Херрманн Й. Общество у германских и славянских племен и народностей между Рейном и Одером в VI-XI веках

   (0 отзывов)

Saygo

Херрманн Й. Общество у германских и славянских племен и народностей между Рейном и Одером в VI-XI веках // Вопросы истории. - 1987. - № 9. - С. 68-85.

Дискуссия относительно проблем генезиса феодализма на Руси, начатая журналом "Вопросы истории", представляет интерес не только для специалистов по истории России. Дело в том, что германцы и славяне являются соседями и, кроме того, их история развертывалась в те века в сходном направлении и шла через идентичные (в широком, общеисторическом смысле) этапы. Как же выглядит она у западных соседей Руси?

В XI в. в Центральной Европе уже господствовал феодальный общественный строй. На этой основе еще в первой половине X в. сложилось немецкое феодальное государство, которое начиная с 962 г. стало центром империи Оттонов. Это государство претендовало на то, что оно возрождает Римскую империю. В 60-е годы X в. в империю Оттонов входили крупные феодальные владения и частично самостоятельные феодальные государства, расположенные между Нижним Рейном и Одером, Лотарингия, Бургундия и Богемия, часть Моравии, Баварская Восточная марка, на основе которой возникла Австрия, значительные области Северной и Центральной Италии1. На восточной границе, к востоку от Одера, возникло Польское государство, князь которого Мешко I перешел в христианство2 (вероятно, в 962 г.). В области Дуная сформировалось Венгерское государство. Между ним и Баварской Восточной маркой образовалась стабильная граница. После введения христианства на рубеже I и II тыс. это государство также приняло идеологию, соответствовавшую его развивавшемуся феодальному строю. Следовательно, к концу I тыс. на большей части Центральной Европы образование феодальных государств, а тем самым и формирование феодального строя, было в основном завершено. В рамках феодальных государств народности раннего средневековья превратились в народы феодального общества3.

Аппарат феодальных государств играл значительную роль в становлении и развитии феодального общественного строя. Он был важным орудием, с помощью которого императоры, короли, герцоги и знать подчиняли своей власти все сферы феодального общества, а прежде всего принуждали к зависимости или даже к крепостному состоянию крестьян, основных производителей феодального общества. Феодальное государство способствовало упрочению феодального землевладения и его развитию. Оно регулировало хозяйственную жизнь, разделение труда в области ремесла и предпринимательства, торговлю, рыночные отношения и чеканку монеты. С организацией феодального государства была тесно связана церковная иерархия. Классовая борьба, обусловленная эксплуататорским характером феодального государства, приводила к крупным крестьянским восстаниям, среди которых особенно большое значение имело выступление лютичей (северо-западного славянского племени на Средней и Нижней Эльбе и Одере) в 983 г.4, а также польских крестьян в 1030-е годы5, поскольку эти восстания на время сломили власть господствующего феодального класса. В ходе классовой борьбы X и XI вв. в более крупных регионах складывался городской строй и возникали городские общины, основа средневековых городов - этого самого яркого явления средневековья6.

К середине XI в. феодальный способ производства достиг - по общему мнению марксистских историков - своего всестороннего развития, и в Центральной Европе окончательно победил феодальный общественный строй. Основные его черты характеризуются различными исследователями - при наличии отклонений в понимании деталей - одинаково. В дискуссии о феодальном обществе7 существенно, что на этой основе могли сложиться в качестве социально действенных факторов городской строй и бюргерские коммуны, товарно-денежные отношения, городская собственность и классовая борьба горожан. Именно они придали новый импульс развитию производительных сил и способствовали возникновению ранне-капиталистических элементов в производственных отношениях феодального общества и тех социальных сил, которые впоследствии, начиная с XVI в., вели революционную борьбу за его преобразование. Это развитие коренилось в феодальных производственных отношениях и в общественных структурах, сложившихся к X - XI векам. Во всех тех случаях, когда речь идет об анализе процессов раннего средневековья, следует ясно представлять себе развитые, исторически действенные феодальные производственные отношения, сложившиеся к тому времени.

Основой этих отношений была феодальная собственность на землю, или феодальный аллод. Доля этой собственности, принадлежавшая различным слоям феодальной знати - королю, церкви, герцогам, князьям, графам и местной знати, была различной. Отношения внутри господствующего класса феодалов устанавливались на основе ленных отношений, или феода. Феод был тем элементом, с помощью которого регулировались различные права феодалов на владение землей, взаимные личные связи, общественные отношения и доля феодальной ренты. Феодальный аллод и феодальный лен (или феод) были, таким образом, теми формами, в которых реализовывались частная собственность и владение ею господствующим классом8. Основанные на этом отношения вели к образованию сложных структур общества, а также к относительной динамике развития. С этим было связано создание социальной и политической иерархии "столь сложного типа, какого до тех пор еще не существовало"9.

На основе феодальных аллода и феода феодальная знать организовывала эксплуатацию крестьян и свое господство в обществе. Эти отношения создали условия для быстрого развития производительных сил, прежде всего в X и XI веках. Основой организации феодального хозяйства являлась феодальная собственность на землю. Существовали две основные формы организации феодального хозяйства: барское поместье и вотчина (Fronhofswirtschaft und Hebegrimdherrschaft). Первое преобладало прежде всего в тех регионах, где рано сложились элементы феодальной структуры, например, на Рейне и Дунае. В большей части Центральной Европы, особенно в Саксонии, значительную роль играла вотчина.

Тип хозяйства, названный здесь первым, характеризуется крупными барскими хозяйствами, обрабатываемыми рабами, крепостными крестьянами (servi, coloni, lazzi, mancipii и др.), крестьянами, несущими барщинные повинности (rnansionarii), и лично свободными крестьянами (liberi homines, barscalci), получившими от феодалов земельные наделы10. Хозяйство вотчины было основано прежде всего на натуральной, а с X - XI вв. также во все большей степени на денежной ренте, складывавшейся из повинностей крепостных или зависимых крестьян.

Если говорить о крестьянском производстве, то в сфере вотчины существовали преимущественно самостоятельные крестьянские хозяйства, в которых трудились крепостные или зависимые крестьяне, вынужденные вследствие собственности феодалов на землю отдавать часть производимого ими прибавочного продукта11. В поместьях большую роль играла отработочная рента зависимых и прежде всего крепостных крестьян. Тем самым участие в барском хозяйстве в значительной степени ограничивало самостоятельное хозяйствование крестьян. Что касается рабов в хозяйстве феодалов, то они не располагали почти никакой собственностью ни на землю, ни на скот. Следовательно, структура класса эксплуатируемых феодалами крестьян отнюдь не была однозначной.

Различными были и формы организаций крестьян. На барском дворе существовали крестьянские сообщества под непосредственным надзором феодала или его управителя, именуемого villicus или major. В областях, где преобладало собственное крестьянское хозяйство, формировалась деревенская община, или марка. Она регулировала взаимопересекающиеся интересы индивидуальных крестьянских хозяйств в альменде, в севообороте на деревенских землях, в самоуправлении и отчасти в судопроизводстве. На деревенские общины-марки отчасти ориентировались, вероятно, возникающие городские слои в их борьбе за права коммун на самостоятельность и свободу12. Так марка в качестве организационной формы крестьянской самостоятельности в условиях феодализма "стала в течение всех средних веков единственным очагом свободы и народной жизни"13.

Разделение труда в области ремесла и общественной жизни основывалось в первую очередь на прибавочном продукте, создаваемом в барских дворах и вотчинах феодалов или поступавшем туда из крестьянских хозяйств. В окрестностях бургов, принадлежавших высшей знати и епископам, а также вблизи крупных монастырей возникали поселения ремесленников. Наряду с ними, начиная с VIII в., появляются располагающие королевскими привилегиями поселения и колонии купцов. В Магдебурге на Эльбе, например, благодаря достаточному количеству письменных источников и материалов археологических раскопок развитие такого рода оказалось возможным моделировать и подвергнуть анализу14. Начиная с IX в. купцам удавалось все больше развивать в своих поселениях ремесла и предпринимательство и тем самым создавать независимую от феодалов основу производства. В конце X и в XI в. эти возглавляемые купцами поселения настолько окрепли, что могли начать борьбу за самостоятельность и права коммун15.

Социальные и политические отношения развитого феодального общества, которые с XI в. легли в основу дальнейшей истории Центральной Европы, являются результатом развития, шедшего в течение 500 лет. Хотя суждения историков о завершающем этапе и итогах развития в значительной мере совпадают, этого никак нельзя сказать об анализе и оценке тех событий и общественного развития, которые привели к таким результатам, т. е., следовательно, о формировании феодального общества Центральной Европы с конца V и в VI веке. Множество событий и связей, определивших это формирование, привело в историографии к различному толкованию существа отдельных связей и явлений и их несовпадающей оценке16.

Социально-экономические, исторически и этнически традиционные основы возникновения феодальных производственных отношений у германцев.

Возникновение феодального общества в Центральной Европе произошло на основе той стадии развития, которая была достигнута рабовладельческим обществом, и революционного его преодоления17. Однако столкновения V и VI вв. с античным обществом протекали в самых различных условиях, в них участвовали различные племенные союзы и племенные группы, и происходили они в различных регионах. Северо-западные племена славян на Эльбе и Одере участвовали в этих столкновениях иным образом, чем германские племена Центральной Европы, до тех пор пока в конце VI и в VII в. на Эльбе и Заале не было достигнуто более тесного единения этих традиционных этнических групп18. Несомненным историческим фактом является то, что с конца I в. германские племена Центральной Европы, в том числе региона Эльбы - Заале, регионов к востоку от Одера и в Скандинавии, во все большей степени располагали возможностью или находили возможность заимствовать в соответствии со своим собственным развитием результаты развития производительных сил в провинциях Римской империи. Сюда относятся методы работы, технология и орудия сельскохозяйственного производства, добывание железа и переработка его в орудия производства и оружие, а цветных и благородных металлов - в предметы повседневного пользования и украшения, организация хозяйства и даже формы поселения19.

Это заимствование результатов, достигнутых рабовладельческим обществом благодаря развитию производительных сил, происходило в обществе, находившемся на стадии разложения родового строя, в период военной демократии. Существенным для дальнейшего социально-экономического развития в данных этнокультурных регионах стало то, что благодаря соприкосновению с античной культурой могли сложиться индивидуальные хозяйства больших и малых семей, способных производить прибавочный продукт. Следовательно, воздействие достигнутого в мире античности развития производительных сил вело к образованию индивидуальных хозяйств, именуемых нами дворовыми союзами20. Основываясь на изучении источников разных стран, М. М. Ковалевский выявил такие союзы и указал на наличие патриархальных домовых общин21.

К. Маркс, изучив соответствующие источники, еще до появления работы Ковалевского пришел к выводу: "Индивидуальная земельная собственность не выступает здесь ни как форма, противоположная земельной собственности общины, ни как ею опосредствованная, а наоборот, община существует только во взаимных отношениях друг к другу этих индивидуальных земельных собственников как таковых. Общинная собственность как таковая выступает только как общее для всех добавление к индивидуальным поселениям соплеменников и к индивидуальным земельным участкам"22. Позже Маркс высказывал сомнения по поводу этого вывода, сформулированного в понятиях истории права23. Тем не менее проведенное после Маркса исследование подтвердило, что отношения, описанные Марксом и М. М. Ковалевским, уже сложились в своих существенных чертах до возникновения феодальных производственных отношений, в известной степени в качестве основы этих отношений.

С начала I тыс. возникла индивидуальная собственность на пахотную землю наряду с существовавшей уже долгое время индивидуальной собственностью на дворовые участки, что нашло свое выражение в огораживании на длительное время пахотной земли, принадлежащей определенному участку24. Это развитие вело к возникновению частной собственности у германских племен Центральной Европы. С начала VI в. для обозначения этой формы собственности пользуются понятием "аллод". Он охватывал всю собственность - дом, двор, пахотную землю, скот и рабов25. Дворовый союз у германских племен основывался на этой социально-экономической основе. Археологически он может быть выявлен с конца I тыс. до н. э., а своего развития достигает в первые века н. э. В письменных источниках описание подобных хозяйственных единиц и организации их эксплуатации есть у Тацита26.

Несколько дворовых союзов составляли общину, или сообщество, которое Тацит называет деревней (vicus)27. Внутренняя правовая структура этих ранних сообществ почти неизвестна. В Салической Правде отражена уже структура общины территориального, а не родового характера. Когда произошел этот переход от родовой к соседской (или территориальной) общине, в настоящее время с уверенностью определить невозможно. В целом можно считать временем этих изменений первую половину I тысячелетия. Подобные дворовые союзы были распространены не только у фризов, саксов, племен Датского полуострова, алеманнов и тюрингов; они встречаются и у германских племен III - VI вв. между Эльбой и Одером. Деревни, состоявшие из такого рода дворовых союзов (по-видимому, у свевов и бургундов), были обнаружены в ходе археологических раскопок в Каблове28 и Вальтерсдорфе29 к югу от Берлина, а также в Нижней Лужице30. Во множестве других мест тоже есть указания на наличие подобной структуры31.

Таким образом, на основании имеющихся исследований можно прийти к выводу, что тенденция социально-экономического развития у германских племен на территории между Рейном и Одером в первой половине I тыс вела к образованию индивидуальных хозяйственных предприятий, дворовых союзов. В этой связи возникли индивидуальная собственность и определенные условия эксплуатации. Эта основная социально-экономическая структура привела к уничтожению производственных отношений первобытного общества. Вместе с тем она создавала возможность для относительно несложного и эффективного внедрения (в социальную структуру племенных союзов германцев) производителей из других племен, в том числе в значительной степени производителей античного мира. О спектре таких возможностей свидетельствуют следующие примеры.

Войну Марка Аврелия с маркоманнами завершил, помимо других соглашений, мирный договор с квадами 175 - 176 годов. Соответственно договору, квады обязались немедленно отпустить 13 тыс. пленных и перебежчиков; за ними должны были последовать остальные32. В дальнейшем речь идет о 50 тыс. пленных, возвращения которых требовали римляне33. Здесь, по-видимому, имеются в виду преимущественно люди, которые - по определению Тацита - жили в дворовых союзах как колоны. Столь же большим было, вероятно, число пленных, которых захватывали и поселяли внутри своих дворовых союзов другие племена - алеманны, франки или тюринги. В Хархаузене (Тюрингия) в настоящее время археологами исследуется центр гончарного производства, где с III в. изготовлялась керамика по римским образцам и римской технологии34. Известны центры обработки железа на территории вандалов и в области Горы Свентокжыжские, где, по мнению ряда исследователей, работали римские горнорабочие35.

Под влиянием рабовладельческого общества античного Рима во многих частях Центральной Европы возникли аллодиальная собственность, организация дворовых союзов и формы эксплуатации, которые определили специфический характер разлагавшегося родового общества. В то же время в крупных земельных владениях Римской империи, особенно с III в., наряду с массовым рабством существовали право рабов на пекулий (личное владение) и колонат36. Сложились социальные отношения, определяемые эксплуатацией крестьянских хозяйств в рамках крупных земельных владений. В то время для обозначения элементов социально-экономической структуры появились те существенные понятия, которые перешли затем в период феодализма: такие, как иммунитет, прекарий, колонат37. Рабы, обладающие пекулием, и колоны были, как и крестьяне, имеющие аллоды, заинтересованы в том, чтобы получить в полное свое распоряжение основу своего производства - двор, хозяйственное предприятие и пахотную землю и не зависеть ни от вотчинника, ни от общины. С другой стороны, как римские латифундисты, так и германская племенная знать привыкли реализовывать прибавочный продукт со своих земельных владений посредством эксплуатации самостоятельных мелких крестьянских хозяйств.

Из этих различных корней и при различных условиях развития социально-экономических структурных элементов позднеантичного общества (начиная с III в.) и общества германцев сложилась историческая возможность синтеза. Он подготавливался также множеством других конкретно-исторических отношений и соглашений, в том числе поселением с конца III в. германцев в качестве колонов в римских земельных владениях Северной Италии, а пленных крестьян-германцев и их семей - в качестве лэтов в Галлии; предоставлением целых областей германским федератам с 378 г.; включением германских дружин в римское войско и пр.

Начиная с V в. возможность синтеза германского и римского развития все больше становится исторической реальностью. Маркс писал по вопросу о соприкосновении различных по своим историческим корням традиционных видов развития: "Происходит взаимодействие, из которого возникает новое... (отчасти при германских завоеваниях)... Германские варвары, для которых земледелие при помощи крепостных было обычным способом производства, так же как и изолированная жизнь в деревне, тем легче могли подчинить этим условиям римские провинции, что происшедшая там концентрация земельной собственности уже совершенно опрокинула прежние отношения земледелия"38.

Е. В. Гутнова и З. В. Удальцова положили эту общую точку зрения в основу своего доклада на XIII Международном конгрессе исторических наук в Москве (1970 г.) и разработали концепцию зон синтеза39. Их концепция оказалась действенной. Она вызвала дискуссию и выявила новые возможности в исследовании проблемы дисконтинуитета и континуитета в ходе социально-экономического развития от античности к средневековью, через социальное и политическое преобразование рабовладельческого общества в феодальное40.

На нынешней ступени нашего знания можно различить три зоны синтеза: внутреннюю - в области Западного и Северного Средиземноморья, в которой социально-экономический континуитет рабовладельческого общества сначала преобладал и в значительной степени ассимилировал развитие родового строя; более северную, связанную с аллодиальной собственностью; промежуточную между ними среднеевропейскую зону, где тенденция к родовому, аллодиальному развитию сочеталась с заимствованием (вследствие длительных контактов, относительной слабости и дифференцированности структур позднего античного рабовладельческого общества) культуры последнего, в результате чего возникло нечто новое - структура феодального общества. В этом процессе в первую очередь участвовали франки, алеманны и бавары, а также тюринги, чье государстве к началу VI в. простиралось до средних регионов между Эльбой и Одером (однако в 531 г. оно было завоевано франками), а на востоке с конца VI в. там поселились славянские племена. Саксы лишь незначительно участвовали в этом синтезе. Они развивали прежде всего собственные, основанные на аллодиальной собственности и структуре дворовых союзов, общественные отношения (иных отношений, которые в середине V в. сложились в Англии в результате переселения туда больших групп саксов, англов, ютов и т. д., мы здесь касаться не будем)41.

Существенным для развития Центральной Европы было то, что на основе этого синтеза сложились отношения, характеризующиеся следующими признаками:

1) возникновение центров экономического господства племенной знати в форме крупных вотчин, в которых эксплуатировались бывшие рабы и колоны, т. о. феодально зависимые крестьяне. Подобные вотчины служили существенной основой для франкской королевской власти. Такие вотчины, находившиеся около 805 г. в вилликации Карла Великого, подробно описаны в "Brevium exempla ad describendas res ecclesiasticas et fiscales" и тем самым стали доступны анализу42.

2) Продолжавшееся существование свободных крестьян и даже временное их усиление, основой которому экономически служила аллодиальная собственность дворовых союзов. В т. н. варварских Правдах, а среди них в первую очередь в Салической Правде начала VI в. и в Бургундской Правде конца V в., положение свободных крестьян и роль аллодов (proprietas в Бургундской Правде) выступают совершенно отчетливо. Свободные крестьяне еще и в VI в. были отнюдь не фикцией, а социально-экономической реальностью и общественной силой. Они составляли широкий слой свободных собственников, самостоятельно хозяйствовавших и производивших в рамках дворового союза. Одновременно аллод создавал возможность эксплуатировать несвободных. В каком масштабе эти возможности социально-экономически осуществлялись, с уверенностью сказать нельзя, и прежде всего для племен тюрингов или баваров43. Если исходить из данных Салической Правды, то оказывается, что в хозяйствах, принадлежавших владельцам дворов, в значительной степени занятых самостоятельным производительным трудом, эксплуатация рабов была очень распространена.

3) Образование Франкского государства как результат этого синтеза, как его государственная надстройка. Завоевав, как уже было указано, в 531 г. племенное государство тюрингов, франки посредством конфискаций тюрингских королевских земель, поселения там франкских крестьян, назначения графов и т. д. ввели здесь социальную структуру, возникшую в северофранкско-нижнерейнской области синтеза. Тенденция ввергнуть свободных крестьян в зависимость от короля или от поставленной королем знати, тенденция, которая может быть обнаружена и в племенной области франков, длительное время действовала в завоеванных областях Тюрингии. Следствием этого были разразившиеся в 555 и 594 гг. крупные крестьянские восстания, направленные против франкского господства. Несмотря на это, территория Тюрингии до Эльбы была в VIII в. втянута в орбиту социально-экономического развития Франкского государства. Возникли крупные вотчины с крепостными (servi, coloni) и зависимыми (mansuarii) лицами; церковь также распространила с начала VIII в, на Тюрингию сеть своей организации44. Так к началу VIII в. различные части Центральной Европы непосредственно или через посредство Франкского государства были втянуты в русло развития, которое вело к феодальному обществу.

Внутри этой основанной на феодальном землевладении общественной организации Тюрингии (а также Баварии) с конца VI - начала VII в. появляются группы славянских поселенцев, которые становятся объектом всесторонней феодальной эксплуатации. Иногда они в качестве неких коопераций входили в вотчину; в других случаях разрозненно поселялись в самостоятельных хозяйствах тюрингских и франкских деревень; иногда несли повинности, живя в относительно самостоятельных деревнях под властью своих жупанов или деревенских старейшин. Различные зоны и регионы, в которых господствовали вышеназванные, отличающиеся друг от друга формы зависимости, выявлены во всех деталях и стали доступны картографическому изображению на основе письменных источников, данных ономастики, исследования поселений и археологических раскопок45.

В областях, характеризующихся наличием феодальной вотчины франкского образца, в которых в силу социально-экономических причин было много германо-славянских смешанных поселений, провести четкую географическую границу между германскими и славянскими поселениями (на основании распространенных названий местностей и археологических раскопок) невозможно, хотя военно-политическая граница по Заале и Средней Эльбе с VII в. в общем существовала46. Иная картина предстает на Нижней Эльбе, в области саксов. Здесь на основе структуры дворовых союзов сложилось Саксонское племенное государство, безусловно, сохранившее значительные черты родового строя. Между саксами и славянами-ободритами на Нижней Эльбе в течение ряда веков существовала военно-политическая граница (limes Saxoniae), которая одновременно была границей этнической, социально-экономической, культурно-исторической и территориальной. По обеим сторонам границу охраняли бурги47.

Дворовые союзы саксов составляли социально-экономическую основу для эделингов (или nobiles), т. е. для племенной знати, для фрилингов (или ingenui), т. е. свободных крестьян, и для литов, т. е. полусвободных крестьян. Все три социальных слоя по-разному владели главным средством производства - землей. Их дворовые союзы и дворы обладали поэтому неодинаковым могуществом: они распоряжались различным, иногда значительным числом зависимых "рабов" и "рабынь". Эксплуатация происходила в дворовых союзах, в собственных хозяйствах знати и свободных крестьян. Литы хозяйствовали наряду с рабами и также несли повинности нобилям и свободным крестьянам.

Важным фактором общественной структуры было существование широкого слоя свободных крестьян-аллодистов, подчинить которых саксонская знать до конца IX в. не смогла, не будучи для этого достаточно сильной. Политическая организация осуществлялась посредством народного собрания (племенное вече) в Маркло, где встречались представители различных областей и трех основных слоев общества. Здесь проходило обсуждение и выносились решения по вопросам войны, мира, внешних сношений и культа48.

На развитии саксонского общества можно, как на модели, наблюдать, какие тенденции общественного развития заключены в структуре дворовых союзов и аллодиальной собственности находящегося в состоянии упадка племенного общества и как они действуют, если синтез с античным развитием непосредственно не происходит, а античная культура оказывает преимущественное или исключительное влияние на дальнейшее развитие производительных сил. Такие же тенденции обнаруживаются и в Скандинавии49.

Граница средней зоны синтеза проходила между Франконией - Тюрингией и Саксонией. Саксония принадлежала уже к внешней зоне синтеза, где на развитие производительных сил оказывали, однако, постоянное и длительное влияние античная культура и Франкская держава; но социальная структура тем не менее развивалась здесь преимущественно на собственной основе. Саксония была втянута в феодальное развитие франкского образца насильственным захватом, осуществленным Карлом Великим между 772 и 804 годами. Завоевательные войны сломили старую социальную структуру саксов. Эделинги после 775 г. постепенно переходили на сторону франков, способствуя развитию в Саксонии эксплуатации по франкскому образцу. При этом речь шла в первую очередь о подчинении свободных крестьян и литов и превращении их в зависимых людей.

Саксонские крестьяне боролись против этого с переменным успехом в течение 30 лет и наконец добились распространения в Саксонии более развитого типа охарактеризованной выше вотчины. Крупное восстание саксонских крестьян 841 - 842 гг. (восстание Стеллинга) значительно усилило эту тенденцию50. Таким образом, в Саксонии был проложен путь к модификации феодальных производственных отношений в отличие от возникших в условиях Франкского государства хозяйственных предприятий с их отношениями зависимости, уплаты ренты и типом организации. Эта модификация, которая в известной степени была обусловлена борьбой крестьян, способствовала развитию производительных сил, сельского хозяйства, введению разделения труда и рыночных отношений. Сдвиг в соотношении политических сил в пользу Саксонии со второй половины IX в. и в первые десятилетия X в., несомненно, коренится в этих модифицированных социально-экономических предпосылках.

Оценка саксонского развития под углом зрения становления определенной формации неодинакова. А. И. Неусыхин видел в этом развитии, как и в развитии Скандинавии, складывавшуюся наряду с феодальной особую "деформацию" и называл эту стадию "протофеодальным", или "варварским", обществом51. Восстание Стеллинга, по его мнению, затормозило развитие феодальных отношений в Саксонии52. Э. Мюллер-Мертенс определяет путь саксонского развития как развитие "своего рода", идущее и наряду с феодальным развитием Запада, и вне него. По его мнению, в Саксонии процесс феодализации наступил только в X веке53. Следует принять во внимание, что в донормандской Англии существовали отношения, близкие к саксонским. Различие состояло в том, что там католическая церковь, начиная с VII в., в возрастающей степени влияла на развитие и формирование структуры господства. Однако отраженная в многочисленных англосаксонских Правдах социальная структура в целом, без сомнения, до нормандского завоевания была во многом близка саксонской (и скандинавской).

В то же время в этой структуре, как в Саксонии, так и в Англии, уже содержались существенные элементы, которые служили основой феодального способа производства: аллод, аренда и земельные пожалования самостоятельно хозяйствующим крестьянам за несение повинностей; организация феодальных земельных владений, распространявшихся на большие области и регионы; в Англии, в частности, это рано было связано с развитием вотчины, рыночными отношениями, торговыми поселениями (среди них прежде всего следует назвать Лондон) и чеканкой монеты. Там, очевидно, отсутствовали многообразные, связанные с институтом феода взаимоотношения внутри господствующего класса54. Они действительно были привнесены в формирование производственных, отношений как следствие франкского или франко-нормандского влияния.

Что касается главной структуры, основанной на эксплуатации самостоятельно хозяйствующих крестьян и наличии крупных вотчин с зависимыми крестьянами, слугами и рабами, то отнесение подобного развития к феодальной форме общества представляется оправданным. В своем конкретном выражении, связанном с характером условий синтеза, отличающегося от того, на котором сложился франкский феодализм, саксонский вариант был действительно слабее франкского55.

Второй спорной в историографии проблемой является классовая борьба крестьян в Саксонии. Ко времени франкского завоевания основные слои саксонского общества конституировались в своем отношении к аллоду: с 780-х годов борьба саксонских крестьян против чужого господства и эксплуатации со стороны объединенной саксонской и франкской знати не вызывает сомнения. Борьба саксов, которая в 782 г. началась как оборонительная война этнического союза (народности) против франкского завоевания, превратилась в социальную борьбу за аллод, за свободу и самостоятельность крестьян, направленную и против собственной, саксонской знати. Еще более яркое выражение получили цели крестьян в восстании Стеллинга, когда саксонские крестьяне изгнали из страны "свою" знать и "своих" князей церкви, чтобы восстановить "старые порядки", существовавшие до франкского завоевания, т. е. право свободно распоряжаться своим аллодом, собственным хозяйством и прибавочным продуктом.

Если одни исследователи исходят из того, что при Стеллинге в 841 г. саксонские крестьяне уже были втянуты в феодальную систему и боролись с ее действием (следовательно, речь идет о классовой борьбе внутри феодального строя)56, то другие полагают, что в Саксонии еще шла борьба против феодализации, которая по своему воздействию скорее препятствовала там поступательному движению, чем способствовала ему57.

Западные славяне между Эльбой и Одером.

Иные традиции и условия действовали с конца VI в. в областях северо-западных славян между Эльбой и Одером (как и далее к востоку). Эти области были с указанного времени заселены различными славянскими племенными группами. Хотя по своему этническому происхождению все они принадлежали к славянам, их социальная организация и культурно-исторические предпосылки не были одинаковыми. Различия обусловливались прежде всего двумя главными причинами. Во-первых, переселившиеся племена пришли из разных областей восточно-среднеевропейского или восточноевропейского этническо-культурного массива славянского многоплеменного общества. Во-вторых, различные его группы в разной степени соприкасались с античным обществом. При этом развитие производительных сил и распад родового строя тоже достигли у них различных стадий58. Исходя из этих критериев, можно разделить переселенцев на следующие группы:

1) Группа, которая, выйдя из восточной части Центральной Европы (и области Вислы), в конце второй половины VI в. достигла через равнину границы североальбингской Саксонии, следовательно, Восточной Голштинии, Западного Мекленбурга и области Хафеля. Хозяйство этих поселенцев было основано на земледелии и скотоводстве типа лесных зон, т. е. с преобладанием свиноводства. Хозяйственной основе соответствовал и их образ жизни. Сколько-нибудь значительное влияние хозяйственного и культурного развития античного общества здесь отсутствовало.

2) Группа пражско-корчакского типа. Родиной этой группы была восточноевропейская зона лесостепи. Ее путь шел через Словакию (или Моравию и Богемию) в область Эльбы и Заале. Этой группе также были известны земледелие и скотоводство с преобладанием крупного рогатого скота. Строительство домов и вообще вся их материальная культура и обычаи близки культуре племенных групп, обнаруживаемых с VI в. на Нижнем Дунае и известных под наименованием склавинов.

3) Группа торновского типа в Верхней и Нижней Лужице, а также в Нижней Силезии. В материальной культуре этой группы обнаруживаются многочисленные черты, восходящие к заимствованию античных культурных и хозяйственных традиций в преддверье Карпат и Судет, т. е. областей на Верхней Висле и Одере. Сюда относятся методы изготовления керамической продукции и обработки железа, широкое использование ржи в качестве основы для введения хотя бы минимального севооборота (пшеница или овес; рожь или просо; поле под паром). Эти экономические предпосылки создали возможность большей плотности населения. С этим было связано также возведение укреплений-бургов в большинстве поселений. В области этих племен (их можно идентифицировать с упомянутыми анонимным Баварским географом IX в. лужичанами, мильчанами и дзядошанами) было наибольшее число бургов на единицу площади. Так, у лужичан в Нижней Лужице и у мильчан в Верхней Лужице было соответственно по 30 бургов (т. е. в Верхней Лужице на каждые 30 кв. км, а в Нижней Лужице на каждые 20 кв. км приходился один бург). Подобная концентрация в остальных регионах неизвестна. Бурги служили в ряде случаев прежде всего убежищами: для деревенского населения. Возможно, что деревни основывались большими патриархальными семьями. Однако вскоре произошло разделение больших семей и возникновение деревень, состоящих из малых семей и организованных, вероятно, уже как соседские, сельские общины. С этим было связано и формирование господства бургов (о чем см. ниже).

4) Группа фельдбергского типа в Среднем и Восточном Мекленбурге и в ряде областей Померании. Для этой группы, как и для торновской, характерно соприкосновение с античной культурой. Область, откуда пришла эта группа, также находилась на северной границе Карпат и Судет. Однако в отличие от торновской группы эти племена проникли в область, ранее уже достаточно плотно заселенную. Поэтому для них характерна концентрация частей племен (или целых племен) в поселениях и укреплениях. В нескольких местах (например, в Фельдберге, округ Нойштрелиц) были обнаружены укрепленные поселения этой группы, в которых в хорошо расположенных домах линейной улицы жили от 600 до 1200 человек, имелись храмы и место собраний. Уровень развития производительных сил, хотя он и не был низким, не позволял еще в VII в. создавать крупные поселения такого типа на длительное время. Поэтому вскоре после подчинения этими племенами данной территории началось с VIII в. распадение крупных поселений и возникновение более мелких деревень. Группа фельдбергского типа была связана с часто упоминаемым во франкских и саксонских анналах, начиная с IX в., а также в более поздних источниках племенным союзом вильцев.

5) В конце VI или начале VII в. в область Эльбы и Заале переселилась еще одна племенная группа, находившаяся в тесной связи с Придунайской областью. Эта группа принесла элементы материальной культуры, распространенные также у хорватов и сербов. Названия поселений в Центральной Германии восходят к наименованиям поселений белых хорватов. Археологические данные, письменные источники, а также исследования в области ономастики и лингвистики свидетельствуют о том, что эта группа под натиском аваров откололась от группы сербохорватов и спасалась, продвигаясь на север, от господства аваров или от власти Византии.

6) К этому времени, очевидно, появились в Западном Мекленбурге и Восточной Голштинии ободриты. Они также, по-видимому, спасались от наступления аваров на Дунайскую область. Часть ободритов осела в окрестностях Белграда и сыграла известную роль в столкновениях IX в. между болгарами и франками. Другая часть племени двинулась на север. Здесь ободриты натолкнулись прежде всего на двух противников: на саксов в области Нижней Эльбы и вильцев в Центральном и Восточном Мекленбурге. С последними они состояли в многовековой вражде. Непосредственно в период своего переселения или вскоре после него ободриты воздвигли большие племенные бурги, среди которых выделялся Мекленбург в качестве местопребывания племенного князя59.

Эти отношения, созданные переселением славянских племен, складывались в рамках разложения родового строя и образования классового общества. В результате в последующие века выявились новые общественные структуры. У лужичан, мильчан и др. появились бурги. Маленькие бурги знати (такие, какие воздвигались обычно, например, в области восточных славян только в X - XII вв.60) строились здесь уже в VIII веке. В бурге Торнов в Нижней Лужице, который удалось полностью исследовать вместе с прилегавшим к нему поселением, жил феодал в окружении небольшой дружины. В бурге находились большие амбары, а за его пределами - хозяйственные дворы, поставлявшие земледельческую и ремесленную продукцию. Подобные владетели бургов организовывали сельскохозяйственное производство в деревенских общинах зависимых крестьян. Насколько позволяют утверждать наши теперешние знания, при этом наступил значительный рост земледельческого производства, скотоводства и ремесленной или иной предпринимательской деятельности. Прибавочный продукт, поступавший в бург, создавал основу для дальнейшей торговли, в которую входило и приобретение средств производства (например, таких, как усовершенствованные мельничные жернова) в находившихся на отдаленном расстоянии местах. Какая-либо надрегиональная организация этих бурговых владений неизвестна. О наличии князей и центральной власти данных тоже нет. Возможно, владельцы бургов выступали в качестве олигархии в соответствующих племенных советах или народных собраниях61.

У вильцев развитие шло под водительством племенной знати, во главе которой стоял племенной король. Во второй четверти IX в. это племенное королевство распалось. Со второй четверти X в. мы узнаем об оборонительных войнах вильцев, ожесточенно боровшихся, в частности, против завоевателей в Саксонии и экспансионистской политики Оттонов. В этих войнах стала более значительной роль свободных крестьян, которые в 983 г. добились успеха в одном из величайших восстаний X в. в Центральной Европе против феодального угнетения и эксплуатации. Племенное собрание и собрание представителей племен у центрального храма Ретра выносили решения о действиях союза, именуемого союзом лютичей. В качестве вождей собрания и организаторов войска выступали языческие жрецы. На господство племенной знати в союзе лютичей нет почти никаких указаний. Лишь в период распада племенного союза в связи с завоевательными войнами Немецкого феодального государства, возобновившимися с начала XII в., и с войнами Польского государства, усилившегося около 1120 г. при Болеславе Кривоустом, в отдельных регионах появились подобные формы господства62.

У ободритов власть с древних пор принадлежала племенному князю и племенной знати. С VII в. племенной князь опирался в своем господстве на бурги. В X в. достигли полного выражения вотчины, являвшиеся экономической основой власти племенного королевства. В 965 г. Ибрагим ибн Якуб называл тогдашнего властителя ободритов Накона, главный бург которого находился в Мекленбурге (к северу от Шверина), наряду с Мешко в Польше и Болеславом в Богемии63, самым могущественным властителем славянских земель. В то время властитель ободритов считался вассалом императора Оттона I.

Большая часть местных крестьян жила в деревнях, и их можно сравнить со свободными крестьянами Саксонии до каролингского завоевания. Ободритские крестьяне сопротивлялись угнетению со стороны племенного князя и племенной аристократии, которые осуществляли двойную эксплуатацию, пытаясь использовать повинности и требовать услуг как для себя, так и одновременно для немецкого короля, короля Дании и церкви. В 1018, 1066 и 1092 гг. в результате крупных крестьянских восстаний правители ободритов были изгнаны из страны, а некоторые убиты. Возвращались они часто только через несколько десятилетий с помощью саксов или датчан. Следовательно, при всех достигнутых успехах развитие государства ободритов не было стабильным. Правда, последнему сильному королю ободритов Генриху из Альтлюбека (1093 - 1127 гг.) удалось создать большое государство, простиравшееся от Нижнего Одера до Нижней Эльбы, а на юге включавшее частично области на Хафеле. Однако восстания и борьба между преемниками короля - на фоне завоевательной политики Саксонского, Немецкого и Польского феодальных государств - привели в течение нескольких лет к упадку этого королевства и разделу его между названными государствами64.

До сих пор еще невозможно выявить во всех чертах социально-экономическую структуру, лежавшую в основе развития славянских племен между Одером и Эльбой и превращения их общества в классовое. В некоторой степени однозначно можно определить лишь характер господства властителей бургов в Верхней и Нижней Лужице, начиная с IX века. В области сорбов на Эльбе и Заале также, вероятно, существовали аналогичные институты. Эта власть обладателей бургов имеет характер общественной структуры, которая уже выходит за рамки позднеродовой военной демократии и основывается на раннеклассовых отношениях эксплуатации и господства. Эксплуатация осуществлялась, очевидно, над самостоятельно хозяйствовавшими и зависимыми крестьянскими общинами, причем некоторые из них могли входить в более узкую организацию бургового владения, внутри которого господин или его уполномоченный непосредственно влияли на характер производства и повинностей отдельных хозяйств. Более отдаленные поселения облагались коллективными повинностями. Во второй половине X в. и там происходила дифференциация, по-видимому, посредством установления сошной повинности. Были хозяйства, имевшие одно рало, и хозяйства с несколькими ралами65. В области ободритов рало служило обычно мерой пахотной земли и единицей повинностей наряду с повинностями по дому или очагу. Внутри вотчин крестьяне, очевидно, вели хозяйство самостоятельно, причем использовали лошадь, что позволяло вдвое быстрее, чем с помощью вола, обрабатывать землю66. Главным средством господства и в области ободритов был бург племенного князя (короля) ободритов, а с XI в. - и бурги местной знати. Приобретение знатью собственности на землю и передача земельных участков зависимым крестьянам, без сомнения, играли известную роль и в структуре общества ободритов, хотя определить это в количественном отношении до сих пор еще невозможно.

В области лютичей крестьяне, начиная с IX в., укрепили свои позиции, утвердили свои права и установили в оборонительной борьбе против соседних феодальных государств уже отживавшие отношения военной демократии, а также особые племенные культы в форме храмового культа. Эта социальная структура сложилась на основе мобилизации широких народных масс в оборонительной борьбе и вместе с тем благоприятствовала такой мобилизации. Однако в конечном итоге эта структура, не создававшая достаточной концентрации прибавочного продукта и боеспособности княжеских бургов, привела к значительному отставанию по сравнению с соседними областями, в которых уже сложились феодальные производственные отношения и образовались феодальные государства. Поэтому во второй половине XI - первой половине XII в. союз лютичей полностью распался. Феодальные же отношения были навязаны племени извне, в первую очередь немецкой и польской феодальной знатью67.

Развитие социальной структуры у северо-западных славян происходило во внешней зоне синтеза так же, как у саксов, и, по мнению ряда исследователей, в течение некоторого времени внешне было в известной степени сходно с саксонским развитием68. Однако в отличие от саксов в традициях северо-западных славян импульсы к развитию производительных сил под влиянием соприкосновения с античной культурой были значительно менее действенны. Предшествующее население - свевы, воспринявшие это влияние, - было уже очень незначительным и не могло оказывать серьезного воздействия на формирование экономической мощи славянских племен69.

Настало время поставить в науке общую проблему дифференциации собственности на землю. Основоположники исторического материализма рассматривали феодальное общество как такой строй, в котором частная собственность и частное право в качестве основы производственных отношений достигли по сравнению с рабовладельческим обществом более высокой ступени, а на этой ступени могла позднее зарождаться и капиталистическая частная собственность70. В аллоде были предпосылки, исходя из которых народные массы могли формировать новые общественные отношения со сравнительно более высокой динамикой развития. Спорным является вопрос, в какой мере в период разложения племенного общества у славян возникали индивидуальные формы собственности, т. е. индивидуальная частная собственность, которая могла привести к индивидуализации крестьянского производства, близкой, например, к той, которая существовала в области саксов.

Некоторые исследователи, ссылаясь на историю восточных славян, решительно отвергают возможность того, что славянская община VII - XI вв. состояла из самостоятельно хозяйствующих крестьян, обладавших правами собственности или владения на землю71. Известные в настоящее время источники не позволяют ни решительно утверждать, ни категорически отвергать такие представления. Наши наблюдения над источниками свидетельствуют о том, что в течение ряда поколений в славянских деревнях в одной и той же местности существовали дворовые союзы, хозяйственные единицы, с которыми были связаны определенные права. С другой стороны, не вызывает сомнений, что владетели бургов (таких, как Торнов) обладали в сфере своего господства правом собственности на землю. Такое же положение занимали, как следует предположить, и князья ободритов72.

Внутри владений и округов должно было существовать членение собственности или владения, которое отчасти сводилось к ралу как единице меры обрабатываемой земли, что явствует из Ниенбургского фрагмента, отражающего отношения на рубеже I - II тыс., а также из померанских грамот XII века. Нет сомнений также в том, что диалектика "собственность-владение", которая в результате римско-германского синтеза привела к диалектике аллод - феод (крупная феодальная земельная собственность - крестьянское владение, барское поместье или вотчина - крестьянское хозяйство), не получила однозначного выражения. Это относится, впрочем, и к Саксонии до франкского завоевания. Аллод, в том числе саксонский, был сначала недифференцированной единицей собственности и владения. Под влиянием надстроечных структур - государства и идеологии - в средней зоне синтеза на этой основе в сравнительно короткое время происходила адаптация, которая в разных регионах северо-западных славянских областей достигала различной степени. Князья ободритов и других племен сравнительно быстро восприняли эти условия, заключили союз с немецкой феодальной знатью и участвовали в формировании феодальных отношений по франко-саксонскому образцу.

В Верхней и Нижней Лужице хозяйственная мощь и плотность населения были столь значительными, что для успешного переселения из западных областей почти не оставалось возможности. В конце XII и в XIII в. лужичане и мильчане решили проблему этнически смешанного общества и утвердились там в качестве национального меньшинства73.

С конца XI - начала XII в. у северо-западных славян образовывались зачатки торговых поселений на основе привилегий, предоставлявших относительную самостоятельность от властителей бургов и племенных князей. Причины такого замедленного развития надлежит еще подвергнуть дальнейшему анализу. Однако два общих корня этих явлений несомненны: во-первых, структура собственности и социальная структура славян па территории между Одером и Эльбой затрудняли, очевидно образование особого социального слоя, опирающегося на собственную экономическую основу. Тем самым стало невозможным и развитие ремесла или иного предпринимательства вые округов бургов. Возникавшие торговые колонии были чужими (Альтлюбек, Бранденбург). (Мы не касаемся здесь особого случая - образования приморских торговых мест, таких, как Щецин и Волин). Во-вторых, значительная часть прибавочного продукта, которая могла бы служить основой данному развитию, концентрировалась в центрах светской и духовной знати Немецкого и Польского феодальных государств. Магдебург, Мейссен, Цейц, Мерзебург, Гамбург, Бремен и др. основывали свою мощь на эксплуатации северо-западных славянских племен. Следовательно, существовал ряд влияний и условий, которые, взаимопересекаясь, от столетия к столетию попеременно создавали все новые сферы напряжения и обусловливали социальную структуру северо-западных славян.

Основная же тенденция шла, как и в других областях внешней зоны синтеза, в сторону развития феодального классового общества. Однако из-за ярко выраженных традиций родового общества эта основная тенденция проявлялась в ряде случаев либо очень медленно, либо вообще не проявлялась (вильцы, лютичи). В других случаях ход развития наталкивался на трудности вследствие двойной эксплуатации (местной знатью и феодальной знатью других государств, особенно Немецкого). Специфической формой землевладения, внутри которого происходило возникновение отношений феодальной эксплуатации, было, очевидно, господство властителей бургов.

***

Образование феодальных общественных отношений в Центральной Европе, в частности на территории между Эльбой и Одером, было, следовательно, в значительной степени связано с франкским феодальным развитием и германо-римским синтезом. Связь со славяно-античным синтезом в области Дуная была менее ярко выражена. У племен, которые традиционно были связаны с этим регионом, существенные предпосылки полного развития феодального общества были менее благоприятными, чем при франко-романском развитии. Периодизация образования феодального общества в средней зоне синтеза, в Западной и частично в Центральной Европе, разрабатывалась в многочисленных дискуссиях и легла в основу работы над первым томом "Германской истории"74; в соответствии с данной там периодизацией переход к феодализму проходил в три или четыре этапа:

первый этап, 375 - 486 гг., характеризуется уничтожением мощи античного рабовладельческого государства, возникновением племенных государств, усилением тенденций развития феодального общества при одновременном развитии промежуточных структур, основанных на аллодиальной собственности свободных крестьян;

второй этап, 486 - 614 гг., характеризуется становлением Франкского государства и началом формирования основных классов феодального общества на основе аллода и феода. Парижский эдикт 614 г. представляет собой известное завершение этого развития с точки зрения организации господствующего класса;

третий этап, 614 г. - начало VIII в., характеризуется расширением феодального землевладения, ростом подчинения свободных крестьян-аллодистов, созданием церковной иерархии и - к началу VIII в. - феодальной ленной системы;

четвертый этап, с начала VIII по начало IX в., характеризуется установлением феодальных производственных отношений, иногда в ходе вооруженной борьбы со свободными крестьянами в империи Каролингов75. На четвертом этапе началась одновременно феодализация "внешней" зоны синтеза, в которой жили северо-западные славянские племена, на чьи (по своей тенденции однородные, но в деталях отличающиеся) формы развития было указано выше.

Из сказанного вытекает, что если соглашаться с принципиальным единством развития славян и германцев в I - начале II тыс. (хотя бы в самых общих чертах), то невозможно представить себе тот архаизм общества у восточных славян, о котором пишет в своих книгах И. Я. Фроянов76.

Примечания

1. Muller-Mertens E. Die Reichsstruktur im Spiegel der Herrschaftspraxis Ottos des Grossen. Brl. 1980.

2. Poczatki panstwa polskiego. Tt. 1 - 2. Poznan. 1962.

3. См. основополагающую характеристику связи между образованием государства и этногенетическими процессами у Ф. Энгельса ("О разложении феодализма и возникновении национальных государств"). В связи с распадом единого Франкского государства в IX в. он писал: "Как только произошло разграничение на языковые группы,.. стало естественным, что эти группы послужили определенной основой образования государств, что национальности начали развиваться в нации" (Маркс К. и Энгельс Ф. Соч. Т. 21, с. 410).

4. Herrmann J. Der Lutizenaufstand 983. - Zeitschrift fur Archaologie, Brl., 1984, N 18.

5. Strzelczyk J. Der Volksaufstand in Polen in den 30er Jahren des 11. Jahrhunderts und seine Rolle wahrend der Krise des fruhpiastischen Staates. - Ibid.; Kopoлюк В. Д. Древнепольское государство. М. 1957, с. 173 - 180.

6. Deutsche Geschichte. Bd. 1. Brl. 1985, S. 441 - 449.

7. См.: Allgemeine Geschichte des Mittelalters. Brl. 1985, S. 198; Muller-Mertens E. Feudalismusdiskussionen in der DDR. In: Feudalismus. Entstehung und Wesen (Studienbibliothek DDR-Geschichtswissenschaft, Brl., 1985, N 4).

8. Herrmann J. Allod und Feudum als Grundlagen des west- und mitteleuropaischen Feudalismus und der feudalen Staatsbildung. In: Beitrage zur Entstehung des Staates, Brl. 1973; ejusd. Wege zur Geschichte. Brl. 1986, S. 134 - 162.

9. Маркс К. и Энгельс Ф. Соч. Т. 20, с. 105. По поводу аналогичных Отношений Ленин писал: "Крепостное общество всегда было более сложным, чем общество рабовладельческое" (Ленин В. И. ПСС. Т. 39, с. 76).

10. О множестве дифференцированных форм организации см.: Quellen zur Geschichte des deutschen Bauernstandes im Mittelalter. West-Brl. 1967, S. 17 - 164; Njeussychin A. I. Die Entstehung der abhangigen Bauernschaf t als Klasse der fruhfeudalen Gesellschaft in Westeuropa vom 6. bis 8. Jh. Brl. 1961; Muller-Mertens E. Karl der Grosse, Ludwig der Fromme und die Freien. BrL 1963, S. 93 ff. Многообразие сложных форм социальной зависимости показано и в локальных исследованиях (Серовайский Я. Д. Сообщество крестьян - держателей надела в Сен-Жерменском аббатстве (к вопросу о структуре крестьянской семьи ва франкской деревне IX в. В кн.: Средние века. Вып. 48).

11. Herrmann J. Allod und Feudum, S. 159.

12. Ennen E. Fruhgeschichte der europaischen Stadt. Bonn. 1953, S. 191 ff; Bader K. S. Dorfgenossenschait und Dorfgemeinde. Weimar. 1962.

13. Маркс К. и Энгельс Ф. Соч. Т. 19, с. 403.

14. Herrmann J. Research into the Early History of the Town in the Territory of German Democratic Republic. In: European Towns. Their Archaeology and Early History. Lnd. 1977, p. 250 ss.

15. Deutsche Geschichte. Bd. 2. Brl. 1983, S. 10 - 31.

16. Попытку анализа см.: Deutsche Geschichte. Bd. 1. Brl. 1985; Muller-Mertens E. Feudalxsmusdiskussionen in der DDR S. 9 - 46.

17. Herrmann J. Wege zur Geschichte, S. 224 - 277.

18. Die Slawen in Deutschland. Brl. 1985.

19. Henning J. Zum Problem der Entwicklung materieller Produktivkrafte bei den germanischen Staatsbildungen. - Klio, 1986, N 68; Herrmann J. Wege zur Geschichte, S. 310 - 336; Die Germanen. Geschichte und Kultur der germanischen Stamme in Mitteleuropa. Bd. 1 - 2. Brl. 1983; etc.

20. Herrmann J. Fruhe klassengesellschaftliche Differenzierungen in Deutschland. - Zeitschrift fur Geschichtswissenschaft, Brl., 1966, N 14.

21. Ковалевский М. М. Очерк происхождения и развития семьи и собственности. М. 1939, с. 65; Маркс К. и Энгельс Ф. Соч. Т. 21, с. 134.

22. Маркс К. Экономические рукописи. 1857 - 1861 гг. Ч. 1. М. 1980, с. 477.

23. См. Маркс К. и Энгельс Ф. Соч. Т. 45, с. 153 сл.

24. Hvass S. Hodde. Et vestjysk landbysamfund fra asldre iernalder. Kjabenhavn. 1985.

25. Толкование средневековых латинских источников см.: Schneider J. Allod. In: Mitteuateinisches Worterbuch. Bd. 1. Brl. 1967, S. 494 ff.

26. Тацит. XXV, 1.

27. Тацит. XXVI, 2; XIX, 1; и др.

28. Behm-Blancke G. Zur sozialokonomischen Deutung germanischer Siedlungen der romischen Kaiserzeit auf deutschem Boden. In: Aus Ur- und Fruhgeschichte. (Deutsche Historikergesellschaft). Brl. 1962.

29. Kruger B. Waltersdorf. Eine germanische Siedhing im Dahme-Spree-Gebiet Brl. 1987.

30. Herrmann J. Die germanischen und slawischen Siedlungen und das mittelalterliche Dorf von Tornow, Kr. Calau. Brl. 1973.

31. Donat P. Siedlungsforschung und die Herausbildung des Bodeneigentums bei den germanischen Stammen. - Zeitschrift fur Archaologie, 1985, N 19.

32. Gassii Dionis Cocceiani historiarum Romanarum quae supersunt. Brl. 1955, 71, 11, 1 - 2.

33. Grunert H. Zu den Anfangen und zur Rolle der Sklaverei und des Sklavenhandels im ur- und fruhgeschichtlichen Europa, speziell bei den germanischen Stammen. - Ethnographisch-Archaologische Zeitschrift, Brl., 1962, N 10.

34. Dusek S. Die Produktion romischer Drehscheibenkeramik in Thuringen. Technologie, okonomische und gesellschaftliche Konsequenzen. In: Romerzeitliche Drehscheibenware im Barbaricum. Weimar. 1984.

35. Bielenin K. Starozytne hutnictwo Swigtokrzyskie. Warszawa. 1963.

36. Held W. Die Vertiefung der allgemeinen Krise im Westen des romischen Reiches. Brl. 1974.

37. Dieter H., Gunther R. Romiscfee Geschichte bis 476. Brl. 1979, S. 348 L, 338 ff.

38. Маркс К. и Энгельс Ф. Соч. Т. 12, с. 723 - 724.

39. Гутнова Е. В., Удальцова З. В. К вопросу о типологии развитого феодализма в Западной Европе. В кн.: Проблемы социально-экономических формаций. Историко-типологаческие исследования. М. 1975.

40. Herrmann J. Wege zur Geschichte, S. 224 - 227, Kart.

41. Ср.: Weltgeschichte bis zur Ilerausbildung des Feudalismus. Brl. 1977, S. 543 ff.

42. Herrmann J. Wege zur Geschichte, S. 255.

43. Rode B., Weber S. Studien zur Feudallherrsehaft. In: Schriften zur Geschichte tmd Kultur der Antike. Bd. 23 (im Druck); Колесницкий Н. Ф. Этнические общности и политические образования у германцев I - V вв. В кн.: Средние века. Вып. 48.

44. Hauck A. Kirchengeschichte Deutschlands. Bd. 1. Brl. 1954, S. 429 ff.; Geschichte Thuringens. Bd. 1. Koln - Graz. 1968.

45. Die Slawen in Deutschland, S. 36 - 47.

46. Herrmann J. Der Beitrag der Archaologie zur Geschichte der Beziehungen zwiscben frankischem Reich und nordwestslawischen Stammen. - Prace i materialy Museum Archeologicznego i Etnograficznego w Lodzi, seria archeologiczna, 1978, N 25; Walther H. Namenkundliche Beitrage zur Siedhmgsgeschichte des Saale- und Mittelelbgebietes bis zum Ende des 9. Jh. Brl. 1971.

47. Struve K. W. Archaologische Ergebnisse der Burgenorganisation bei den Sachsen und Slawen in Holstein. - Blatter fur deutsche Landesgeschichte, 1970, N 106; ejusd. Die Burgen in Schleswig-Holstein. Bd. 1. Neumunster. 1981.

48. О проблемах саксонских социальных слоев см: Njeussychin A. I. Op. cit, S. 260 - 265; Lintzel M. Der sachsische Stammesstaat und seine Eroberung durch die Franken. Brl. 1933.

49. Wikinger und Slawen. Zur Frtihgeschielite der Ostseevolker. Brl. 1982.

50. Подробнее о восстании Стеллинга см.: Epperlein S. Herrschaft und Volk im karolingischen Imperium. Brl. 1969, S. .50 - 68; Bartmus H.-J. Einige Bemerkungen zum Stellingaaufstand und zum Stand der s'ozialokonomischen Entwicklung in Sachsen im 9. Jh. - Zeitschrift fur Geschichtswissenschaft, 1976, N 24.

51. Неусыхин А. И. Дофеодальный период как переходная стадия развития от родоплеменното строя к феодальному. В кн.: Средние века. Вып. 31.

52. Неусыхин А. И. Крестьянские движения в Саксонии в IX - XI вв. В кн.: Ежегодник германской истории. М. 1974

53. Muller-Mertens E. Das Zeitalter der Ottonen. Brl. 1955; ejusd. Die Genesis der Feudalgesellschaft im Lichte schriftlicher Quellen. - Zeitschrift fur Geschichtswissenschaft, 1964, N 12; ejusd. Einleitung. In: Feudalismus, Entstehung und Wesen.

54. Weltgescluchte bis zur Herausbildung des Feudalismus, S. 543 - 558.

55. Herrmann J. Frulie klassengesellschaftliche Differenzierungen, S. 128. Иное понимание см.: Muller-Mertens E. Einleitung, S. 22, 35 - 40.

56. Bartmus H.-J. Op. cit., Anm. 51; Herrmann J, Wege zur Geschichte, S. 171 - 177.

57. Korsunskij A. R. Ober einige charakteristische Ztige des sozialen Kampfes der Volksmassen in der Periode des Uberganges von der Urgesellschaft zur Feudalgesellschaft in Europa. Zur Entstehung des Klassenkampfes der Bauernschaft. In: Die Rolle der Volksmassen in den vorkapitalistischen Gesellschtaftsformationen. Brl 1975.

58. Подробнее см.: Welt der Slawen, Geschichte, Gesellschaft, Kultur. Leipzig. 1986.

59. Подробнее см.: Herrmann J. Germanen und Slawen in Mitteleuropa. - Sitzungsberichte der Akademie der Wissenshaften der DDR, Brl., 1984, N3; ejusd. Wege zur Geschichte, S. 310 - 336.

60. Седов В. В. Сельские поселения центральных районов Смоленской земли (VIII - XV вв.). М. 1960, с. 60 сл. Б. А. Рыбаков датирует образование господских бургов X - XIII вв. (Археология СССР с древнейших времен до средневековья. М. 1985, с. 95).

61. Herrmann J. Tornow und Vorberg. Brl. 1966; ejusd. Die germanischen und slawischen Siedlungen; ejusd. Wege zur Geschichte, S. 386 - 415.

62. Die Slawen in Deutschland, S. 257 - 277, 356 - 367.

63. Jacob G. Arabische Berichte von Gesandten an germanische Furstenhofe axis dem 9: und 10. Jahrhundert. Brl. 1927, S. 11 - 13.

64. Подробнее см.: Die Slawen in Deutschland, Аnm. 19.

65. Brankack J. Studien zur Wirtschaft und Sozialstruktur der Westslawen zwischen Elbe-Saale und Oder aus der Zeit yom 9. bis zum 12, Jahrhundert. Bautzen. 1964, S. 228 - 230; Herrmann J. Siedlung, Wirtschaft und gesellschaftliche Verhaltnisse der slawischen Stamme zwischen Oder/NeiBe und Elbe. Brl. 1968, S. 180 - 183.

66. Helmold. Chronica Slavorum, I, 12; об ободритах см.: Fritze W. H. Probleme der obodritischen Stammes- und Reichsverfassung und ihrer Entwicldung von Stammesstaat zum Herrschaftsstaat. In: Siedlung und Verfassung der Slawen zwischen Elbe, Saale und Oder. Giefien. 1960, S. 193 - 201, 212 ff.; Benthie n B. Die historisehen Flurformen des sudwestlichen Mecklenburgs. Schwerin. 1960.

67. Соответствующие статьи об этом см.: Zeitschrift fur Archaologie, 1984, N 18, Hf. 1 - 2.

68. Epperlein S. Volksbewegungen im fruhmittelalterlichen Europa in einer Skizze. In: Die Rolle der Volksmassen in der Geschichte der vorkapitalistischen Gesellschaftsformationen, S. 214 - 216,

69. Herrmann J. Herausbildung und Dynamlk der germanisch-slawischen Siedlungsgrenze in Mitteleuropa. In: Die Bayern und ihre Nachbarn. Vol. 1. Wien. 1985.

70. Маркс К. и Энгельс Ф. Соч. Т. 3, с. 63. О связи соответствующих представлений с проблемой формаций см.: Herrmann J. Allod und Feudum, S. 135 ff.

71. Donat P. Zur Frage des Bodeneigentums bei den Westslawen. In: Jahrbuch fur Geschichte des Feudalismus. Bd. 4. Brl. 1980.

72. Fritze W. H. Op. cit, Anm. 67.

73. Brankack J., Metsk F. Geschichte der Sorben. Bd. 1. Bautzen. 1977; Die Slawen in Deutschland, S. 443 ff.

74. Deutsche Geschichte. Bd. 1. Brl. 1985. Иного мнения придерживается Э. Мюллер-Мертенс. Он, равно как Е. М. Штаершщ и ряд других советских историков, высказывает мнение, что римское рабовладельческое общество уже в III в. превращалось в феодальное. М. Я. Сюзюмов назвал ошибочным представление о германо-романском или славяно-византийском синтезе (Средние века. Вып. 31, с. 20 ел.). Напротив, А. Р. Корсунский полагал невозможным считать позднеантичное общество феодальным (Корсунский А. Р. Проблемы революционного перехода от рабовладельческого строя к феодальному в Западной Европе. - Вопросы истории, 1964, N 5). Так же полагают Дитер и Гюнтер (Dieter H., Gunther R. Romische Geschichte, Anm. 38).

75. Deutsche Geschichte. Bd. 1, S. 199; Muller-Mertens E. Einleitung, S. 36 if., Anin. 54.

76. Фроянов И. Я. Киевская Русь. Очерки социально-экономической истории. Л. 1974; его же. Киевская Русь. Очерки социально-политической истории. Л. 1980.




Отзыв пользователя

Нет отзывов для отображения.


  • Категории

  • Темы на форуме

  • Сообщения на форуме

    • Рорик Ютландский и летописный Рюрик
      К сожалению, ключевой документ древнерусской истории отсутствует. Я имею в виду объявление народу и сенату о предстоящей свадьбе Владимира Киевского и Анны Византийской. Обошел ли брат невесты заветы не родниться через брак с северными нечестивцами или удалось найти руса из рода франков..
    • Тексты по военной истории Китая.
      Я его не веду. Устал. Смысла не вижу. А на тему статистики у кочевых народов - есть чудесное поверье у западных монголов (ойратов) - ничего не считать. Если посчитаешь - все посчитанное от тебя уйдет. Посчитаешь деньги - останешься без денег. Посчитаешь скот - передохнет или угонят и не вернешь. Посчитаешь воинов - они погибнут. Посчитаешь людей - попадут в плен или умрут от болезней и голода... Неплохая основа для четкой статистики.
    • Индийские диковины.
      Robert Orme. Historical Fragments of the Mogul Empire, of the Morattoes and of the English Concerns in Indostan. 1805 Страница 417. Страница 464.  
    • Тексты по военной истории Китая.
      Помню, Вы про это часто на xlegio писали. И в книге Владимирцова написано, что "арифметической точности" от этого разделения на "тумены"=>...=>"десятки" ждать не стоит.   Вопрос, возможно, глупый, но - у Вас где-нибудь (на сайте, к примеру) висит полный список работ? Там где видел - они все неполные. 
    • Английские гильдии в XVII-XIX вв.
      В трех словах - ливрейный член гильдии был полноправным членом, участвующим в выборах лондонского мэра. В этом главное отличие ливрейного от фримэна. Т.е. он мог влиять на внутреннюю ситуацию в Лондоне путем голосования за выгодного гильдии кандидата. Фримэн потому был фримэном, потому что после положенного ученичества (обычно 7 лет) он "выходил на свободу", т.к. годы ученичества подразумевали, что в обмен на полученные знания и навыки он выполняет все, что поручает хозяин, равно как раб. Фридом - это привилегии для фримэна, которые ныне чисто декоративные, но ранее получивший фридом от Лондона был в выигрышном положении - иногда что-то не платил, иногда - имел право делать то, что не имевшему фридом не разрешалось и т.д. Это архаичный институт и его углубленное изучение может занять уйму времени.
  • Файлы

  • Похожие публикации

    • Эрзац-наука
      Автор: Saygo
      Комисcия РАН ведет борьбу с лженаукой, и это правильное и нужное дело. Однако лженаука (в лице того же А. Т. Фоменко), возможно, не так и страшна в сравнении с эрзац-наукой, потому что нужно быть совершенно необразованным человеком, чтобы поверить в откровенные бредни, а вот абсурд и нелепость гипотез и теорий фолк-историков, вроде того же А. А. Тюняева или В. А. Чудинова, очевидны подчас лишь специалистам в той или иной области, но не журналистам и массовому читателю.
      Еще опаснее в смысле воздействия на общество та эрзац-наука, что старательно камуфлируется под нормальные научные работы. Отличие может быть лишь в том, что работы эти выполнены на чрезвычайно низком научном уровне. Проблема здесь не в форме, а в содержании. Если работы фолк-историков вроде Чудинова даже по форме не соответствуют научным требованиям, то в области эрзац-науки защищаются реальные диссертации, причем соискатели претендуют не только на степень кандидата, но и на степень доктора исторических наук. Возможно, скоро мы увидим и новых эрзац-академиков, если дело так пойдет и дальше.
      Согласитесь, когда речь идет об ученых-историках со степенями кандидата и доктора исторических наук, занимающих должности в научных учреждениях, входящих (и такое случается) в состав редакций научных журналов, то не всякий уже осмелится говорить о чистой лженауке…
      Здесь речь пойдет о современной медиевистике, но уверен, что похожая ситуация может быть и в других областях науки. Целевая аудитория современной эрзац-науки — люди образованные, но работающие в других областях, не разбирающиеся в проблеме, а также довольно подкованные и знающие историографию любители. Эти историки-дилетанты знакомы с литературой по обсуждаемому вопросу, готовы вступать в споры на интернет-форумах и с жаром отстаивать ту позицию, что запала им в душу. Однако сложные исторические вопросы они склонны решать на уровне бытовой логики, пользуясь «здравым рассудком», заменяя им научный метод. Вот на них-то и оказывает свое разрушительное действие эрзац-наука.
      Внешне работы эрзац-историков полностью соответствуют требованиям, предъявляемым к научной работе. Тут и ссылки на работы других ученых, и приложен список литературы по вопросу, и изложение и стиль работы полностью имитируют серьезную научную работу, выдержаны требования научного издания к оформлению публикуемых статей.
      Грань, отделяющая эти работы от работ профессиональных историков, размыта и видна далеко не всякому. На данный момент к области эрзац-науки относят работы историков-антинорманистов (А. Г. Кузьмина, В. В. Фомина, В. И. Меркулова, С. В. Цветкова, А. Л. Никитина, А. Пауля, Л. П. Грот и др.), реанимирующих гипотезы, отвергнутые еще в XIX веке.
      Нельзя сказать, чтобы профессиональные историки и археологи не чувствовали надвигающуюся опасность. В разное время за весьма длительный период были опубликованы отдельные статьи, направленные против эрзац-историков: Новосельцев А. П. «Мир истории» или миф истории? (1993); Коновалова И. Г. Второе пришествие варягов (2003); Михеев С. М. Рецензия на Сборник Русского исторического общества, № 8 (156). Антинорманизм (2004); Котляр Н. Ф. В тоске по утраченному времени (2007); Мурашева В. В. «Путь из ободрит в греки…» (археологический комментарий по «варяжскому вопросу») (2009); Мельникова А. Е. Ренессанс средневековья? Размышления о мифотворчестве в современной исторической науке (2009); Комар А. В. «Тайны Русского каганата» и другие проблемы научной графомании (заметки по поводу работ Е. С. Галкиной) (2010); Мусин А. Е. «Столетняя война» российской археологии (2017). Но это, как правило, были работы, посвященные конкретной проблеме и гипотезе, выдвинутой конкретным эрзац-историком, а не обобщающие обзоры. Эти статьи, действительно, в основном содержат эмоциональное возмущение низким научным уровнем работ оппонентов, а также перечисление нарушений основных принципов научной работы в статьях и книгах эрзац-ученых.
      И вот пример реакции на эти критические статьи от историка-антинорманиста: «Когда с капитальными пятисотстраничными работами С. А. Гедеонова, А. Г. Кузьмина и самого В. В. Фомина, чрезвычайно насыщенными фактами, аргументами, вопросами, и действительно привлекающими огромное количество источников, зачастую ускользающих от внимания норманнистов, „расправляются“ одной-двумя фразами, оставляя поставленные ими вопросы совершенно без ответа, подобная „критика“ нисколько не убеждает» (Романчук, 2013).
      Кстати, сам А. А. Романчук — историк, интересующийся в основном спорными гипотезами, лежащими в стороне от мейнстрима исторической науки. В его пользу говорит лишь то, что он отказался от хамского языка антинорманистов, свойственного В. В. Фомину, и критикует работы, выполненные на очень низком научном уровне (например, работы Л. П. Грот) (Романчук, 2015). Правда, критикуя статьи Л. П. Грот за их «нулевой научный уровень», А. А. Романчук высоко оценивает работы В. И. Меркулова, на деле полные передергиваний, ссылок на отсутствующие документы и т. д.
      Романчук, говоря о работах Л. П. Грот, использует мягкий термин «неакадемичность». А. Е. Мусин для подобных работ использует термин «провинциализм». Оба термина являются в какой-то мере синонимами используемого мной, на мой взгляд, более емкого термина — «эрзац-наука». Отсюда становится ясно, насколько важно текущее накопление «исследований» эрзац-ученых, изобилующих ссылками друг на друга, которое позволяет им ставить вопрос об изменении отношения к этим работам.
      Идет медленное, но уверенное накопление научных работ низкого уровня, публикуемых, как правило, либо в краевых научных журналах, где требования ниже, либо в непрофильных научных изданиях или изданиях, в редакциях которых присутствуют эрзац-ученые. Идет накопление числа диссертаций, подготовленных на эрзац-научном уровне. И такой проект Диссернета, как выявление плагиата, здесь мало чем может помочь, потому что в работах эрзац-историков, как правило, нет плагиата и нет заведомо лженаучных теорий и гипотез. И со временем, боюсь, эта историческая эрзац-наука достигнет критического уровня, вытесняя из общественного поля зрения нормальную науку, изолируя и делая ее изгоем в обществе.
      В Интернете этот процесс уже достиг своего пика. На написание настоящей статьи меня подвиг внушительный перечень научных работ всё той же Лидии Павловны Грот, «шведского ученого», канд. ист. наук, на который я случайно наткнулся в Интернете. Той самой Л. П. Грот, историка-антинорманиста, работы которой, даже по оценке сочувствующего ей антинорманиста А. А. Романчука, находятся на «нулевом научном уровне».
      Чем прославилась Л. П. Грот? Попытками доказать, что Хельги — имя, появившееся в Скандинавии в поздний период, только после христианизации. Нужно это для того, чтобы «доказать», что один из первых русских князей, Олег Вещий, не скандинав. При этом она основывается только на одном из значений имени — «священный». Игнорируя ранние упоминания этого имени, например в эпосе «Беовульф», и указание в словаре скандинавских имен Л. Петерсон на древнее языческое значение этого имени «посвященный богам» (Губарев, 2015).
      Именно Л. П. Грот на печально известном сайте «Переформат» утверждает, что «Как известно, войне традиционной сопутствует война информационная, в русле которой используются особые информационные технологии для обработки общественного мнения, как в собственной стране, так и за ее пределами… Русская история должна быть освобождена от политического мифа норманизма. Если в России и нужно создавать политические мифы, то они должны питать национальные интересы страны, а не быть им чуждыми. Но для меня, как историка, важнее показать, что норманизм имеет ненаучную гносеологию, и именно поэтому ему не место в исторической науке» (Грот, 2013).
      Некоторые наивные люди думают, что антинорманисты занимаются наукой; а они, оказывается, по их собственному признанию, воспринимают объективную историческую науку как борьбу со своими воззрениями и сами ведут информационную войну. Непонятно только, какое всё это имеет отношение к исторической науке. И вот в результате — внушительный перечень научных публикаций данного бойца информационной войны, перечень, который, несомненно, будет расти и далее. Приведу его здесь.
      Грот Л. П. 2006/2007. Имена древнерусских князей: к проблеме сакрального и династийного принципов именословов // Древняя столица: история и современность. Владимирские чтения. 1-е и 2-е изд. Владимир. Грот Л. П. 2007а. Как Рюрик стал великим русским князем? Теоретические аспекты генезиса древнерусского института княжеской власти // История и историки. М., 2006. Грот Л. П. 2007б. Начальный период российской истории и западноевропейские утопии // Прошлое Новгорода и Новгородской земли: материалы науч. конф. 2006–2007 годов. Великий Новгород. Грот Л. П. 2008а. Варяжский вопрос и рудбекианизм в современном норманизме // Историческая наука и российское образование (актуальные проблемы). Ч. 1. Москва. Грот Л. П. 2008б. Гносеологические корни норманизма // Вопросы истории. № Грот Л. П. 2009а. Алгебра родства и практика призвания правителя «со стороны» // Алгебра родства. Вып. 12. Грот Л. П. 2009б. Генезис древнерусского института княжеской власти, западноевропейские утопии эпохи Просвещения и их предтечи // Сложение русской государственности в контексте раннесредневековой истории Старого Света / Тр. Гос. Эрмитажа. Т. XLIX. СПб. Грот Л. П. 2009в. Рюрик и традиции наследования власти в догосударственных обществах // Российская государственность в лицах и судьбах ее созидателей: IX–XXI вв.: материалы Междунар. науч. конф., 31 октября — 1 ноября 2008 года. Липецк. Грот Л. П. 2010а. Утопические истоки норманизма: мифы о гипербореях и рудбекианизм // ИНРИ. Вып. 1. Естественно, после этого внушительного перечня у любого фрика, дилетанта и фолк-историка в обсуждениях на исторических сайтах появляется возможность сказать: «Как вы можете игнорировать труды историка, в ряде научных работ доказавшего гипотезу, что варяги — это балтийские славяне?»
      К сожалению, именно так сейчас формируется в обществе отношение к профессиональной науке. Можно было бы привести столь же внушительный перечень защищенных диссертаций как для получения степени кандидата, так и для получения степени доктора исторических наук. И не случаен возмущенный выпад А. А. Романчука по поводу игнорирования «пятисотстраничных трудов» тех же эрзац-историков, которые пишутся на основе таких «научных работ нулевого уровня».
      Вот что говорит по этому поводу А. Е. Мусин. По его мнению, это явление «обусловлено личными амбициями, связанными с расчетом сделать себе карьеру в академической или университетской среде за счет критики классического исторического нарратива. Очевидна связь подобных взглядов с отсутствием у конкретного исследователя склонностей и способностей к серьезной источниковедческой работе, что не позволяет ему сформировать эффективные навыки критического анализа. Всё это заставляет охарактеризовать спорадическую актуализацию таких представлений как острую провинциализацию российской науки, где под провинциализмом понимается, прежде всего, ограниченность круга чтения и набора инструментов критического мышления, а также безоговорочная самодостаточность выводов, не требующая независимой проверки» (Мусин, 2017).
      Единственный выход видится в повышении уровня требований к диссертантам и к публикации научных работ в краевых учреждениях и критическом рецензировании работ эрзац-историков, выявляющем их реальную научную ценность, точнее, отсутствие таковой. Возможно, здесь помогут такие меры, как особый проект Диссернета, направленный на выявление российских научных журналов, «имеющих признаки некорректной редакционной политики». А также изменения в процедуре и практике присуждения научных степеней. Возможно, профессиональным историкам стоило бы, пока не поздно, обратить внимание на сложившуюся ситуацию.
      Сложность ситуации заключается в том, что тратить время и силы на опровержение всех этих «гипотез» эрзац-ученых почти никто из историков-профессионалов не будет. А это дает возможность сказать, что с таким количеством научных работ, посвященных маргинальным гипотезам, нельзя «расправиться одной-двумя фразами»! И в глазах общества, не разбирающегося в тонкостях научной дискуссии, этот аргумент и далее будет иметь неопровержимую силу. Так профессиональная историческая наука становится изгоем в обществе, питающемся работами эрзац-ученых, ссылающихся друг на друга и развивающих идеи фолк-историков, откровенных фриков и лжеученых.
      Олег Губарев, "Троицкий вариант - наука".
    • Сахаров А. Н. Кий: легенда и реальность
      Автор: Saygo
      Сахаров А. Н. Кий: легенда и реальность // Вопросы истории. - 1975. - № 10. - С. 133-141.
      Среди легендарных и потому, наверное, особенно привлекательных и спорных текстов, включенных в состав «Повести временных лет», заметное место принадлежит легенде о Кие, двух его братьях Щеке и Хориве и сестре их Лыбеди. Рассказав о расселении братьев и сестры на киевских горах и об основании ими города Киева, летописец продолжает: «Ини же, не сведуще, рекоша, яко Кий есть перевозникъ был, у Киева бо бяше перевозъ тогда с оноя стороны Днепра, тем глаголаху: на перевоз на Киевъ. Аще бо бы перевозникъ Кий, то не бы ходил Царюгороду; но се Кий княжаше в роде своем, приходившю ему ко царю, яко же сказают, яко велику честь приялъ от царя, при котором приходив цари. Идущю же ему вспять, приде к Дунаеви, к възлюби место, и сруби градокъ мал, и хотяше сести с родомъ своимъ, и не дата ему ту близь живущии; еже и доныне наречють дунайци городище Кпевець. Киеве же пришедшю въ свой градъ Киев, ту живот свой сконча; и брат Щёкъ и Хор ив и сестра их Лыбедь ту скончашася»1. Этот текст в той или иной форме вошел во многие отечественные дореволюционные и советские издания, представлен в зарубежных исследовательских работах и в антологиях. Одни историки отрицали реальность фактов о Кие и в связи с этим не считали возможным появление в Полянской земле русского княжества в «дорюриковский период» Древней Руси. Такой подход к вопросу прослеживается в ряде работ отечественных и зарубежных норманистов. Другие исследователи полагали, что запись о Кие заключает в себе определенные исторические реалии; в связи с этим делались выводы о зарождении государственности в Поднепровье задолго до «призвания варягов». В числе аргументов как pro, так и contra в основном использовались данные социально-экономического и политического характера.
      Однако есть еще один аспект подхода к проблеме: анализ ее с точки зрения зарождения древнерусской дипломатии, поскольку запись о Кие связана с внешнеполитическими контактами древних полян, в первую очередь с Византийской империей. Такой подход позволяет раскрыть мало изученный до сих пор аспект становления древнерусской государственности переходного периода от первобытнообщинного строя к раннему феодализму, периода «военной демократии».
      В Восточной Европе то было время возникновения классового общества, широкого использования войн как системы решения межплеменных вопросов, складывания дружинных организаций, появления «военно-демократических» предводителей2. Именно тогда было положено начало той дипломатической практике древних славян, которая является неотъемлемой частью любого складывающегося феодального государственного организма. Вот с этой-то стороны и представляется целесообразным вернуться к вопросу об исторических реалиях летописной легенды о Кие.
      Ко времени, когда на берегах Волхова и Днепра появились первые стабильные восточнославянские государственные объединения, мировая дипломатическая практика проделала долгий и сложный путь. Государства Древнего Востока, Рим, греческие государства-полисы и их многочисленные колонии, Скифская держава, позднее Византийская империя и раннефеодальные государства Западной Европы, Арабский халифат, государства Средней Азии и Закавказья, Хазарский каганат, государственные образования, возникавшие в степях Причерноморья и Северного Кавказа,— весь этот разноязыкий, этнически пестрый, разнообразный в социально-экономическом, политическом и культурном отношениях мир за долгие столетия уже выработал определенные дипломатические приемы, средства, формы, заимствуя их друг у друга, примеряя опыт веков к нуждам собственной рабовладельческой и феодальной государственности. И весь этот постоянно бурлящий, волнующийся, меняющийся, воюющий и мирящийся мир плотным полукольцом охватывал Восточно-Европейскую равнину, где вдоль полноводных рек, на необозримых солнечных черноземах, на перекрестках древнейших торговых путей и в сумрачных северных лесах протекали активные общественные процессы, шло становление нового славянского государственного образования — Древней Руси. И точно так же, как долины рек, привольные степи, многочисленные городки были открыты товарам, хозяйственной сноровке, военному опыту других стран и народов, восточнославянское общество должно было неизбежно знакомиться с политическими традициями этого окружающего мира, примерять собственный опыт к уже сложившейся международной дипломатической практике, впитывать в себя все то, что могло усилить основы раннефеодальной славянской государственности, укрепить позиции княжеской власти внутри страны и содействовать ее международному престижу.
      Нам представляется в связи с этим весьма правильным высказанное акад. Н. И. Конрадом положение о том, что возникшая с принятием христианства культурная связь Руси со всей христианской Европой позволила Киевскому государству «миновать «нормальные» стадии в развитии культуры, перешагнуть через них и в «ускоренном» порядке подняться, минуя ступень Античности, к культуре Средневековья... Русь сразу же включилась в орбиту культурной общности средневековой Европы»3. Думается, что подобный методологический подход мог бы быть полезен не только для определения результатов культурной связи Руси и Западной Европы в X в., но и для изучения более раннего времени, причем в разных сферах общественной жизни.
      Первые известия о дипломатической практике древних славян относятся к V—VI вв. и сообщаются византийскими авторами. Эта практика совершенствовалась в ходе длительного противоборства племенных союзов склавинов и антов с Византийской империей, с другими государствами балканского и причерноморского мира. Именно в то время зарождаются те линии контактов славян и Византии, которые найдут затем яркое отражение в русско-византийских войнах И—X вв., в дипломатических соглашениях разной значимости и направленности. Греческие авторы сообщали о постоянных набегах склавинов и антов на византийские владения в V—VI вв., о мощном давлении славянского мира на Балканы с начала VI в.: тысячу фунтов золота выплатила Византия гетам в 517 г., откупившись от их опустошительного набега4. О рейдах антов на Фракию писал византийский историк Прокопий Кесарийский, он же свидетельствовал о регулярных ударах, наносимых склавинами и антами через Дунай, и о бедственном положении балканских владений империи с 527 г., когда славяне напали на Еонстантинополь при Юстиниане I. По данным Прокопия, тогда происходили «почти ежегодно» набеги склавинов и антов на византийские области5. Во время славяно-византийской войны 550—551 гг. славяне вновь подступили к Константинополю. В конце VI в. они делали пять попыток овладеть византийской столицей6.
      К VI в. относится и особая практика отношений Византии и славянских племенных образований: императоры стремились поставить себе на службу военную мощь славянских племенных союзов, при помощи славянских наемных отрядов и славянских пограничных поселений отгородиться от натиска авар и болгар. Наем в императорскую армию славянских отрядов стал с VI в. обычным делом7. Юстиниан II развернул в конце VII в. целую систему пограничных опорных поселений, куда селил славян-колонистов8. Однако эта система не оправдала себя и не остановила натиска окружавших Византию «варварских» народов на границы империи.
      К VI—VII вв. относятся и первые международные комбинации с активным участием славянских племенных союзов. Тот же Прокопий сообщал о заключении «договора» антов и склавинов против империи. Византийский историк Менандр Протиктор писал о попытке антов во время противоборства с аварами в VI в. приостановить на время при помощи посольских переговоров военные действия для выкупа пленных. Антский деятель Мезамир в 560 г. вел с аварами переговоры по этому вопросу. Они окончились неудачей, а первый известный нам древнеславянский посол был убит. Псевдо-Маврикий упоминал о договорах, заключенных антами и склавинами с их соседями, как о само собой разумеющемся деле. «В общем,— писал он о дипломатической практике древних славян,— они коварны и не держат своего слова относительно договоров; их легче подчинить страхом, чем подарками»9. В этом контексте не может не обратить на себя внимание упоминание о подарках, которыми византийцы стремились откупиться от своих грозных и беспокойных соседей, что указывает на применение к антам обычных для того времени приемов византийской дипломатии. Подкуп и задаривание вождей «варварских» племенных союзов или государств были обыденным делом. Автор первой половины VII в. Феофилакт Симокатта сообщал, что анты в VI в. стали «союзниками римлян» в борьбе против авар10, а по данным Иоанна Эфесского (автора конца VI в.), нашедшим отзвук в одной из византийских хроник XII в., как раз нападение авар в союзе со склавинами и лангобардами на Византию вызвало к действию этот союз антов с империей: «Тогда ромеи побудили народ антов напасть на страну славян (склавинов. — А. С.)...»11.
      И еще одна характерная черта отношений славян VI в. с империей прослеживается в тот период: уплата антам крупных сумм денег и предоставление им права расселяться в пределах Византийской империи в обмен на обязательство соблюдать мир и противодействовать «набегам кочевников. Так, в середине VI в. Юстиниан I, воспользовавшись распрями антов и склавин, отправил к первым посольство, подтвердившее согласие Византии отдать им одну из крепостей на левом берегу Нижнего Дуная и выплатить деньги за обещание соблюдать мир12. М. Ю. Брайчевский считает, что эти уступки антам Византия сделала после поражения в 534 г. ее полководца Хильбудия в сражениях со славянами. Деньги, которые империя обязалась уплачивать антам, автор трактует не как единовременный откуп за сохранение мира, а как постоянную дань13. Тот же автор предполагает наличие в этом случае антско-византийского договора. В союзе с Византией славяне не раз выступали против персов и остготов, а в союзе со своими противниками тоже ее раз наносили удары по византийским владениям14.
      Таким образом, даже эти ограниченные сведения о первых дипломатических контактах древних славян с Византией, аварами, лангобардами, между самими древнеславянскими племенами свидетельствуют о том, что склавины и анты находились в русле тогдашних восточноевропейских политических взаимоотношений. Вооруженные силы их межплеменных союзов прекрасно знали дорогу на Константинополь. Захват территории и богатой добычи, увод в плен мирных жителей, стремление вырвать у Византии подарки и золото в обмен на мир, участие в системе военных союзов, служба антских отрядов в византийской армии, их участие в охране имперских границ, ведение мирных посольских переговоров с соседями, в частности относительно одного из древнейших сюжетов дипломатических отношений — выкупа пленных,— все это было нормой для тогдашнего древнеславянского общества. Политические взаимоотношения антских племен с соседями не представляли собой чего-то из ряда вон выходящего. То были обычные отношения тогдашнего «варварского» мира с Византией и обычные же отношения внутри самого «варварского» мира. А приемы и методы этих отношений возникли, конечно, не в VI в., но дошли к древним славянам из глубокой древности, от греко-римского и ближневосточного мира, от племенных традиций Восточной Европы. Акад. Б. Д. Греков писал: «Анты, подобно тому как и южные, и западные славяне, уже в VI—VII веках создали свою политическую организацию, вполне своевременную при тех условиях»15. Думается, что эта характеристика целиком приложима к одному из рычагов политической организации — «дипломатической службе». Эти слова взяты в кавычки потому, что ни о какой систематической службе, конечно, тогда не могло идти и речи. Но налицо были навыки, традиции, образцы межгосударственных и межплеменных общений, дошедшие к антам от предшествующих государств, от Византийской империи, те образцы, которые оказались столь кстати развивавшейся славянской государственности.
      Сквозь призму антских политических традиций представляется возможным рассмотреть и вопрос о первом контакте между Русью и Византией, сведения о котором записаны в русской летописи в виде легенды о Кие. Не будем вдаваться в подробности вопроса, существовал ли Кий в действительности. В данном случае важнее другое: в какие исторические обстоятельства летописец поставил Кия и почему. «Повесть временных лет» по Лаврентьевскому списку гласит: «Аще бо бы перевозникъ Кий, то не бы ходилъ Царюгороду». Таким образом, если вопрос о социальной принадлежности Кия является для летописца дискуссионным (либо «перевозник», либо князь), то его появление в Царьграде подразумевается как факт точный и хорошо известный. Автор «Повести временных лет» здесь ничего не доказывает, никого не убеждает, он просто сообщает об общеизвестном событии. Во всяком случае, так это выглядит по стилю изложения. И, право, было бы слишком вычурным подозревать здесь летописца в некоем искусном сокрытии истины, преднамеренном тонком камуфляже и тому подобных грехах. Нет, здесь слово вырывается искренне и непроизвольно: если был бы простым перевозчиком, то не ходил бы к Царьграду. А далее начинаются неясности: зачем ходил, когда, каков был результат появления Кия (или его реального прототипа, если события близки к реальным) в Византии?
      Первым решился безоговорочно ответить на этот вопрос В. Н. Татищев. Он так трактовал эту часть летописи: «...не ходил бы к Царюгороду с сильным войском»16. В. Н. Татищев на основании сведений Никоновской летописи (где после известия о приходе Кия к Царьграду добавлено: «с силою ратью»17) решил, что Кий предпринял военный поход на Царьград, как делали это позднее и болгары, и руссы, и угры. И в дальнейшем легенда о Кие неоднократно привлекала внимание историков. А. Л. Шлецер с раздражением писал про летописную запись о Кие и его братьях: «Все тут выдумано по пристрастию к словопроизводству»; Нестор, по мнению А. Л. Шлецера, в этом эпизоде просто «преодолелся народною гордостью»18. М. В. Ломоносов вслед за В. Н. Татищевым смотрел в «Древней Российской истории» на летописную версию более реально: «Кий, может быть, усилился, ходивши по примеру других северных народов военачальником на Грецию, как объявляет Нестор, защищая его, что он не был перевозчик, как некоторые тогда говорили»19, М. М. Щербатов считал, что экспедиция Кия (которую он относит, согласно хронике М. Стрыйковского, к V в.) не могла носить военного характера, а являлась мирным путешествием, так как византийские и римские источники того времени не отмечали никаких войн Византии со славянами, болгарами или сарматами. М. М. Щербатов утверждал, что Кий не мог быть князем, так как летописи не сообщают времени его княжения, а потому он не мог быть с почетом принят в Константинополе20.
      Склонен был считать Кия историческим лицом, сарматом по происхождению, И. Н. Болтин21. Вообще же многие историки XIX—XX вв., не вдаваясь в анализ этого летописного отрывка, перелагали его в общих курсах как историческую легенду, хотя по-прежнему звучали голоса в пользу историчности фигуры Кия. С. М. Соловьев едва ли не одним из первых попытался поставить легенду на реальную почву фактов. «Господство родовых понятий,— писал он,— заставляло летописца предполагать в Кие князя, старейшину рода,., хотя дальний поход в Грецию и желание поселиться на Дунае, в стране более привольной, обличают скорее беспокойного вождя дружины, чем мирного владыку рода»22. А. В. Лонгинов выдвинул версию о том, что русское посольство к византийскому императору Феофилу, отмеченное в Вертинской хронике под 839 г., имеет аналогию с рассказом о военном походе Кия на Царьград23, о возвращении его оттуда через дунайские земли, где Кий заложил г. Киевец, и о его последующих мирных сношениях с Византией. Именно в 854 г. в составе греческих войск, по мнению А. В. Лонгинова, впервые появился русский отряд. Д. Я. Самоквасов справедливо отмечал, что самый факт включения этой легенды в летопись свидетельствовал о зарождении сношений Руси и Византии в глубокой древности24.
      В советской историографии этот факт также не получил однозначной оценки. Последние переводчики и комментаторы «Повести временных лет» акад. Д. С. Лихачев и Б. А. Романов, хотя и перевели текст: «То не ходил бы к Царьграду», однако не объяснили смысл появления Кия в Византии; Д. С. Лихачев отмечает эту часть летописи в комментариях вопросом: «Что имеет в виду летописец под термином «ходил» —- поход ли на Царьград или мирное путешествие, вроде поездки Ольги?»25. Сквозь призму возникновения славянской государственности рассматривал легенду о Кие Б. Д. Греков: «Несмотря на очевидную легендарность Кия, мы все-таки и сейчас не сможем обойти его молчанием, если хотим правильно поставить перед собой задачу изучения политической истории Киева с древнейших времен»26. В «Очерках истории СССР» он подходил к этой легенде в плане изучения внутренней истории русских земель и подтверждения древности и автономности происхождения Древнерусского государства; внешеполитические же аспекты легенды в данном случае не освещались27. М. В. Левченко подчеркивал реальность тех внешнеполитических событий, которые отражены в летописной записи о Кие: она «может отражать действительный факт сношений киевских князей с Византией до 860 г.»28.
      Акад. Б. А. Рыбаков в многотомной «Истории СССР» обратил пристальное внимание на внешнеполитическую основу действий Кия, рассказав о его поездке в Константинополь, а деятельность этого легендарного вождя полян связал с событиями VI в., когда Юстиниан I нанимал на службу в византийскую армию славянских князей29. Большое значение для изучения этой части древнейшей русской летописи имеют и другие работы Б. А. Рыбакова. Еще в 1939 г. он высказал мнение о том, что многие явления Киевской Руси уходят корнями в антскую эпоху и «отзвуком древних антских походов к границам Византии является комментарий автора «Повести временных лет» к рассказу о Кие, Щёке и Хориве»30. В другой статье Б. А. Рыбаков отнес реалии этой легенды к VI веку. Об этом, по мнению автора, говорят и наличие армянской аналогии сказанию о Кие, записанной не позднее VII в. армянским историком Зеноном Глаком, который рассказывает о построении в стране Полуни города Куара, и тесная связь названий ряда дунайских городов с названием одноименных антских городков Поднепровья31.
      Обращает на себя внимание и такая интересная деталь. Авары в 558 г. заставили императора Юстиниана I пойти с ними на мирное соглашение32 (обычно это случалось после устрашающих набегов кочевников в пределы Византийской империи). С тех пор авары стали друзьями Византии, а аварские каганы получали от империи богатые подарки. Установление этих отношений относится к VI веку. Однако это не исключало последующих военных столкновений авар с Византией. А теперь обратимся к «Повести временных лет» и посмотрим, что там говорится об отношениях авар — «обров» с Византийской империей: «Въ си ге времяна быща и обри, иже ходиша на Ираклия царя и мало его не яша». Таким образом, перед нами высвечивается вполне реальная картина: первые набеги авар на Византию, начало договорных отношений между каганатом и империей, новые военные конфликты, когда авары чуть было не захватили императора. Здесь же появляется фигура Кия. Автор «Повести временных лет» тем самым фиксирует события, относящиеся непосредственно к первой трети VII в. (время правления императора Ираклия: 610—641 гг.). Заметим, что легенда о Кие расположена там же, где идет речь о расселении славянских племен, о появлении на Дунае болгар и приходе угров, о нападении авар на Византию. Летописец отмечает: «Въ си же времяна». Думается, что эти сведения, сопоставленные вместе, являются еще одним аргументом в пользу отнесения событий, связанных с именем Кия, к VI или началу VII века.
      Более подробно рассмотрел этот вопрос Б. А. Рыбаков в фундаментальной работе «Древняя Русь. Сказания. Былины. Летописи». Автор переносит нас в ту эпоху, когда факты, связанные с легендой о Кие, были историческими реалиями: время образования в славянских землях мощных племенных союзов, начала массовых походов славян на Византию, колонизации южных окраин Поднепровья, участившихся случаев перехода славянской знати на службу к византийским императорам, начала смертельной борьбы славян с аварами. Используя данные Прокопия Кесарийского, Б. А. Рыбаков воссоздает время, когда «славянский князь мог стать гостем императора, мог получить великую честь и затем «с родом своим» пытаться строить крепость на Дунае и защищать ее от окрестных племен»33. Исследователь приходит к выводу, что легендарный Кий был в славянском обществе заметной фигурой: «Не так легко было тогда организовать такую экспедицию; не каждого славянского князька принимал император Византии и далеко не каждый уходил из Царьграда не только с «честью великой», но и с правом постройки города на границе империи. Славянский князь был в Византии обласкан и направлен на опасную северную границу, на Дунай»34. Б. А. Рыбаков предлагает и трактовку летописного «рода» Кия: за этим словом скрывается либо понятие племени, либо народа, либо династии; а затем автор стремится точнее установить хронологию действий славянского князя (с первых лет правления Юстиниана I до последнего упоминания об антах на Дунае, относящегося к 582—602 гг.). Если вспомнить, что к этому же времени относятся летописные упоминания о борьбе арар с Византией, закончившейся миром 558 г., и другие сведения от VI в., среди которых помещена легенда о Кие, то аргументация Б. А. Рыбакова становится особенно убедительной.
      Определение характера и времени деятельности Кия (или его славянского прототипа) важно потому, что это дает возможность определить основные черты тех внешнеполитических контактов, которые имели место в VI в. между славянами и Византией, а значит, и определенный уровень развития древнерусской государственности. С этой целью обратимся еще раз к летописному тексту. О чем же говорит летописец? О том, что Кий княжил «в роде своем», что он «велику честь приялъ от царя»35. Лаконичная и не совсем ясная запись становится более понятной при сопоставлении ее не только с византийскими источниками о случаях службы славянских князей в империи, на что указал Б. А. Рыбаков, но и с данными самой «Повести временных лет», в частности с текстом об уходе двух мужей — Аскольда и Дира от Рюрика36: «И та испросистася ко Царюгороду с родомъ своим»37.По пути они осели в Киеве и овладели Полянской землей. Обратим внимание на своеобразный стереотип той эпохи — уход небольших северных дружин на службу в Византию. По-иному этот текст понять трудно, так как весь стиль повествования говорит не о подготовке военного похода князей на Царьград, а о мирном характере ухода в столицу империи.
      Византия давно и прочно освоила практику использования «варварских» дружин для охраны границ или в составе своей армии во время зарубежных походов. Об этом неоднократно писали византийские авторы. Не составляли здесь исключения и северные соседи Византии славяне, в том числе анты. С этими фактами перекликается запись об Аскольде и Дире, которая удивительно напоминает историю Кия. Так же, как и они, легендарный Кий был во главе «рода», который можно трактовать как отряд соратников или сородичей (возможно, и то и другое вместе). Вряд ли летописец (в данном случае имел в виду под словом «род» племя или народ, так как речь идет об осколке какой-то организации, отделенном от основных сил; это может быть либо небольшая дружина, либо часть племени, сплотившаяся вокруг уже не племенного, а дружинного предводителя. Об этом же говорит подвижный характер организация. Что касается «родов» в смысле племен, народов, то они, согласно летописи, сидели на Белоозере, на Волге, на Днепре и Дунае. Именно сидели, а не отправлялись в далекие походы.
      Так же, как Аскольд и Дир, Кий пошел к Константинополю; встретил там почетный прием, а затем передвинулся к Дунаю: «сруби» там «градок малъ» и «хотяше сести с родомъ своимъ»38. Лишь сопротивление местных жителей помешало ему закрепиться в облюбованном месте, где позднее мечтал поселиться и Святослав Игоревич. Кий ушел на север и осел на Днепре. В этой версии обращают на себя внимание совершенно реальные явления: путешествие Кия во главе «рода» в Византию (именно во главе рода, а не в одиночку, так как позднее на Дунае он тоже хотел «сести с родомъ своимъ») и его уход из Константинополя на север, то ли для охраны византийской границы, как считает Б. А. Рыбаков, то ли в результате разрыва отношений с императором. Во всяком случае, можно предположить, что задолго до Аскольда и Дира северные дружины — и варяжские, и славянские, а возможно, варяжско-славянские — появлялись в пределах Византии и предлагали свои военные услуги. Отсюда и прием, отсюда и честь, отсюда и появление русских на Дунае. И было это, конечно, не военное предприятие, а мирный приход славян к Константинополю, о чем свидетельствует прежде всего фраза о великой чести, которую оказал славянскому предводителю император. Логически такая честь никак не вытекает из факта военного столкновения славянской дружины и византийских войск. Зато она объяснима в случае прихода славян на службу к византийскому императору. Это ясно и из самого строя повествования: Кий ходил не на Царьград, а «ходилъ Царюгороду». Разумеется, это деталь, но деталь немаловажная. Предлог «на» летописец обычно использует для сообщения о военном нападении на Константинополь иноземных войск; предлог «к» (реальный или подразумеваемый), а также дательный падеж, напротив, употребляются тогда, когда (речь идет о мирном приходе в Константинополь либо слу­жилых дружин, либо посольств. Вот несколько примеров. 852 год: «Приходиша Русь на Царьгородъ...». 914 год: «Прииде Семеонъ Болгарьски на Царьград...». 929 год: «Приде Семеон на Царьградъ». 943 год: «Придоша угри на Царьградъ...»39. В этих случаях летопись повествует о военных походах руссов, болгар, угров на византийскую столицу. Да и в других случаях, когда автор «Повести временных лет» говорит о нападении на Византию Олега и Игоря, на Болгарию — Святослава, описывает иные военные конфликты, он совершенно определенно употребляет предлог «на»: «Иде Олеге» на Грекы», «Иде Игорь на Грекы», «Иде Святослава.. на Болгары...». Или еще: «Приидоша печенези первое на Русскую землю», «Иде Святославъ на козафы...»40. Вспомним, наконец, знаменитую угрозу Святослава: «Хочу на вы итти»41.
      Иной смысл придает летописец предлогу «к». И самый этот предлог и дательный падеж используются им для обозначения мирного прихода к городу: Аскольд и Дир «испросистася ко Царюгороду с родомъ своим»; «Иде Ольга въ Греки, и приде Царюгороду»42. В таком же стиле выдержана фраза, касающаяся появления Кия в Константинополе: «Ходилъ Царюгороду». Значит, автор «Повести временных лет» по аналогии с другими подобными случаями имел в виду мирный приход к городу славянского предводителя со своим «родом». Отсюда и честь, отсюда и дальнейшее перемещение по пределам Византийской империи. Таким образом, событие, показавшееся лишь легендарным одним историкам, недостойным упоминания — другим, спорным — третьим, по сути дела являлось ординарным фактом, хорошо укладывавшимся в общую схему формирования государственности у восточных славян. Появление в славянском обществе «родов своих», которые можно отождествить с дружинами времен генезиса «военной демократии», выдвижение предводителей, способных предложить этой дружине (а если не дружине, то какой-то группе близких людей, предшествующей дружинной организации) путешествие в Византию, указывает на четкие тенденции предгосударственности.
      Летописец очерчивает здесь тот период истории славянского общества, когда формировались черты «военной демократии», когда бурлящий славянский мир выплескивал на историческую арену свои первые организованные отряды, и те, приходя из родоплеменного бытия, оставляли видимые следы на мировых дорогах. Они шли сквозь Восточную Европу и Балканы в поисках удачи, опьяненные своей возраставшей значительностью и силой, воевали с Византией и аварами, сражались между собой, заключали мирные соглашения, продавали свои мечи империи, отвоевывали и заселяли облюбованные ими земли. Они учились вести посольские переговоры, осваивали язык древних дипломатических традиций, познавали роль золота, которым византийцы покупали их мир и союзные отношения. Но для традиционного мира Византии, для древних культур Востока вся эта суета сует северных соседей являлась чем-то хотя и опасным и существенным, но преходящим. Горделивый и тщеславный Константинополь мирился с этой тревогой, даже уступал славянам целые области, однако не признавал их постоянным политическим феноменом, как были признаны, скажем, в VI в. мощный Аварский каганат или в VIII в. хазары. Время Руси было еще впереди.
      Приоткрывая подернутые дымкой древности события, летописец отражал лишь первые шаги будущей русской государственности. События, описанные автором «Повести временных лет» в легенде о Кие, как раз и относятся к тому времени, которое В. Т. Пашуто характеризовал так: «Восточнославянские земли еще до их объединения в одно государство участвовали в международной политике Северной и Восточной Европы; то же было и на юге. Установлению межгосударственных договорных отношений Руси с Византией предшествовали очень давние, вековые связи с ней отдельных земель восточнославянской конфедерации... Служба русских наемных дружин в Византии — отраженное свидетельство этих связей...»43. Так возникали первые контакты догосударственной Руси с Византийской империей.
      В Никоновской летописи, которая в ряде случаев дает йе схожее с другими летописями описание некоторых эпизодов, содержится иная трактовка деятельности Кия и его отношений с Византией: «Аще бы былъ Кий перевозникъ, не бы ходил къ Царюграду с силою ратью; но сей Кий княжаше в роде своем и ратоваше многи страны; таже с Констаньтиноградскимъ царемъ миромъ и братьским живяше, и велию честь приимаше от него и отъ всехъ. Идущу же ему из воин, на Болъгары ходивъ, и прииде къ Дунаю, и възлюби мдсто и създа градъ, хотя тамо сестл с роды своими, и не даша ему тамо живущей, всегда рати сотворяюще»44. Здесь славянский князь выступает не в качестве политически еще не признанного предводителя дружины или наемника, обласканного императором за верную службу, а как глава суверенного государства, с которым Византийская империя весьма считается и находится в политически устойчивых отношениях «мира и братства». Достижение этих отношений Никоновская летопись связывает с военными успехами славян: Кий ходил на Константинополь «с силою ратью»; он «ратоваше многи страны», в частности дунайских болгар; поэтому-то и в Византии, и в других странах ему воздавали великую честь. А появление его на Дунае Никоновская летопись связывает не с тем, что он шел «вспять», возвращаясь после мирного прихода в Византию, как это отмечено в «Повести временных лет», но с военными действиями против болгар. Если бы мы не знали, что речь идет о Кие, то вполне могли бы представить себе, будто летописец ведет речь о Святославе Игоревиче. Та же воинственность, тот же интерес к дунайским землям, тот же удар по болгарским владениям, прежде чем приходит решение основать город на полюбившемся месте, на Дунае.
      Приняв версию Никоновской летописи, мы могли бы отодвинуть по крайней мере на два столетия назад вхождение восточных славян в конгломерат восточноевропейских государственных образований и установить, что возникновение устойчивых политических отношений между восточными славянами и Византией относится уже к VI веку. При всей привлекательности подобной версии от нее, однако, следует отказаться. Весь строй жизни славянского общества того времени, его внутриполитическая организация и внешнеполитические действия свидетельствуют, что автор текста о Кие в Никоновской летописи торопил события. Но и тот минимум, с которым мы согласны, признавая реальной версию Лаврентьевского списка, указывает, что в VI в. в Византии уже хорошо знали древних славян. С ними воевали, мирились, их вождей привлекали на службу. Восточные славяне стояли на пороге образования государства. Славянское общество времен Прокопия Кесарийского, Менандра Протиктора, Феофилакта Симокатты, Псевдо-Маврикия, наряду с другими предгосударстэемыми и государственными объединениями того времени, постепенно осваивало тот политический арсенал межгосударственных отношений, которым пользовались в тогдашнем мире. Но лишь государственная зрелость и военная мощь способны были воплотить эти знания в конкретные политические действия.
      Примечания
      1. «Повесть временных лет» (ПВЛ). Т. I. М. 1950, стр. 13.
      2. См. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч. Т. 21, стр. 142—143.
      3. Н. И. Конрад. Запад и Восток. М. 1966, стр. 279.
      4. «История Болгарии». Т. 1. М. 1954, стр. 39.
      5. «Древние славяне в отрывках греко-римских и византийских писателей по VII в. н. э. «Вестник древней истории» (ВДИ), 1941, т. 1(14), стр. 2S6, 243—244.
      6. М. Ю. Брайчевский. К истории расселения славян на византийских землях. «Византийский временник», т. XIX, 1961, стр. 131, 135.
      7. См. подробнее: «История Болгарии». Т. 1, стр. 40; «История Византии». Т. I. М. 1967, стр. 339; «История СССР с древнейших времен до наших дней». Т. 1. М. 1966, стр. 352; 3. В. Удальцова. Идейно-политическая борьба в ранней Византии (по данным историков IV—VII вв.). М. 1974, стр. 188.
      8. «История Византии». Т. 2. М. 1967, стр. 42.
      9. «Древние славяне в отрывках греко-римских и византийских писателей по VII в. н. э.», стр. 236, 242, 254.
      10. Там же, стр. 268.
      11. См. А. М. Шахматов. Древнейшие судьбы русского племени. Птгр. 1919, стр. 19.
      12. «История Византии». Т. 2, стр. 340; «История Болгарии». Т. 1, стр. 41.
      13. М. Ю. Брайчевский. Указ, соч., стр. 128.
      14. Там же, стр. 129.
      15. Б. Д. Греков. Киевская Русь. М. 1949, стр. 438.
      16. В. Н. Татищев. История Российская. Т. 2. М.-Л. 1963, стр. 30.
      17. «Полное собрание русских летописей (ПСРЛ). Т. IX. Никоновская летопись. СПБ. 1862, стр. 4.
      18. А. Л. Шлецер. Нестор. Ч. I. СПБ. 1809, стр. 182.
      19. М. В. Ломоносов. Полное собрание сочинений. Т. 6. М.-Л. 1952, стр. 214.
      20. М. М. Щербатов. История Российская от древнейших времен. СПБ: 1901, стр. 176—178.
      21. И. Н. Болтин. Критические примечания на первый том истории князя Щербатова. Т. 1. СПБ. 1793, стр. 140.
      22. С. М. Соловьев. История России с древнейших времен. Т. I. М. 1959, стр. 94.
      23. А. В. Лонгинов. Мирные договоры русских с греками, заключенные в X веке. Одесса. 1904, стр. 44.
      24. Д. Я. Самоквасов. Древнее русское право. М. 1903, стр. 1.
      25. ПВЛ. Т. I, стр. 209; Т. II. М. 1950. Комментарии, стр. 221.
      26. Б. Д. Греков. Указ, соч., стр. 439.
      27. «Очерки истории СССР. Период феодализма. IX—XV вв.» (далее — «Очерки»). Ч. I. М. 1953, стр. 72.
      28. М. В. Левченко. Очерки по истории русско-византийских отношений. М. 1956, стр. 57.
      29. «История СССР с древнейших времен до наших дней». Т. 1, стр. 351—352.
      30. Б. А. Рыбаков. Анты и Киевская Русь. ВДИ, 1939, т. 1(6), стр. 337.
      31. Б. А. Рыбаков. Ранняя культура восточных славян. «Историк-марксист», 1943, № 11—12, стр. 78.
      32. В. Г. Васильевский. «Труды». Т. II. СПБ. 1912, стр. 384—385.
      33. Б. А. Рыбаков. Древняя Русь. Сказания. Былины. Летописи. AL 1963, стр. 34.
      34. Там же.
      35. ПВЛ. Т. I, стр. 13.
      36. Здесь не рассматривается вопрос об этнической принадлежности Аскольда и Дира (см. об этом: В. Пархоменко. Начало христианства Руси. Полтава. 1913, стр. 16 сл.; А. А. Шахматов. Разыскания о древнейших летописных сводах. СПБ. 1903, стр. 320—321; Б. А. Рыбаков. Древняя Русь. Сказания. Былины. Летописи, стр. 172).
      37. ПВЛ. Т. I, стр. 18.
      38. Там же. Т. I, стр. 13.
      39. Там же. Т. I, стр. 31, 32, 33.
      40. Там же, стр. 23, 33, 47. 71.
      41. Там же, стр. 46.
      42. Там же, стр. 18, 44.
      43. В. Т. Пашуто. Внешняя политика Древней Руси. М. 1968, стр. 57.
      44. ПСРЛ. Т. IX, стр. 4.
    • Долгов В. В. Александр Невский в зеркале альтернативной истории
      Автор: Saygo
      Долгов В. В. Александр Невский в зеркале альтернативной истории // Вопросы истории. - 2016. - № 11. - С. 89-97.
      Личность Александра Невского в последнее время вызывает споры — не всегда серьезные, но всегда шумные. С одной стороны, идет сложная дискуссия о пределах научного познания, о принципиальной возможности посредством исторического нарратива подойти к пониманию исторической реальности и о том, что это вообще такое — историческая реальность? С другой, — широта обсуждения подчас вредит глубине и приводит к забавным казусам.
      Примером такой двойственности является статья кандидата философских наук А. Н. Нестеренко, которая, фактически, целиком посвящена разбору статьи автора этих строк1. Для начала хочу отметить, что столь подробный анализ моей работы мне весьма польстил. Лучше критика, чем отсутствие внимания. Но критика взывает к дискуссии. Поэтому я позволю себе несколько ответных замечаний. Они видятся мне необходимыми еще и потому, что с методологической точки зрения статья Нестеренко — явление весьма типичное, и может быть рассмотрено как пример массового исторического сознания, в котором научные гипотезы и вольные догадки складываются в причудливых сочетаниях, порождая явление «альтернативной» истории.
      Работу Нестеренко можно было бы рассматривать как вариант популярной сегодня «деконструкции нарратива». В этом направлении ведется большая работа, и достигнуты интересные результаты (И. Н. Данилевский, Т. Л. Вилкул). Не менее интересный материал для размышлений дают работы критиков этого направления (П. В. Лукин). Но это сходство поверхностное.
      Прежде всего, обратимся к образу жены Ярослава Всеволодовича, ставшей матерью Александра Невского. Как было отмечено в обсуждаемой статье, эта личность остается спорной. Причина кроется в том, что имеющийся материал не может быть непротиворечиво объединен в рамках одной гипотезы. Именно поэтому гипотезы остаются гипотезами. Так, неясным остается возвращение предполагаемой жены Ярослава, дочери Мстислава Удатного к отцу после Липицкой битвы.
      Мое предположение о том, что брак не был к тому времени заключен, базируется вовсе не на том, что князь с княгиней жили «во грехе» (такую идею приписал мне Нестеренко), а на двух простых основаниях:
      а) заключение брака в древнерусские времена — многоступенчатая операция. Особенно, в княжеской среде. Невесту сначала посылали во владения жениха, а уж потом играли свадьбу. Так, в 1187 г. послы явились за дочерью суздальского князя Всеволода Верхуславой на Пасху, которая тогда приходилась на март, а венчание состоялось осенью или даже в конце зимы — на Ефросиньин день2 во владениях жениха. Другой пример: между обручением и браком московского княжича Ивана Васильевича и тверской княжны Марии Борисовны и вовсе прошло три года. Поэтому ничего выходящего за пределы вероятности в такой растянутой процедуре нет.
      б) церковные правила в любом из тех вариантов, которые бытовали на Руси в то время3, не допускали развода без серьезных на то оснований, среди которых не значились ни отсутствие любви, ни болезни, ни бездетность, ни превратности политической конъюнктуры.
      Вместе с тем, повторю — любая версия этих событий остается гипотетичной, поскольку информации мало, и она носит противоречивый характер. Упоминаемый Нестеренко «Летописец Переславля Суздальского», ставший основным источником «Летописца русских царей» (сборник XV в.), вряд ли может помочь в деле датировки свадьбы Ярослава. Статья, помеченная 6722 г.4, в которой говорится о свадьбе, имеет сложный состав: автор летописного текста соединил известия, датированные по мартовскому и ультрамартовскому стилю в рамках одной статьи (то есть в ней содержится рассказ о событиях и 1213/4, и 1214/5 годов)5. Кроме того, текст погодной статьи содержит упоминание о том, что год бы високосный. Это указывает на 6720 или 6724 гг., что еще шире раздвигает границы возможной датировки событий, описанных в этой статье. Если, как считает Б. М. Клосс, имелся в виду 6724 г.6, то при ультрамартовской датировке получается 1215 г., а при мартовский — 12167. Поэтому использовать эту статью, содержащую несколько несовместимых противоречивых хронологических признаков (титульная дата, набор событий, указание на високосный год), для датировки невозможно. Ее и не используют. Делать вывод о дате брака все-таки приходится косвенно. Многое остается неясно, но не для Нестеренко.
      Во-первых, встретив в текстах разных эпох и жанров три варианта имени жены Ярослава, он смело приходит к выводу, что у князя было три жены. Автор не принимает во внимание то обстоятельство, что в XIII в. у представителя княжеского рода могло быть три имени: княжеское (языческое), крестильное и иноческое (Ефросинья — именно иноческое имя, нареченное перед смертью, о чем ясно сказано в Новгородской первой летописи8).
      Нестеренко же, не обращая внимания на летописный текст, считает, что раз имен было три, значит и жены должно было быть три. Кроме того, он уверен, что Ярослав детей не любил9. Это, якобы, видно из того, что он послал их княжить в Новгород, который почему-то представляется каким-то ужасным местом. Но, во-первых, остается неясным, что же в нем такого ужасного? Во-вторых, нужно принять во внимание, что подобным образом поступали многие русские князья, начиная со Святослава Игоревича.
      Весьма характерной деталью подхода Нестеренко является элемент конспирологии, являющейся обязательным звеном большинства «альтернативных» концепций. Он пишет: «Остается загадкой, почему советские и вслед за ними российские историки с таким упорством отстаивают умозрительную гипотезу и т.д.» На самом деле, тайны нет никакой. Простота эта кажущаяся и рассыпается как карточный домик при добросовестном взгляде. Так, например, довод о недопустимости близкородственного брака Андрея Ярославича и дочери Даниила Романовича Галицкого не выглядит основательным, если ориентироваться не на современные церковные реалии и не на цитату в моей статье, а на древнерусские тексты. Между тем, древнерусские Кормчие, в которых нормировались разрешенные степени брака, оперируют терминами родства только по мужской линии: «Тако есть право уне поимания: брата два — то две колене»10, что при буквальном их прочтении открывает большие возможности для обхода, ведь Андрей и дочь Даниила принадлежали к разным родам, и связаны только через сестер (Анну и Феодосию).
      Впрочем, как было уже сказано, нарушения церковных правил случались и в случае родства по мужской линии11. Поэтому историк, живущий в XXI в., не может однозначно сказать, что разрешила или запретила бы церковь в веке XIII. Теоретически, церковь должна была запретить браки двух дочерей Рюрика Ростиславича, вышедших замуж за своих троюродных братьев, а на деле ничего подобного не произошло. Церковь в лице митрополита Никифора II почитала эти браки законными12. Именно понимание деталей не дает историкам раз и навсегда снять вопрос о матери Александра Невского, а не какие-то особые симпатии к дочери Мстислава Удатного или к нему самому.
      Теперь перейдем к Невской битве. Нестеренко придерживается версии, что раз в источниках других земель и стран эта битва не упомянута или упомянута вскользь, значит, ее и не было (или она была не такая, или не там, или не с теми и т.д.). В качестве аргумента он приводит статью из Лаврентьевской летописи, в которой рассказа о Невской битве нет.
      Но Лаврентьевская летопись отражает владимирское летописание. Что удивительного в том, что события, произошедшие в новгородской земле, изложены в новгородской летописи существенно полнее? Если бы автор дал себе труд прочитать эти летописи целиком, а не только те фрагменты, о которых решил высказать свое мнение, он бы смог убедиться в очевидной вещи: владимирская летопись рассказывает подробней о владимирских событиях, а новгородская — о новгородских.
      Нестеренко объявляет сообщения Новгородской первой летописи литературным вымыслом на основании того, что текст сообщений с 1234 г. по 1330 написан почерком XIV века. Не ясно, однако, почему он решил, что летописный текст датируется почерком списка? Базируясь на этом утверждении, он надстраивает «второй этаж» своей теории, утверждая, что житие святого не может быть написано до того, как он был официально признан святым13.
      На самом деле, все обстоит ровно наоборот. Составление жития — необходимый этап подготовки к официальной канонизации. Официальная канонизация — это фиксация уже сложившегося почитания святого. Все известные жития русских святых князей, о времени создания которых мы можем судить (Михаила Черниговского, Михаила Тверского и пр.), были составлены до их канонизации.
      Дыры в своей концепции Нестеренко затыкает тем, что приписывает абсолютно всем авторам, чьи тексты не вписываются в его концепцию, патологическую и алогичную лживость.
      Во-первых, лжет новгородский летописец, сочиняя в XIV в. погодную статью под 1240 годом. Причем, лжет совершенно абсурдно, ведь по утверждению самого Нестеренко, в XIV в. «культ» Невской битвы еще не сложился. Во-вторых, лжет автор жития, называя себя современником событий. В-третьих, лгут историки. И даже Татищев, которому Нестеренко в отдельных вопросах полностью доверяет, тоже лжет, ведь его версия событий Невской битвы ничем от обычной не отличается. Таким образом, все врут или заблуждаются. В этой связи позицию некоторых авторов можно обозначить так: «Если я о чем-то не знаю, то этого не существует». В эту ловушку попадает и Нестеренко.
      Весьма забавно, например, его утверждение, что тексты об Александре начинают появляться только в XIX веке. Та же история и с реконструкцией черепа Ярла Биргера. При изучении черепа ярла был обнаружен след от раны над правой глазницей. Этот, в общем-то, довольно известный факт, Нестеренко отвергает именно на том основании, что ему о нем не известно. По его мнению, я «почти дословно заимствовал» информацию о поврежденной глазнице из Википедии. Правда, для опровержения моего утверждения Нестеренко сам пользуется, как это ни забавно, тем же источником. В шведской статье о Биргере он не находит ничего о ране на черепе, из чего заключает, что раны не было.
      Нужно ли говорить, что само по себе отсутствие упоминаний в Википедии — явно недостаточно для того, чтобы что-то утверждать или опровергать. Если бы автор материала был обычным любителем, то удивляться было бы нечему. Но простительна ли такая небрежность кандидату наук (пусть и философских?)
      Материалы исследования черепа выложены на сайте Стокгольмского Музея средневековья (Medeltidsmuseum). На базе этого музея антропологом Оскаром Нильссоном была проведена научная реконструкция внешности ярла. Музей посвятил реконструкции лица ярла отдельную статью14, в которой любой может прочитать: «Till kraniet har vävnad och muskier lagts pe tills ansiktet framträtt. I det här fallet med grop i hakan, ett skadat ögonbryn och marken efter ett svärdshugg» (Ткань и мускулы прилагались к черепу до тех пор, пока не проявилось лицо. В данном случае — с ямкой в подбородке, поврежденной бровью и следами пореза, нанесенного мечом).
      Одна из самых старых и популярных шведских газет «Svenska Dagbladet» 7 апреля 2010 г. опубликовала большую статью о том самом антропологе и скульпторе Оскаре Нильссоне, создавшем широко известную реконструкцию внешности ярла. Нильссон, изучивший каждый миллиметр останков, так описывает процесс восстановления лица: «Kraniet skvallrar от en skada ovanför ögat, förmodligen ett svärdshugg i ett fältslag»15 (Череп свидетельствует о повреждении над глазом, предположительно о ранении мечом в сражении).
      Следуем далее. Ледовое побоище. «Миф» первый — Ливонский орден. По мнению Нестеренко, его не существовало. Поскольку утверждение это никак не обосновано, то ответить можно просто: нет, орден существовал. Он образовался путем вхождения Ордена меченосцев в Тевтонский орден на правах отдельного ландмейстерства, пользовавшегося автономией. Именно это образование и принято именовать «Ливонским орденом», причем, не только в отечественной историографии16.
      Нестеренко ссылается на «Хронику Пруссии» Петра из Дусбурга. Вообще, согласно методологическим принципам самого Нестеренко, на эту хронику ему ссылаться никак нельзя, ведь древнейший ее список относится к XVI веку. Но, в данном случае, это его почему-то не смущает. Самое главное, в ней о Ледовом побоище нет ни слова. Следовательно «Ливонская рифмованная хроника» и Новгородская первая летопись содержат недостоверную информацию.




      Сведений о Ледовом побоище много где нет: не упоминают о нем французские анналы, ничего не писали индейцы майя, молчат и китайские хронисты. И что это значит? На каком основании подозревать в подлоге автора Ливонской рифмованной хроники, описавшего малоприятное для него событие — поражение рыцарей? Каким образом немецкий хронист и русский летописец смогли одинаково, хотя и с противоположных позиций, описать событие, которого не было? В конце концов, почему о событиях, произошедших в Ливонии, должна повествовать не «Ливонская хроника», а «Хроника Пруссии»?
      Все эти вопросы остаются без ответа. Тем более, что сам Нестеренко текста «Хроники Пруссии» очевидно не читал. Иначе, возможно, знал бы, что «Хроника Пруссии» очень бедна описанием событий в Ливонии17.
      Нет ссылок и в весьма красочном описании рыцарской атаки. Историки, в том числе и автор этих строк, реконструируют ход битвы на основании письменных источников. В Новгородской летописи читаем: «И наехаша на полкь Немци и Чудь и прошибося свиньею сквозе полкь, и бысть сеча ту велика Немцемь и Чуди18. В Рифмованной хронике находим:
      «Выстроившись перед войском короля,
      Видно было, что отряд братьев Строй стрелков прорвал.
      Был слышен звон мечей И видно, как раскалывались шлемы»19
      Источники однозначно свидетельствуют о прорыве фронта русских войск рыцарской конницей. Если при столкновении двух войск одно прорывает фронт другого, сделать это, не образуя атакующего клина, невозможно. Даже в тех случаях, когда до столкновения конница движется в линию. Все, казалось бы, ясно.
      Но, по мнению Нестеренко, рыцари использовали на поле боя чрезвычайно комбинаторную тактику. Они приближались к противнику клином, но, войдя в соприкосновение, мгновенно перестраивались, расформировывали клин, меняя построение, и бились уже в ином порядке. Неожиданно: рыцарской «конной (!) лавой» 20.
      Начнем с того, что «конная лава» — это уже вполне бессмысленное словосочетание. Лава только конная и бывает, если речь идет о военной сфере. «Лава» — специфический казачий термин, впоследствии вошедший в обиход всей русской легкой кавалерии.
      Это не форма построения, а тактика максимального рассредоточения, когда всадники скачут практически врассыпную. Главное достоинство лавы — мобильность, высокая маневренность и неожиданность действий. «Лава представляет собою не строй, а тактические действия кавалерии без определенных форм и построений... Всякое стремление придать лаве уставные формы и перестроения или связать ее теми или другими строями, дистанциями и интервалами, убивая самостоятельность составляющих ее звеньев, уничтожает самый смысл лавы, где все должно зависеть от обстановки. Действие лавой только тогда будет успешно, когда оно будет непонятно и неожиданно для противника»21.
      Поэтому лаву использовали для решения тактических задач легкой кавалерии: разведки, контрразведки, прикрытия маневра, смешения построений противника перед атакой, завлекания в ложном направлении, флангового обхода частей противника, неожиданного захода в тыл и «тревоженья» неприятеля на отдыхе22.
      Для тяжелой рыцарской кавалерии такой образ действий был несвойственен. Рыцари действовали организованным строем, даже в случае неожиданной атаки. Типичная фраза европейской хроники: «The French attacked them thus unawares, with banners displayed, and lances in their rests, in regular order, crying out “Clermont, Clermont, for the dauphine Auvergne”»23 (французы атаковали их неожиданно, с развернутыми знаменами, копьями наперевес,, в правильном порядке, крича «Клермон, Клермон, за дофина Овернского»).
      И русская летопись, и ливонская хроника говорят о построении. С какой стати предполагать, что именно в 1242 г. орденская конница изменила обычной рыцарской тактике и стала действовать в казачьем духе, тем более, что источники указывают совершенно обратное? Обычная логика тут бессильна, но действует логика альтернативная: раз источники свидетельствуют об одном, то этого быть никак не может, ведь в реальности все всегда обстоит не так, как на самом деле.
      Финальную часть статьи, посвященной ложным нарративам биографии Александра Невского, Нестеренко посвящает другому князю — Даниилу Романовичу Галицкому. И тоже, разумеется, находит целый ворох «ложных нарративов». Галицкий князь тоже «на самом-то деле, совсем не тот, что в реальности».
      Для чего нужны были Даниилу монголы? Оказывается для того, чтобы противостоять галицкому и волынскому боярству, которое имело «большой политический вес». Галицкое боярство действительно имело вес, и противостояние с князем было. Но при чем в этой истории монголы? Не известно не единого случая, чтобы они защищали князей от их собственных бояр. Это чистейшая фантазия. Монголам было глубоко безразлично, кто будет выплачивать дань.
      Кроме того, галицко-волынская летопись показывает, что Даниил до последнего момента избегал каких-либо договоренностей с завоевателями. О датировке его визита к Батыю можно спорить, но из самого текста понятно, что он явился к нему позже других русских князей. Какие есть основания не верить современнику событий? Летопись рассказывает о вооруженном сопротивлении татарам, которое Даниил Романович оказывал тогда, когда вся Русь уже попала в зависимость от Орды. Он держался вплоть до прихода сильного войска Бурундая. Причем, зная о результативном сопротивлении Даниила Куремсе, Бурундай не пытался военной силой подавить князя, а предлагает ему стать союзником в походе на Литву. Дипломатия Даниила позволила минимизировать отрицательные последствия нашествия. Но ни о каких выгодах от него не могло быть и речи.
      Особая тема: принятие Даниилом Галицким короны из рук Римского Папы. И в этом случае никаких мотивов, кроме узко-корыстных Нестеренко в коронации разглядеть не может. Для чего, по мнению Нестеренко, князю нужна была коронация? Папа Римский, равно как и монгольский хан, должны были помогать князю в усилении контроля над боярами. Весь мир, от Тихого океана до Атлантического, собрался привлечь князь для управления своими боярами. И как князья справлялись с этим раньше без помощи Святого Престола и потомков Чингисхана — остается только гадать.
      Между тем, ничего выдумывать нет никакой нужды. Относительно мотивов принятия королевской короны из рук Папы летопись свидетельствует вполне определенно: В лето 6763. Присла папа послы честны, носяще венець и скыпетрь и коруну, еже наречеться королевьскый санъ, рекый: “Сыну, приими от насъ венечь королевьства”. Древле бо того прислать к нему пискупа Береньского и Каменецького, река ему: “И приими венець королевьства”. Он же в то время не приялъ бе, река: “Рать татарьская не престаеть зле живущи с нами, то како могу прияти венець бес помощи твоей”. Опиза же приде венець нося, обещеваяся, яко: “Помощь имети ти от папы”».
      Допустим, летописец действительно мог приукрасить реальность, стремясь выставить своего князя в более пристойном свете. Но в таком случае нужны источники, позволяющие критически проверить летописный текст и опровергнуть утверждения галицкого летописца.
      Водой в статье Нестеренко стал пассаж о мощах Александра Невского. Мои рассуждения он счел «небезынтересными», что само по себе тоже небезынтересно, поскольку Нестеренко, как видно, ничего в них не понял.
      Прочитав в моей статье, что летописный фрагмент о чудесном спасении нетленных мощей является позднейшей вставкой, он начинает опровергать мое утверждение. Он пишет, что «в действительности» подобная вставка есть не только в Никоновской, но и Воскресенской летописи. При этом зачем-то перечисляются разнообразные списки обеих летописей.
      Но, во-первых, ссылка на Воскресенскую летопись есть и у меня. Во-вторых, тексты обеих летописей связаны между собой и восходят к одному протографу24. Поэтому никакого глубинного смысла в том, что текст этот содержится не только в Никоновской, но и в Воскресенской летописи, нет.
      Затем, в повествовании Нестеренко я вновь оказываюсь агентом некого заговора умолчания, и «умалчиваю», почему М. М. Герасимов не воссоздал внешность князя. Тут, признаюсь честно, я действительно умолчал, поскольку уверен, что, если мощи сгорели, то по имеющимся останкам внешность князя не восстановить25.
      В принципе, критическая мысль даже в примитивном варианте все-таки полезна. Поскольку в ее примитивизме, несомненно, есть вина самих историков, отказавшихся от популяризации своей науки, не имеющих вкуса и желания объяснять тонкости археографии и археологии неспециалистам. Работа в этом направлении ведется академиком А. А. Зализняком, но охват аудитории пока невелик. Пресловутые «исторические нарративы», касающиеся древнерусской истории, не настолько рыхлая конструкция, как кажется. Они складывались в бурных дискуссиях на протяжении двух столетий. В условиях относительно небольшого количества источников неодноратно было проанализировано каждое словосочетание древнерусских текстов, было разработано множество интерпретаций археологических памятников и пр.
      Были определены и пределы знания. Каждый русист знает, что огромное количество вопросов древнерусской истории никогда не будет разрешено, и вместо ответов у нас есть лишь набор более или менее аргументированных гипотез.
      Примечания
      1. НЕСТЕРЕНКО А. Н. Ложные нарративы биографии Александра Невского в отечественной историографии. — Вопросы истории. 2016, № 1, 103—114.
      2. Полное собрание русских летописей (ПСРЛ). Т. 2. М. 1998, стб. 658.
      3. Мерило праведное. М. 1961.
      4. ПСРЛ. Т. 41. М. 1995, с. 131-132.
      5. БЕРЕЖКОВ Н. Г. Хронология русского летописания. М. 1967, с. 96.
      6. КЛОСС Б. М. Предисловие. ПСРЛ. Т. 41. М. 1995, с. IX.
      7. БЕРЕЖКОВ Н. Г. Ук. соч., с. 349.
      8. ПСРЛ. Т. 3. М. 2000, с. 298.
      9. НЕСТЕРЕНКО А. Н. Ук. соч., с. 105.
      10. Расписание степеней родства и свойства, препятствующих браку. В кн.: Русская историческая библиотека. Т. 6. СПб. 1880, ч. 1, с. 143.
      11. ЛИТВИНА А. Ф., УСПЕНСКИЙ Ф. Б. Близкородственные браки Рюриковичей в XII в. как предмет вспомогательно-исторического исследования. В кн.: Вспомогательные исторические дисциплины в современном научном знании. Материалы XXV международной научной конференции. Москва 31 января — 2 февраля 2013 г. М. 2013(ч. 1, с. 96-102.
      12. Там же, с. 98.
      13. НЕСТЕРЕНКО А. Н. Ук. соч., с. 107.
      14. Birger jarls ansikte. URL: rnedeltidsmuseet.stockholm.se/utstallningar/Museet/birger-jarls-ansikte.
      15. Birger jarl vuхеr fram // Svenska Dagbladet.
      16. См., например, WILLIAM L. Urban The Livonian Crusade. Chicago: Lithuanian Research and Studies Center. 2004.
      17. ПЕТР ИЗ ДУСБУРГА. Хроника земли Прусской. М. 1997.
      18. Рифмованная хроника. В кн.: МАТУЗОВА В. И., НАЗАРОВА Е. Л. Крестоносцы и Русь. Конец XII — 1270 г. Тексты, перевод, комментарии. М. 2002, с. 230.
      19. Там же, с. 234.
      20. НЕСТЕРЕНКО А. Н. Ук. соч., с. 110.
      21. Наставление для действий лавою. В кн.: Строевой кавалерийский устав. Пг. 1917, с. 259-260.
      22. Там же, с. 260—261.
      23. Chronicles of England, France, Spain, and the adjoining countries: from the latter part of the reign of Edward II to the coronation of Henri IV. New-York. [1857], p. 48.
      24. ЛУРЬЕ Я. С. История России в летописании и восприятии Нового Времени. В кн.: Россия Древняя и Россия Новая (избранное). СПб. 1997, с. 39.
      25. Единственная (пусть и призрачная) возможность — попытаться понять, принадлежали ли останки представителю рода Рюриковичей.
    • Парунин А. В. Сведения об Ак-Орде и Кок-Орде в свете устной исторической традиции
      Автор: Dark_Ambient
      Парунин А. В. Сведения об Ак-Орде и Кок-Орде в свете устной исторической традиции // Золотая Орда: история и культурное наследие: сборник научных материалов / Отв. ред. А. К. Кушкумбаев. Астана: ИП «BG-print», 2015. - С. 51-61.
    • Сапожников А. И. Набег летучего отряда Чернышева на Вестфальское королевство: взятие Касселя, 16-18 сентября 1813 г.
      Автор: Saygo
      Сапожников А. И. Набег летучего отряда Чернышева на Вестфальское королевство: взятие Касселя, 16-18 сентября 1813 г. // Военная история России XIX-XX веков. Материалы VI Международной военно-исторической конференции. СПб., 2013. С. 89-98.
      Вестфальское королевство было создано Наполеоном в 1807 г. из курфюршеств Ганновер, Гессен, Брауншвейнг, прусских земель на левом берегу Эльбы. Королем был провозглашен Жером Бонапарт, младший брат императора французов. Прежняя элита германских курфюршеств безусловно была этим недовольна, король Вестфалии был ставленником Франции и правил при поддержке французских штыков. Об этом свидетельствует и неоднократные анти-королевские выступления. Герцог Вильгельм-Фридрих Брауншвейгский был вынужден покинуть свою страну, но в изгнании сформировал «Черную стаю», во главе которой сражался вплоть до падения Наполеона. В 1809 г. полковник вестфальской гвардии В. Дернберг поднял вооруженное восстание, но потерпел неудачу и был вынужден бежать за границу, заочно его приговорили к смертной казни. В 1813 г. Дернберг, будучи уже генерал-майором на английской службе1, командовал летучим отрядом, составленным из русских и прусских войск. Многим современникам казалось, что достаточно небольшому вооруженному отряду вторгнуться на территорию Вестфальского королевства, как это эфемерное государство распадется на части. Весной 1813 г. совершить рейд в Вестфалию предлагали такие известные партизаны как В. Дернберг, Ф. Теттенборн и А. С. Фигнер.

      Александр Иванович Чернышёв

      Жан Александр Франсуа Алликс де Во
      Совершить рейд в Кассель — столицу Вестфальского королевства — и упразднить его удалось летучему отряду генерал-адъютанта А. И. Чернышева. Как заметил один из историков, причем немецких — «В числе многих партизанских подвигов, совершенных в войну за независимость Германии, первое место занимает отважный и славный поход на Кассель генерала Чернышева»2.
      После победы в сражении при Денневице (25 августа) Северная армия почти месяц оставалась на правом берегу Эльбы в ожидании благоприятных условий для переправы, но в течение этого времени регулярно посылала отряды на левый берег, чтобы тревожить противника. Из наиболее крупных боевых операций это разгром отряда дивизионного генерала М.-Н.-Л. Пеше при Герде 4 сентября, удачный налет прусского отряда майора Ф.-А.-Л. Марвица на Брауншвейг 13 сентября.
      2 сентября отряд Чернышева проследовал к Акену (на левом берегу Эльбы, между Магдебургом и Дессау). 5 сентября отряд вплавь переправился через Эльбу при с. Брайтенхаген (ниже Акена по течению). Однако через шесть часов Чернышев получил приказ возвратиться, чем был весьма раздосадован3.
      Затем Чернышев все же добился разрешения крон-принца Карла-Юхана вновь переправиться через Эльбу и «действовать несколько дней, смотря по обстоятельствам»4. В ночь на 10 сентября он переправился у Акена. В тот же день отряд прибыл в Бернбург, 12 сентября — в Айслебен, 13 сентября — в Рослу. Далее Чернышев пошел на Зондерсхаузен и Мюльхаузен, чтобы обойти двухтысячный отряд вестфальского бригадного генерала К.-Г. Бастинеллера (1-й и 2-й кирасирский полки, 3-й батальон легкой пехоты при 2 орудиях), занимавший Хайлигенштадт и обеспечивавший защиту вестфальской столицы. Отряду Чернышева пришлось на руках перетащить пушки через гору Гифгейзеберг — одну из самых значительных вершин в этом регионе. Вечером 14 сентября отряд прибыл в Мюльхаузен и наутро выступил оттуда. Пройдя за сутки 77 верст, отряд на рассвете 16 сентября подошел к Касселю (всего за трое суток отряд прошел 180 верст)5.
      Командовал войсками в Касселе (более 4200 солдат при 34 орудиях) бригадный генерал Ж. Аликс де Во, назначенный комендантом города6.
      Отряд Чернышева во время рейда состоял из донских казачьих полков полковника М. Г. Власова 3-го (в том числе команда казаков из бывшего полка Галицына под командой сотника А. А. Небыкова), подполковника И. И. Жирова, полковника Т. Д. Грекова 18-го (командующий подполковник А. С. Греков 26-й), Иловайского 11-го (командующий подполковник И. Д. Денисов), генерал-майора В. А. Сысоева 3-го (старшие в полку офицеры сотники А. Попов и О. Англазов); по два эскадрона изюмских гусар, рижских драгун и финляндских драгун; 4 орудий конно-артиллерийской роты № 1 под командой штабс-капитана Н. Ф. Лишина. Всего около 2500 всадников7. Обер-квартирмейстером отряда был подполковник И. Ф. Богданович, дежурным офицером отряда — Ряжского пехотного полка подполковник Райский. Регулярной кавалерией командовал полковник Изюмског гусарского полка Е. И. Бедряга, изюмскими гусарами — подполковник Рашанович, финляндскими драгунами — майор Беклешов, рижскими драгунами — майор Делакаст, артиллерией штабс-капитан Н. Ф. Лишин,. При отряде находилось много волонтеров: полковник А. А. Бальмен, подполковник Г. Барников, состоявшие по армии штабс-ротмистр Ф. Фабек и ротмистр Бетхер8, камергер прусского короля П.-Г. Пудевильс, английский майор Дернберг и др.
      Чернышев разделил отряд на три колонны: полковника К. Х. Бенкендорфа 2-го (полк Иловайского 11-го и эскадрон рижских драгун штабс-капитана Кушакова) он послал за реку Фульду на Франкфуртскую дорогу, на вероятный путь отступления противника; полковника Е. И. Бедрягу (два эскадрона изюмских гусар, полки Власова 3-го и Грекова 18-го при 2 орудиях) в с. Беттенхаузен, занятое двумя батльонами вестфальской пехоты с 6 орудиями; третья колонна оставалась в резерве.
      Сначала рассмотрим действия первой колонны, они не были связаны непосредственно с попыткой штурма города. Едва узнав о нападении казаков, вестфальский король Жером поспешно покинул загородную резиденцию Вильгельмсхеэ (ныне западный пригород Касселя) и выехал по Франкфуртской дороге, куда Чернышевым предусмотрительно был послан отряд Бекендорфа 2-го. Сначала на правом берегу Фульды в д. Вальдауэр (Waldauer) казаки под командой подполковника А. А. Бальмена атаковали и пленили один эскадрон из гусарского полка Жерома Наполеона. Затем они переправились по броду в Нойе-Мюле и вышли на Франкфуртскую дорогу, где разгромили еще четыре эскадрона гусар того же полка. Отличившийся при этом командующий полком Иловайского 11-го И. Д. Денисов был произведен в полковники. В его наградном представлении сказано: «16-го сентября король Вестфальский, дабы прикрыть отъезд свой из города Касселя, расположил четыре эскадрона гвардейских гусаров на высоте по Франкфуртской дороге. Подполковник Денисов, невзирая на превосходное число неприятеля и на удобную позицию оного, прикрытую стрелками, решился идти вперед, в глазах его со всем полком перешел вплавь реку Фульду, и, несмотря на сильную перепалку неприятельских стрелков, так быстро и храбро вступил в бой, что неприятель в менее четверти часа, не только совершенно был опрокинут, но и можно сказать истреблен, взято им в плен из оных гвардейских гусар 250 человек и 10 офицеров, прочие же остались на месте сражения»9. Гусарский полк Жерома Наполеона принадлежал к вестфальской гвардии. Он состоял из четырех действующих и одного запасного эскадронов. Таким образом, получается, что в тот день казаки разгромили все эскадроны. Согласно справочнику А. Мартиньена в полку был убит капитан Ле Бретон (Le Breton) и ранены четыре офицера10. Этот бой стал неудачным боевым крещением для новосформированнного полка. Один из современников так охарактеризовал его боевые качества: «Вновь сформированные гвардейские гусары, отлично одетые, посаженные на хорошо выезженных лошадей шеволежеров (но они едва умели стрелять)»11. Два месяца спустя остатки полка были переформированы во французский 13-й гусарский полк.
      На штурм города пошла колонна Бедряги, которая с ходу в утреннем тумане разгромила отряд противника в с. Беттенхаузен. Там была захвачена батарея из шести орудий, при этом особенно отличились есаул Д. З. Сенюткин и сотник Н. Ф. Малчевский 5-й полка Грекова 18-го12.
      Затем колонна Бедряги пошла на штурм Лейпцигских ворот, ведущих в обнесенное городской стеной правобережное предместье — Нижний-Новый-город (Unterneustadt). Поручик Изюмского гусарского полка А. Р. Лофан, командовавший полуэскадроном, захватил одно орудие, за что впоследствии был награжден орденом св. Георгия 4 ст. Первое нападение оказалось неудачным: Бедряга был убит, командование колонной принял полковник М. Г. Власов 3-й; подполковник Райский смертельно ранен; подполковник Рашанович контужен. Лишин описал, как казаки все же взяли Лейпцигские ворота. Когда противник вошел в город и запер ворота, несколько казаков подъехали к городской стене, встали на своих лошадей и осмотрели, что происходит за нею. Они сообщили, что солдат не видно, а ворота завалены изнутри повозками. Вооруженные ружьями и пистолетами казаки перелезли через стену, разобрали завал и открыли ворота. Как пояснил Лишин: «Один испуг неприятеля и решительность сих храбрых людей, шедших на явную гибель, могли произвести сие действие»13.
      Однако каменный мост через Фульду — Wilhelms-brücke, ведущий собственно в город, оказался забаррикадирован и его надежно защищала пехота. Майор Челобитчиков, принявший командование изюмскими гусарами после Рашановича, был ранен. В это время, около 11 часов утра, был получен приказ Чернышева покинуть город.
      Чернышев получил сообщение, что отряд генерала Бастинеллера выбил казачью сотню из м. Кауфунген (к юго-востоку от Касселя) и движется к городу14. Он немедленно выслал навстречу полк Сысоева 3-го и сам двинулся следом. Вечером 16 сентября отряд занял Мельзунген (к югу от Касселя), где оставался и 17 сентября. В ночь на 17 сентября казаки командой хорунжего А. Г. Савастьянова из полка Власова 3-го напали на один из вестфальских отрядов (3 эскадрона при 2 орудиях) и захватили два орудия15. Бастинеллер, узнав о приближении русской кавалерии, повернул на Хессиш-Лихтенау и далее в Ротенбург-на-Фульде: пехота его отряда быстро рассеялась, он прибыл в Ротенбург с одной кавалерией.
      17 сентября отряд Чернышева усиленно готовился к повторному штурму. Лишин красочно описал решительность казачьего полковника М. Г. Власова 3-го. К отряду нежданно присоединился эскадрон егерей-волонтеров Ноймаркского драгунского полка под командой ротмистра Рора, который непонятным образом очутился здесь, будучи отрезан противником 7 сентября у Кезена от летучего отряда генерал-лейтенанта И. Тильмана16. Подполковник Г. Барников сформировал из вестфальских дезертиров две роты пехоты. Лишин по приказу Чернышева собрал все 9 отбитых орудий, сформировал к ним прислугу из русских драгун и вестфальских дезертиров. Теперь в отряде была батарея из 12 орудий (одно из орудий было повреждено)17. Для прикрытия орудий Лишину дали 400 вестфальских дезертиров и два эскадрона спешенных драгун. Именно артиллерии отводилась главная роль при повторном штурме.
      18 сентября отряд пошел на повторный штурм. Огнем артиллерии город был зажжен в нескольких местах, полковник Бенкендорф 2-й с новосформированной пехотой, тремя эскадронами драгун и гусар взял штурмом Лейпцигские ворота, отбил 1 орудие. Франкфуртские ворота взял есаул полка Грекова 18-го Д. З. Сенюткин18 с хорунжими полка Сысоева 3-го П. Мордовиным, П. Поповым и С. В. Пруцковым). По требованию жителей комендант города бригадный генерал Ж. Алликс де Во подписал капитуляцию19. Подробности переговоров освещены, с некоторыми расхождениями, в мемуарах Бальмена20 и Лишина21.
      19 сентября отряд Чернышева торжественно вступил в покоренную столицу. От имени российского императора он упразднил Вестфальское королевство и учредил временное правительство. В городе были взяты еще 22 орудия и 79 тысяч талеров, из которых 15 тысяч сазу же раздали отряду22. К отряду Чернышева присоединились в качестве волонтеров 51 вестфальский офицер и 200 егерей23.
      Вступление русского отряда в Кассель имело важное политическое значение для пробуждения духа борьбы у немецкого населения в прирейнских землях24.
      А. И. Чернышев был награжден орденом св. Владимира 2 ст. М. Г. Власов 3-й произведен в генерал-майоры. К. Х. Бенкендорф 2-й и И. И. Жиров награждены орденами св. Владимира 3 ст., подполковник А. С. Греков 26-й — золотой саблей с надписью «за храбрость». И. Д. Денисов произведен в полковники. Кавалерами ордена св. Георгия 4 ст. стали штабс-капитан Н. Ф. Лишин и поручик А. Р. Лофан.
      Во всех рапортах Чернышев особенно выделил заслуги Власова 3-го, наградное представление которого, а он помещен первым списке, заканчивается следующими словами: «Когда храбрый полковник Бедряга, командовавший по мне все отрядом был убит, тогда полковник Власов, приняв его должность, участвовал во всех распоряжениях, как старший по мне, с отличным мужеством и благоразумием и во всех случаях был моим первым и лучшим помощником (курсив мой — А. С.)».25 Четверть века спустя, в феврале 1836 г., по предложению военного министра графа А. И. Чернышева генерал-лейтенант М. Г. Власов будет назначен наказным атаманом Войска Донского.
      В личном письме императору Чернышев просил наградить Георгиевскими знаменами донские полки Власова 3-го, Жирова, Грекова 18-го и Иловайского 11-го (полк Сысоева уже имел такое знамя за отличие в кампанию 1805 г). Чернышев писал, что эти полки находились с ним, начиная с переправы через Неман, за это время захватили 70 орудий и 3 знамени, взяли более 16 тысяч пленных, в том числе 4 генералов26. 8 октября император Александр I пожаловал этим полкам Георгиевские знамена27.
      Донские полки понесли следующие потери. Полк Власова 3-го: убиты 2 казака; ранены 1 урядник и 4 казака. Полк Грекова 18-го: убит 1 казак; ранены 5 казаков, пропали без вести 7 казаков. Жирова: убит 1 казак; ранены 7 казаков. Иловайского 11-го: убит 1 казак, ранены 6 казаков28. Всего в отряде выбыли из строя около 70 человек, среди погибших были полковник Изюмского гусарского полка Е. И. Бедряга, подполковник Ряжского пехотного полка Райский.
      Чернышев выступил из Касселя 21 сентября и через Брауншвейг и Хальберштадт проследовал в Демиц (на север от Магдебурга)29. Он считал, что дорога на Айслебен была занята корпусом Ожеро. В Демице он оставил 6 из захваченных орудий для защиты переправы, а остальные 26 отправил в Берлин. 8 октября Чернышев прибыл в Кеннерн (между Бернбургом и Галле), где узнал о победе союзников при Лейпциге.
      Через два дня после ухода Чернышева в Кассель вернулись французы. После победы союзников при Лейпциге им пришлось опять собирать вещи: отряд бригадного генерала А. Риго (до 5 тысяч солдат) покинул Кассель 16 (28) октября30. Затем в город вступил авангардный отряд Юзефовича из корпуса Сен-При.
      Рейд летучего отряда Чернышева в Кассель — это блестящая военная операция, один из классических примеров партизанских действий в наполеоновскую эпоху. Историки обращались и будут обращаться к этому рейду, чему способствует обширная источниковая база, постоянно расширяющаяся. Помимо синхронных документов, вышедших из канцелярии Чернышева, необходимо указать на ретроспективные описания и воспоминания участников (А. И. Чернышев, А. А. Бальмен, Н. Ф. Лишин), наиболее значимые исследования (Ю. О. Лахман, А. И. Михайловский-Данилевский, Ф. Шпехт, М. И. Богданович, С. В. Томилин, А. И. Попов31, И. Э. Ульянов).
      Помимо чисто военной стороны этой операции, с ней связаны и другие сюжеты, такие как судьба части архива Вестфальского королевства, ныне хранящаяся в Отделе рукописей Российской национальной библиотеки. Некоторые культурные ценности, включая парадные портреты членов семьи Наполеона, были отправлены Чернышевым в Главную квартиру русской армии. Лично А. А. Аракчееву Чернышев предал взятую со стола вестфальского короля табакерку с резными изображениями сражений при Маренго и Аустерлице32. По свидетельству А. А. Бальмена, золотой письменный прибор вестфальского короля впоследствии оказался в Эрмитаже33. Возможно, что целый ряд предметов, ныне хранящихся в запасниках российских музеев, так или иначе связаны с лихим партизанским набегом на неприятельскую столицу.
      Примечания
      1. Распространенное в литературе мнение о принятии В. Дернберга в 1813 г. на русскую службу, документально подтвердить не удалось. Ряд источников свидетельствуют, что он по-прежнему состоял на английской службе (письмо Л. Вальмодена, книга Г. Кэткарта).
      2. Шпехт Ф.-А.-К. Королевство Вестфальское и разрушение его генерал-адъютантом Чернышевым. СПб., 1852. С. 3. Автор — капитан гессенского Генерального штаба — красочно описал «мрачную картину Германии под игом Наполеона». Вообще этому рейду посвящена значительная историография, но среди классических трудов, наряду с книгой Шпехта, следует назвать статью полковника русского Генерального штаба С. В. Томилина. Современные отечественные историки почему-то обращаются только к книге Шпехта.
      3. Письма (2) А. И. Чернышева А. А. Аракчееву от 2 и 8 сентября 1813 г. // Дубровин Н. Ф. Отечественная война в письмах современников (1812-1815 гг.). М., 2006. С. 480-481.
      4. Письмо А. И. Чернышева М. Б. Барклаю де Толли от 18 сентября 1813 г., Кассель // Сборник Русского Исторического общества. Т. 121. СПб., 1906. С. 220-223.
      5. Шпехт Ф.-А.-К. Королевство Вестфальское... С. 107. Интересно, что в источниках и исторических исследованиях приводятся разные цифры относительно пройденного отрядом пути.
      6. Шпехт Ф.-А.-К. Королевство Вестфальское. С. 120.
      7. Ульянов И. Э. Н. Ф. Лишин, мемуары и биография. Вновь выявленные материалы, касающиеся рейда А. И. Чернышева к г. Касселю в сентября 1813 г. [Электронный ресурс] // История военного дела: исследования и источники. — 2013. — T. III. — С. 381-454. Исследователь выявил в РГИА суточные, 10-дневные рапорты о состоянии отряда Чернышева, ведомости потерь. Сам Чернышев утверждал, что у него было две тысячи всадников. См. Письмо А. И. Чернышева императору Александру I от 30 сентября 1813 г. // РГИА. Ф. 1409. Оп. 1. Д. 842. Л. 81.
      8. Чернышев писал его фамилию — Boëtcher. В печатных источниках он назван major von Bötticher. См. Quistorp B. Die Kaiserlich Russisch-Deutsche Legion: ein Beitrag zur Preußischen Armee-Geschichte. Berlin, 1860. S. 288.
      9. Рапорт А. И. Чернышева Ф. Винцингероде от 18 октября 1813 г. // РГВИА. Ф. 29. Оп. 1/153 г. Св. 12. Ч. 1. Д. 11. Л. 14-24.
      10. Martinien A. Tableaux par corps et par batailles des officiers tués et blessés pendant les guerres de l’Empire (1805-1815). Paris, 1899. P. 632.
      11. Томилин С. В. Набег партизанского отряда Чернышева на Кассель, столицу Вестфалии в 1813 году. СПб., 1910. С. 25.
      12. «Список господам штаб и обер-офицерам отличившимся храбростию и мужеством в сражениях при взятии столичного вестфальского города Касселя 16-го и 18-го числ прошедшего сентября месяца» // РГВИА. Ф. 103. Оп. 1/208 г. Св. 3. Д. 30-32. Л. 28.
      13. Ульянов И. Э. Н. Ф. Лишин, мемуары и биография. С. 430—431.
      14. В ф. с. И. А. Болдырева из полка Сысоева 3-го сказано: «с 16 по 18 в Вестфалии во время следования под командою генерала Чернышева к городу Касселю был оставлен с командою 35 казаками в арьергарде и, не доходя до города, отрядом французских войск отрезан, имел с передовыми сильное сражение, в плен взял 10 человек рядовых, освободил отряда своего весь вагенбург, 18 при занятии того города». См.: Ф. с. есаула И. А. Болдырева на 1 января 1826 г. // РГИА. Ф. 1343. Оп. 19. Д. 340 Л. 18-20.
      15. Письмо А. И. Чернышева А. А. Аракчееву от 19 сентября 1812 г., Кассель // Донское казачество в Отечественной войне 1812 г. и заграничных походах русской армии 1813-1814 гг.: сборник документов. Ростов н/Д, 2012. С. 452. По одной из версии казаки вытащили эти орудия из реки Фульды у г. Моршена (к югу от Мельзунгена). В документе о службе хорунжего А. Г. Савостьянова сказано: «16 и 18-го при взятии города Касселя, где, будучи с 60-ю казаками в партии вверх по реке Везер [Фульде?], отбил у неприятеля два легких орудия, за что награжден орденом святого Владимира 4-й степени с бантом». См.: Указ об увольнении от службы сотника А. Г Савостянова от 13 сентября 1821 г. // РГИА. Ф. 1343. Оп. 29. Д. 432. Л. 9об-11об.
      16. Шпехт считал, что эскадрон Рора присоединился к отряду Чернышева только 20 сентября. Но Лишин утверждал, что это произошло накануне второго нападения на город.
      17. Ульянов И. Э. Н. Ф. Лишин, мемуары и биография. С. 434-436.
      18. Сенюткин был произведен в войсковые старшины со старшинством с 16 сентября 1813. В его п. с. сказано: «Сентября 16-го и 18 при городе Касселе, где командуя стрелками отбил батарею с шестью орудиями и содействовал взятию оного города». См.: П. с. войскового старшины Д. З. Сенюткина за 1816 г. // ГАРО. Ф. 344. Оп. 1. Д. 227. Л. 71, 78.
      19. Один из ее пунктов весьма примечателен: «Для охраны вестфальских и французских войск от возможных нападений на них казачьих отрядов, находящихся на всех дорогах, один казачий полк будет их эскортировать на протяжении двух миль от Касселя». См.: Акт о капитуляции гарнизона города Кассель, 18 сентября 1813 г. // Внешняя политика России XIX и начала XX века. Документы Российского министерства иностранных дел. Серия 1. Т 7. М. 1970. С. 390.
      20. Письма А. А. Бальмена к А. И. Михайловскому-Данилевскому, 1833-1835 гг. // ОР РНБ. Ф. 488. Д. 61. Часть из них представляет собой мемуары в форме писем, составленные по запросу историка.
      21. Ульянов И. Э. Н. Ф. Лишин, мемуары и биография. С. 381-454.
      22. Лахман Ю. О. Завоевание столичного города Касселя 16/28-го сентября 1813 года // Русский инвалид. 1832. № 65 от 12 марта 1832 г., С. 259-260; № 66 от 14 марта 1832 г. С. 263-264. Эта статья, написанная офицером, служившим в отряде Чернышева, оказалась настолько интересной, что вскоре была переведена на немецкий язык и издана дважды. См.: 1) Lachmann G. Die Eroberung von Cassel, am 16/28 September 1813 // Militär-Wochenblatt, 1832. Band 17. № 834. S. 4737-4740. 2) Die Eroberung von Kassel am 28.9.1813 // Österreichischen militärischen Zeitschrift. 1838/3, S. 189.
      23. Письмо А. И. Чернышева императору Александру I от 30 сентября 1813 г. // РГИА. Ф. 1409. Оп. 1. Д. 842. Л. 83об.
      24. Впрочем, некоторые современники оценили рейд достаточно критически. См.: 1812 год...: Военные дневники. М., 1990. С. 286; Волконский С. Г. Иркутск, 1991. Записки. С. 275.
      25. «Список господам штаб и обер-офицерам отличившимся храбростию и мужеством в сражениях при взятии столичного вестфальского города Касселя 16-го и 18-го числ прошедшего сентября месяца» // РГВИА. Ф. 103. Оп. 1/208 г. Св. 3. Д. 30-32. Л. 21.
      26. Письмо А. И. Чернышева императору Александру I от 30 сентября 1813 г. // РГИА. Ф. 1409. Оп. 1. Д. 842. Л. 81-84.
      27. В Высочайшем приказе от 8 октября 1813 г. не сказано о надписи на знаменах. Впоследствии их почему-то украсили надписью «За отличную храбрость и поражение неприятеля в Отечественную войну 1812 года». В связи с этой наградой, представляется поверхностным вывод исследователя И. Э. Ульянова, опубликовавшего фрагменты из общего наградного представления, поданного Чернышевым, с описанием отличий артиллеристов и изюмцев: «Меньше поводов для описания предоставили действия драгунских и казачьих офицеров». В то время как своим первым помощником Чернышев назвал М. Г. Власова 3-го и представил его к чину генерал-майора, подполковник И. И. Жиров был награжден орденом св. Владимира 3 ст., четыре донских полка — Георгиевскими знаменами.
      28. Рапорт А. И. Чернышева Ф. Ф. Винцингероде от 28 сентября 1813 г., м. Мельзунген // РГВИА. Ф. 103. Оп. 1/208 г. Св. 2. Д. 9. Ч. 7. Л. 8.
      29. В пути он отправил часть трофеев в главную квартиру Винцингероде, о чем свидетельствует следующий документ: «По приказанию его превосходительства господина генерал-адъютанта Чернышева имею честь препроводить при сем взятую в продолжение экспедиции казну шестьдесят тысяч талеров, также бумаги по части министерства полиции и иностранных дел, при коих доставляется молодой человек, служивший в Каселе по части полиции, и перешедший добровольно к нам, коего можно употребить с большою пользою. Для его высочества крон-принца посылаются шесть живых оленей, а его превосходительству господину генерал-адъютанту барону Винцингероде коляску с 4-я жеребцами, принадлежавшие прежде королю Вестфальскому, взятые в Касселе». См.: Рапорт И. Ф. Богдановича в дежурство генерала Винцингероде от 29 сентября 1813 г., г. Зальцведель [к северу от Магдебурга] // РГВИА. Ф. 103. Оп. 1/208 г. Св. 2. Д. 9. Ч. 7. Л. 8. Л. 12.
      30. Leggiere M. The Fall of Napoleon. Vol 1. New York, 2007. P. 87. Шпехт утверждал, что остатки войск генерала Риго покинули Кассель 15 (27) октября. См.: Шпехт Ф.-А.-К. Королевство Вестфальское... С. 219.
      31. Попов А. И. Чернышева экспедиция в королевство Вестфалия // Отечественная война 1812 года и освободительный поход русской армии 1813-1814 годов: энциклопедия. Т 3. М., 2012. С. 626-628.
      32. Письмо А. И. Чернышева А. А. Аракчееву, б. д. // РГИА. Ф. 1409. Оп. 1. Д. 842. Л. 95.
      33. Письмо А. А. Бальмена А. И. Михайловскому-Данилевскому от 20 апреля 1833 г. // ОР РНБ. Ф. 488. Д. 61. Л. 19об.