Херрманн Й. Общество у германских и славянских племен и народностей между Рейном и Одером в VI-XI веках

   (0 отзывов)

Saygo

Херрманн Й. Общество у германских и славянских племен и народностей между Рейном и Одером в VI-XI веках // Вопросы истории. - 1987. - № 9. - С. 68-85.

Дискуссия относительно проблем генезиса феодализма на Руси, начатая журналом "Вопросы истории", представляет интерес не только для специалистов по истории России. Дело в том, что германцы и славяне являются соседями и, кроме того, их история развертывалась в те века в сходном направлении и шла через идентичные (в широком, общеисторическом смысле) этапы. Как же выглядит она у западных соседей Руси?

В XI в. в Центральной Европе уже господствовал феодальный общественный строй. На этой основе еще в первой половине X в. сложилось немецкое феодальное государство, которое начиная с 962 г. стало центром империи Оттонов. Это государство претендовало на то, что оно возрождает Римскую империю. В 60-е годы X в. в империю Оттонов входили крупные феодальные владения и частично самостоятельные феодальные государства, расположенные между Нижним Рейном и Одером, Лотарингия, Бургундия и Богемия, часть Моравии, Баварская Восточная марка, на основе которой возникла Австрия, значительные области Северной и Центральной Италии1. На восточной границе, к востоку от Одера, возникло Польское государство, князь которого Мешко I перешел в христианство2 (вероятно, в 962 г.). В области Дуная сформировалось Венгерское государство. Между ним и Баварской Восточной маркой образовалась стабильная граница. После введения христианства на рубеже I и II тыс. это государство также приняло идеологию, соответствовавшую его развивавшемуся феодальному строю. Следовательно, к концу I тыс. на большей части Центральной Европы образование феодальных государств, а тем самым и формирование феодального строя, было в основном завершено. В рамках феодальных государств народности раннего средневековья превратились в народы феодального общества3.

Аппарат феодальных государств играл значительную роль в становлении и развитии феодального общественного строя. Он был важным орудием, с помощью которого императоры, короли, герцоги и знать подчиняли своей власти все сферы феодального общества, а прежде всего принуждали к зависимости или даже к крепостному состоянию крестьян, основных производителей феодального общества. Феодальное государство способствовало упрочению феодального землевладения и его развитию. Оно регулировало хозяйственную жизнь, разделение труда в области ремесла и предпринимательства, торговлю, рыночные отношения и чеканку монеты. С организацией феодального государства была тесно связана церковная иерархия. Классовая борьба, обусловленная эксплуататорским характером феодального государства, приводила к крупным крестьянским восстаниям, среди которых особенно большое значение имело выступление лютичей (северо-западного славянского племени на Средней и Нижней Эльбе и Одере) в 983 г.4, а также польских крестьян в 1030-е годы5, поскольку эти восстания на время сломили власть господствующего феодального класса. В ходе классовой борьбы X и XI вв. в более крупных регионах складывался городской строй и возникали городские общины, основа средневековых городов - этого самого яркого явления средневековья6.

К середине XI в. феодальный способ производства достиг - по общему мнению марксистских историков - своего всестороннего развития, и в Центральной Европе окончательно победил феодальный общественный строй. Основные его черты характеризуются различными исследователями - при наличии отклонений в понимании деталей - одинаково. В дискуссии о феодальном обществе7 существенно, что на этой основе могли сложиться в качестве социально действенных факторов городской строй и бюргерские коммуны, товарно-денежные отношения, городская собственность и классовая борьба горожан. Именно они придали новый импульс развитию производительных сил и способствовали возникновению ранне-капиталистических элементов в производственных отношениях феодального общества и тех социальных сил, которые впоследствии, начиная с XVI в., вели революционную борьбу за его преобразование. Это развитие коренилось в феодальных производственных отношениях и в общественных структурах, сложившихся к X - XI векам. Во всех тех случаях, когда речь идет об анализе процессов раннего средневековья, следует ясно представлять себе развитые, исторически действенные феодальные производственные отношения, сложившиеся к тому времени.

Основой этих отношений была феодальная собственность на землю, или феодальный аллод. Доля этой собственности, принадлежавшая различным слоям феодальной знати - королю, церкви, герцогам, князьям, графам и местной знати, была различной. Отношения внутри господствующего класса феодалов устанавливались на основе ленных отношений, или феода. Феод был тем элементом, с помощью которого регулировались различные права феодалов на владение землей, взаимные личные связи, общественные отношения и доля феодальной ренты. Феодальный аллод и феодальный лен (или феод) были, таким образом, теми формами, в которых реализовывались частная собственность и владение ею господствующим классом8. Основанные на этом отношения вели к образованию сложных структур общества, а также к относительной динамике развития. С этим было связано создание социальной и политической иерархии "столь сложного типа, какого до тех пор еще не существовало"9.

На основе феодальных аллода и феода феодальная знать организовывала эксплуатацию крестьян и свое господство в обществе. Эти отношения создали условия для быстрого развития производительных сил, прежде всего в X и XI веках. Основой организации феодального хозяйства являлась феодальная собственность на землю. Существовали две основные формы организации феодального хозяйства: барское поместье и вотчина (Fronhofswirtschaft und Hebegrimdherrschaft). Первое преобладало прежде всего в тех регионах, где рано сложились элементы феодальной структуры, например, на Рейне и Дунае. В большей части Центральной Европы, особенно в Саксонии, значительную роль играла вотчина.

Тип хозяйства, названный здесь первым, характеризуется крупными барскими хозяйствами, обрабатываемыми рабами, крепостными крестьянами (servi, coloni, lazzi, mancipii и др.), крестьянами, несущими барщинные повинности (rnansionarii), и лично свободными крестьянами (liberi homines, barscalci), получившими от феодалов земельные наделы10. Хозяйство вотчины было основано прежде всего на натуральной, а с X - XI вв. также во все большей степени на денежной ренте, складывавшейся из повинностей крепостных или зависимых крестьян.

Если говорить о крестьянском производстве, то в сфере вотчины существовали преимущественно самостоятельные крестьянские хозяйства, в которых трудились крепостные или зависимые крестьяне, вынужденные вследствие собственности феодалов на землю отдавать часть производимого ими прибавочного продукта11. В поместьях большую роль играла отработочная рента зависимых и прежде всего крепостных крестьян. Тем самым участие в барском хозяйстве в значительной степени ограничивало самостоятельное хозяйствование крестьян. Что касается рабов в хозяйстве феодалов, то они не располагали почти никакой собственностью ни на землю, ни на скот. Следовательно, структура класса эксплуатируемых феодалами крестьян отнюдь не была однозначной.

Различными были и формы организаций крестьян. На барском дворе существовали крестьянские сообщества под непосредственным надзором феодала или его управителя, именуемого villicus или major. В областях, где преобладало собственное крестьянское хозяйство, формировалась деревенская община, или марка. Она регулировала взаимопересекающиеся интересы индивидуальных крестьянских хозяйств в альменде, в севообороте на деревенских землях, в самоуправлении и отчасти в судопроизводстве. На деревенские общины-марки отчасти ориентировались, вероятно, возникающие городские слои в их борьбе за права коммун на самостоятельность и свободу12. Так марка в качестве организационной формы крестьянской самостоятельности в условиях феодализма "стала в течение всех средних веков единственным очагом свободы и народной жизни"13.

Разделение труда в области ремесла и общественной жизни основывалось в первую очередь на прибавочном продукте, создаваемом в барских дворах и вотчинах феодалов или поступавшем туда из крестьянских хозяйств. В окрестностях бургов, принадлежавших высшей знати и епископам, а также вблизи крупных монастырей возникали поселения ремесленников. Наряду с ними, начиная с VIII в., появляются располагающие королевскими привилегиями поселения и колонии купцов. В Магдебурге на Эльбе, например, благодаря достаточному количеству письменных источников и материалов археологических раскопок развитие такого рода оказалось возможным моделировать и подвергнуть анализу14. Начиная с IX в. купцам удавалось все больше развивать в своих поселениях ремесла и предпринимательство и тем самым создавать независимую от феодалов основу производства. В конце X и в XI в. эти возглавляемые купцами поселения настолько окрепли, что могли начать борьбу за самостоятельность и права коммун15.

Социальные и политические отношения развитого феодального общества, которые с XI в. легли в основу дальнейшей истории Центральной Европы, являются результатом развития, шедшего в течение 500 лет. Хотя суждения историков о завершающем этапе и итогах развития в значительной мере совпадают, этого никак нельзя сказать об анализе и оценке тех событий и общественного развития, которые привели к таким результатам, т. е., следовательно, о формировании феодального общества Центральной Европы с конца V и в VI веке. Множество событий и связей, определивших это формирование, привело в историографии к различному толкованию существа отдельных связей и явлений и их несовпадающей оценке16.

Социально-экономические, исторически и этнически традиционные основы возникновения феодальных производственных отношений у германцев.

Возникновение феодального общества в Центральной Европе произошло на основе той стадии развития, которая была достигнута рабовладельческим обществом, и революционного его преодоления17. Однако столкновения V и VI вв. с античным обществом протекали в самых различных условиях, в них участвовали различные племенные союзы и племенные группы, и происходили они в различных регионах. Северо-западные племена славян на Эльбе и Одере участвовали в этих столкновениях иным образом, чем германские племена Центральной Европы, до тех пор пока в конце VI и в VII в. на Эльбе и Заале не было достигнуто более тесного единения этих традиционных этнических групп18. Несомненным историческим фактом является то, что с конца I в. германские племена Центральной Европы, в том числе региона Эльбы - Заале, регионов к востоку от Одера и в Скандинавии, во все большей степени располагали возможностью или находили возможность заимствовать в соответствии со своим собственным развитием результаты развития производительных сил в провинциях Римской империи. Сюда относятся методы работы, технология и орудия сельскохозяйственного производства, добывание железа и переработка его в орудия производства и оружие, а цветных и благородных металлов - в предметы повседневного пользования и украшения, организация хозяйства и даже формы поселения19.

Это заимствование результатов, достигнутых рабовладельческим обществом благодаря развитию производительных сил, происходило в обществе, находившемся на стадии разложения родового строя, в период военной демократии. Существенным для дальнейшего социально-экономического развития в данных этнокультурных регионах стало то, что благодаря соприкосновению с античной культурой могли сложиться индивидуальные хозяйства больших и малых семей, способных производить прибавочный продукт. Следовательно, воздействие достигнутого в мире античности развития производительных сил вело к образованию индивидуальных хозяйств, именуемых нами дворовыми союзами20. Основываясь на изучении источников разных стран, М. М. Ковалевский выявил такие союзы и указал на наличие патриархальных домовых общин21.

К. Маркс, изучив соответствующие источники, еще до появления работы Ковалевского пришел к выводу: "Индивидуальная земельная собственность не выступает здесь ни как форма, противоположная земельной собственности общины, ни как ею опосредствованная, а наоборот, община существует только во взаимных отношениях друг к другу этих индивидуальных земельных собственников как таковых. Общинная собственность как таковая выступает только как общее для всех добавление к индивидуальным поселениям соплеменников и к индивидуальным земельным участкам"22. Позже Маркс высказывал сомнения по поводу этого вывода, сформулированного в понятиях истории права23. Тем не менее проведенное после Маркса исследование подтвердило, что отношения, описанные Марксом и М. М. Ковалевским, уже сложились в своих существенных чертах до возникновения феодальных производственных отношений, в известной степени в качестве основы этих отношений.

С начала I тыс. возникла индивидуальная собственность на пахотную землю наряду с существовавшей уже долгое время индивидуальной собственностью на дворовые участки, что нашло свое выражение в огораживании на длительное время пахотной земли, принадлежащей определенному участку24. Это развитие вело к возникновению частной собственности у германских племен Центральной Европы. С начала VI в. для обозначения этой формы собственности пользуются понятием "аллод". Он охватывал всю собственность - дом, двор, пахотную землю, скот и рабов25. Дворовый союз у германских племен основывался на этой социально-экономической основе. Археологически он может быть выявлен с конца I тыс. до н. э., а своего развития достигает в первые века н. э. В письменных источниках описание подобных хозяйственных единиц и организации их эксплуатации есть у Тацита26.

Несколько дворовых союзов составляли общину, или сообщество, которое Тацит называет деревней (vicus)27. Внутренняя правовая структура этих ранних сообществ почти неизвестна. В Салической Правде отражена уже структура общины территориального, а не родового характера. Когда произошел этот переход от родовой к соседской (или территориальной) общине, в настоящее время с уверенностью определить невозможно. В целом можно считать временем этих изменений первую половину I тысячелетия. Подобные дворовые союзы были распространены не только у фризов, саксов, племен Датского полуострова, алеманнов и тюрингов; они встречаются и у германских племен III - VI вв. между Эльбой и Одером. Деревни, состоявшие из такого рода дворовых союзов (по-видимому, у свевов и бургундов), были обнаружены в ходе археологических раскопок в Каблове28 и Вальтерсдорфе29 к югу от Берлина, а также в Нижней Лужице30. Во множестве других мест тоже есть указания на наличие подобной структуры31.

Таким образом, на основании имеющихся исследований можно прийти к выводу, что тенденция социально-экономического развития у германских племен на территории между Рейном и Одером в первой половине I тыс вела к образованию индивидуальных хозяйственных предприятий, дворовых союзов. В этой связи возникли индивидуальная собственность и определенные условия эксплуатации. Эта основная социально-экономическая структура привела к уничтожению производственных отношений первобытного общества. Вместе с тем она создавала возможность для относительно несложного и эффективного внедрения (в социальную структуру племенных союзов германцев) производителей из других племен, в том числе в значительной степени производителей античного мира. О спектре таких возможностей свидетельствуют следующие примеры.

Войну Марка Аврелия с маркоманнами завершил, помимо других соглашений, мирный договор с квадами 175 - 176 годов. Соответственно договору, квады обязались немедленно отпустить 13 тыс. пленных и перебежчиков; за ними должны были последовать остальные32. В дальнейшем речь идет о 50 тыс. пленных, возвращения которых требовали римляне33. Здесь, по-видимому, имеются в виду преимущественно люди, которые - по определению Тацита - жили в дворовых союзах как колоны. Столь же большим было, вероятно, число пленных, которых захватывали и поселяли внутри своих дворовых союзов другие племена - алеманны, франки или тюринги. В Хархаузене (Тюрингия) в настоящее время археологами исследуется центр гончарного производства, где с III в. изготовлялась керамика по римским образцам и римской технологии34. Известны центры обработки железа на территории вандалов и в области Горы Свентокжыжские, где, по мнению ряда исследователей, работали римские горнорабочие35.

Под влиянием рабовладельческого общества античного Рима во многих частях Центральной Европы возникли аллодиальная собственность, организация дворовых союзов и формы эксплуатации, которые определили специфический характер разлагавшегося родового общества. В то же время в крупных земельных владениях Римской империи, особенно с III в., наряду с массовым рабством существовали право рабов на пекулий (личное владение) и колонат36. Сложились социальные отношения, определяемые эксплуатацией крестьянских хозяйств в рамках крупных земельных владений. В то время для обозначения элементов социально-экономической структуры появились те существенные понятия, которые перешли затем в период феодализма: такие, как иммунитет, прекарий, колонат37. Рабы, обладающие пекулием, и колоны были, как и крестьяне, имеющие аллоды, заинтересованы в том, чтобы получить в полное свое распоряжение основу своего производства - двор, хозяйственное предприятие и пахотную землю и не зависеть ни от вотчинника, ни от общины. С другой стороны, как римские латифундисты, так и германская племенная знать привыкли реализовывать прибавочный продукт со своих земельных владений посредством эксплуатации самостоятельных мелких крестьянских хозяйств.

Из этих различных корней и при различных условиях развития социально-экономических структурных элементов позднеантичного общества (начиная с III в.) и общества германцев сложилась историческая возможность синтеза. Он подготавливался также множеством других конкретно-исторических отношений и соглашений, в том числе поселением с конца III в. германцев в качестве колонов в римских земельных владениях Северной Италии, а пленных крестьян-германцев и их семей - в качестве лэтов в Галлии; предоставлением целых областей германским федератам с 378 г.; включением германских дружин в римское войско и пр.

Начиная с V в. возможность синтеза германского и римского развития все больше становится исторической реальностью. Маркс писал по вопросу о соприкосновении различных по своим историческим корням традиционных видов развития: "Происходит взаимодействие, из которого возникает новое... (отчасти при германских завоеваниях)... Германские варвары, для которых земледелие при помощи крепостных было обычным способом производства, так же как и изолированная жизнь в деревне, тем легче могли подчинить этим условиям римские провинции, что происшедшая там концентрация земельной собственности уже совершенно опрокинула прежние отношения земледелия"38.

Е. В. Гутнова и З. В. Удальцова положили эту общую точку зрения в основу своего доклада на XIII Международном конгрессе исторических наук в Москве (1970 г.) и разработали концепцию зон синтеза39. Их концепция оказалась действенной. Она вызвала дискуссию и выявила новые возможности в исследовании проблемы дисконтинуитета и континуитета в ходе социально-экономического развития от античности к средневековью, через социальное и политическое преобразование рабовладельческого общества в феодальное40.

На нынешней ступени нашего знания можно различить три зоны синтеза: внутреннюю - в области Западного и Северного Средиземноморья, в которой социально-экономический континуитет рабовладельческого общества сначала преобладал и в значительной степени ассимилировал развитие родового строя; более северную, связанную с аллодиальной собственностью; промежуточную между ними среднеевропейскую зону, где тенденция к родовому, аллодиальному развитию сочеталась с заимствованием (вследствие длительных контактов, относительной слабости и дифференцированности структур позднего античного рабовладельческого общества) культуры последнего, в результате чего возникло нечто новое - структура феодального общества. В этом процессе в первую очередь участвовали франки, алеманны и бавары, а также тюринги, чье государстве к началу VI в. простиралось до средних регионов между Эльбой и Одером (однако в 531 г. оно было завоевано франками), а на востоке с конца VI в. там поселились славянские племена. Саксы лишь незначительно участвовали в этом синтезе. Они развивали прежде всего собственные, основанные на аллодиальной собственности и структуре дворовых союзов, общественные отношения (иных отношений, которые в середине V в. сложились в Англии в результате переселения туда больших групп саксов, англов, ютов и т. д., мы здесь касаться не будем)41.

Существенным для развития Центральной Европы было то, что на основе этого синтеза сложились отношения, характеризующиеся следующими признаками:

1) возникновение центров экономического господства племенной знати в форме крупных вотчин, в которых эксплуатировались бывшие рабы и колоны, т. о. феодально зависимые крестьяне. Подобные вотчины служили существенной основой для франкской королевской власти. Такие вотчины, находившиеся около 805 г. в вилликации Карла Великого, подробно описаны в "Brevium exempla ad describendas res ecclesiasticas et fiscales" и тем самым стали доступны анализу42.

2) Продолжавшееся существование свободных крестьян и даже временное их усиление, основой которому экономически служила аллодиальная собственность дворовых союзов. В т. н. варварских Правдах, а среди них в первую очередь в Салической Правде начала VI в. и в Бургундской Правде конца V в., положение свободных крестьян и роль аллодов (proprietas в Бургундской Правде) выступают совершенно отчетливо. Свободные крестьяне еще и в VI в. были отнюдь не фикцией, а социально-экономической реальностью и общественной силой. Они составляли широкий слой свободных собственников, самостоятельно хозяйствовавших и производивших в рамках дворового союза. Одновременно аллод создавал возможность эксплуатировать несвободных. В каком масштабе эти возможности социально-экономически осуществлялись, с уверенностью сказать нельзя, и прежде всего для племен тюрингов или баваров43. Если исходить из данных Салической Правды, то оказывается, что в хозяйствах, принадлежавших владельцам дворов, в значительной степени занятых самостоятельным производительным трудом, эксплуатация рабов была очень распространена.

3) Образование Франкского государства как результат этого синтеза, как его государственная надстройка. Завоевав, как уже было указано, в 531 г. племенное государство тюрингов, франки посредством конфискаций тюрингских королевских земель, поселения там франкских крестьян, назначения графов и т. д. ввели здесь социальную структуру, возникшую в северофранкско-нижнерейнской области синтеза. Тенденция ввергнуть свободных крестьян в зависимость от короля или от поставленной королем знати, тенденция, которая может быть обнаружена и в племенной области франков, длительное время действовала в завоеванных областях Тюрингии. Следствием этого были разразившиеся в 555 и 594 гг. крупные крестьянские восстания, направленные против франкского господства. Несмотря на это, территория Тюрингии до Эльбы была в VIII в. втянута в орбиту социально-экономического развития Франкского государства. Возникли крупные вотчины с крепостными (servi, coloni) и зависимыми (mansuarii) лицами; церковь также распространила с начала VIII в, на Тюрингию сеть своей организации44. Так к началу VIII в. различные части Центральной Европы непосредственно или через посредство Франкского государства были втянуты в русло развития, которое вело к феодальному обществу.

Внутри этой основанной на феодальном землевладении общественной организации Тюрингии (а также Баварии) с конца VI - начала VII в. появляются группы славянских поселенцев, которые становятся объектом всесторонней феодальной эксплуатации. Иногда они в качестве неких коопераций входили в вотчину; в других случаях разрозненно поселялись в самостоятельных хозяйствах тюрингских и франкских деревень; иногда несли повинности, живя в относительно самостоятельных деревнях под властью своих жупанов или деревенских старейшин. Различные зоны и регионы, в которых господствовали вышеназванные, отличающиеся друг от друга формы зависимости, выявлены во всех деталях и стали доступны картографическому изображению на основе письменных источников, данных ономастики, исследования поселений и археологических раскопок45.

В областях, характеризующихся наличием феодальной вотчины франкского образца, в которых в силу социально-экономических причин было много германо-славянских смешанных поселений, провести четкую географическую границу между германскими и славянскими поселениями (на основании распространенных названий местностей и археологических раскопок) невозможно, хотя военно-политическая граница по Заале и Средней Эльбе с VII в. в общем существовала46. Иная картина предстает на Нижней Эльбе, в области саксов. Здесь на основе структуры дворовых союзов сложилось Саксонское племенное государство, безусловно, сохранившее значительные черты родового строя. Между саксами и славянами-ободритами на Нижней Эльбе в течение ряда веков существовала военно-политическая граница (limes Saxoniae), которая одновременно была границей этнической, социально-экономической, культурно-исторической и территориальной. По обеим сторонам границу охраняли бурги47.

Дворовые союзы саксов составляли социально-экономическую основу для эделингов (или nobiles), т. е. для племенной знати, для фрилингов (или ingenui), т. е. свободных крестьян, и для литов, т. е. полусвободных крестьян. Все три социальных слоя по-разному владели главным средством производства - землей. Их дворовые союзы и дворы обладали поэтому неодинаковым могуществом: они распоряжались различным, иногда значительным числом зависимых "рабов" и "рабынь". Эксплуатация происходила в дворовых союзах, в собственных хозяйствах знати и свободных крестьян. Литы хозяйствовали наряду с рабами и также несли повинности нобилям и свободным крестьянам.

Важным фактором общественной структуры было существование широкого слоя свободных крестьян-аллодистов, подчинить которых саксонская знать до конца IX в. не смогла, не будучи для этого достаточно сильной. Политическая организация осуществлялась посредством народного собрания (племенное вече) в Маркло, где встречались представители различных областей и трех основных слоев общества. Здесь проходило обсуждение и выносились решения по вопросам войны, мира, внешних сношений и культа48.

На развитии саксонского общества можно, как на модели, наблюдать, какие тенденции общественного развития заключены в структуре дворовых союзов и аллодиальной собственности находящегося в состоянии упадка племенного общества и как они действуют, если синтез с античным развитием непосредственно не происходит, а античная культура оказывает преимущественное или исключительное влияние на дальнейшее развитие производительных сил. Такие же тенденции обнаруживаются и в Скандинавии49.

Граница средней зоны синтеза проходила между Франконией - Тюрингией и Саксонией. Саксония принадлежала уже к внешней зоне синтеза, где на развитие производительных сил оказывали, однако, постоянное и длительное влияние античная культура и Франкская держава; но социальная структура тем не менее развивалась здесь преимущественно на собственной основе. Саксония была втянута в феодальное развитие франкского образца насильственным захватом, осуществленным Карлом Великим между 772 и 804 годами. Завоевательные войны сломили старую социальную структуру саксов. Эделинги после 775 г. постепенно переходили на сторону франков, способствуя развитию в Саксонии эксплуатации по франкскому образцу. При этом речь шла в первую очередь о подчинении свободных крестьян и литов и превращении их в зависимых людей.

Саксонские крестьяне боролись против этого с переменным успехом в течение 30 лет и наконец добились распространения в Саксонии более развитого типа охарактеризованной выше вотчины. Крупное восстание саксонских крестьян 841 - 842 гг. (восстание Стеллинга) значительно усилило эту тенденцию50. Таким образом, в Саксонии был проложен путь к модификации феодальных производственных отношений в отличие от возникших в условиях Франкского государства хозяйственных предприятий с их отношениями зависимости, уплаты ренты и типом организации. Эта модификация, которая в известной степени была обусловлена борьбой крестьян, способствовала развитию производительных сил, сельского хозяйства, введению разделения труда и рыночных отношений. Сдвиг в соотношении политических сил в пользу Саксонии со второй половины IX в. и в первые десятилетия X в., несомненно, коренится в этих модифицированных социально-экономических предпосылках.

Оценка саксонского развития под углом зрения становления определенной формации неодинакова. А. И. Неусыхин видел в этом развитии, как и в развитии Скандинавии, складывавшуюся наряду с феодальной особую "деформацию" и называл эту стадию "протофеодальным", или "варварским", обществом51. Восстание Стеллинга, по его мнению, затормозило развитие феодальных отношений в Саксонии52. Э. Мюллер-Мертенс определяет путь саксонского развития как развитие "своего рода", идущее и наряду с феодальным развитием Запада, и вне него. По его мнению, в Саксонии процесс феодализации наступил только в X веке53. Следует принять во внимание, что в донормандской Англии существовали отношения, близкие к саксонским. Различие состояло в том, что там католическая церковь, начиная с VII в., в возрастающей степени влияла на развитие и формирование структуры господства. Однако отраженная в многочисленных англосаксонских Правдах социальная структура в целом, без сомнения, до нормандского завоевания была во многом близка саксонской (и скандинавской).

В то же время в этой структуре, как в Саксонии, так и в Англии, уже содержались существенные элементы, которые служили основой феодального способа производства: аллод, аренда и земельные пожалования самостоятельно хозяйствующим крестьянам за несение повинностей; организация феодальных земельных владений, распространявшихся на большие области и регионы; в Англии, в частности, это рано было связано с развитием вотчины, рыночными отношениями, торговыми поселениями (среди них прежде всего следует назвать Лондон) и чеканкой монеты. Там, очевидно, отсутствовали многообразные, связанные с институтом феода взаимоотношения внутри господствующего класса54. Они действительно были привнесены в формирование производственных, отношений как следствие франкского или франко-нормандского влияния.

Что касается главной структуры, основанной на эксплуатации самостоятельно хозяйствующих крестьян и наличии крупных вотчин с зависимыми крестьянами, слугами и рабами, то отнесение подобного развития к феодальной форме общества представляется оправданным. В своем конкретном выражении, связанном с характером условий синтеза, отличающегося от того, на котором сложился франкский феодализм, саксонский вариант был действительно слабее франкского55.

Второй спорной в историографии проблемой является классовая борьба крестьян в Саксонии. Ко времени франкского завоевания основные слои саксонского общества конституировались в своем отношении к аллоду: с 780-х годов борьба саксонских крестьян против чужого господства и эксплуатации со стороны объединенной саксонской и франкской знати не вызывает сомнения. Борьба саксов, которая в 782 г. началась как оборонительная война этнического союза (народности) против франкского завоевания, превратилась в социальную борьбу за аллод, за свободу и самостоятельность крестьян, направленную и против собственной, саксонской знати. Еще более яркое выражение получили цели крестьян в восстании Стеллинга, когда саксонские крестьяне изгнали из страны "свою" знать и "своих" князей церкви, чтобы восстановить "старые порядки", существовавшие до франкского завоевания, т. е. право свободно распоряжаться своим аллодом, собственным хозяйством и прибавочным продуктом.

Если одни исследователи исходят из того, что при Стеллинге в 841 г. саксонские крестьяне уже были втянуты в феодальную систему и боролись с ее действием (следовательно, речь идет о классовой борьбе внутри феодального строя)56, то другие полагают, что в Саксонии еще шла борьба против феодализации, которая по своему воздействию скорее препятствовала там поступательному движению, чем способствовала ему57.

Западные славяне между Эльбой и Одером.

Иные традиции и условия действовали с конца VI в. в областях северо-западных славян между Эльбой и Одером (как и далее к востоку). Эти области были с указанного времени заселены различными славянскими племенными группами. Хотя по своему этническому происхождению все они принадлежали к славянам, их социальная организация и культурно-исторические предпосылки не были одинаковыми. Различия обусловливались прежде всего двумя главными причинами. Во-первых, переселившиеся племена пришли из разных областей восточно-среднеевропейского или восточноевропейского этническо-культурного массива славянского многоплеменного общества. Во-вторых, различные его группы в разной степени соприкасались с античным обществом. При этом развитие производительных сил и распад родового строя тоже достигли у них различных стадий58. Исходя из этих критериев, можно разделить переселенцев на следующие группы:

1) Группа, которая, выйдя из восточной части Центральной Европы (и области Вислы), в конце второй половины VI в. достигла через равнину границы североальбингской Саксонии, следовательно, Восточной Голштинии, Западного Мекленбурга и области Хафеля. Хозяйство этих поселенцев было основано на земледелии и скотоводстве типа лесных зон, т. е. с преобладанием свиноводства. Хозяйственной основе соответствовал и их образ жизни. Сколько-нибудь значительное влияние хозяйственного и культурного развития античного общества здесь отсутствовало.

2) Группа пражско-корчакского типа. Родиной этой группы была восточноевропейская зона лесостепи. Ее путь шел через Словакию (или Моравию и Богемию) в область Эльбы и Заале. Этой группе также были известны земледелие и скотоводство с преобладанием крупного рогатого скота. Строительство домов и вообще вся их материальная культура и обычаи близки культуре племенных групп, обнаруживаемых с VI в. на Нижнем Дунае и известных под наименованием склавинов.

3) Группа торновского типа в Верхней и Нижней Лужице, а также в Нижней Силезии. В материальной культуре этой группы обнаруживаются многочисленные черты, восходящие к заимствованию античных культурных и хозяйственных традиций в преддверье Карпат и Судет, т. е. областей на Верхней Висле и Одере. Сюда относятся методы изготовления керамической продукции и обработки железа, широкое использование ржи в качестве основы для введения хотя бы минимального севооборота (пшеница или овес; рожь или просо; поле под паром). Эти экономические предпосылки создали возможность большей плотности населения. С этим было связано также возведение укреплений-бургов в большинстве поселений. В области этих племен (их можно идентифицировать с упомянутыми анонимным Баварским географом IX в. лужичанами, мильчанами и дзядошанами) было наибольшее число бургов на единицу площади. Так, у лужичан в Нижней Лужице и у мильчан в Верхней Лужице было соответственно по 30 бургов (т. е. в Верхней Лужице на каждые 30 кв. км, а в Нижней Лужице на каждые 20 кв. км приходился один бург). Подобная концентрация в остальных регионах неизвестна. Бурги служили в ряде случаев прежде всего убежищами: для деревенского населения. Возможно, что деревни основывались большими патриархальными семьями. Однако вскоре произошло разделение больших семей и возникновение деревень, состоящих из малых семей и организованных, вероятно, уже как соседские, сельские общины. С этим было связано и формирование господства бургов (о чем см. ниже).

4) Группа фельдбергского типа в Среднем и Восточном Мекленбурге и в ряде областей Померании. Для этой группы, как и для торновской, характерно соприкосновение с античной культурой. Область, откуда пришла эта группа, также находилась на северной границе Карпат и Судет. Однако в отличие от торновской группы эти племена проникли в область, ранее уже достаточно плотно заселенную. Поэтому для них характерна концентрация частей племен (или целых племен) в поселениях и укреплениях. В нескольких местах (например, в Фельдберге, округ Нойштрелиц) были обнаружены укрепленные поселения этой группы, в которых в хорошо расположенных домах линейной улицы жили от 600 до 1200 человек, имелись храмы и место собраний. Уровень развития производительных сил, хотя он и не был низким, не позволял еще в VII в. создавать крупные поселения такого типа на длительное время. Поэтому вскоре после подчинения этими племенами данной территории началось с VIII в. распадение крупных поселений и возникновение более мелких деревень. Группа фельдбергского типа была связана с часто упоминаемым во франкских и саксонских анналах, начиная с IX в., а также в более поздних источниках племенным союзом вильцев.

5) В конце VI или начале VII в. в область Эльбы и Заале переселилась еще одна племенная группа, находившаяся в тесной связи с Придунайской областью. Эта группа принесла элементы материальной культуры, распространенные также у хорватов и сербов. Названия поселений в Центральной Германии восходят к наименованиям поселений белых хорватов. Археологические данные, письменные источники, а также исследования в области ономастики и лингвистики свидетельствуют о том, что эта группа под натиском аваров откололась от группы сербохорватов и спасалась, продвигаясь на север, от господства аваров или от власти Византии.

6) К этому времени, очевидно, появились в Западном Мекленбурге и Восточной Голштинии ободриты. Они также, по-видимому, спасались от наступления аваров на Дунайскую область. Часть ободритов осела в окрестностях Белграда и сыграла известную роль в столкновениях IX в. между болгарами и франками. Другая часть племени двинулась на север. Здесь ободриты натолкнулись прежде всего на двух противников: на саксов в области Нижней Эльбы и вильцев в Центральном и Восточном Мекленбурге. С последними они состояли в многовековой вражде. Непосредственно в период своего переселения или вскоре после него ободриты воздвигли большие племенные бурги, среди которых выделялся Мекленбург в качестве местопребывания племенного князя59.

Эти отношения, созданные переселением славянских племен, складывались в рамках разложения родового строя и образования классового общества. В результате в последующие века выявились новые общественные структуры. У лужичан, мильчан и др. появились бурги. Маленькие бурги знати (такие, какие воздвигались обычно, например, в области восточных славян только в X - XII вв.60) строились здесь уже в VIII веке. В бурге Торнов в Нижней Лужице, который удалось полностью исследовать вместе с прилегавшим к нему поселением, жил феодал в окружении небольшой дружины. В бурге находились большие амбары, а за его пределами - хозяйственные дворы, поставлявшие земледельческую и ремесленную продукцию. Подобные владетели бургов организовывали сельскохозяйственное производство в деревенских общинах зависимых крестьян. Насколько позволяют утверждать наши теперешние знания, при этом наступил значительный рост земледельческого производства, скотоводства и ремесленной или иной предпринимательской деятельности. Прибавочный продукт, поступавший в бург, создавал основу для дальнейшей торговли, в которую входило и приобретение средств производства (например, таких, как усовершенствованные мельничные жернова) в находившихся на отдаленном расстоянии местах. Какая-либо надрегиональная организация этих бурговых владений неизвестна. О наличии князей и центральной власти данных тоже нет. Возможно, владельцы бургов выступали в качестве олигархии в соответствующих племенных советах или народных собраниях61.

У вильцев развитие шло под водительством племенной знати, во главе которой стоял племенной король. Во второй четверти IX в. это племенное королевство распалось. Со второй четверти X в. мы узнаем об оборонительных войнах вильцев, ожесточенно боровшихся, в частности, против завоевателей в Саксонии и экспансионистской политики Оттонов. В этих войнах стала более значительной роль свободных крестьян, которые в 983 г. добились успеха в одном из величайших восстаний X в. в Центральной Европе против феодального угнетения и эксплуатации. Племенное собрание и собрание представителей племен у центрального храма Ретра выносили решения о действиях союза, именуемого союзом лютичей. В качестве вождей собрания и организаторов войска выступали языческие жрецы. На господство племенной знати в союзе лютичей нет почти никаких указаний. Лишь в период распада племенного союза в связи с завоевательными войнами Немецкого феодального государства, возобновившимися с начала XII в., и с войнами Польского государства, усилившегося около 1120 г. при Болеславе Кривоустом, в отдельных регионах появились подобные формы господства62.

У ободритов власть с древних пор принадлежала племенному князю и племенной знати. С VII в. племенной князь опирался в своем господстве на бурги. В X в. достигли полного выражения вотчины, являвшиеся экономической основой власти племенного королевства. В 965 г. Ибрагим ибн Якуб называл тогдашнего властителя ободритов Накона, главный бург которого находился в Мекленбурге (к северу от Шверина), наряду с Мешко в Польше и Болеславом в Богемии63, самым могущественным властителем славянских земель. В то время властитель ободритов считался вассалом императора Оттона I.

Большая часть местных крестьян жила в деревнях, и их можно сравнить со свободными крестьянами Саксонии до каролингского завоевания. Ободритские крестьяне сопротивлялись угнетению со стороны племенного князя и племенной аристократии, которые осуществляли двойную эксплуатацию, пытаясь использовать повинности и требовать услуг как для себя, так и одновременно для немецкого короля, короля Дании и церкви. В 1018, 1066 и 1092 гг. в результате крупных крестьянских восстаний правители ободритов были изгнаны из страны, а некоторые убиты. Возвращались они часто только через несколько десятилетий с помощью саксов или датчан. Следовательно, при всех достигнутых успехах развитие государства ободритов не было стабильным. Правда, последнему сильному королю ободритов Генриху из Альтлюбека (1093 - 1127 гг.) удалось создать большое государство, простиравшееся от Нижнего Одера до Нижней Эльбы, а на юге включавшее частично области на Хафеле. Однако восстания и борьба между преемниками короля - на фоне завоевательной политики Саксонского, Немецкого и Польского феодальных государств - привели в течение нескольких лет к упадку этого королевства и разделу его между названными государствами64.

До сих пор еще невозможно выявить во всех чертах социально-экономическую структуру, лежавшую в основе развития славянских племен между Одером и Эльбой и превращения их общества в классовое. В некоторой степени однозначно можно определить лишь характер господства властителей бургов в Верхней и Нижней Лужице, начиная с IX века. В области сорбов на Эльбе и Заале также, вероятно, существовали аналогичные институты. Эта власть обладателей бургов имеет характер общественной структуры, которая уже выходит за рамки позднеродовой военной демократии и основывается на раннеклассовых отношениях эксплуатации и господства. Эксплуатация осуществлялась, очевидно, над самостоятельно хозяйствовавшими и зависимыми крестьянскими общинами, причем некоторые из них могли входить в более узкую организацию бургового владения, внутри которого господин или его уполномоченный непосредственно влияли на характер производства и повинностей отдельных хозяйств. Более отдаленные поселения облагались коллективными повинностями. Во второй половине X в. и там происходила дифференциация, по-видимому, посредством установления сошной повинности. Были хозяйства, имевшие одно рало, и хозяйства с несколькими ралами65. В области ободритов рало служило обычно мерой пахотной земли и единицей повинностей наряду с повинностями по дому или очагу. Внутри вотчин крестьяне, очевидно, вели хозяйство самостоятельно, причем использовали лошадь, что позволяло вдвое быстрее, чем с помощью вола, обрабатывать землю66. Главным средством господства и в области ободритов был бург племенного князя (короля) ободритов, а с XI в. - и бурги местной знати. Приобретение знатью собственности на землю и передача земельных участков зависимым крестьянам, без сомнения, играли известную роль и в структуре общества ободритов, хотя определить это в количественном отношении до сих пор еще невозможно.

В области лютичей крестьяне, начиная с IX в., укрепили свои позиции, утвердили свои права и установили в оборонительной борьбе против соседних феодальных государств уже отживавшие отношения военной демократии, а также особые племенные культы в форме храмового культа. Эта социальная структура сложилась на основе мобилизации широких народных масс в оборонительной борьбе и вместе с тем благоприятствовала такой мобилизации. Однако в конечном итоге эта структура, не создававшая достаточной концентрации прибавочного продукта и боеспособности княжеских бургов, привела к значительному отставанию по сравнению с соседними областями, в которых уже сложились феодальные производственные отношения и образовались феодальные государства. Поэтому во второй половине XI - первой половине XII в. союз лютичей полностью распался. Феодальные же отношения были навязаны племени извне, в первую очередь немецкой и польской феодальной знатью67.

Развитие социальной структуры у северо-западных славян происходило во внешней зоне синтеза так же, как у саксов, и, по мнению ряда исследователей, в течение некоторого времени внешне было в известной степени сходно с саксонским развитием68. Однако в отличие от саксов в традициях северо-западных славян импульсы к развитию производительных сил под влиянием соприкосновения с античной культурой были значительно менее действенны. Предшествующее население - свевы, воспринявшие это влияние, - было уже очень незначительным и не могло оказывать серьезного воздействия на формирование экономической мощи славянских племен69.

Настало время поставить в науке общую проблему дифференциации собственности на землю. Основоположники исторического материализма рассматривали феодальное общество как такой строй, в котором частная собственность и частное право в качестве основы производственных отношений достигли по сравнению с рабовладельческим обществом более высокой ступени, а на этой ступени могла позднее зарождаться и капиталистическая частная собственность70. В аллоде были предпосылки, исходя из которых народные массы могли формировать новые общественные отношения со сравнительно более высокой динамикой развития. Спорным является вопрос, в какой мере в период разложения племенного общества у славян возникали индивидуальные формы собственности, т. е. индивидуальная частная собственность, которая могла привести к индивидуализации крестьянского производства, близкой, например, к той, которая существовала в области саксов.

Некоторые исследователи, ссылаясь на историю восточных славян, решительно отвергают возможность того, что славянская община VII - XI вв. состояла из самостоятельно хозяйствующих крестьян, обладавших правами собственности или владения на землю71. Известные в настоящее время источники не позволяют ни решительно утверждать, ни категорически отвергать такие представления. Наши наблюдения над источниками свидетельствуют о том, что в течение ряда поколений в славянских деревнях в одной и той же местности существовали дворовые союзы, хозяйственные единицы, с которыми были связаны определенные права. С другой стороны, не вызывает сомнений, что владетели бургов (таких, как Торнов) обладали в сфере своего господства правом собственности на землю. Такое же положение занимали, как следует предположить, и князья ободритов72.

Внутри владений и округов должно было существовать членение собственности или владения, которое отчасти сводилось к ралу как единице меры обрабатываемой земли, что явствует из Ниенбургского фрагмента, отражающего отношения на рубеже I - II тыс., а также из померанских грамот XII века. Нет сомнений также в том, что диалектика "собственность-владение", которая в результате римско-германского синтеза привела к диалектике аллод - феод (крупная феодальная земельная собственность - крестьянское владение, барское поместье или вотчина - крестьянское хозяйство), не получила однозначного выражения. Это относится, впрочем, и к Саксонии до франкского завоевания. Аллод, в том числе саксонский, был сначала недифференцированной единицей собственности и владения. Под влиянием надстроечных структур - государства и идеологии - в средней зоне синтеза на этой основе в сравнительно короткое время происходила адаптация, которая в разных регионах северо-западных славянских областей достигала различной степени. Князья ободритов и других племен сравнительно быстро восприняли эти условия, заключили союз с немецкой феодальной знатью и участвовали в формировании феодальных отношений по франко-саксонскому образцу.

В Верхней и Нижней Лужице хозяйственная мощь и плотность населения были столь значительными, что для успешного переселения из западных областей почти не оставалось возможности. В конце XII и в XIII в. лужичане и мильчане решили проблему этнически смешанного общества и утвердились там в качестве национального меньшинства73.

С конца XI - начала XII в. у северо-западных славян образовывались зачатки торговых поселений на основе привилегий, предоставлявших относительную самостоятельность от властителей бургов и племенных князей. Причины такого замедленного развития надлежит еще подвергнуть дальнейшему анализу. Однако два общих корня этих явлений несомненны: во-первых, структура собственности и социальная структура славян па территории между Одером и Эльбой затрудняли, очевидно образование особого социального слоя, опирающегося на собственную экономическую основу. Тем самым стало невозможным и развитие ремесла или иного предпринимательства вые округов бургов. Возникавшие торговые колонии были чужими (Альтлюбек, Бранденбург). (Мы не касаемся здесь особого случая - образования приморских торговых мест, таких, как Щецин и Волин). Во-вторых, значительная часть прибавочного продукта, которая могла бы служить основой данному развитию, концентрировалась в центрах светской и духовной знати Немецкого и Польского феодальных государств. Магдебург, Мейссен, Цейц, Мерзебург, Гамбург, Бремен и др. основывали свою мощь на эксплуатации северо-западных славянских племен. Следовательно, существовал ряд влияний и условий, которые, взаимопересекаясь, от столетия к столетию попеременно создавали все новые сферы напряжения и обусловливали социальную структуру северо-западных славян.

Основная же тенденция шла, как и в других областях внешней зоны синтеза, в сторону развития феодального классового общества. Однако из-за ярко выраженных традиций родового общества эта основная тенденция проявлялась в ряде случаев либо очень медленно, либо вообще не проявлялась (вильцы, лютичи). В других случаях ход развития наталкивался на трудности вследствие двойной эксплуатации (местной знатью и феодальной знатью других государств, особенно Немецкого). Специфической формой землевладения, внутри которого происходило возникновение отношений феодальной эксплуатации, было, очевидно, господство властителей бургов.

***

Образование феодальных общественных отношений в Центральной Европе, в частности на территории между Эльбой и Одером, было, следовательно, в значительной степени связано с франкским феодальным развитием и германо-римским синтезом. Связь со славяно-античным синтезом в области Дуная была менее ярко выражена. У племен, которые традиционно были связаны с этим регионом, существенные предпосылки полного развития феодального общества были менее благоприятными, чем при франко-романском развитии. Периодизация образования феодального общества в средней зоне синтеза, в Западной и частично в Центральной Европе, разрабатывалась в многочисленных дискуссиях и легла в основу работы над первым томом "Германской истории"74; в соответствии с данной там периодизацией переход к феодализму проходил в три или четыре этапа:

первый этап, 375 - 486 гг., характеризуется уничтожением мощи античного рабовладельческого государства, возникновением племенных государств, усилением тенденций развития феодального общества при одновременном развитии промежуточных структур, основанных на аллодиальной собственности свободных крестьян;

второй этап, 486 - 614 гг., характеризуется становлением Франкского государства и началом формирования основных классов феодального общества на основе аллода и феода. Парижский эдикт 614 г. представляет собой известное завершение этого развития с точки зрения организации господствующего класса;

третий этап, 614 г. - начало VIII в., характеризуется расширением феодального землевладения, ростом подчинения свободных крестьян-аллодистов, созданием церковной иерархии и - к началу VIII в. - феодальной ленной системы;

четвертый этап, с начала VIII по начало IX в., характеризуется установлением феодальных производственных отношений, иногда в ходе вооруженной борьбы со свободными крестьянами в империи Каролингов75. На четвертом этапе началась одновременно феодализация "внешней" зоны синтеза, в которой жили северо-западные славянские племена, на чьи (по своей тенденции однородные, но в деталях отличающиеся) формы развития было указано выше.

Из сказанного вытекает, что если соглашаться с принципиальным единством развития славян и германцев в I - начале II тыс. (хотя бы в самых общих чертах), то невозможно представить себе тот архаизм общества у восточных славян, о котором пишет в своих книгах И. Я. Фроянов76.

Примечания

1. Muller-Mertens E. Die Reichsstruktur im Spiegel der Herrschaftspraxis Ottos des Grossen. Brl. 1980.

2. Poczatki panstwa polskiego. Tt. 1 - 2. Poznan. 1962.

3. См. основополагающую характеристику связи между образованием государства и этногенетическими процессами у Ф. Энгельса ("О разложении феодализма и возникновении национальных государств"). В связи с распадом единого Франкского государства в IX в. он писал: "Как только произошло разграничение на языковые группы,.. стало естественным, что эти группы послужили определенной основой образования государств, что национальности начали развиваться в нации" (Маркс К. и Энгельс Ф. Соч. Т. 21, с. 410).

4. Herrmann J. Der Lutizenaufstand 983. - Zeitschrift fur Archaologie, Brl., 1984, N 18.

5. Strzelczyk J. Der Volksaufstand in Polen in den 30er Jahren des 11. Jahrhunderts und seine Rolle wahrend der Krise des fruhpiastischen Staates. - Ibid.; Kopoлюк В. Д. Древнепольское государство. М. 1957, с. 173 - 180.

6. Deutsche Geschichte. Bd. 1. Brl. 1985, S. 441 - 449.

7. См.: Allgemeine Geschichte des Mittelalters. Brl. 1985, S. 198; Muller-Mertens E. Feudalismusdiskussionen in der DDR. In: Feudalismus. Entstehung und Wesen (Studienbibliothek DDR-Geschichtswissenschaft, Brl., 1985, N 4).

8. Herrmann J. Allod und Feudum als Grundlagen des west- und mitteleuropaischen Feudalismus und der feudalen Staatsbildung. In: Beitrage zur Entstehung des Staates, Brl. 1973; ejusd. Wege zur Geschichte. Brl. 1986, S. 134 - 162.

9. Маркс К. и Энгельс Ф. Соч. Т. 20, с. 105. По поводу аналогичных Отношений Ленин писал: "Крепостное общество всегда было более сложным, чем общество рабовладельческое" (Ленин В. И. ПСС. Т. 39, с. 76).

10. О множестве дифференцированных форм организации см.: Quellen zur Geschichte des deutschen Bauernstandes im Mittelalter. West-Brl. 1967, S. 17 - 164; Njeussychin A. I. Die Entstehung der abhangigen Bauernschaf t als Klasse der fruhfeudalen Gesellschaft in Westeuropa vom 6. bis 8. Jh. Brl. 1961; Muller-Mertens E. Karl der Grosse, Ludwig der Fromme und die Freien. BrL 1963, S. 93 ff. Многообразие сложных форм социальной зависимости показано и в локальных исследованиях (Серовайский Я. Д. Сообщество крестьян - держателей надела в Сен-Жерменском аббатстве (к вопросу о структуре крестьянской семьи ва франкской деревне IX в. В кн.: Средние века. Вып. 48).

11. Herrmann J. Allod und Feudum, S. 159.

12. Ennen E. Fruhgeschichte der europaischen Stadt. Bonn. 1953, S. 191 ff; Bader K. S. Dorfgenossenschait und Dorfgemeinde. Weimar. 1962.

13. Маркс К. и Энгельс Ф. Соч. Т. 19, с. 403.

14. Herrmann J. Research into the Early History of the Town in the Territory of German Democratic Republic. In: European Towns. Their Archaeology and Early History. Lnd. 1977, p. 250 ss.

15. Deutsche Geschichte. Bd. 2. Brl. 1983, S. 10 - 31.

16. Попытку анализа см.: Deutsche Geschichte. Bd. 1. Brl. 1985; Muller-Mertens E. Feudalxsmusdiskussionen in der DDR S. 9 - 46.

17. Herrmann J. Wege zur Geschichte, S. 224 - 277.

18. Die Slawen in Deutschland. Brl. 1985.

19. Henning J. Zum Problem der Entwicklung materieller Produktivkrafte bei den germanischen Staatsbildungen. - Klio, 1986, N 68; Herrmann J. Wege zur Geschichte, S. 310 - 336; Die Germanen. Geschichte und Kultur der germanischen Stamme in Mitteleuropa. Bd. 1 - 2. Brl. 1983; etc.

20. Herrmann J. Fruhe klassengesellschaftliche Differenzierungen in Deutschland. - Zeitschrift fur Geschichtswissenschaft, Brl., 1966, N 14.

21. Ковалевский М. М. Очерк происхождения и развития семьи и собственности. М. 1939, с. 65; Маркс К. и Энгельс Ф. Соч. Т. 21, с. 134.

22. Маркс К. Экономические рукописи. 1857 - 1861 гг. Ч. 1. М. 1980, с. 477.

23. См. Маркс К. и Энгельс Ф. Соч. Т. 45, с. 153 сл.

24. Hvass S. Hodde. Et vestjysk landbysamfund fra asldre iernalder. Kjabenhavn. 1985.

25. Толкование средневековых латинских источников см.: Schneider J. Allod. In: Mitteuateinisches Worterbuch. Bd. 1. Brl. 1967, S. 494 ff.

26. Тацит. XXV, 1.

27. Тацит. XXVI, 2; XIX, 1; и др.

28. Behm-Blancke G. Zur sozialokonomischen Deutung germanischer Siedlungen der romischen Kaiserzeit auf deutschem Boden. In: Aus Ur- und Fruhgeschichte. (Deutsche Historikergesellschaft). Brl. 1962.

29. Kruger B. Waltersdorf. Eine germanische Siedhing im Dahme-Spree-Gebiet Brl. 1987.

30. Herrmann J. Die germanischen und slawischen Siedlungen und das mittelalterliche Dorf von Tornow, Kr. Calau. Brl. 1973.

31. Donat P. Siedlungsforschung und die Herausbildung des Bodeneigentums bei den germanischen Stammen. - Zeitschrift fur Archaologie, 1985, N 19.

32. Gassii Dionis Cocceiani historiarum Romanarum quae supersunt. Brl. 1955, 71, 11, 1 - 2.

33. Grunert H. Zu den Anfangen und zur Rolle der Sklaverei und des Sklavenhandels im ur- und fruhgeschichtlichen Europa, speziell bei den germanischen Stammen. - Ethnographisch-Archaologische Zeitschrift, Brl., 1962, N 10.

34. Dusek S. Die Produktion romischer Drehscheibenkeramik in Thuringen. Technologie, okonomische und gesellschaftliche Konsequenzen. In: Romerzeitliche Drehscheibenware im Barbaricum. Weimar. 1984.

35. Bielenin K. Starozytne hutnictwo Swigtokrzyskie. Warszawa. 1963.

36. Held W. Die Vertiefung der allgemeinen Krise im Westen des romischen Reiches. Brl. 1974.

37. Dieter H., Gunther R. Romiscfee Geschichte bis 476. Brl. 1979, S. 348 L, 338 ff.

38. Маркс К. и Энгельс Ф. Соч. Т. 12, с. 723 - 724.

39. Гутнова Е. В., Удальцова З. В. К вопросу о типологии развитого феодализма в Западной Европе. В кн.: Проблемы социально-экономических формаций. Историко-типологаческие исследования. М. 1975.

40. Herrmann J. Wege zur Geschichte, S. 224 - 227, Kart.

41. Ср.: Weltgeschichte bis zur Ilerausbildung des Feudalismus. Brl. 1977, S. 543 ff.

42. Herrmann J. Wege zur Geschichte, S. 255.

43. Rode B., Weber S. Studien zur Feudallherrsehaft. In: Schriften zur Geschichte tmd Kultur der Antike. Bd. 23 (im Druck); Колесницкий Н. Ф. Этнические общности и политические образования у германцев I - V вв. В кн.: Средние века. Вып. 48.

44. Hauck A. Kirchengeschichte Deutschlands. Bd. 1. Brl. 1954, S. 429 ff.; Geschichte Thuringens. Bd. 1. Koln - Graz. 1968.

45. Die Slawen in Deutschland, S. 36 - 47.

46. Herrmann J. Der Beitrag der Archaologie zur Geschichte der Beziehungen zwiscben frankischem Reich und nordwestslawischen Stammen. - Prace i materialy Museum Archeologicznego i Etnograficznego w Lodzi, seria archeologiczna, 1978, N 25; Walther H. Namenkundliche Beitrage zur Siedhmgsgeschichte des Saale- und Mittelelbgebietes bis zum Ende des 9. Jh. Brl. 1971.

47. Struve K. W. Archaologische Ergebnisse der Burgenorganisation bei den Sachsen und Slawen in Holstein. - Blatter fur deutsche Landesgeschichte, 1970, N 106; ejusd. Die Burgen in Schleswig-Holstein. Bd. 1. Neumunster. 1981.

48. О проблемах саксонских социальных слоев см: Njeussychin A. I. Op. cit, S. 260 - 265; Lintzel M. Der sachsische Stammesstaat und seine Eroberung durch die Franken. Brl. 1933.

49. Wikinger und Slawen. Zur Frtihgeschielite der Ostseevolker. Brl. 1982.

50. Подробнее о восстании Стеллинга см.: Epperlein S. Herrschaft und Volk im karolingischen Imperium. Brl. 1969, S. .50 - 68; Bartmus H.-J. Einige Bemerkungen zum Stellingaaufstand und zum Stand der s'ozialokonomischen Entwicklung in Sachsen im 9. Jh. - Zeitschrift fur Geschichtswissenschaft, 1976, N 24.

51. Неусыхин А. И. Дофеодальный период как переходная стадия развития от родоплеменното строя к феодальному. В кн.: Средние века. Вып. 31.

52. Неусыхин А. И. Крестьянские движения в Саксонии в IX - XI вв. В кн.: Ежегодник германской истории. М. 1974

53. Muller-Mertens E. Das Zeitalter der Ottonen. Brl. 1955; ejusd. Die Genesis der Feudalgesellschaft im Lichte schriftlicher Quellen. - Zeitschrift fur Geschichtswissenschaft, 1964, N 12; ejusd. Einleitung. In: Feudalismus, Entstehung und Wesen.

54. Weltgescluchte bis zur Herausbildung des Feudalismus, S. 543 - 558.

55. Herrmann J. Frulie klassengesellschaftliche Differenzierungen, S. 128. Иное понимание см.: Muller-Mertens E. Einleitung, S. 22, 35 - 40.

56. Bartmus H.-J. Op. cit., Anm. 51; Herrmann J, Wege zur Geschichte, S. 171 - 177.

57. Korsunskij A. R. Ober einige charakteristische Ztige des sozialen Kampfes der Volksmassen in der Periode des Uberganges von der Urgesellschaft zur Feudalgesellschaft in Europa. Zur Entstehung des Klassenkampfes der Bauernschaft. In: Die Rolle der Volksmassen in den vorkapitalistischen Gesellschtaftsformationen. Brl 1975.

58. Подробнее см.: Welt der Slawen, Geschichte, Gesellschaft, Kultur. Leipzig. 1986.

59. Подробнее см.: Herrmann J. Germanen und Slawen in Mitteleuropa. - Sitzungsberichte der Akademie der Wissenshaften der DDR, Brl., 1984, N3; ejusd. Wege zur Geschichte, S. 310 - 336.

60. Седов В. В. Сельские поселения центральных районов Смоленской земли (VIII - XV вв.). М. 1960, с. 60 сл. Б. А. Рыбаков датирует образование господских бургов X - XIII вв. (Археология СССР с древнейших времен до средневековья. М. 1985, с. 95).

61. Herrmann J. Tornow und Vorberg. Brl. 1966; ejusd. Die germanischen und slawischen Siedlungen; ejusd. Wege zur Geschichte, S. 386 - 415.

62. Die Slawen in Deutschland, S. 257 - 277, 356 - 367.

63. Jacob G. Arabische Berichte von Gesandten an germanische Furstenhofe axis dem 9: und 10. Jahrhundert. Brl. 1927, S. 11 - 13.

64. Подробнее см.: Die Slawen in Deutschland, Аnm. 19.

65. Brankack J. Studien zur Wirtschaft und Sozialstruktur der Westslawen zwischen Elbe-Saale und Oder aus der Zeit yom 9. bis zum 12, Jahrhundert. Bautzen. 1964, S. 228 - 230; Herrmann J. Siedlung, Wirtschaft und gesellschaftliche Verhaltnisse der slawischen Stamme zwischen Oder/NeiBe und Elbe. Brl. 1968, S. 180 - 183.

66. Helmold. Chronica Slavorum, I, 12; об ободритах см.: Fritze W. H. Probleme der obodritischen Stammes- und Reichsverfassung und ihrer Entwicldung von Stammesstaat zum Herrschaftsstaat. In: Siedlung und Verfassung der Slawen zwischen Elbe, Saale und Oder. Giefien. 1960, S. 193 - 201, 212 ff.; Benthie n B. Die historisehen Flurformen des sudwestlichen Mecklenburgs. Schwerin. 1960.

67. Соответствующие статьи об этом см.: Zeitschrift fur Archaologie, 1984, N 18, Hf. 1 - 2.

68. Epperlein S. Volksbewegungen im fruhmittelalterlichen Europa in einer Skizze. In: Die Rolle der Volksmassen in der Geschichte der vorkapitalistischen Gesellschaftsformationen, S. 214 - 216,

69. Herrmann J. Herausbildung und Dynamlk der germanisch-slawischen Siedlungsgrenze in Mitteleuropa. In: Die Bayern und ihre Nachbarn. Vol. 1. Wien. 1985.

70. Маркс К. и Энгельс Ф. Соч. Т. 3, с. 63. О связи соответствующих представлений с проблемой формаций см.: Herrmann J. Allod und Feudum, S. 135 ff.

71. Donat P. Zur Frage des Bodeneigentums bei den Westslawen. In: Jahrbuch fur Geschichte des Feudalismus. Bd. 4. Brl. 1980.

72. Fritze W. H. Op. cit, Anm. 67.

73. Brankack J., Metsk F. Geschichte der Sorben. Bd. 1. Bautzen. 1977; Die Slawen in Deutschland, S. 443 ff.

74. Deutsche Geschichte. Bd. 1. Brl. 1985. Иного мнения придерживается Э. Мюллер-Мертенс. Он, равно как Е. М. Штаершщ и ряд других советских историков, высказывает мнение, что римское рабовладельческое общество уже в III в. превращалось в феодальное. М. Я. Сюзюмов назвал ошибочным представление о германо-романском или славяно-византийском синтезе (Средние века. Вып. 31, с. 20 ел.). Напротив, А. Р. Корсунский полагал невозможным считать позднеантичное общество феодальным (Корсунский А. Р. Проблемы революционного перехода от рабовладельческого строя к феодальному в Западной Европе. - Вопросы истории, 1964, N 5). Так же полагают Дитер и Гюнтер (Dieter H., Gunther R. Romische Geschichte, Anm. 38).

75. Deutsche Geschichte. Bd. 1, S. 199; Muller-Mertens E. Einleitung, S. 36 if., Anin. 54.

76. Фроянов И. Я. Киевская Русь. Очерки социально-экономической истории. Л. 1974; его же. Киевская Русь. Очерки социально-политической истории. Л. 1980.




Отзыв пользователя

Нет отзывов для отображения.




  • Категории

  • Файлы

  • Темы на форуме

  • Похожие публикации

    • Игнатьев А. Б. А. М. Горчаков - министр иностранных дел (1856-1882 гг.)
      Автор: Saygo
      Игнатьев А. Б. А. М. Горчаков - министр иностранных дел (1856-1882 гг.) // Отечественная история. - 2000. - № 2. - С. 3-15.
      На дипломатическом небосклоне второй половины XIX в. звезда Александра Михайловича Горчакова не уступала по яркости ни одному из выдающихся современников, будь то Наполеон III, Б. Дизраэли или сам О. Бисмарк. Общеизвестна его роль в упрочении позиций России в мире, подорванных крымским поражением. Но малоосвещенными остаются попытки Горчакова восстановить на новой основе стабильность международных отношений в целом. Между тем одно было тесно связано с другим.
      Дореволюционная отечественная литература о Горчакове-министре характеризовала его прежде всего как добросовестного исполнителя воли Александра II1, что естественно принижало роль дипломата. В советской историографии подход к Горчакову менялся в зависимости от идеологических установок в оценке внешней политики России. То его представляли как одного "из наиболее видных руководителей агрессивной внешней политики царизма во 2-й пол. 19 в."2, то, напротив, характеризовали с патриотических позиций как защитника страны, униженной Парижским миром (биографические книги С. К. Бушуева и С. Н. Семанова3). Последняя линия продолжена и в новейшей биографической работе Г. Л. Кессельбреннера "Светлейший князь" (М., 1998).
      В некоторых работах (не посвященных специально Горчакову) давался критический анализ тех или иных сторон его внешнеполитической деятельности. Чаще всего его обвиняли, не без некоторых оснований, в ошибочной линии в германском вопросе и даже в вольной или невольной "германофильской политике", противоречившей интересам России4. Горчакову-министру действительно приходилось считаться с пропрусскими симпатиями Александра II и его придворного окружения. Но все же, как увидим далее, нет оснований утверждать, что он пошел на сближение с Пруссией, а потом Германией вопреки собственным воззрениям, из-за недостатка гражданского мужества.
      Были и другие критические стрелы в адрес Горчакова, мало убедительные, с моей точки зрения. Так, довольно странно обвинять этого весьма умеренного либерала в отсутствии симпатий к революционно-демократическому по духу гарибальдийскому движению. А с Кавуром он сумел найти общий язык. В румынском вопросе дипломатия России - единственной из государств, подписавших Парижский трактат, - выступила, хотя бы формально, против нарушения этого договора объединением Молдавского и Валашского княжеств. Отказ России от присоединения к франко-английским интригам, направленным против американского правительства, в период борьбы Севера и Юга вообще не может рассматриваться как ошибочный5.
      С научной точки зрения наиболее интересны исследования о внешней политике России второй половины XIX в., в которых роль Горчакова раскрывается в связи с теми или иными крупными событиями в международных отношениях. Здесь нужно отметить две работы Л. И. Нарочницкой, книги В. Г. Ревуненкова, Н. С. Киняпиной, О. В. Серовой и, конечно же, коллективный труд "История внешней политики России. Вторая половина XIX в." под ред. В. М. Хевролиной6.
      200-летие со дня рождения А. М. Горчакова выявило значительный интерес к нему как современного российского общества, так и властных структур, более всего объясняемый, по-видимому, известным сходством положения страны после Крымской войны и теперешней ситуацией в России. Юбилейный сборник "Канцлер A. M. Горчаков. 200 лет со дня рождения" (М., 1998) заметно расширил спектр наших представлений о выдающемся русском дипломате, в том числе и о его взглядах на международный правопорядок. И все же роль Горчакова как архитектора новой, складывавшейся после Крымской войны системы связей, несомненно, требует более пристального внимания, тем более что в западной литературе с ее преобладающей антироссийской направленностью она нередко принижается7.
      A. M. Горчаков возглавил Министерство иностранных дел, имея за плечами почти 40-летний опыт дипломатической работы, в том числе на весьма ответственных постах представителя России при Германском союзе и при австрийском дворе. Он обладал отличной профессиональной подготовкой, которую неустанно углублял, изучая историю русской внешней политики и международных отношений. Ему приходилось контактировать с многими выдающимися дипломатами своего времени, у которых было чему поучиться.
      Все это позволило Горчакову-министру подняться на вершину "тогдашней европейской внешнеполитической мысли", "существенно обогатить и развить ее"8. Рациональный прагматизм Горчакова исключал как нигилистическое отрицание прошлого международного опыта, так и его абсолютизирование. Министр считал полезным использовать плюсы ушедшей Венской системы, но вместе с тем сознавал их недостаточность в изменившихся условиях и необходимость новых подходов.
      Основой основ политики России Горчаков считал осуществление внутренних преобразований, призванных устранить корни пороков в системе управления страной, выявившихся в ходе Крымской войны, и сблизить Россию с остальной Европой. Он имел в виду широкий спектр реформ, направленных на развитие сельского хозяйства и промышленности, торговли и банковского дела, образования и путей сообщения9. Это, в свою очередь, требовало сплотить русское общество и оградить Россию от внешнеполитических осложнений, которые могли бы отвлечь ее силы от решения внутренних проблем. Одновременно в Европе надлежало предотвратить такие изменения границ, равновесия сил и влияния, которые нанесли бы большой ущерб интересам и положению нашей страны.
      Но обстановка отнюдь не благоприятствовала осуществлению этих задач. Русское общество было деморализовано поражением, казалось, непобедимой империи. Крымская система обрекала униженную Россию на изоляцию. Международный баланс сил оказался нарушенным. Союз европейских держав фактически перестал существовать, и все это грозило новыми осложнениями. В такой ситуации Горчаков (что вообще характерно для его деятельности) предпринимает усилия сразу в нескольких направлениях: пытается найти понимание у общественности, расширяет круг политических и экономических связей России, борется за восстановление европейского порядка на правовых основах и ищет пути к новому равновесию, основанному не только на балансе сил.



      Берлинский конгресс
      * * *
      После крымского поражения в русском обществе преобладали, с одной стороны, "чувство стыда и злобы, обиды, чувство побежденного народа, до сих пор привыкшего только побеждать"10, а с другой - апатия, неверие в будущее, признание превосходства политики западных держав. На такой почве легко могли произрасти идеи реваншизма или космополитического капитулянтства.
      Горчаков не пошел ни по одному из этих крайних путей, а предложил в своем программном "московском" циркуляре иной рецепт: "Восстановить в Европе нормальный порядок международных отношений", основанный "на уважении прав и независимости правительств", и для этого укрепить силы и влияние России ("Россия сосредоточивается")11.
      В то же время он решительно отрицал какое-либо превосходство политики западных держав над русской. Горчаков напоминал, что Россия в союзе с некоторыми другими государствами отстаивала принципы, обеспечивавшие Европе сохранение мира на протяжении более четверти века. Она поднимала свой голос всякий раз, когда считала необходимым стать на защиту справедливости. Но это было ложно истолковано западными державами как стремление к всеобщему господству. Против России была поднята искусственная шумиха. Утверждали, будто ее действия не согласуются ни с правом, ни со справедливостью. А какой оказалась политика самих обвинителей России? Греция оккупирована иностранной державой вопреки воле ее монарха и желанию нации. На неаполитанского короля оказывают давление, вмешиваясь во внутренние дела его страны. А ведь такое давление - "это неприкрытое провозглашение права сильного над слабым".
      Обращаясь к будущему, Горчаков прокламировал, что русский император "хочет жить в полном согласии со всеми правительствами", так как решил посвятить свои заботы внутренним вопросам - благосостоянию своих подданных и развитию ресурсов страны. Но Россия не отгораживается и от международных дел. Она будет поднимать свой голос всякий раз, когда он сможет оказаться полезным правому делу или когда того настоятельно потребуют интересы и достоинство страны. Стремясь ободрить впавших в уныние, Горчаков утверждал, что поражение России в минувшей войне не было окончательным и что место страны среди других европейских государств отведено ей самим Провидением и не может быть оспорено12. Горчаков продолжит эту линию правового и морального обоснования русской политики на протяжении всей своей дальнейшей деятельности - во время польского восстания 1863 г., при отмене "нейтрализации" Черного моря в 1870-1871 гг., в период ближневосточного кризиса 70-х гг.
      Для расширения контактов с обществом была использована периодическая печать (Journal de S-t Petersbourg). Стал издаваться "Дипломатический ежегодник", где наряду с ведомственной информацией печатались материалы по истории международных отношений и русской внешней политики, публиковались важнейшие дипломатические материалы. В частности, с 1874 г. началось издание знаменитой многотомной публикации Ф. Ф. Мартенса "Собрание трактатов и конвенций, заключенных Россиею с иностранными державами". Популярности русской внешней политики должны были служить меры по совершенствованию организации ведомства иностранных дел. В 1859 г. для желающих поступить на службу в МИД ввели строгие вступительные экзамены. В министерство принимали преимущественно русских. В новых зарубежных дипломатических назначениях замелькали русские фамилии: П. Д. Киселев, М. И. Хрептович, В. П. Балабин, А. П. Бутенев, Н. П. Игнатьев. Возрос удельный вес русских в консульствах и консульских агентствах, сеть которых была расширена, особенно на Ближнем Востоке. В некоторых европейских столицах были построены или приобретены новые внушительные здания для русских посольств. В 1868 г. вступила в действие разработанная Горчаковым новая структура МИДа, более соответствовавшая задачам того времени. Она просуществовала до начала XX в.
      Разумеется, перелом в общественных настроениях России был достигнут далеко не сразу. Понадобились осязаемые доказательства успехов горчаковской политики как в Европе, так и на Дальнем Востоке, и в Средней Азии. Пиком его славы стала отмена в 1870 г. "нейтрализации" Черного моря, угрожавшей безопасности страны.
      * * *
      Горчаков, как и его предшественники на министерском посту, оставался европоцентристом. Вместе с тем сфера активных международных связей России при нем заметно расширилась. Это объясняется рядом причин - стремлением ослабить изоляцию и поднять престиж российского правительства, поисками новых рынков и источников сырья для перестраивавшейся на капиталистических началах промышленности, желанием не отстать от других великих держав в борьбе за раздел мира.
      Отношения с Японией при Горчакове сначала базировались на заключенном еще в 1855 г. Симодском трактате. Министр полагал, что этим документом для политической и торговой деятельности России "открыто новое поприще, на котором дальнейшие успехи несомненны при благоразумии и постоянстве". В инструкции русскому консулу в Хакодате И. А. Гошкевичу он подчеркивал: "Мы желаем единственно упрочения и распространения нашей торговли с Японией. Всякие другие виды, всякая мысль о вмешательстве во внутренние дела чужды нашей политике"13. Договор 1858 г. в Иедо, подтвердив основные положения Симодского трактата, расширил возможности для взаимной торговли и разрешил вопрос об обмене постоянными дипломатическими миссиями. На значительно более долгий срок растянулось территориальное разграничение. Многоэтапные дипломатические переговоры завершились только в 1875 г. компромиссным соглашением об обмене Курильских островов на о. Сахалин, находившийся до того в совместном владении.
      Подход Горчакова к отношениям с Китаем был сформулирован в инструкции посланному туда с особой миссией генерал-адъютанту Е. В. Путятину. Министр ясно сознавал различие интересов России и западных держав в Поднебесной империи, а потому очень осторожно относился к возможности совместных действий с Францией и Англией. Он допускал определенное взаимодействие с ними лишь как крайнюю меру, причем Россия могла использовать только свое нравственное влияние, но ни в коем случае не оказывать западным странам материальной поддержки. Горчаков ставил перед русской дипломатией в Китае две задачи: во-первых, отстоять права России на реку Амур, добиться проведения границы по течению этой реки и утверждения фактического обладания Россией устьем Амура; во-вторых, предусмотреть меры по дальнейшему развитию русско-китайской сухопутной и морской торговли и добиться обмена постоянными дипломатическими миссиями. При этом министр проявил готовность ради удовлетворения указанных целей пойти на ответные уступки Китаю материального и иного характера (помощь в обучении войск и защите Маньчжурии и др.)14. Указания Горчакова были успешно реализованы в русско-китайских договорах 1858-1860 гг., заключенных Е. В. Путятиным и Н. П. Игнатьевым.
      Важное значение Горчаков придавал укреплению отношений с САСШ - единственной великой державой, занявшей в годы Крымской войны позицию благожелательного по отношению к России нейтралитета15. В депеше русскому посланнику в Вашингтоне Э. А. Стеклю он писал, что рассматривает Североамериканский Союз как существенный элемент мирового политического равновесия. По мнению министра, Россия и Соединенные Штаты уже в силу географического положения "как бы призваны к естественной солидарности интересов и симпатий, чему они уже давали взаимные доказательства"16.
      Осуждая гражданскую войну Севера и Юга, Горчаков считал необходимым "предохранить от какого бы то ни было урона наши добрые отношения с правительством Соединенных Штатов"17. Россия была заинтересована в сохранении единой и сильной североамериканской республики, которая могла бы служить определенным противовесом западноевропейским державам. Поэтому он отказался поддержать Англию и Францию, готовивших вмешательство на стороне рабовладельческого Юга. В сентябре - октябре 1963 г. две небольшие русские эскадры прибыли в Нью-Йорк и Сан-Франциско. Хотя главной целью этого похода было создание угрозы морским коммуникациям западноевропейских держав на случай их войны против России, появление русских кораблей было встречено как дружественная демонстрация в отношении правительства А. Линкольна, что способствовало упрочению международных позиций Вашингтона и улучшению русско-американских отношений. На дальнейшее развитие связей двух государств положительное влияние оказала продажа Аляски в 1867 г. Это позволило сгладить некоторые противоречия между ними, особенно по проблемам рыболовства в северной части Тихого океана. В отчете МИД за 1870 г. Горчаков дал весьма трезвую оценку отношениям с заокеанской республикой. Он писал, что симпатии Соединенных Штатов к России реальны, хотя несколько афишированы и ограничены неуклонным соблюдением собственных интересов. Но и такая позиция, считал министр, оказывает очень выгодное для России давление на английскую политику18.
      Расширение горизонтов русской внешней политики при Горчакове не в последнюю очередь коснулось Латинской Америки. Отказавшись от устаревшего принципа легитимизма, Россия устранила препятствия к установлению нормальных отношений со странами Западного полушария. В 1857-1880 гг. последовало признание Венесуэлы, Уругвая, Коста-Рики, Перу, Гондураса и Гватемалы. Горчаков подчеркивал важность новых связей прежде всего с точки зрения развития русской внешней торговли19.
      Наконец, именно при Горчакове в основном совершилось присоединение к России Средней Азии. Оно стимулировалось различными мотивами: стремлением воздействовать на Англию и ограничить ее экспансию в регионе, экономическими интересами русской промышленности и торговли, желанием стабилизировать положение на среднеазиатской границе, покончить с набегами и феодальными распрями. Сознавая важность этих задач, министр считал необходимым решать их постепенно и осторожно. Началось с посылки дипломатических миссий Н. П. Игнатьева, Н. В. Ханыкова, Ч. Валиханова, носивших разведывательный характер. На правительственных совещаниях по среднеазиатским делам 1859-1861 гг. Горчаков еще выступал против наступательных действий, аргументируя необходимостью общего смягчения международной обстановки. Только в феврале 1863 г. министр согласился с мнением Особого комитета о желательности прибегнуть к военным мерам с целью соединения Оренбургской и Сибирской укрепленных линий. При этом он подчеркивал, что нужно действовать "с крайней осторожностью, избегать излишней огласки, могущей возбудить в Европе толки, неблагоприятные для общей нашей политики"20.
      Летом и осенью 1864 г. задача соединения Оренбургской и Сибирской линий была решена, а в ноябре того же года Александр II утвердил совместный доклад МИД и Военного министерства, в котором говорилось: "Дальнейшее распространение наших владений в Средней Азии не согласно с интересами России и ведет только к ослаблению и раздроблению ее сил. Нам необходимо установить на вновь приобретенном пространстве земли прочную, неподвижную границу и придать оной значение настоящего государственного рубежа"21. Это заключение вполне соответствовало подходу Горчакова.
      Но экспансия России в Средней Азии не остановилась на достигнутом. Антирусская политика Англии в период польского восстания 1863 г. усилила позиции военного министра Д. А. Милютина, Н. П. Игнатьева и их сторонников в правительстве, видевших в активных действиях в среднеазиатском регионе средство воздействия на Лондон. Окончание Кавказской войны высвободило силы. Наконец, продолжению активной политики способствовала борьба между самими государствами Средней Азии. Действия местных русских военных властей также подчас выходили из-под контроля центра. В результате во второй половине 60-70-х гг. военные и дипломатические акции России в Средней Азии продолжались и привели к тому, что значительная часть ее территории была или присоединена к русским владениям, или попала в зависимость от Петербурга. В таких условиях Горчаков предпринял шаг, призванный смягчить противоречия с Англией. В конце 1872 - начале 1873 г. между двумя странами состоялись переговоры. Оба правительства признали своей задачей установление в странах среднеазиатского региона прочного мира под их гарантией. С этой целью они договорились "оставить между их обоюдными владениями известную промежуточную зону, которая предохраняла бы их от непосредственного соприкосновения"22. Речь шла прежде всего об Афганистане. Дальнейшие события внесли новые коррективы в расстановку сил в Средней Азии. Летом 1873 г. был установлен протекторат России над Хивой, а в 1875-1876 гг. Россия присоединила Кокандское ханство. Горчаков не одобрял этих шагов, которые вели к новому обострению ситуации. Характерно, что решение о присоединении Коканда было принято царем по докладу Милютина в обход Горчакова, поставленного перед фактом23.
      * * *
      Вернемся к главному для России европейскому внешнеполитическому театру. Что понимал Горчаков под восстановлением нормального порядка международных отношений в Европе? Речь не могла, разумеется, идти о реставрации отжившей Венской системы, так как этого не хотели ни победители, ни побежденные. Но некоторые оправдавшие себя ее элементы русский министр стремился сохранить и развить. Прежде всего имеется в виду стабильность европейских границ. Еще в 1853 г. Горчаков, тогда посланник при Германском союзном сейме и Вюртембергском дворе, в беседе с принцем Жеромом Наполеоном в ответ на зондаж последним возможности благожелательного отношения России к экспансионистским планам Франции в Европе твердо заявил: "Никаких территориальных перемен в Европе, Ваше Высочество; для нас карта Европы уже установлена. Она утверждена потоками крови"24.
      Крымская война выявила стремление западных держав если не к расчленению России, то во всяком случае к оттеснению ее на восток и лишению важных стратегических позиций на Балтике, в Центральной Европе (Польша), на балканском направлении и на Кавказе. В результате Парижского мирного конгресса эти замыслы были реализованы лишь в небольшой мере. Но окончание войны не остановило антирусские устремления Лондона, Парижа и Вены. Англия исподволь поддерживала борьбу горских народов под руководством Шамиля, делая ставку на затягивание Кавказской войны, чтобы истощить военные и экономические ресурсы России и склонить ее к уступчивости. В 1863 г. западные державы воспользовались восстанием в Польше, конечной целью которого было восстановление Королевства Польского из российских земель, для дипломатической интервенции. Горчаков выступил сторонником быстрого силового решения северокавказской проблемы, не оставившего противникам России надежд на вмешательство25. В 1863 г. он сумел дипломатическими маневрами затруднить и оттянуть вмешательство западных держав, а когда наступил благоприятный момент - и вовсе отклонить дальнейшие переговоры с ними по польскому вопросу26. Министр способствовал, таким образом, сохранению целостности территории России, хотя болезненный польский вопрос остался неразрешенным.
      В соответствии с традициями русской дипломатии Горчаков выступал за твердое соблюдение принципов международного права, основой которого он считал уважение к трактатам27. Показательна в этом смысле позиция России в отношении статуса Валахского и Молдавского княжеств. Парижский трактат подтвердил, как известно, их автономные права под верховной властью Порты, заменив прежний русский протекторат равным "ручательством" всех держав, подписавших мир. Движение демократических слоев общества Дунайских княжеств за их объединение побудило европейские державы, включая Россию, допустить там некоторые перемены. Международная конвенция 1858 г. провозгласила создание Соединенных княжеств, хотя реальная власть сохранялась в руках князя и правительства каждого из них. Их борьба за объединение на этом не прекратилась, на господарский престол и в Молдове, и в Валахии был избран А. Й. Куза, а вслед за этим возникло единое государство Румыния. Россия была единственной державой, протестовавшей против такого развития событий. Русская дипломатия в принципе сочувствовала объединению, но считала, что оно должно было бы явиться следствием общего соглашения между державами и Портой, основанного на началах, которые могли бы быть применены ко всему христианскому населению Турции. Исключение же, по мнению Горчакова, нарушало одну из существенных частей Парижского трактата и подрывало уважение к совместным постановлениям держав28.
      Еще одним правовым аспектом взглядов Горчакова служило признание принципа равенства и независимости правительств (правителей) и невмешательства в их внутренние дела. Министр ясно и довольно обстоятельно изложил его в уже упоминавшемся "московском" циркуляре. Он писал: "Сегодня менее чем когда-либо позволительно забывать, что правители равны между собой и что не обширность территории, а священность прав каждого из них обусловливает те отношения, которые могут между ними существовать". И в том же документе: "Мы могли бы понять, если бы в качестве дружеского предупреждения одно правительство давало советы другому, исходя из благих побуждений, даже если советы эти имели бы характер нравоучений. Однако мы считаем, что это является крайней чертой, на которой они должны остановиться"29.
      Наконец, Горчаков выступал сторонником широкого единения, концерта великих европейских держав, не направленного против одной из них, а призванного содействовать решению вопросов, затрагивающих их общие интересы, прежде всего Восточного. В записке-отчете Горчакова о внешней политике России с 1856 по 1862 г. подчеркивалось: "Мы призвали правительства прийти к соглашению и предпринять совместные дипломатические действия в целях примирения, успокоения и гуманности"30. В ходе восточного кризиса второй половины 70-х гг. он утверждал: "До тех пор, пока Европа не объединится на основе умеренной программы, но с положительными гарантиями при энергичном нажиме, - от турок не удастся ничего добиться"31.
      Горчаков не скрывал ни особой заинтересованности России в урегулировании Восточного вопроса, ни ее специальной миссии на Балканах. По его мнению, только Россия "в силу своих бескорыстных национальных интересов может послужить связующим звеном между этими столь разными (балканскими. - А. И.) народами, либо чтобы обеспечить обретение ими права на политическую жизнь, либо для того, чтобы помочь им сохранить ее. Без этого они впадут в разброд и анархию, которые приведут их под господство турок, либо под эксплуатацию Западом"32. Вместе с тем он считал, что "этот жизненно важный для России вопрос не противоречит ни одному из интересов Европы, которая со своей стороны страдает от шаткого положения на Востоке"33.
      * * *
      Поддерживая идею европейского концерта в вопросах, представлявших общий интерес, Горчаков вместе с тем следовал рациональной и прагматичной политике баланса сил. При этом он стремился дополнить старую схему новым существенным элементом - балансом интересов. Крымская война и ее последствия резко нарушили равновесие сил в Европе. Россия - его важнейший компонент - была ослаблена и унижена "нейтрализацией" Черного моря, демилитаризацией Аландских островов, потерей южной Бессарабии. Она оказалась в изоляции перед блоком западных держав. Нарушение баланса сил не замедлило сказаться не только на положении ее самой, но и на состоянии европейских отношений в целом. Войны на континенте следовали одна за другой: 1859 г. - война Австрии против Сардинии и Франции против Австрии,1864 г. - Пруссии и Австрии против Дании, 1966 г. - австро-прусская война с участием Италии, 1870-1871 гг. - франко-прусская война. Задача сохранявшей нейтралитет России состояла в том, чтобы избежать новых неблагоприятных для нее изменений, а по возможности добиться пересмотра наиболее тяжелых статей Парижского трактата. Но для этого нужно было прорвать изоляцию и найти опору у одной из держав-победительниц.
      Старый союз с Австрией и Пруссией, покоившийся на консервативно-монархических началах, не выдержал испытаний Крымской войны. Пруссия в то время еще не могла служить достаточной опорой, хотя пропрусские симпатии Александра II и его двора до некоторой степени сковывали свободу действий Горчакова. В сложившейся обстановке он избрал курс на сближение с Францией, к которому располагали русско-французские контакты в ходе парижских мирных переговоров. Это было не простым решением, если учесть, что речь шла о недавнем противнике, но Горчаков считал, что политика не может строиться на чувствах, и злопамятность была бы плохим советчиком. Гораздо важнее было то, что геостратегическое положение двух держав, находящихся на противоположных концах Европы, и новая европейская ситуация делали их сближение "естественным". Достигаемый путем сближения баланс сил дополнялся, таким образом, балансом интересов. В самом деле, Англия, опасавшаяся европейской гегемонии Франции и традиционно враждебная России, являлась для них общим противником. Обе державы были заинтересованы в сохранении раздробленности Германии и недопущении одностороннего преобладания там Австрии или Пруссии. Выявились и определенные возможности взаимодействия на Балканах.
      В то же время между Парижем и Петербургом существовали серьезные расхождения, способные торпедировать их партнерство, что в конечном счете и случилось. Наполеон III стремился к военной перекройке карты Европы, к утверждению Франции не только в северной Италии, но и на левом берегу Рейна, а в перспективе - к ее безусловной гегемонии на континенте. В задуманных им войнах России отводилась роль вспомогательного союзника, оттягивавшего на себя силы противников Франции. Но русское правительство не собиралось отказываться от мирной политики сосредоточения сил, тем более в угоду не отвечавшей его интересам французской гегемонии. Горчаков, со своей стороны, надеялся использовать союз с Францией для пересмотра Парижского трактата, причем Россия могла бы посодействовать партнеру в аннулировании антибонапартовских статей Венского урегулирования. Но стремления Петербурга не отвечали расчетам Наполеона III, желавшего держать Россию под контролем с помощью договоров Крымской системы. Наконец, камнем преткновения в отношениях двух держав с самого начала был вопрос о Польше.
      Первое время русско-французское сближение при активном участии Горчакова прогрессировало. Итоги штутгартского свидания двух императоров министр оценивал не без сдержанного оптимизма: "Наши отношения с Францией остались в неопределенном состоянии, но со стремлением к движению вперед. Важно, чтобы слова перешли в дела и завершились некоторым общим действием"34. Если речь шла о том, чтобы проявить терпение и выдержку, то это Горчаков умел.
      Результатом последовавших за этим длительных и сложных переговоров стал заключенный в преддверии франко-австрийской войны секретный договор 1859 г. о нейтралитете и сотрудничестве. Если его и можно считать шагом вперед, то лишь весьма робким и половинчатым. Россия сумела сохранить за собой свободу решения. Франции пришлось обещать, что территориальная неприкосновенность Германии не будет нарушена. В ходе последовавшей быстротечной кампании Россия не успела сосредоточить внушительные силы на австрийской границе, но ее дипломатическая позиция благожелательного в отношении Франции нейтралитета и советы Пруссии и некоторым другим германским государствам удержали их от выступления на стороне Австрии.
      Наполеон III не оценил этой услуги и был разочарован. Французская дипломатия, как бы в отместку, не стала содействовать пересмотру болезненных для России статей Парижского трактата. Российскому правительству пришлось отказаться от выдвижения этого вопроса, так что разочарование оказалось обоюдным.
      Посол в Париже П. Д. Киселев опасался, что доверие Наполеона к России поколеблено. Горчаков отвечал ему, что французам придется принимать вещи такими, какие они есть. Россия желает оставаться в отношениях с Францией искренней и лояльной, "но не следует рассчитывать на нас как на орудие в комбинациях личного честолюбия, из которых Россия не извлечет никаких выгод, а еще меньше - в таких, которые могли бы нанести ей вред"35.
      Тяжелый удар по сближению с Францией нанесла антирусская позиция Парижа в 1863 г. Горчаков не спешил отказываться от уже намеченного блока, но вынужден был считаться с реальностью. В сентябре 1865 г. он представил царю доклад об изменении политического положения России в Европе после польского восстания. Министр с горечью констатировал, что, "несмотря на отсутствие антагонизма в интересах наших и Франции и несмотря на возможность и выгоду соглашения между двумя странами, это соглашение не имело достаточной цены в глазах императора Наполеона III, чтобы пересилить его приверженность к революционному «принципу народностей»". Поведение других великих держав в этом кризисе было, по мнению Горчакова, продиктовано желанием разрушить внушающую им подозрение близость России с Францией. Таким образом, продолжение прежнего курса "доставило бы нам противников, не принеся верных друзей". И все же Горчаков предлагал, сохраняя предосторожность, оставить двери для русско-французского сближения открытыми36.
      Министр считал, что Россия в своей европейской политике должна и впредь придерживаться двух принципов: "Устранить все, что могло бы нарушить работу в области реформы, преобразования; это является главнейшей задачей страны. Препятствовать, поскольку это зависит от нас и не противоречит нашей основной задаче, чтобы в это время политическое равновесие не было нарушено в ущерб нам"37.
      Исходя из этих принципов, Горчаков негативно относился к перспективе русско-прусского альянса. Он писал, что отношения с Пруссией "остаются дружественными, но та цель, которую преследует берлинский кабинет (объединение Германии под своей эгидой. - А. И.) и характер его политики, ни перед чем не останавливающейся, чтобы достичь своего, исключает возможность тесного сближения"38.
      Горчакову приходилось искать выход из положения, когда надежды на союз с Францией рушились, а тесное сближение с Пруссией представлялось неприемлемым. На Австрию, считал он, полагаться нельзя. С Англией существует согласие в принципах (стремление к миру и равновесию в Европе, сохранение статус-кво на Востоке), но на деле английский кабинет больше опасается России, чем Франции. В такой сложной ситуации Горчаков предложил "оборонительный консервативный союз между Россией, Пруссией, Австрией и Англией, направленный против революционного духа и личных вожделений"39. Под последними подразумевалась честолюбивая политика Наполеона III. Еще одной основой такого союза могло стать сохранение статус-кво в Центральной Европе.
      Но обострение в 1863 г. датского вопроса и последовавшая затем война Пруссии и Австрии против Дании вскрыли непрочность комбинации четырех держав. Англия в интересах сохранения европейского статус-кво предложила России совместное вмешательство с одновременным обращением к общегерманскому сейму. На это Горчаков не пошел. Он пояснял свою линию так: "В этот решительный момент мы отклонили предложения Англии о вмешательстве, потому что они имели целью морские действия, для которых английские силы являлись вполне достаточными, тогда как наше участие неизбежно повлекло бы осложнения на суше, которых мы должны были избежать"40.
      Дальнейшие усилия дипломатии Горчакова были направлены на сохранение и развитие наметившегося было соглашения между четырьмя великими европейскими державами. На первое место при этом он ставил поддержание равновесия между Пруссией и Австрией41. Но успеха эта политика не имела, и в 1866 г. прусская армия в быстротечной войне победила австрийскую, Горчаков предложил воспользоваться моментом и выступить с декларацией об отмене нейтрализации Черного моря. Но правительство Александра II на этот шаг тогда не решилось.
      Между тем значение Пруссии на европейском континенте в результате ее побед значительно выросло. Это побуждало Горчакова к постепенному пересмотру своей позиции. В августе 1866 г. в Россию с предложением о военном союзе приезжал посланец Бисмарка генерал Мантейфель. За это Пруссия обещала России содействие в пересмотре Парижского трактата. Горчаков от союза уклонился, ограничившись обещанием нейтралитета. Тем не менее осенью 1866 г. он писал послу в Берлине: "Чем больше я изучаю политическую карту Европы, тем более я убеждаюсь, что серьезное и тесное согласие с Пруссией есть наилучшая комбинация, если не единственная"42.
      Прежде чем решиться на новое сближение Горчаков последний раз попытался использовать другие возможные комбинации. Очередной раунд переговоров с Наполеоном III не принес желаемых результатов. Горчаков писал о нем: "В настоящее время мы могли бы надеяться на союз с Францией на Востоке только ценой войны с Германией. Мы должны были бы растратить наши ресурсы и отдалить от себя нашего единственного союзника, на которого хоть немного можно положиться, - Пруссию. Это слишком дорого". Отказывался он от своей давней идеи не без сожаления: "Если бы появилась возможность сближения с Францией, не ставя слишком много на карту, мы не пренебрегли бы ею"43.
      Содействия ослабленной поражением Австрии для пересмотра Парижского договора было явно недостаточно, тем более что она требовала за него непомерную цену - Герцеговину и Боснию. Англия, как и Франция, держалась за Крымскую систему. В конечном счете в 1868 г. между Россией и Пруссией было достигнуто устное соглашение о нейтралитете первой в случае франко-прусской войны и ее демонстрации на австрийской границе с целью удержать Вену от вмешательства в конфликт. Бисмарк, со своей стороны, обещал России поддержку в пересмотре Парижского трактата. Нужно заметить, что правительство Александра II, да и не оно одно, переоценивало военную силу Франции и не ожидало ни столь быстрого разгрома армии Наполеона, ни такого резкого изменения соотношения сил в Европе, которое произошло к невыгоде самой России. Правда, дипломатия Горчакова сумела использовать момент для отмены нейтрализации Черного моря. Но это не снимало с повестки дня возникшей на западной границе угрозы, сразу же осознанной и общественным мнением России.
      Горчаков стремился изыскать средства восстановить баланс сил в Европе и укрепить позиции России. Отношения с Англией и Австро-Венгрией за последнее время еще ухудшились. Франция была повержена и преодолевала серьезные внутренние трудности. Напротив, Германия во главе с Пруссией обрела дополнительные силы в единстве. Традиционные связи последней с Россией упрочились вследствие оказанных друг другу услуг. В такой ситуации приходилось искать гарантий европейского равновесия в соглашении с Берлином на почве прежде всего общего стремления "укрепить позиции власти в центре континента", т.е. на консервативно-монархической основе. Парижская коммуна всерьез обеспокоила русских политиков, укрепив пропрусские симпатии Александра II и его придворного окружения.
      Горчаков продолжал относиться к идее русско-германского альянса как к вынужденной необходимости. Он сознавал, что гегемонистская политика Бисмарка, считавшаяся образцом "реальной политики", находится в противоречии с задачами европейского равновесия. Правда, министру казалось возможным извлечь выгоду для России в договоренности с Германией, а через нее и с Австро-Венгрией по балканским вопросам. Русская дипломатия нуждалась также в поддержке своего толкования статуса Черноморских проливов по конвенции 1871 г. в противоположность английскому. Германия надеялась получить свободу рук в своих отношениях с Францией. Австро-Венгрия рассчитывала на германскую поддержку своей экспансии на Балканах. До некоторой степени объединяло три державы отношение к польскому вопросу. Так возник непрочный блок, получивший громкое название Союза трех императоров.
      Горчаков не преувеличивал его устойчивости. Министра не покидала мысль о возврате в будущем к союзу с Францией, которую он рассматривал "как главный элемент всеобщего равновесия"44. В инструкции новому послу России во Франции Н. А. Орлову, датированной декабрем 1871 г., он выражал убеждение, что "две страны, вовсе не имеющие неизбежно враждебных интересов и имеющие, напротив, много схожего, могли и должны были найти взаимную выгоду в согласии, которое способствовало бы их безопасности, их процветанию и поддержанию разумного равновесия в Европе". Горчаков подчеркивал, что такая система основывалась бы "на национальных и целесообразных интересах двух стран", причем имелась в виду Франция, независимо от партий, лиц и династий: "Подобные принципы имеют постоянный характер. Они выше всех превратностей"45. В отчете МИД за 1872 г. он писал: "Для нас важно, чтобы она (Франция. - А. И.) в целях равновесия вновь заняла свое законное место в Европе46. Неудивительно, что Россия неизменно вставала на пути неоднократных попыток Бисмарка вторичным разгромом низвести Францию в разряд второсортных держав. Германский канцлер как бы в отместку поддерживал на Балканах Австро-Венгрию против России. Тяжелый удар по Союзу трех императоров нанес ближневосточный кризис 70-х гг. Горчаков тщетно пытался склонить партнеров поддержать свой план автономии для Боснии и Герцеговины. Назревавшая война с Турцией противоречила стратегическому курсу министра, который всячески старался избежать ее и в крайнем случае соглашался на небольшую войну с ограниченными целями. Стремясь заручиться нейтралитетом Австро-Венгрии, Горчаков вынужден был согласиться с ее территориальными притязаниями в западной части Балкан.
      Русско-турецкая война приняла, как известно, широкий размах и затяжной характер. Это побудило русское правительство расширить свои первоначальные задачи. Против новых планов России, нашедших воплощение в Сан-Стефанском прелиминарном договоре, решительно выступила не только Англия, но и партнер по тройственному блоку - Австро-Венгрия. Горчаков некоторое время еще надеялся на Германию, но на Берлинском конгрессе Бисмарк фактически содействовал противникам России. Горчаков объяснял тяжелое положение своей страны на этом форуме объединением против нее "злой воли почти всей Европы"47. После Берлинского конгресса он писал царю, что "было бы иллюзией рассчитывать в дальнейшем на союз трех императоров" и делал вывод, что "придется вернуться к известной фразе 1856 г.: России предстоит сосредоточиться"48.
      Свидетельствовала ли неудача попыток Горчакова добиться стабилизации положения в Европе на новых основаниях о превосходстве реальной политики Бисмарка? Ближайшие последствия Берлинского конгресса как будто говорили в пользу этого. В 1879 г. Бисмарк заключил антирусский союз с Австро-Венгрией, в 1880 г. перестраховался новым договором с Россией и Австро-Венгрией о нейтралитете, а в 1882 г. привлек к австро-германскому союзу Италию. Но он тщетно пытался создать условия для нового разгрома Франции и подтолкнуть Россию на новую ближневосточную войну. Петербург предпочитал сосредоточивать силы, а позже осуществил еще один из заветов Горчакова - заключил союз с Францией. Тенденция к правовому регулированию международных отношений нашла свое продолжение в Гаагских конференциях мира, от которых тянется нить к принципам Лиги Наций и ООН и к современным шагам в формировании мирового сообщества, к сожалению, подорванным акциями НАТО в Ираке и в Югославии.
      * * *
      В международных отношениях 50-70-х гг. XIX в. Горчаков-министр играл конструктивную роль, добиваясь их перестройки на основах права, баланса сил и интересов, коллективных действий держав в вопросах общего значения. Он исходил из того, что подобная политика отвечала бы интересам не одной России, но Европы в целом.
      К сожалению, призывы Горчакова не встречали должного понимания. В них видели только следствие слабости России. Западные державы стремились реализовать свои преимущества, закрепленные договорами Крымской системы, для утверждения собственного преобладания. "Реальная политика" Бисмарка сводилась на практике к обеспечению гегемонии объединяющейся под эгидой Пруссии Германии. Североамериканские Соединенные Штаты еще воздерживались от вмешательства в европейские дела. Общее же соотношение сил было не в пользу потерпевшей поражение России и менялось медленно. К тому же Горчакову одновременно приходилось защищать национально-государственные интересы России, требовавшие длительной мирной передышки, выхода из изоляции, защиты территориальной целостности страны, отмены антирусских статей Парижского мира. В этой части его усилия оказались более успешными, но порой вступали в противоречие с общими принципами желаемой перестройки.
      В конечном счете восстановить на новой основе стабилизацию международных отношений в период министерской деятельности Горчакова не удалось, но это не означает бесплодности самих его идей, опережавших время и в той или иной степени реализованных позднее.
      Примечания
      1. Татищев С.С. Император Александр II. Его жизнь и царствование. Т. 1. СПб., 1903.
      2. Советская историческая энциклопедия. Т. 4. М., 1963. С. 600.
      3. Бушуев С. К. A. M.Горчаков: дипломат. 1798-1883. М., 1961; его же. A. M. Горчаков. Из истории русской дипломатии. Т. 1. М., 1944; Семенов С. Н. A. M. Горчаков - русский дипломат XIX в. М., 1962.
      4. См.: Зайончковский П. А. Правительственный аппарат самодержавной России в XIX в. М., 1978. С. 191.
      5. См.: История внешней политики и дипломатии США 1775-1877 / Под ред. Н. Н. Болховитинова. М., 1994. С. 296-319.
      6. См.: История внешней политики России. Вторая половина XIX века / Под ред. В. М. Хевролиной. М. 1997; Киняпина Н. С. Внешняя политика России второй половины XIX века. М., 1974; Нарочницкая Л. И. Россия и войны Пруссии в 60-х годах XIX в. за объединение Германии "сверху". М., 1960; ее же. Россия и отмена нейтрализации Черного моря 1856-1871. К истории Восточного вопроса. М., 1989; Ревуненков В. Г. Польское восстание 1863 г. и европейская дипломатия. М.; Л., 1957; Серова О. В. Горчаков, Кавур и объединение Италии. М., 1997.
      7. См.: Киссинджер Г. Дипломатия. Пер. с англ. М., 1997.
      8. Злобин A. A. A. M. Горчаков: вклад во внешнеполитическую мысль и практику // Канцлер A. M. Горчаков. 200 лет со дня рождения. М., 1998 (далее - Канцлер A. M. Горчаков...). С. 189.
      9. Там же. С. 321.
      10. Шелгунов Н. В. Воспоминания. М.; ПГ., 1923. С. 67.
      11. Канцлер A. M. Горчаков... С. 209-210, 212.
      12. Там же. С. 209-212.
      13. Там же. С. 222, 223.
      14. Там же. С. 213-220.
      15. См.: Пономарев В. Н. Крымская война и русско-американские отношения. М., 1993.
      16. Канцлер A. M. Горчаков... С. 270-272.
      17. Там же. С. 274.
      18. История внешней политики и дипломатии США 1867-1918. М., 1997. С. 98.
      19. Сизоненко А. И. A. M. Горчаков и Латинская Америка // Канцлер A. M. Горчаков... С. 177-183.
      20. Киняпина Н. С. Дипломаты и военные. Генерал Д. А. Милютин и присоединение Средней Азии // Российская дипломатия в портретах. М., 1992. С. 227.
      21. Там же. С. 229.
      22. Сборник договоров России с другими государствами 1856-1917. М., 1952. С. 111-123.
      23. Российская дипломатия в портретах. С. 234.
      24. Кессельбреннер Г. Л. Светлейший князь. М., 1998. С. 179-180.
      25. Бушуев С. К. A. M. Горчаков: дипломат. 1798-1883. С. 85; История народов Северного Кавказа (конец XVIII в. - 1917 г. / Отв. ред. А. Л. Нарочницкий. М., 1988. С. 193, 196.
      26. Ревуненков В. Г. Указ. соч.
      27. Канцлер A. M. Горчаков... С. 336.
      28. Там же. С. 336-337.
      29. Там же. С. 211, 210.
      30. Там же. С. 330.
      31. Там же. С. 346.
      32. Там же. С. 327.
      33. Там же. С. 351.
      34. Киняпина Н. С. A. M. Горчаков: личность и политика // Канцлер A. M. Горчаков... С. 57.
      35. Там же. С. 258.
      36. Там же. С. 312, 317.
      37. Красный архив. 1939. Т. 2 (93). С. 107-109.
      38. Там же. С. 109.
      39. Канцлер A. M. Горчаков... С. 307.
      40. Красный архив. 1939. Т. 2 (93). С. 108.
      41. Канцлер A. M. Горчаков... С. 313.
      42. Нарочницкая Л. И. Россия и войны Пруссии в 60-х годах XIX в. за объединение Германии - "сверху". С. 80.
      43. Ее же. Россия и отмена нейтрализации Черного моря. 1856-1871. С. 149.
      44. Канцлер A. M. Горчаков... С. 340.
      45. Там же. С. 339.
      46. Рубинский Ю. И. Отношения России с Францией в политике A. M. Горчакова // Канцлер A. M. Горчаков... С. 163.
      47. Там же. С. 368.
      48. Там же. С. 369, 370.
    • Дербицкая К. Ю. Марокко во франко-германских отношениях в 1907-1909 гг.: конфронтация и компромисс
      Автор: Saygo
      Дербицкая К. Ю. Марокко во франко-германских отношениях в 1907-1909 гг.: конфронтация и компромисс // Восток (Oriens). - 2012. - № 4. - С. 23-38.
      В международных отношениях кануна Первой мировой войны марокканский вопрос представлял собой один из самых значимых узлов противоречий. Он породил два острых кризиса, в нем тесным образом переплетались конкуренция европейских держав, антиколониальная борьба местного населения и соперничество за власть внутри самого султаната. Но какой бы остроты ни достигали противоречия на марокканской почве, европейским государствам удавалось найти компромисс. В конечном счете соперничество держав из-за Марокко так и не стало поводом к большой европейской войне, хотя значительно способствовало ее приближению.


      Мулай Абд аль-Азиз

      Мулай Абд аль-Хафиз

      Морис Рувье

      Стефан Пишон

      Альхесирасская конферен­ция
      Одним из важных этапов развития борьбы держав за Марокко стал период 1907-1909 гг. Он вместил в себя первую попытку нахождения компромисса на марокканской почве между Францией и Германией - соперницами в султанате и участницами антагонистических блоков; ее провал; резкое обострение франко-германских отношений, едва не приведшее к новому кризису, и временное урегулирование разногласий, закрепленное в формальном соглашении. Оно на некоторое время обеспечило мирное течение марокканского вопроса рассматриваемого периода, предотвратив его обострение. На развитие событий оказали влияние как внешние факторы (Боснийский кризис), так и внутренние события в Марокко (гражданская война).
      Генеральный акт Альхесирасской конференции 1906 г. стал логическим завершением событий Первого марокканского кризиса. Он закреплял три принципа дальнейшего существования Марокко: его суверенитет, территориальную целостность и принцип “открытых дверей”, на чем особенно настаивала Германия. При этом устанавливалась международная опека над султанатом с преобладающей ролью Франции и Испании [Delonche, 1916, p. 55-318].
      Казалось, что Альхесирасский акт носил компромиссный характер: перед французами и испанцами открывались новые перспективы дальнейшего проникновения в султанат; немцы сохранили за собой свободу торговли; а само Марокко юридически продолжало существовать как независимое государство со своим правительством и султаном, руководящим внешней и внутренней политикой. Однако на практике итоги Альхесираса оказались не столь однозначными. Как было замечено во французской газете “Фигаро” от 09.04.1906 г.: “Конференция завершилась, но решение марокканского вопроса только началось” [цит. по: Сергеев, 2001, с. 54]. В первую очередь это касалось Франции и Германии: Великобритания после соглашения 1904 г. уже не проявляла активного интереса к султанату, а Испания играла второстепенную роль в судьбе Марокко [Allendesalazar, 1990, p. 3]. Таким образом, решение марокканского вопроса фактически было сведено к проблеме франко-германских отношений в султанате.
      Еще в 1904 г., заключая “сердечное согласие” с англичанами, французы рассчитывали на беспрепятственную экспансию в Марокко. Французское общественное мнение и политические круги расценивали результаты Альхесираса как несомненный успех своей дипломатии. Наиболее активные колониалисты, выражавшие интересы крупного французского банковского и торгового капитала, на страницах подконтрольных им изданий высказывались в пользу “беззастенчивого” проникновения в султанат, полного его подчинения и фактически его завоевания, не забывая подчеркнуть, что намерения французов в Марокко исключительно миролюбивые [Andrew, Kanya-Foster, 1971, p. 119; BCAF, Janvier 1908, p. 7-8; Hanotaux, 1912, p. 56]. Однако стремительный рост заинтересованности Германии в судьбе этой арабской страны, властное вмешательство кайзера Вильгельма в марокканские дела во время кризиса 1905 г. и непреклонная позиция, занятая немецкими дипломатами в Альхесирасе, расшатали те устои, на которых Париж предполагал построить свою деятельность в Марокко. Растущие колониальные и мировые притязания Германии убедительно доказали, что она - важная фигура, без участия которой не может решаться ни один вопрос международного характера.
      Французский кабинет, с октября 1906 г. возглавляемый Ж. Клемансо и министром иностранных дел С. Пишоном, оказался перед выбором стратегии проникновения в султанат. Становилось очевидным, что его дальнейшее подчинение будет возможным только с согласия Германии, полученного, вероятно, ценой уступок. Не случайно именно в это время внутри французского правительства возникла группировка во главе с бывшим министром финансов М. Рувье, которые отстаивавали интересы кругов, связанных с немцами в вопросе строительства Багдадской железной дороги и считавших, что сотрудничество с Германией поможет решить марокканский вопрос и окажется благоприятным для Франции и французского рынка в целом [Earle, 1924, p. 294].
      Германия, оказавшаяся в Альхесирасе в меньшинстве, была вынуждена признать неудачу в предпринятых ею попытках помешать планам французов в Марокко. Хотя превращения султаната во французский протекторат в 1906 г. не состоялось, немцы были вынуждены уступить по важнейшим вопросам. В частности, это касалось учреждения Государственного марокканского банка, руководство которым фактически осуществлял Парижский банк; французы контролировали таможню, отвечали за разработку проекта реформ, призванных модернизировать султанат, а на самом деле - поставить его в еще большую зависимость от европейцев. Инструкторами марокканской полиции были назначены французские офицеры, что позволяло Парижу контролировать внутреннюю жизнь султаната. Они, как говорили в Париже, “наградили” Марокко уставами о полиции, о принудительном отчуждении, о налогах [АВПРИ, д. 1390, 1907, л. 36].
      Дипломатическое поражение немцев в 1906 г. привело к появлению неоднозначных настроений в Германии. С одной стороны, в условиях углубления англо-немецкого антагонизма и в особенности после заключения англо-русского соглашения в 1907 г.1 особую популярность в Германии получили представления об “окружении ее врагами”, активно обсуждаемые на страницах националистической печати и подогреваемые различными шовинистическими и милитаристскими кругами во главе с Пангерманским союзом [Балобаев, 1965, с. 4-5]. С другой стороны, в Берлине пересмотрели свой взгляд на Францию. По словам рейхсканцлера Б. фон Бюлова, в Берлине окончательно убедились, что Франция не имела ни малейших помыслов нападать на Германию в 1905 г. или чинить ей какие-то препятствия в Европе [Бюлов, 1935, с. 327]. За ее спиной стоял более сильный соперник - Англия, которая не только держала в поле зрения внешнюю политику Парижа, но и смогла прийти к соглашению с Россией - страной, на сближение с которой Берлин возлагал немалые надежды2. Тогда в немецких политических кругах зародилась идея использовать любую возможность, чтобы разбить англо-русское звено Антанты [Бюлов, 1935, с. 339]. Франция могла стать той картой, с помощью которой Берлин смог бы перетасовать установившийся европейский порядок, поэтому к 1907 г. в Берлине решили занять “миролюбивую” позицию.
      Однако соображения “высокой политики” и реалии марокканской действительности оказались далеки друг от друга. Итоги Альхесираса предоставили французам карт-бланш на действия в Марокко, чем они тотчас воспользовались. Естественно, что проявленная ими активность внесла серьезный разлад во взаимоотношения сторон “на местах”. Противоречия становились все глубже, борьба все острее, и в конечном итоге франко-германское соперничество стало доминировать в экономической, политической и общественной жизни султаната.
      Одним из ярких показателей отсутствия взаимопонимания между державами было четкое разделение проживавших в Марокко европейцев на два лагеря: “французский блок”, в состав которого помимо французов входили представители Англии, Испании, Португалии и США, и сторонники Германии, в числе которых были выходцы из Италии, Нидерландов, Австро-Венгрии и Бельгии [АВПРИ, д. 2771, 1908, л. 18]. Пребывавший в то время в Марокко русский подданный Г. Шталь писал: “Германская и французская колонии живут в плохо скрываемой вражде, а интриги свили себе прочное гнездо” [АВПРИ, д. 2752, 1907, л. 20]. Вторя ему, немецкий представитель Ф. Розен утверждал, что «французский посланник Реньо ведет здесь систематическую “политику заговоров” против Германии; заручившись поддержкой “блока”, немецкой стороне остается лишь подчиниться решению большинства» [АВПРИ, д. 2752, 1907, л. 23]. Как правило, в своих донесениях из Марокко европейские представители сходились во мнении, что отношения между двумя сторонами были натянутыми.
      Примером борьбы держав за преобладающее положение в султанате служит малоизвестный эпизод с выборами инженера, который должен был возглавить проведение общественных работ в стране. Следуя условиям Альхесирасского акта, в феврале 1907 г. марокканское правительство (махзен) заявило об избрании на эту должность нейтральной фигуры - бельгийца, что было одобрено бельгийским правительством, Германией, Италией и Австро-Венгрией. Однако Франция выступила решительно против, заявив, что в силу преобладающих в Марокко франко-испанских интересов на этот пост должен быть назначен француз или испанец. На удивление, этот, в сущности, второстепенный инцидент довольно сильно обострил отношения между французами и немцами, причем последние были юридически правы. Тогда французские представители обвинили членов немецкой дипломатической миссии в организации сговора с махзеном, назвав их действия недопустимыми, и предложили решить данный вопрос голосованием. В течение трех месяцев стороны жили в состоянии “холодной войны”, плели интриги, прибегали к угрозам. Российский поверенный в делах в Танжере Е.В. Саблин в секретной телеграмме российскому министру иностранных дел А.П. Извольскому отмечал: “В высшей степени трудно примирить три затронутых самолюбия: марокканское, бельгийское и французское, к коим прибавится еще и германское, если кандидатура бельгийца будет отвергнута”3 [АВПРИ, д. 1390, 1907, л. 34].
      В итоге благодаря ловкой дипломатической игре и настойчивости французского посланника в Танжере Реньо победил ставленник Парижа. По свидетельству Е.В. Саблина, как такового голосования не состоялось, поскольку немецкие и бельгийские представители воздержались от выражения своего мнения, а со стороны других европейских дипломатов никаких возражений не последовало [АВПРИ, д. 1391, 1907, л. 45]. Так французы смогли обойти своих соперников, успешным образом доказав свое преимущественное положение в стране. Немцы же во время “инженерного инцидента” вели себя непоследовательно, что предопределило их поражение в этом деле. Первоначально французский инженер был для них неприемлем, что побудило их сделать все возможное, чтобы воспрепятствовать франко-испанской комбинации. Однако к моменту развязки вопроса они резко изменили свое мнение, и на состоявшихся в мае 1907 г. выборах кандидата даже не обмолвились о своем бельгийском ставленнике. Докладывая в Петербург, Е.В. Саблин указывал на частые отъезды немецкого посланника Ф. Розена в Берлин, где он, видимо, получил инструкции не обострять отношения с французами по столь незначительному вопросу [АВПРИ, д. 1391, 1907, л. 34]. Этот факт еще раз доказывает, что в Берлине искали пути мирного разрешения марокканских недоразумений.
      На практике итоги Альхесираса привели лишь к углублению франко-германских противоречий в Марокко. В сложившейся ситуации Россия оказалась одной из немногих держав, которая увидела, что именно компромисс между двумя соперничавшими государствами будет лучшим вариантом разрешения их “глухого спора на магребинской почве”. Стоит отметить, что Россия не принимала участия в дележе Марокко, а российская дипломатическая миссия была скорее наблюдательной4. Как отмечал один из членов дипломатической миссии России в Марокко, П.С. Боткин: “Никаких интересов у нас нет; с обоими конфликтующими блоками мы в отличных отношениях. ... Почти все здешние представители склонны видеть в нас единственную державу, могущую играть беспристрастную роль между Германией и Францией в их недоразумениях в Марокко” [АВПРИ, д. 1392, 1907, л. 18]. Правда, российские представители в султанате в своих донесениях в Петербург неоднократно замечали, что проживавшие в Марокко французы дорожат содействием России и надеются на ее голос в разрешении “щекотливого” марокканского вопроса.
      Эти надежды были отнюдь не беспочвенны. Россия оказала Франции содействие в Альхесирасе, а теперь, когда конкуренция с немцами становилась острее, французы стали еще больше ценить ее дружелюбную позицию в марокканском вопросе. В лице России они видели дополнительный голос, который давал им преимущество в случае дальнейшего обострения борьбы с немцами. При этом стоит учесть, что Россия, будучи союзницей Франции, не была связана с ней никакими соглашениями по марокканским делам, что в принципе развязывало ей руки в отношениях с немцами, поскольку они касались Марокко.
      Однако проживавшие в султанате российские дипломаты в своих донесениях неоднократно заявляли, что для России в условиях борьбы двух группировок посредническая роль была более желательной. Так, Е.В. Саблин писал: “Будет ли Марокко со временем принадлежать Германии или Франции - одинаково для нас невыгодно. В первом случае Германия, несомненно, проникнет в Средиземное море, а во втором, убедившись, что Марокко неотъемлемо от Франции, она естественно станет искать других компенсаций и, может быть, нам не безразличных. Так не будет ли для нас выгоднее занять в марокканском вопросе положение посредника, имеющего целью примирить притязания этих держав и путем взаимных уступок приводить их к соглашению?”. На донесении Саблина рукой Николая II была сделана надпись: “Очень дельно. Царское село. 20.02.1907 г.” [АВПРИ, д. 1390, 1907, л. 43].
      Таким образом, первоначальные расчеты французов на однозначную поддержку со стороны Петербурга оправдались лишь отчасти. В секретной инструкции, отправленной МИД П.С. Боткину, говорилось, что для России будет целесообразно не препятствовать французскому проникновению в Марокко, однако в случае обострения вопроса она не должна открыто поддерживать свою союзницу Францию, а скорее способствовать разрешению вопроса большинством голосов. При этом уточнялось, что “мы отнюдь не должны поступаться теми выгодами, которые создает для России, не связанной специальными соглашениями и своими собственными реальными интересами, возможность достаточно самостоятельно распоряжаться своим голосом в споре держав” [АВПРИ, д. 1390, 1907, л. 50]. В основе марокканской политики России в данный период лежала не просто поддержка французской стороны, а главным образом воспрепятствование проникновению Германии в Средиземное море.
      Реакция российских представителей в Марокко на полученные из Петербурга инструкции была лаконичной: “Будем стараться примирить Францию и Германию на марокканской почве” [АВПРИ, д. 1391, 1907, л. 65]. Однако в планы российских дипломатов вмешалась марокканская действительность, и соперничество держав ока­залось сильнее попыток поиска компромисса. В самом султанате, вдалеке от большой политики и дипломатических игр, франко-германское сотрудничество соседствовало с жесткой конкуренцией, что в результате породило недовольство местного населения усилением европейского проникновения. Антиколониальное движение стало новым фактором, вмешавшимся во франко-германские взаимоотношения.
      Сложившаяся после 1906 г. внутриполитическая ситуация в Марокко была крайне сложной. Бессилие местного правительства остановить поглощение страны европейцами, внутренние раздоры привели шерифскую монархию в окончательный упадок; безденежье ослабило власть правящего султана Мулай Абдельазиза, сделав его еще более зависимым от европейских займов. Эти факторы создавали благодатную почву для активизации борьбы заинтересованных держав, имевших для этого все необходимые инструменты: французы - преимущественное положение, созданное Альхесирасом, и наличие довольно большого количества войск на территории соседнего Алжира, а немцы “имели за собой яблоко раздора - самого султана и махзен” [АВПРИ, д. 1391, 1907, л. 65].
      Стоит отметить, что влияние немцев на султанское правительство и самого М. Абдельазиза были довольно сильными. Расстановка сил, установившаяся при дворе, своими корнями уходила в начало 1900-х гг., к истокам марокканского вопроса. Благодаря умелой политике немецких представителей среди подданных султана сложилось стойкое убеждение, что единственной державой, от которой Марокко могло бы получить реальную помощь и на которую можно рассчитывать как на друга, была Германия. А остальные - “либо безразличны, либо враждебны” [АВПРИ, д. 2758, 1908-1909, л. 78]. Инициатива махзена по любым вопросам являлась, по сути, инициативой Германии, что ударяло по политическим позициям их французских соперников.
      В этой связи возникает вполне логичный вопрос: можно ли с уверенностью утверждать, что французы действительно одержали победу в Альхесирасе? На мой взгляд, французский “триумф” был преднамеренно раздут представителями тех кругов, для кого Империя шерифов стала не только жизненно необходимой целью, но и вопросом статуса и престижа проводимой ими марокканской политики. Естественно, что установившийся международный характер попечительства над султанатом не отвечал устремлениям французского правительства, а непрекращавшееся соперничество с другими державами сильно затрудняло дело дальнейшего подчинения страны. Вместо того, чтобы стать полноценным “хозяином” Марокко, французам досталась роль своеобразного “европейского жандарма”. Постоянно возникавшие инциденты внутри султаната только усложняли положение Парижа и все более запутывали марокканский вопрос. Царившее на Кэ д’Орсе ликование и марокканская действительность оказались далеки друг от друга: на фоне постепенной и миролюбивой немецкой тактики французы казались местному населению агрессорами, намерившимися захватить их страну.
      События не заставили себя долго ждать. В марте 1907 г. по Марокко прокатилась волна убийств проживавших там европейцев. Особый протест в Париже вызвала учиненная фанатичной толпой расправа над французским доктором Мошаном. Тогда в Марракеше ходили слухи, что вдохновителем убийства был некий Гольцман, немец по происхождению, уверявший арабов, что врач был неофициальным проводником политики французов [АВПРИ, д. 2758, 1908-1909, л. 64]. Ответной реакцией Франции на этот эпизод стала оккупация ее войсками пограничных с Алжиром территорий с центром в г. Уджда5.
      Летом того же года в Касабланке вспыхнул очередной мятеж. В августе 1907 г. одна из французских строительных компаний приступила к сооружению порта и железной дороги. В ходе работ, которые велись неподалеку от мусульманского кладбища, произошла драка, было убито девять человек, трое из которых оказались французами, а двое - испанцами. В убийстве были заподозрены марокканцы, которые на самом деле хотели добиться прекращения работ, и обвинение, предъявленное им французами, оказалось ложным. Вскоре драка переросла в столкновение между европейцами и марокканцами, длившееся несколько дней. Почти сразу же к жителям Касабланки присоединились соседние племена, и касабланкская драка быстро превратилась в антиевропейский мятеж. В ответ французы, действуя совместно с испанцами, подвергли город бомбардировке. Тогда же, заявив “об уважении суверенитета султана в соответствии с Альхесирасским актом” и под предлогом “восстановления прежнего мира и порядка в Марокко”, французские войска во главе с генералом д’Амада перешли фактически к открытому захвату приатлантической области Шавийя [BD, 1928, vol. VII, № 78].
      Формально действия французов выходили за рамки Альхесирасского акта, не предусматривавшего применения военной силы для наведения порядка в султанате. В одной из встреч с фон Бюловом французский посол в Берлине Ж. Камбон уверял его, что французы не проводят завоевания страны, а, руководствуясь миролюбивыми намерениями, защищают безопасность проживавших там европейцев. При этом от имени французского правительства он выражал надежду, что касабланкские события не разрушат тех дружественных отношений, которые выстраивались постепенно между двумя державами [DDF, 1946, vol. XI, № 131, 145].
      Являлись ли сделанные французской стороной заверения достаточными для Берлина или для нее было нежелательно расстраивать отношения с Парижем - вопрос спорный. Тем не менее на Вильгельмштрассе сочли действия французов вполне естественными. В подтверждение своего миролюбивого курса немцы заявили, что не намерены чинить каких-либо затруднений французам в Марокко или настраивать против них шерифское правительство, о чем немецкому представителю в Танжере Ф. Розену были даны самые полные инструкции [BD, 1928, vol. VII, № 73, 78, 79]. Занятая берлинским кабинетом позиция произвела благоприятное впечатление на французское правительство, так как она могла оказать существенную помощь в деле дальнейшего продвижения франко-германских отношений в сторону потепления, смягчив или даже совсем устранив недоброжелательное отношение Германии к действиям французов на марокканском побережье.
      На самом деле оккупация марокканских провинций была способом показать немцам, что на интриги или любые иные попытки обойти себя в Марокко французы ответят не только дипломатическими мерами, но и военной экспансией. О том, что Франция была озабочена не сколько отмщением за убийство Мошана, сколько намерением использовать это событие и как повод для интервенции, ибо она не оставляла своей цели добиться окончательного подчинения султаната своей власти, и как способ внести раздор в “германо-марокканскую дружбу”, свидетельствуют русские дипломатические донесения. Так, посол в Париже А.И. Нелидов передавал сделанное ему признание французов о том, что “французское правительство решило действовать в Марокко без всякого предварительного обращения к махзену” [АВПРИ, д. 1390, 1907, л. 78].
      В результате французских действий позициям немцев был нанесен существенный урон, а в скором времени местное население окончательно утратило веру в них как в спасителей от французов. Как заметил один из ближайших сподвижников Абдельазиза, английский агент при дворе султана Каид Маклин: “Французы 2.5 года ждали, чтобы отплатить марокканцам за их германофильство” [АВПРИ, д. 2758, 1908-1909, л. 317]. Для Европы же французская агрессия означала, что Париж приложит все усилия, чтобы расширить и упрочить свое господство в Империи шерифов. А немцам, по образному замечанию Е.В. Саблина, “оставалось только торопиться, иначе французы вернут себе утраченное положение, ничего не спрося и ничего им не дав” [АВПРИ, д. 2758, 1908-1909, л. 320].
      Становилось очевидно, что Германия не будет оставаться безучастной к усилению французского военного присутствия в Империи шерифов и попытается оградить свои “права”. Во многом желание продолжать проведение активной политики в отношении Марокко было обусловлено давлением со стороны представителей крупного банковского капитала и тяжелой промышленности: концернов Круппа, Кирдорфа, Тиссена, Маннесмана, оказывавших сильное влияние на внешнюю политику Берлина [Гейдорн, 1964, с. 56]. Они выступали за продолжение экспансии с целью получить возможность пользоваться богатствами марокканской земли. В поисках источников сырья и рынков сбыта для товаров немецкой промышленности, переживавшей период бурного подъема, они были готовы убедить немецкое правительство отказаться от политических притязаний в султанате и при получении соответствующих уступок предоставить французам право быть “первой скрипкой в марокканском оркестре держав” [Dugdale, 1929, p. 78].
      Стоит отметить, что в период 1906-1909 гг. немцы достигли больших коммерческих успехов в Марокко, создав серьезную конкуренцию другим европейским державам. Так, германо-марокканский оборот достигал 11 млн марок и составил 14% от общего внешнего оборота этой страны; по экспорту немцы занимали третье место, а к 1909 г. впервые вышли на первое, по импорту - на второе, опередив французов; более 200 торговых домов Германии имели свои представительства в различных марокканских городах; немцы активно участвовали в предоставлении различных займов султанскому правительству; наконец, именно Немецкому банку султан поручил чеканку монеты [Рудаков, 2006, с. 82-83].
      К началу 1907 г. в Париже и в Берлине практически одновременно заговорили о возможности преодоления взаимных разногласий на марокканской почве. Немаловажно, что эти идеи появились не в дипломатических ведомствах и министерских кабинетах, а в среде французского и немецкого торгово-промышленного и банковского капитала. В марте 1907 г. Е.В. Саблин сообщал в Петербург, что проживавшие в Марокко представители различных крупных немецких банков уверяли его в готовности работать в султанате сообща с французами [АВПРИ, д. 1391, 1907, л. 69]. В самом Берлине император Вильгельм заявлял, что возможность франко-германского сотрудничества зависит от желаний и потребностей предпринимателей, имевших свои экономические интересы в Марокко, что могло бы подвести две державы к заключению соглашения более общего плана [DDF, 1946, vol. XI, № 175].
      Стоит также заметить, что ввиду разразившегося в 1907 г. финансового кризиса и по мере роста французских и немецких аппетитов представители крупнейших концернов, банков и торговых домов были готовы пойти на сближение со своими соперниками с целью извлечения максимальной прибыли из этих связей. Но именно это обоюдное стремление держав, как говорил один из активных сторонников франко-германского сближения, Камбон, могло привести к еще большим осложнениям марокканского вопроса, нежели в 1905 г. [DDF, 1946, vol. XI, № 41].
      Впервые о возможности реального франко-германского сотрудничества заговорили в январе 1907 г., когда немецкая сторона предложила Ж. Камбону достичь экономической и финансовой кооперации в Марокко [DDF, 1946, vol. XI, № 81]. В это же самое время лидер французских колониалистов и близкий друг Рувье - Э. Этьен отправился с частным визитом в Берлин, где встречался с кайзером и графом фон Бюловом. В ходе этих встреч политиками затрагивался вопрос франко-германского взаимодействия и возможного сближения двух держав в Марокко. Как отмечал Ж. Камбон в своем донесении французскому министру иностранных дел С. Пишону, описывая одну из таких встреч, император одобрительно воспринял готовность французской стороны к сотрудничеству, заметив при этом довольно иронично, что французы стремятся заключить entente со всем миром. Кайзер также напомнил, что немцы неоднократно делали попытки наладить отношения с Францией, однако та “вместо дружественной руки поворачивалась к ним спиной”. Парируя императору, Этьен предложил договориться по колониальным вопросам и решить вопрос с границами в Африке. “Это уже вчерашний день, сегодня нам нужен союз, - ответил Вильгельм” [DDF, 1946, vol. XI, № 79].
      Вскоре инициированные немецкой стороной переговоры переместились из Европы в Марокко. Летом 1907 г. германский представитель в Танжере Г. Лангверт получил от своего правительства указание начать неофициальный диалог с французскими посредниками “на местах” [DDF, 1946, vol. XI, № 89, 140]. Уже в августе 1907 г. Лангверт вместе со своим французским коллегой Сент-Олером были готовы предоставить обоим правительствам предварительный проект будущего соглашения о франко-германском сотрудничестве в Марокко. В частности, предполагалось, что французы и немцы смогут договориться о взаимодействии в торговой сфере с сохранением принципа “открытых дверей”, что отвечало немецким интересам. Но при этом немцы отказывались бы от своих политических притязаний в Марокко, на чем особенно настаивала французская сторона [DDF, 1946, vol. XI, № 135, 140, 148]. На практике предполагалось создание совместных “международных” предприятий, основу которых составлял франко-германский капитал, но и участие других заинтересованных держав приветствовалось [АВПРИ, д. 2758, 1908-1909, л. 18].
      Однако в 1907 г. эти переговоры не принесли положительных результатов: во многом виной этому оказалась неготовность французского и немецкого правительств решиться на важный шаг. В Париже С. Пишон не признал законным обмен письмами между представителями двух государств в Танжере [DDF, 1946, vol. XI, № 175]. Сказалось и влияние его ближайшего политического окружения, предупреждавшего, что французская общественность с ее идеей возвращения национального престижа, утраченного после войны 1870-1871 гг., негативно воспримет известие о попытках своего правительства договориться с немцами. Как заявил один из французских представителей Комитета по делам Африки, “для нее (Германии. - К.Д.) Марокко служит приманкой, с помощью которой она хочет, чтобы мы захватили наживку, которая привела бы нас к курсу Германской империи” [Malcolin, 1931, p. 216]. Не случайно переговоры проходили в атмосфере строжайшей секретности.
      Более того, сказались и опасения возможной реакции союзников - испанцев в Марокко и англичан в Европе - на известия о попытках французов договориться за их спиной. Если с первыми французов связывало совместное попечительство над султанатом, то с англичанами их отношения выходили далеко за границы Марокко, поскольку были связаны обязательствами в рамках Антанты. Некогда бывшие соперниками, они стали союзниками не только в Империи шерифов, но и в Европе. Лондон таким образом получал возможность поддерживать выгодное ему равновесие на континенте, взамен же он оказывал немалую помощь французам во всех их марокканских делах [Романова, 2008, с. 116]. Поэтому даже сам факт франко-германских переговоров был бы негативно воспринят британцами, а реакция на них могла создать французам ненужные затруднения. “В принципе мы не против возможного франко-германского экономического сотрудничества в Марокко, - писал С. Пишон, - но здесь это сотрудничество может быть возможным в рамках договоренностей, достигнутых с Испанией и Англией. В этом случае мы можем найти возможное сотрудничество с немцами только в той сфере, в которой испанцы и британцы отказались бы принять участие...” [DDF, 1946, vol. XI, № 85]. Невзирая на поиски взаимопонимания с немцами, в Париже склонялись к традиционной внешнеполитической линии и поддерживали союзнические отношения с Англией и Россией, что в целом способствовало сохранению уже сложившегося баланса сил в Европе и не нарушало существовавшей системы. Наконец, в самый разгар переговоров начались волнения в Касабланке.
      В свою очередь, и немецкое правительство оказалось неготовым так легко отказаться от Марокко. В своем официальном ответе Парижу, принимая во внимание тенденции к наметившемуся сближению двух держав, оно посчитало бессмысленным продолжать вести диалог, поскольку дипломатическим переговорам должны были предшествовать дискуссии в экономических кругах, имевших свои интересы в Марокко [DDF, 1946, vol. XI, № 174]. Возможно, более весомым аргументом для прекращения переговоров послужило то, что взамен на установление над Марокко французской власти немцы не получали серьезных компенсаций. При этом вопрос о получении уступок, касавшихся других территорий или строительства Багдадской железной дороги, немецкой стороной не затрагивался [DDF, 1946, vol. XI, № 130, 146].
      А между тем ситуация 1907 г. благоприятствовала этому: играя на настроениях своих конкурентов, усиленных успехами в Альхесирасе, используя свое влияние при дворе султана, Германия могла добиться гораздо более значительных уступок, нежели она получила двумя годами позже. Как отмечал Е.В. Саблин: “Если бы они (немцы. - К.Д.) действовали более проницательно и, гладя марокканскую мышку, гладили бы в то же время французского кота - дело было бы иначе” [АВПРИ, д. 2758, 1908-1909, л. 34].
      Франко-германские переговоры 1907 г. показали, что оба государства были открыты для ведения диалога и одинаково заинтересованы в установлении взаимного сотрудничества в Марокко. Кроме того, была продемонстрирована шаткость позиций французов в султанате, и рост немецкого влияния мог обернуться для них серьезными трудностями. Становилось все более очевидным: если Париж не намерен отказываться от своих устремлений в Марокко (что в принципе уже стало невозможным), он неминуемо должен прийти к соглашению с Германией.
      Стоит отметить, что переговоры все же имели практические итоги. В ноябре 1907 г. было создано первое совместное предприятие “Союз марокканских копей”, участниками которого стали недавние соперники - французский концерн “Шнайдер-Крезо” и немецкий концерн Круппа. По замечанию немецкого статс-секретаря В. фон Шена, они стали “сторонниками сближения двух держав”, что еще раз подтверждало: идея сотрудничества держав исходила скорее из потребностей финансовых групп, а не по инициативе политических элит [DDF, 1946, vol. XI, № 317]. Капитал распределялся следующим образом: большая часть принадлежала французам, представленным “Кампани Марокэн”, концерном “Шнайдер-Крезо” и банкирами Отриеном и Гонтье, за ними шли немецкие компании “Дойч кайзер” и “Гельснекичнер”. Англичане были представлены компаниями “Кин и Вильямс”, а итальянцы и испанцы - отдельными заинтересованными промышленниками. Соотношение акций держав в новой компании было следующим: 45% - Франция, 20% - Германия, 11% - Англия, 10% - Испания, 14% - Италия, Бельгия и Португалия [Allendesalazar, 1990, p. 219].
      Еще в апреле 1908 г. в Берлине и в Париже продолжали говорить о необходимости заключения entente [DDF, 1946, vol. XI, № 317]. Однако вскоре произошло новое обострение франко-германских противоречий. В касабланкских событиях 1907 г.
      и последовавшей оккупации ряда провинций марокканцы обвинили правящего султана М. Абдельазиза. По стране прокатилась волна недовольства: на улицах, в мечетях, торговых местах говорили, что султан продал свою страну “неверным”, “связался с врагами Бога и религии и попал в зависимость от них” [Hajoui, 1937, p. 82-83]. Проевропейская политика султана и вмешательство держав во внутреннюю жизнь Империи шерифов подорвали ее экономическую и политическую стабильность, что в результате привело к началу гражданской войны весной 1908 г. Во главе “священной войны” против “неверных” встал младший брат М. Абдельазиза и наместник Юга Мулай Хафид.
      В разразившейся междоусобице, словно следуя прежней традиции соперничества, французы и немцы поддержали противостоящие стороны. Так, для продолжения борьбы за свой трон Абдельазиз получал материальную помощь от французов, которые показали все двуличие своей марокканской политики: “одной рукой давали помощь, а другой - захватывали пядь за пядью марокканскую землю” [АВПРИ, д. 2758, 1908-1909, л. 52]. В свою очередь, Хафид, которого французы называли “религиозным фанатиком, страдающим манией величия”, был поддержан немцами. Кроме того, они оказались единственными из европейцев, кто принял прибывшую в Берлин марокканскую миссию на правительственном уровне [DDF, 1946, vol. XI, № 319]. Взамен Хафид пообещал предоставить немцам концессии на добычу руды в южном Марокко [Воронов, 2004, с. 123].
      Таким образом, в борьбе братьев за марокканский престол стороны не выступали беспристрастными наблюдателями, а решили использовать ее в своих интересах. В одном из своих донесений П.С. Боткин подчеркивал, что марокканские дела были бы лучше, если бы «оба соперника были предоставлены сами себе и господа Реньо и Розен перестали бы быть первый “азизистом”, а второй - “хафидистом”» [АВПРИ, д. 1393, 1908, л. 78]. Поддерживая Хафида, немцы убедительно показали, что по-прежнему способны оказывать сильное влияние на внутриполитическую обстановку в Марокко и что без их согласия французские планы в султанате могут не осуществиться. По сути, гражданская война стала катализатором дальнейшего углубления франко-германского соперничества на марокканской почве и свидетельствовала о перемене настроений во взаимоотношениях двух держав.
      В результате непродолжительных, с марта по июль 1908 г., военных действий Хафид разбил своего брата и уже в августе в Фесе, а затем и в других городах был провозглашен законным правителем страны. Поражение Абдельазиза было крайне отрицательно воспринято в Париже и расценено как удар по всей французской политике в Марокко [АВПРИ, д. 2771, 1908, л. 67]. Примечательно, что в день провозглашения М. Хафида султаном перед зданием, где пребывала немецкая миссия, собралась большая толпа, которая поддерживала Германию и выкрикивала лозунг “Долой Францию!” [АВПРИ, д. 2771, 1908, л. 69].
      Сразу после своего восшествия на престол новый султан занялся выводом страны из затяжного политического и экономического кризиса, а также продолжил борьбу с внутренней оппозицией. Понимая тяжесть проблем и шаткость своего положения, новые власти в Фесе прекрасно осознавали, что при ограниченных ресурсах им предстоят огромные расходы. Султан нуждался в финансовой поддержке, которую он мог получить в виде займа у европейских держав. Таким образом, он фактически повторял судьбу своего предшественника: став финансово зависимым от европейцев, Хафид превращался в пешку в их руках. Как отмечал российский поверенный в делах Е.В. Саблин: “Альхесирасский акт гарантирует суверенитет султаната, но имени султана не называет. Лучшим султаном для Марокко будет тот, кто будет лучшим для Европы” [АВПРИ, д. 1392, 1907, л. 55].
      Исходя из этих соображений, М. Хафид принялся налаживать связи с европейскими державами. Не случайно, на наш взгляд, немцы оказались первыми, к кому он обратился с просьбой об официальном его признании. А то, что уже в начале сентября 1908 г. кайзер Вильгельм направил в европейские столицы ноту о своем намерении признать Хафида легитимным правителем, призывая всех остальных последовать его примеру, явилось еще одним свидетельством того, что в период междоусобицы симпатии Хафида были на стороне немцев, и действовал он в интересах Берлина [BD, 1928, vol. VII, № 105]. В сентябре 1908 г. ко двору нового султана была направлена немецкая миссия во главе с консулом В. Нюрдорфом, выступившим от имени своего правительства с инициативой установления дипломатических отношений [Hajoui, 1937, p. 85].
      Франция, поддерживаемая Испанией и Англией, заявила о нарушении немцами договоренностей, достигнутых на Альхесирасской конференции: если одна из держав, без согласия других, признает кого-либо законным султаном, любая другая может в ответ выдвинуть свою, угодную ей кандидатуру [BD, 1928, vol. VII, № 94]. Так Хафид, сам того не желая, оказался “между двух огней”, а его фигура стала предметом торга держав. В результате долгой дипломатической переписки и обмена нотами стороны смогли достигнуть компромисса: французы согласились с победой М. Хафида, дружественного Германии султана, взамен на признание им всех пунктов Генерального акта Альхесирасской конференции и прочих обязательств, данных его предшественником.
      Казалось, что соперники в Марокко - французы и немцы - смогли найти точку соприкосновения и решить возникшие разногласия. Однако новый инцидент неожиданным образом до предела обострил отношения двух держав, став одной из последних серьезных проверок их взаимодействия в Марокко.
      25 сентября 1908 г. германский консул укрыл шестерых дезертиров из французского Иностранного легиона, трое из которых были немцами. При посадке беглецов на стоявший на рейде немецкий корабль они были арестованы французскими офицерами, которые пригрозили сопровождавшему дезертиров секретарю консульства, избили и связали находившегося при нем сотрудника охраны консульства. Германские дипломаты, возмутившись нарушением консульской неприкосновенности, потребовали извиниться за насилие, учиненное над персоналом консульства. Французское правительство, считая выдвинутые обвинения необоснованными, решительно отвергло сделанные немцами заявления, обвинив их в укрытии дезертиров.
      Для французов эпизод с дезертирами превратился в вопрос национального престижа, именно поэтому они категорически не намеревались уступать немцам [BCAF, Octobre 1908, p. 271]. Ситуацию подогревала начавшаяся газетная перепалка, которая использовалась колониальными кругами и шовинистической прессой для разжигания националистических чувств среди общественности. Одновременно в сентябре 1908 г. состоялся съезд Пангерманского союза в Берлине, на котором выражались надежды на усиление боеготовности флота и признавалось необходимым увеличение военной мощи Германии [Балобаев, 1965, с. 9].
      События развивались настолько стремительно, а ситуация достигла такой остроты, что в британском Форин офис заговорили о возможном европейском конфликте. В случае франко-германского столкновения Англия была готова выступить на стороне Франции [BD, 1928, vol, VII, № 135].
      Ситуация продолжала накаляться. В октябре 1908 г. французское посольство в Петербурге сообщило российскому МИД о возможном нападении Германии на Францию [Бестужев, 1962, с. 67]. В то же самое время французский председатель совета министров Ж. Клемансо заявил, что пойдет на войну с Германией из-за Марокко. Вслед за этим Париж проинформировал Россию о возможности такой войны [Воронов, 2004, с. 129]. Россия, в свою очередь, подтвердила верность Франции “при всех случайностях” [DDF, 1946, vol. XI, № 554].
      Так марокканский вопрос переставал быть делом исключительно двух держав и при участии третьих лиц (Англии и России, а вслед за ними и Испании) мог перерасти в крупное международное столкновение. В самой Германии в ноябре 1908 г. была проведена подготовка к мобилизации. Как писал русский военный атташе в Берлине А.А. Михельсон, “мысль о возможности войны по столь пустому предлогу, как инцидент в Касабланке, означает высокую степень международной напряженности” (цит. по: [Виноградов, 1964, с. 53]).
      Происшедшие осенью 1908 г. события стали пиком в развитии взаимоотношений двух держав в рассматриваемый период. Напряжение вполне могло спровоцировать начало очередного международного кризиса на марокканской почве. Стало ясно, что франко-германское соперничество “на местах” было невозможно прикрыть звучащими в европейских столицах речами о дружественных намерениях государств по отношению друг к другу. Но в тот момент Франция и Германия пошли на компромисс и несколько месяцев спустя оповестили Европу о подписании совместного соглашения.
      Причину столь резкой смены настроений во франко-германских взаимоотношениях следует искать на Балканах, где в это же самое время взрывоопасный характер приобрели события, связанные с аннексией Австро-Венгрией Боснии и Герцеговины6, чему воспротивились Россия, Турция и Сербия. Планируя присоединение этих провинций, в Вене рассчитывали на поддержку со стороны Германии и невмешательство Франции и Англии, что оставляло бы Россию без помощи ее союзников по блоку. Отстаивать в одиночку свои претензии и тем более обострять ситуацию до вооруженного конфликта с объединенными силами Тройственного союза Россия, конечно, не решилась бы. В этом смысле касабланкский инцидент, серьезно поссоривший Париж и Берлин, внес свои коррективы в планы австрийского МИД. Поэтому Австро-Венгрия попросила Германию скорее уладить марокканские распри, чтобы на случай конфликта с Россией на Балканах не раздражать ее союзницу [DDF, 1946, vol. XI, № 172, 188].
      Позиция Германии в боснийском вопросе оказалась решающей: не принимая прямого участия в самих балканских событиях, она поддержала своего союзника и решительно встала на сторону Австро-Венгрии. Не случайно именно в это время в Берлине вспомнили о недавних попытках найти взаимопонимание с французами в Марокко. Расчет немецких политических кругов был прост: использовать “слабое место” французов, коим являлся вопрос о Марокко, пообещать им преимущественные права и таким образом, преодолев взаимные разногласия, решить задачи более масштабного характера. “Купив” подобным образом нейтралитет Парижа, Германия одновременно решила бы несколько задач: во-первых, урегулирование марокканского вопроса, во-вторых, ухудшение взаимоотношений внутри Антанты путем обострения франко-русско-английских связей и, наконец, сохранение прежнего порядка на Балканах.
      В Париже также посчитали Боснийский кризис удобной возможностью полюбовного разрешения марокканского вопроса: немцы были поглощены балканскими событиями, что отвлекало их от проблем султаната. Так почему же не вспомнить о былых разговорах о возможном сотрудничестве в этой части Африканского континента и не добиться от Германии полной свободы действий? Именно такие идеи отстаивала сформировавшаяся в это время в палате депутатов группа, в состав которой вошли члены колониальной партии во главе с Е. Этьеном, члены Комитета по делам Марокко, политический редактор газеты “Тан” Тардье, министр финансов Ж. Кайо, отстаивающий интересы тех промышленных кругов, которые были нацелены на сотрудничество французского и немецкого капитала в султанате [Edwards, 1963, p. 500]. Немецкий поверенный в делах фон Ланкен писал, что с началом Боснийского кризиса настроения в Париже переменились в сторону сближения с Германией, даже невзирая на касабланкский инцидент [DDF, 1946, vol. XI, № 443].
      Расчет немцев оказался верным: Англия и Франция под разными предлогами уклонились от принятия конкретных мер против Австро-Венгрии, не проявив тем самым никакого участия к интересам России. А Германия путем умелой дипломатической игры смогла “отомстить” Петербургу за его сближение с Англией [Романова, 2008, с. 162].
      Боснийский кризис, показав наличие определенных противоречий между европейскими государствами и обнажив проблему взаимоотношений внутри союзнических блоков, в конечном счете оказал решающее влияние на франко-германское сближение в Марокко. В этих условиях ни одна из сторон не стремилась к созданию нового очага международной напряженности. Поэтому обострение марокканской проблемы в 1908 г. не приобрело характера международного кризиса, а локализовалось в рамках франко-германских отношений. В этой связи события осени 1908 г. в Марокко можно обозначить как несостоявшийся кризис: балканская чаша весов в конечном счете оказалась для Германии весомее, а во Франции посчитали нецелесообразным обострять отношения с Австро-Венгрией из-за второстепенных, с точки зрения Клемансо и Пишона, вопросов [DDF, 1946, vol. XI, № 487, 503, 548]. Здравый смысл и царившие в столицах настроения показали, что достижение компромисса между двумя державами являлось наиболее целесообразным способом выхода сторон из конфликтной ситуации. Уже с конца ноября 1908 г. напряженность в отношениях между Францией и Германией на марокканской почве стала постепенно затихать. Тогда же обе державы договорились передать урегулирование касабланкского инцидента на арбитраж7.
      Результатом происшедших перемен стало начало второго этапа франко-германских переговоров, длившихся с октября 1908 г. по февраль 1909 г. Переговоры велись в атмосфере строжайшей секретности в Берлине и Париже.
      Примечательно, что уже в октябре 1908 г. во время одной из встреч со статс-секретарем фон Шеном Ж. Камбон сделал попытку связать Боснийский кризис и касабланкский инцидент с целью создания благоприятной почвы для франко-германского сближения [DDF, 1946, vol. XI, № 491]. Через месяц, в ноябре 1908 г., на открытии новой сессии Имперского Рейхстага в своей приветственной речи кайзер Вильгельм подчеркнул дружественное отношение к Франции и выразил стремление Берлина пойти навстречу “стараниям нынешнего Французского кабинета, направленным на улучшение взаимных отношений” [АВПРИ, д. 2758, 1908-1909, л. 81].
      13 декабря 1908 г., во время встречи французского министра финансов Ж. Кайо и немецкого поверенного в делах фон Ланкена, первый открыто предложил исключить марокканскую проблему из числа спорных. Стороны официально заверили друг друга, что для Франции султанат “жизненно необходим из-за непосредственной близости его к Алжиру”, а для Германии важен “исключительно из-за коммерческих интересов”. Вопрос о компенсациях, который Берлин хотел бы получить взамен, фон Ланкен предложил решать Парижу. По окончании встречи оба дипломата выразили надежду на достижение скорейшего взаимопонимания в условиях обострения ситуации на Балканах [DDF, 1946, vol. XI, № 503].
      Казалось, что фундамент будущего соглашения был заложен, но фон Бюлов не был сильно воодушевлен вновь открывшимися переговорами между державами, и в декабре 1908 г. отказался выступать прямым инициатором подписания соглашения. Стоит отметить, что конец 1908 г. - начало 1909 г. стал наивысшей точкой развития Боснийского кризиса: его участники все чаще говорили о неизбежности войны [Виноградов, 1964, с. 114-116]. Возможно, именно в это время в Берлине окончательно осознали необходимость использовать удачно складывавшуюся ситуацию для урегулирования отношений с французами, другой такой возможности могло просто не представиться.
      Решающее воздействие на перемену настроений в Берлине оказали участники “Союза марокканских копей”. Еще в начале декабря 1909 г. В. фон Шен заявил, что этот синдикат может выступить в роли инструмента франко-германского сближения [Edwards, 1963, p. 504-505]. В конце декабря 1908 г. - начале января 1909 г. в Париже представители “Союза” совместно с французскими промышленниками организовали конференцию, на которой открыто заявили о своей готовности к сотрудничеству в Марокко и выразили надежду на скорейшее заключение франко-германского соглашения [Edwards, 1963, р.506]. В конечном итоге заинтересованные в султанате финансовые и промышленные круги подтолкнули свои правительства к подписанию соглашения.
      Результаты не заставили себя долго ждать. На состоявшейся 6 января 1909 г. встрече Ж. Камбона и фон Шена стороны обсудили предмет будущего соглашения: экономическое сотрудничество немцев и французов в Марокко взамен на признание преобладающего политического влияния в нем последних. 27 января 1909 г. фон Шен оповестил Камбона о согласии Германии принять достигнутые в ходе совместных встреч договоренности и использовать в качестве основы будущего соглашения предложенный в 1907 г. проект [DDF, 1946, vol. XI, № 507, 596].
      Таким образом, сочетание международной обстановки с внутренними обстоятельствами в Марокко создало благоприятную атмосферу для подписания 9 февраля 1909 г. франко-германского соглашения [Delonche, 1916, р. 318].
      Обе стороны объявляли о своей приверженности Альхесирасскому акту и провозглашали своей целью “предотвращение взаимных недоразумений”. Германия признавала “особые политические интересы Франции в Марокко” и “обязалась не препятствовать этим интересам”. Франция, со своей стороны, обещала поддерживать целостность и независимость марокканского государства и гарантировала экономическое равноправие Германии в коммерческой и промышленной деятельности в Марокко. Договаривающиеся стороны также объявляли, что “они будут способствовать совмест­ному участию своих граждан в делах, которые те пожелают предпринять”.
      Соглашение дополнялось секретными письмами Камбона и фон Шена. В письме Ж. Камбона говорилось, что немцы впредь не будут занимать должности в Марокко, имеющие политический характер, а в будущих совместных предприятиях французская сторона будет иметь преимущества. В ответном письме фон Шен выражал свое согласие с этими предложениями [Delonche, 1916, р. 318].
      Известие о подписании франко-германского соглашения вызвали неоднозначную, но вполне ожидаемую реакцию в европейских столицах. Так, в британском Форин офис его встретили довольно холодно, заявив: “Мы отказались от своих притязаний в Марокко с тем, чтобы способствовать утверждению там французов. Но в наши намерения отнюдь не входило отступать перед немцами. Между тем французы делают быстрые уступки, которым мы имели бы возможность противодействовать, ввиду чего мы, вероятно, скоро перейдем к более деятельному участию в марокканских делах, где наша торговля в некоторых портах сильнее французской” [АВПРИ, д. 2758, 1908-1909, л. 61]. При этом британский министр иностранных дел Э. Грей заметил, что франко-германское соглашение не гарантирует в будущем невмешательство Берлина в марокканские дела [DDF, 1946, vol. XII, № 1]. Подобные отклики имели под собой вполне логичное объяснение: потепление франко-германских отношений и готовность своего союзника пойти на уступки одному из главных соперников в угоду экономическим интересам шли вразрез с основополагающими принципами Антанты.
      В Петербурге, помня о предательской позиции французов в ходе Боснийского кризиса, были уверены, что это соглашение выходило за пределы Марокко8 и что теперь во всей внешней политике французы будут идти заодно с Германией, а значит и с Австро-Венгрией, что приблизит их к Тройственному союзу. В Петербурге даже высказывались в пользу разрыва с не оправдавшей себя Антантой [Игнатьев, 1962, с. 53]. В свою очередь, Испания, союзник французов во всех марокканских делах, крайне отрицательно восприняла данное соглашение. Увидев в нем ущемление интересов своей страны, глава испанского кабинета А. Маура потребовал особого “тройственного” соглашения и вскоре инициировал франко-испано-германские переговоры, намереваясь получить свою часть марокканского султаната. Он посчитал, что таким образом испанцы смогут немного “усмирить аппетит французских колониалистов” [DDF, 1946, vol. XII, № 225].
      В целом франко-германская декларация не встретила серьезных возражений со стороны заинтересованных держав. По сути, она давала больше преимуществ французской стороне: не делая никаких территориальных уступок, устранив своего основного конкурента, французы могли теперь победоносно завершить подчинение султаната своей власти. Как писала в то время французская пресса: “Отныне цель устойчивого международного положения Шерифской монархии была достигнута, а миролюбивый и последовательный характер действий французов в марокканских делах признался и Германией” [АВПРИ, д. 2758, 1908-1909, л. 86].
      Более того, эта декларация “отодвинула призрак постоянно висевшей над Парижем опасности столкновения с Германией из-за Марокко” [АВПРИ, д. 2758, 1908-1909, л. 21]. В этой связи весьма символично выраженное немецкой стороной желание, чтобы именно французский представитель в Марокко Реньо оповестил М. Хафида о состоявшемся соглашении. Тем самым он заявлял марокканскому правителю, что впредь в своих конфликтах с Францией он не может рассчитывать на поддержку Германии. Последняя, как следовало из текста, не претендовала на политические права в этой части Африканского континента и довольствовалась экономическими привилегиями.
      Оценивая характер этого соглашения, можно сказать, что если бы его подписание произошло в 1907 г., то намерения немцев действительно выглядели бы исключительно коммерческими. Однако к 1909 г. ситуация была иной: кризис на Балканах смешал карты Германии. Обеспечение свободы действий на Балканах своему союзнику - Австро-Венгрии и подрыв сил Антанты в данном регионе оказались в тот момент задачами гораздо более важными, нежели решение отошедшего на второй план марокканского вопроса. Не оставляя своей идеи борьбы за мировое господство, помня о дипломатическом фиаско в Альхесирасе, немцы расценили Боснийский кризис как благоприятный фактор ослабления влияния России на Балканах. Желая сыграть на внутренних противоречиях между странами - участницами Антанты и зная о стремлении французских политических кругов содействовать Германии в мирном урегулировании балканских событий, на Вильгельмштрассе посчитали более целесообразным уступить в частном вопросе, с тем чтобы сохранить основную линию своего внешнеполитического курса. Таким образом, нейтральная позиция французов была фактически обеспечена немцами ценой внешне невыгодного для них соглашения, а чувство национального самолюбия уступило место холодному расчету. Не случайно в России это соглашение назвали “договором купли-продажи”: все, что в нем уступалось одной из сторон, оплачивалось другой [АВПРИ, д. 2758, 1908-1909, л. 52].
      Хотя подписанный в 1909 г. документ был временным соглашением, он выходил за рамки частной проблемы. Его по праву можно назвать знаковым событием в истории развития как марокканского вопроса, так и международной жизни рассматриваемого периода. Его подписание сделало возможным достижение компромисса в отношениях двух держав - не просто серьезных конкурентов в Марокко, но принадлежавших к противостоящим блокам. Объективно соглашение стало логичным завершением тех примирительных тенденций, которые наметились в политике обоих европейских государств после 1906 г., а сам марокканский вопрос был решен в том ключе, как того добивалось французское правительство. Можно сказать, что соглашение стало результатом обдуманного плана согласования политических устремлений Франции с экономическими интересами Германии.
      Во франко-германских отношениях в Марокко в 1907-1909 гг. наблюдалась интересная закономерность. Частые столкновения двух держав на марокканской почве по различным вопросам хотя и способствовали дальнейшему углублению противоречий и обостряли борьбу за свои интересы, но на практике каждое новое событие толкало конфликтующие стороны искать пути компромисса и приближало их к соглашению. Таким образом, динамика франко-германских отношений вокруг Марокко носила синусоидальный характер. После Альхесираса возобновилось острое соперничество “на местах”, последовавшая попытка дипломатического урегулирования была неудачна, но увенчалась созданием “Союза марокканских копей”. Новое обострение, вызванное гражданской войной и касабланкским инцидентом, завершилось заключением соглашения 1909 г. Сгладив на время остроту противоречий, оно тем не менее окончательно не устранило франко-германскую вражду вокруг марокканского султаната, и уже через год державы столкнулись вновь, что спровоцировало начало Второго марокканского кризиса. Это означало, что соглашение не изменило самой сути внешней политики двух держав: франко-германские взаимоотношения развивались в рамках дальнейшей поляризации мира и усиления антагонизма Антанты и Тройственного союза.
      ПРИМЕЧАНИЯ
      1. Условия данного соглашения преследовали цель сгладить англо-русские противоречия на Ближнем и Среднем Востоке. Его подписание завершило создание Антанты (см: [Остальцева, 1977; Романова, 2008, с. 80-86]).
      2. Речь идет о Бьеркском соглашении 1905 г., не вступившем в силу.
      3. По сообщению Е.В. Саблина, “самолюбие Франции в большей степени было задето инициативой махзена, которая несомненно была вызвана германским влиянием”.
      4. Другой мало заинтересованной державой были США.
      5. По сообщению Е.В. Саблина, в немецкой дипломатической миссии в Марокко переход французов к открытым военным действиям считали прямым подтверждением того, что доктор Мошан погиб как неофициальный осведомитель Парижа. А местная печать назвала его “первой жертвой франко-немецкого соперничества” [АВПРИ, д. 2758, 1908-1909, л. 68].
      6. Формально они входили в состав Османской империи, но по решению Берлинского конгресса 1878 г. были оккупированы Австро-Венгрией. Последняя давно рассматривала эти стратегически важные провинции как плацдарм для усиления своего влияния на Балканах.
      7. Касабланкский инцидент был окончательно улажен в октябре 1909 г. на третейском разбирательстве в Гаагском трибунале, которое вынесло компромиссное решение: признать вину немцев, оказавших помощь дезертирам не своей национальности, и неправомерность применения французами силы для защиты якобы оказавшихся в опасности своих граждан [DDF, 1946, vol. XI, № 544].
      8. В частности, в депеше в МИД российского посла в Париже А.И. Нелидова от 19.02.1909 г. содержится намек на то, что во время франко-германских переговоров одновременно затрагивался вопрос о Багдадской железной дороге и что французы намеревались уступить немцам, чтобы заполучить Марокко. Однако эти подозрения оказались беспочвенными [АВПРИ, д. 2758, 1908-1909, л. 21].
      СПИСОК ЛИТЕРАТУРЫ
      Архив внешней политики Российской империи (АВПРИ). Ф. 151. Политархив. Оп. 482.
      Балобаев А.И. Милитаристская пропаганда в Германии в 1908-1909 гг. // Труды Томского государственного университета им. В.В. Куйбышева. Т. 180. 1965.
      Бестужев И.В. Борьба в правящих кругах России по вопросу внешней политики во время Боснийского кризиса // Исторический архив. 1962, № 5.
      Бюлов Б. Воспоминания. М.-Л., 1935.
      Виноградов К.Б. Боснийский кризис 1908-1909 гг. - пролог Первой мировой войны. М., 1964.
      Воронов Е.Н. Франко-русские дипломатические отношения накануне и в период марокканских кризисов (1900-1911 гг.). Дисс. ... канд. ист. наук. Курск, 2004.
      Гейдорн Г. Монополии. Пресса. Война / Пер. с нем. Г.Я. Рудого. М., 1964.
      Игнатьев А.В. Русско-английские отношения накануне первой мировой войны (1908-1914 гг.). М., 1962.
      Остальцева А.Ф. Англо-русское соглашение 1907 г.: влияние русско-японской войны и революции 1905­1907 гг. на внешнюю политику царизма и на перегруппировку европейских держав. Саратов, 1977.
      Романова Е.В. Путь к войне. М., 2008.
      Рудаков Ю.М. Германия и Арабский Восток в конце 19 - начале 20 в. М., 2006.
      Сергеев М.С. История Марокко. М., 2001.
      Allendesalazar J.M. La diplomatica Espanola y Marruecos 1907-1909. Madrid, 1990.
      Andrew C.M., Kanya-Forster A.S. The French “Colonial Party”: Its Composition, Aims and Influence, 1885­1914 // Historical Journal. 1971, № XIV.
      British Documents on the Origins of the War (1898-1914) (BD) / ed. by G.P. Gooch and H. Temperley. L., 1928.
      Bulletin du Comité de VAfrique française (BCAF). P., 1908.
      Delonche L. Statut international du Maroc. P., 1916.
      Documents diplomatiques francais, 1871-1914 (DDF). P., 1946.
      Dugdale E.T.S. German Diplomatic Documents, 1871-1914. Vol. 2. L., 1928-1929.
      Earle E.M. Turkey, The Great Powers and the Bagdad Railway. N.Y., 1924.
      Edwards E.W. The Franco-German Agreement on Morocco, 1909 // The English Historical Review. Vol. 78, No. 308 (Jul.1963).
      Hajoui Mohammed Omar el. Histoire diplomatique du Maroc (1900-1912). P., 1937.
      Hanotaux G. Etudes diplomatiques. La politique d’équilibre, 1907-1911. P., 1912.
      Malcolin С. French Public Opinion and Foreign Affairs 1870-1914. L., 1931.
    • Прусская система фехтования штыком, 1901 г.
      Автор: Чжан Гэда
      Система штыкового боя, применявшаяся в немецкой армии в начале ХХ в.
      Для ознакомительного просмотра. Не рекомендуется проводить тренировки самостоятельно, без квалифицированного инструктора и специального защитного снаряжения.
    • Прусская система фехтования штыком, 1901 г.
      Автор: Чжан Гэда
      Прусская система фехтования штыком, 1901 г.
      Просмотреть файл Система штыкового боя, применявшаяся в немецкой армии в начале ХХ в.
      Для ознакомительного просмотра. Не рекомендуется проводить тренировки самостоятельно, без квалифицированного инструктора и специального защитного снаряжения.
      Автор Чжан Гэда Добавлен 05.06.2014 Категория Военное дело
    • Кульпин Э. С. Золотая Орда (Проблемы генезиса Российского государства)
      Автор: Saygo
      Просмотреть файл Кульпин Э. С. Золотая Орда (Проблемы генезиса Российского государства)
      Кульпин Э. С. Золотая Орда (Проблемы генезиса Российского государства) (Серия "Социоестественная история. генезис кризисов природы и общества в России". Под ред. Кульпина Э. С. Вып. XI) М.: "Московский лицей", 1998. - 240 с.
      ISBN 5-7611-0135-1
      СОДЕРЖАНИЕ
      От автора
      ПРЕДИСЛОВИЕ
      ЗАБЫТАЯ ЦИВИЛИЗАЦИЯ
      1. НАШЕСТВИЕ
      Ужас Европы.
      Прекращение неистовства.
      "Термоядерный" взрыв.
      2. СИЛА "ЗВОНКОЙ" МОНЕТЫ
      Быстротечность времени.
      Порядок ради торговли.
      Таможенные сборы - основа доходов.
      3. МИРАЖ СТЕПНЫХ ГОРОДОВ
      Веротерпимость.
      Обаяние Востока
      Явление цивилизации.
      ГИБЕЛЬ ИМПЕРИИ
      4. ЗЕМЛЯ И ЛЮДИ
      Бремя империи.
      Жизнь степи.
      Динамика демографического роста.
      5. СЛАГАЕМЫЕ ГИБЕЛИ
      Факторы стабильности.
      Индикаторы кризиса.
      Прецеденты.
      6. ТЕНИ МИНУВШЕГО
      Дискуссионные компоненты.
      Крушение.
      Призрак Куликова поля.
      РОССИЯ: РОЖДЕНИЕ В МУКАХ
      7. КАПКАН БОЛЬШОЙ СИСТЕМЫ
      Генеральный принцип реципрокности.
      "Обилие стоячих вод".
      "Вольный и перехожий крестьянин".
      8. ЭКСПРОПРИАЦИЯ СОБСТВЕННОСТИ
      Поместное владение.
      Власть против церкви.
      Полицейская диктатура, как форма договора
      государя с народом.
      9. НЕВЕРОЯТНОСТЬ ИНОГО
      Характеристики эпохи.
      Мог ли быть иным Судебник?
      Шансы секуляризации.
      Казань и опричнина.
      ПОСЛЕСЛОВИЕ
      ЛИТЕРАТУРА
      СЛОВАРЬ ТЕРМИНОВ
      ПРИЛОЖЕНИЕ 1. Газиз Губайдуллин о Золотой Орде
      ПРИЛОЖЕНИЕ 2. Провинциальный город Золотой Орды
      Автор Saygo Добавлен 23.05.2014 Категория Великая Степь