновский мальчик, он произнес вслух то, что никто не решался сказать, хотя знали все; все, но не Екатерина. Она была убеждена, что это ложь; ее подданные не могут быть несчастливы. Осмелиться на такую дерзость мог только бунтовщик64.
      Смерть Потемкина, разделы Речи Посполитой, уничтожение сочинений Вольтера, напечатанных в типографии И. Г. Рахманинова, помощь реакционным французским эмигрантам, аресты Новикова и Радищева - события последних лет царствования Екатерины II. В ноябре 1796 г. на 68-м году жизни ее не стало. На российском престоле воцарился ее антагонист Павел I. Как вспоминал современник, "дворец как будто обратился весь в казармы"65.
      При Екатерине усилились те тенденции в развитии России, которые были заложены в петровский период: централизация власти, бюрократизация, укрепление феодально-крепостнических устоев, внешняя экспансия. Объективно все это тормозило развитие страны, усиливало ее социально- политическое и экономическое отставание. Отчетливо выраженный про дворянский характер социальной политики Екатерины II способствовал усилению феодальной эксплуатации в самых жестоких формах. Вместе с тем время Екатерины - это период расцвета русской культуры, важный этап в формировании русского национального самосознания, в котором демократические, антифеодальные элементы сочетались с элементами имперского сознания.
      Может показаться удивительным, почему в концепции истории феодальной России, созданной в 30 - 40-е годы и в основных своих положениях существующей по сей день, добрые слова нашлись для оценки деятельности лишь двух царей - Ивана Грозного и Петра Великого. Правление же Екатерины, тоже снискавшей уже у современников титул "Великой", за небольшими оговорками, характеризуется чаще в хулительных выражениях, смысл которых мало чем отличается от тех, коими наградил ее еще князь М. М. Щербатов в своем обличительном эссе "О повреждении нравов в России". Ответ содержится в удивительных по глубине осознания сути происходящего строках письма Б. Л. Пастернака О. М. Фрейденберг от 4 февраля 1941 г.: "Благодетелю нашему кажется, что до сих пор были слишком сентиментальны и пора одуматься. Петр Первый уже оказывается параллелью не подходящей. Новое увлечение, открыто исповедуемое, - Грозный, опричнина, жестокость. На эти темы пишутся новые оперы, драмы и сценарии. Не шутя"66. Екатерина была гораздо "сентиментальнее", т. е. либеральнее, не только Грозного, но и Петра, да к тому же любила порассуждать на темы гражданских свобод и гуманизма. Был, видимо, и психологический фактор. Примеряя на себя Преображенский мундир Петра и шубу Грозного, Сталин, конечно, не мог равнять себя с женщиной.
      Небезынтересен и вопрос об исторической альтернативе. Иной путь для России XVIII в. был возможен, но ко времени воцарения Екатерины шанс, по- видимому, был уже упущен. Вряд ли можно всерьез рассматривать возможность реализации альтернативного пути и в случае свержения Екатерины с воцарением вместо нее юного Павла или Ивана Антоновича. Какие-то частности, конкретные явления могли быть иными, поскольку иными были бы люди, стоявшие у государственного руля, но принципиальные различия трудно представить, ибо направление развития определилось в петровское время. И все же вторая половина XVIII в. не случайно названа екатерининской эпохой. Волею судеб на российском престоле оказался в это время человек яркий, незаурядный, оставивший заметный след в отечественной истории.
      ПРИМЕЧАНИЯ
      1. Собственно говоря, не писали советские историки, ибо на Западе лишь за последние десять лет вышло несколько монографий.
      2. Записки императрицы Екатерины Второй. СПб. 1907, с. 7. Это сочинение является весьма полезным, еще не оцененным по достоинству источником. Приводимые нами выдержки из него, а также из писем Екатерины даны в переводах с французского и немецкого. Следует, однако, заметить, что распространенное мнение, будто Екатерина не умела выражать свои мысли по-русски, - вымысел романистов. Сохранившиеся многочисленные черновые ее бумаги опровергают эту легенду: Екатерина писала по-русски вполне свободно и достаточно грамотно.
      3. Цит. по: Бильбасов В. А. История Екатерины Второй. Т. 1. СПб. 1890, с. 12.
      4. "Я была убеждена до 14 или 15 лет, будто я совсем дурнушка" (Записки императрицы Екатерины Второй, с. 12).
      5. Там же, с. 44 - 45.
      6. Там же, с. 58 - 59.
      7. Там же, с. 74 - 75. Между тем сама Екатерина к 18 годам весьма похорошела.
      8. Там же, с. 90 - 91.
      9. См. об этом: Анисимов Е. б. "Феномен Пикуля" глазами историка. - Знамя, 1987, N 11, с. 219.
      10. "Часто я очень скучала от его посещений, продолжавшихся по нескольку часов, и утомлялась, ибо он никогда не садился и нужно было ходить с ним взад и вперед по комнате; было тяжелым трудом следовать за ним и, кроме того, поддерживать разговор о подробностях по военной части, очень мелочных, о которых он говорил с удовольствием... Никогда умы не были менее сходны, чем наши; не было ничего общего между нашими вкусами" (Записки императрицы Екатерины Второй, с. 104).
      11. Там же, с. 400 - 401.
      12. Там же, с. 178 - 179.
      13. Там же, с. 72.
      14. Любимцы Екатерины Второй. - Русский архив, 1911, N 7, с. 319 - 320.
      15. Редкий П. Граф Джон Бекенгхэмшир при дворе Екатерины ІІ. - Русская старина, 1902, N 2, с. 442.
      16. Записки императрицы Екатерины Второй, с. 362 - 363. Спусти много лет, когда родился ее внук Александр, Екатерина взяла его воспитание в свои руки, и оно было иным. В письме шведскому королю Густаву III императрица сообщала: "Тотчас же после его рождения я взяла ребёнка на руки и, после того как его обмыли, понесла его в другую комнату, В которой я его положила на подушку, покрывая его слегка... Особенно заботились о чистом и свежем воздухе... лежит он на кожаном матрасе, на котором стелется одеяло; у него не более одной подушки и очень легкое английское покрывало... Особенное внимание обращается на то, чтобы температура в его покоях не превышала 14 до 15 градусов" (Русский архив, 1871, N 1, стб. 1521 - 1522).
      17. См. Записки императрицы Екатерины Второй, с. 92.
      18. Там же, с. 548.
      19. Там же, с. 505.
      20. Бильбасов В. А. Ук. соч. Т. 1, с. 437.
      21. Анисимов Е. В. Россия в середине XVIII века. М. 1986. с. 25 - 29.
      22. Петр носил на пальце кольцо с портретом Фридриха II и ходил в прусском мундире со знаками прусского ордена Черного Орла.
      23. Пушкин А. С. Полн. собр. соч. Т. 8. Л. 1978, с. 91.
      24. См. Русский архив, 1866, вып. 1, стб. 657 - 658.
      25. Сборник Русского исторического общества (РИО). Т. 1. СПб. 1867, с. 258.
      26. Центральный государственный архив древних актов, ф. 248, оп. 113, д. 281, л. 40.
      27. Рассадин С. Б. Сатиры смелый властелин. М. 1985, с. 109. Автору этой книги принадлежит самая удачная за последнее время попытка разобраться в характере Екатерины II.
      28. Один из мемуаристов заметил: "Слабости ее были сопряжены с ее полом и, хотя некоторые из ее любимцев и во зло употребляли ее милость, но государству ощутимого вреда не наносили" (Записки князя Ф. Н. Голицына. - Русский архив, 1874 оп. 1, стб. 1278 - 1279).
      29. Там же, 1882, N 1, с. 164.
      30. Рассадин С. Б. Ук. соч., с. 73.
      31. Сборник РИО. Т. 1, с. 280.
      32. Екатерина щедро наградила участников переворота: указом от 9 августа 40 человек получили 18 тыс. душ крестьян и 526. тыс. рублей (Бильбасов В. А. "Ук. соч. Т. 2. Лондон. 1895, с. 83). По понятиям XVIII в., ничего необычного в этих действиях императрицы не было.
      33. Записки императрицы Екатерины Второй, с. 577.
      34. Эйдельман Н. Я. Грань веков. М. 1986, с. 61.
      35. Записки императрицы Екатерины Второй, с. 647.
      36. Инструкция генерал-прокурору А. А. Вяземскому. В кн.: Чтения в обществе истории и древностей российских (ЧОИДР). Т. 1. 1858, с. 101, Инструкция была секретной, и нужды лицемерить в ней у Екатерины не было.
      37. Записки императрицы Екатерины Второй, с. 47.
      38. Там же, с. 575.
      39. Зутис Я. Остзейский вопрос в России в XVIII в. Рига. 1946, с. 290.
      40. Цит. по: Бильбасов В. А. Ук. соч. Т. 2, с. 418.
      41. Записки императрицы Екатерины Второй, с. 647.
      42. Там же, с. 610 - 611.
      43. Сборник РИО. Т. 1, с. 268, 275 - 276, 283.
      44. Там же, с. 283.
      45. Анализ Наказа содержится во множеств работ и дореволюционных, и советских историков. Мне ближе всего позиция Н. М. Дружинина (Дружинин Н. М. Просвещенный абсолютизм в России. В кн.: Абсолютизм в России. М. 1964).
      46. Цит. по: Бильбасов В. А. Исторические монографии. Т. 3. СПб., 1901, с. 244.
      47. Записки императрицы Екатерины Второй, с. 175.
      48. Русский архив, 1880, кн. 3, с. 19.
      49. Записки императрицы Екатерины Второй, с. 546.
      50. В стране, конечно, происходило много важных событий, но их описание не вносит ничего принципиально нового в характеристику личности Екатерины.
      51. Заводчикам было запрещено покупать крестьян к заводам, а затем постепенно основные частные предприятия перешли во владение государства. Так в металлургической промышленности фактически возникла государственная монополия, что вскоре пагубным образом сказалось на развитии этой отрасли хозяйства.
      52. См., напр., письмо Л. Г. Орлову от 12 ноября 1774 г. - Сборник РИО. Т. 1, с. 104.
      53. Ключевский В. О. Курс русской истории. Ч. 5. М. 1937, с. 92.
      54. В бумагах Екатерины сохранился план, по которому крестьян предписывалось отпускать на волю при продаже имений. По се мысли, через 100 лет таким образом должен был наступить конец крепостному праву (Записки императрицы Екатерины Второй, с. 626 - 627).
      55. См. об этом интересную, хотя и спорную статью: Лотман Ю. М., Успенский В. А. Отзвуки концепции "Москва - третий Рим" в идеологии Петра Первого. В кн.: Художественный язык средневековья. М. 1982.
      56. См. рескрипт от 19 июля 1770 г. - Сборник РИО. Т. 1, с. 41.
      57. Весьма показательно, например, что в своих исторических трудах Екатерина доказывала славянское происхождение многих европейских и американских географических названий и обычаев, а увлекшись идеей существования праязыка, занялась составлением сравнительного словаря всех языков на основе русского.
      58. Записки императрицы Екатерины Второй, с. 639 - 640.
      59. Там же, с. 376 - 377.
      60. Справедливости ради следует отметить, что инициатором разделов Речи Посполитой была не Россия, а Пруссия. Впрочем, подлинная история разделов и течение долгого времени оставалась для советских историков запретной зоной. Ликвидация этого "белого пятна" будет способствовать укреплению советско-польской дружбы.
      61. Герцен А. И. Собр. соч. в 30-ти тт. Т. 8. М. 1961, с. 64.
      62. Бердяев Н. А. Русская идея. Париж. 1971, с. 32.
      63. Там же, с. 21.
      64. Так же, видимо, воспринял книгу Радищева и Павел, вернувший его из ссылки. Вряд ли он сделал бы это, если бы видел в ней выпад не лично против матери, но против самодержавия вообще.
      65. Записки князя Ф. Н. Голицына, стб. 1306.
      66. Дружба народов, 1988, N 8, с. 252.