Херрманн Й. Общество у германских и славянских племен и народностей между Рейном и Одером в VI-XI веках

   (0 отзывов)

Saygo

Херрманн Й. Общество у германских и славянских племен и народностей между Рейном и Одером в VI-XI веках // Вопросы истории. - 1987. - № 9. - С. 68-85.

Дискуссия относительно проблем генезиса феодализма на Руси, начатая журналом "Вопросы истории", представляет интерес не только для специалистов по истории России. Дело в том, что германцы и славяне являются соседями и, кроме того, их история развертывалась в те века в сходном направлении и шла через идентичные (в широком, общеисторическом смысле) этапы. Как же выглядит она у западных соседей Руси?

В XI в. в Центральной Европе уже господствовал феодальный общественный строй. На этой основе еще в первой половине X в. сложилось немецкое феодальное государство, которое начиная с 962 г. стало центром империи Оттонов. Это государство претендовало на то, что оно возрождает Римскую империю. В 60-е годы X в. в империю Оттонов входили крупные феодальные владения и частично самостоятельные феодальные государства, расположенные между Нижним Рейном и Одером, Лотарингия, Бургундия и Богемия, часть Моравии, Баварская Восточная марка, на основе которой возникла Австрия, значительные области Северной и Центральной Италии1. На восточной границе, к востоку от Одера, возникло Польское государство, князь которого Мешко I перешел в христианство2 (вероятно, в 962 г.). В области Дуная сформировалось Венгерское государство. Между ним и Баварской Восточной маркой образовалась стабильная граница. После введения христианства на рубеже I и II тыс. это государство также приняло идеологию, соответствовавшую его развивавшемуся феодальному строю. Следовательно, к концу I тыс. на большей части Центральной Европы образование феодальных государств, а тем самым и формирование феодального строя, было в основном завершено. В рамках феодальных государств народности раннего средневековья превратились в народы феодального общества3.

Аппарат феодальных государств играл значительную роль в становлении и развитии феодального общественного строя. Он был важным орудием, с помощью которого императоры, короли, герцоги и знать подчиняли своей власти все сферы феодального общества, а прежде всего принуждали к зависимости или даже к крепостному состоянию крестьян, основных производителей феодального общества. Феодальное государство способствовало упрочению феодального землевладения и его развитию. Оно регулировало хозяйственную жизнь, разделение труда в области ремесла и предпринимательства, торговлю, рыночные отношения и чеканку монеты. С организацией феодального государства была тесно связана церковная иерархия. Классовая борьба, обусловленная эксплуататорским характером феодального государства, приводила к крупным крестьянским восстаниям, среди которых особенно большое значение имело выступление лютичей (северо-западного славянского племени на Средней и Нижней Эльбе и Одере) в 983 г.4, а также польских крестьян в 1030-е годы5, поскольку эти восстания на время сломили власть господствующего феодального класса. В ходе классовой борьбы X и XI вв. в более крупных регионах складывался городской строй и возникали городские общины, основа средневековых городов - этого самого яркого явления средневековья6.

К середине XI в. феодальный способ производства достиг - по общему мнению марксистских историков - своего всестороннего развития, и в Центральной Европе окончательно победил феодальный общественный строй. Основные его черты характеризуются различными исследователями - при наличии отклонений в понимании деталей - одинаково. В дискуссии о феодальном обществе7 существенно, что на этой основе могли сложиться в качестве социально действенных факторов городской строй и бюргерские коммуны, товарно-денежные отношения, городская собственность и классовая борьба горожан. Именно они придали новый импульс развитию производительных сил и способствовали возникновению ранне-капиталистических элементов в производственных отношениях феодального общества и тех социальных сил, которые впоследствии, начиная с XVI в., вели революционную борьбу за его преобразование. Это развитие коренилось в феодальных производственных отношениях и в общественных структурах, сложившихся к X - XI векам. Во всех тех случаях, когда речь идет об анализе процессов раннего средневековья, следует ясно представлять себе развитые, исторически действенные феодальные производственные отношения, сложившиеся к тому времени.

Основой этих отношений была феодальная собственность на землю, или феодальный аллод. Доля этой собственности, принадлежавшая различным слоям феодальной знати - королю, церкви, герцогам, князьям, графам и местной знати, была различной. Отношения внутри господствующего класса феодалов устанавливались на основе ленных отношений, или феода. Феод был тем элементом, с помощью которого регулировались различные права феодалов на владение землей, взаимные личные связи, общественные отношения и доля феодальной ренты. Феодальный аллод и феодальный лен (или феод) были, таким образом, теми формами, в которых реализовывались частная собственность и владение ею господствующим классом8. Основанные на этом отношения вели к образованию сложных структур общества, а также к относительной динамике развития. С этим было связано создание социальной и политической иерархии "столь сложного типа, какого до тех пор еще не существовало"9.

На основе феодальных аллода и феода феодальная знать организовывала эксплуатацию крестьян и свое господство в обществе. Эти отношения создали условия для быстрого развития производительных сил, прежде всего в X и XI веках. Основой организации феодального хозяйства являлась феодальная собственность на землю. Существовали две основные формы организации феодального хозяйства: барское поместье и вотчина (Fronhofswirtschaft und Hebegrimdherrschaft). Первое преобладало прежде всего в тех регионах, где рано сложились элементы феодальной структуры, например, на Рейне и Дунае. В большей части Центральной Европы, особенно в Саксонии, значительную роль играла вотчина.

Тип хозяйства, названный здесь первым, характеризуется крупными барскими хозяйствами, обрабатываемыми рабами, крепостными крестьянами (servi, coloni, lazzi, mancipii и др.), крестьянами, несущими барщинные повинности (rnansionarii), и лично свободными крестьянами (liberi homines, barscalci), получившими от феодалов земельные наделы10. Хозяйство вотчины было основано прежде всего на натуральной, а с X - XI вв. также во все большей степени на денежной ренте, складывавшейся из повинностей крепостных или зависимых крестьян.

Если говорить о крестьянском производстве, то в сфере вотчины существовали преимущественно самостоятельные крестьянские хозяйства, в которых трудились крепостные или зависимые крестьяне, вынужденные вследствие собственности феодалов на землю отдавать часть производимого ими прибавочного продукта11. В поместьях большую роль играла отработочная рента зависимых и прежде всего крепостных крестьян. Тем самым участие в барском хозяйстве в значительной степени ограничивало самостоятельное хозяйствование крестьян. Что касается рабов в хозяйстве феодалов, то они не располагали почти никакой собственностью ни на землю, ни на скот. Следовательно, структура класса эксплуатируемых феодалами крестьян отнюдь не была однозначной.

Различными были и формы организаций крестьян. На барском дворе существовали крестьянские сообщества под непосредственным надзором феодала или его управителя, именуемого villicus или major. В областях, где преобладало собственное крестьянское хозяйство, формировалась деревенская община, или марка. Она регулировала взаимопересекающиеся интересы индивидуальных крестьянских хозяйств в альменде, в севообороте на деревенских землях, в самоуправлении и отчасти в судопроизводстве. На деревенские общины-марки отчасти ориентировались, вероятно, возникающие городские слои в их борьбе за права коммун на самостоятельность и свободу12. Так марка в качестве организационной формы крестьянской самостоятельности в условиях феодализма "стала в течение всех средних веков единственным очагом свободы и народной жизни"13.

Разделение труда в области ремесла и общественной жизни основывалось в первую очередь на прибавочном продукте, создаваемом в барских дворах и вотчинах феодалов или поступавшем туда из крестьянских хозяйств. В окрестностях бургов, принадлежавших высшей знати и епископам, а также вблизи крупных монастырей возникали поселения ремесленников. Наряду с ними, начиная с VIII в., появляются располагающие королевскими привилегиями поселения и колонии купцов. В Магдебурге на Эльбе, например, благодаря достаточному количеству письменных источников и материалов археологических раскопок развитие такого рода оказалось возможным моделировать и подвергнуть анализу14. Начиная с IX в. купцам удавалось все больше развивать в своих поселениях ремесла и предпринимательство и тем самым создавать независимую от феодалов основу производства. В конце X и в XI в. эти возглавляемые купцами поселения настолько окрепли, что могли начать борьбу за самостоятельность и права коммун15.

Социальные и политические отношения развитого феодального общества, которые с XI в. легли в основу дальнейшей истории Центральной Европы, являются результатом развития, шедшего в течение 500 лет. Хотя суждения историков о завершающем этапе и итогах развития в значительной мере совпадают, этого никак нельзя сказать об анализе и оценке тех событий и общественного развития, которые привели к таким результатам, т. е., следовательно, о формировании феодального общества Центральной Европы с конца V и в VI веке. Множество событий и связей, определивших это формирование, привело в историографии к различному толкованию существа отдельных связей и явлений и их несовпадающей оценке16.

Социально-экономические, исторически и этнически традиционные основы возникновения феодальных производственных отношений у германцев.

Возникновение феодального общества в Центральной Европе произошло на основе той стадии развития, которая была достигнута рабовладельческим обществом, и революционного его преодоления17. Однако столкновения V и VI вв. с античным обществом протекали в самых различных условиях, в них участвовали различные племенные союзы и племенные группы, и происходили они в различных регионах. Северо-западные племена славян на Эльбе и Одере участвовали в этих столкновениях иным образом, чем германские племена Центральной Европы, до тех пор пока в конце VI и в VII в. на Эльбе и Заале не было достигнуто более тесного единения этих традиционных этнических групп18. Несомненным историческим фактом является то, что с конца I в. германские племена Центральной Европы, в том числе региона Эльбы - Заале, регионов к востоку от Одера и в Скандинавии, во все большей степени располагали возможностью или находили возможность заимствовать в соответствии со своим собственным развитием результаты развития производительных сил в провинциях Римской империи. Сюда относятся методы работы, технология и орудия сельскохозяйственного производства, добывание железа и переработка его в орудия производства и оружие, а цветных и благородных металлов - в предметы повседневного пользования и украшения, организация хозяйства и даже формы поселения19.

Это заимствование результатов, достигнутых рабовладельческим обществом благодаря развитию производительных сил, происходило в обществе, находившемся на стадии разложения родового строя, в период военной демократии. Существенным для дальнейшего социально-экономического развития в данных этнокультурных регионах стало то, что благодаря соприкосновению с античной культурой могли сложиться индивидуальные хозяйства больших и малых семей, способных производить прибавочный продукт. Следовательно, воздействие достигнутого в мире античности развития производительных сил вело к образованию индивидуальных хозяйств, именуемых нами дворовыми союзами20. Основываясь на изучении источников разных стран, М. М. Ковалевский выявил такие союзы и указал на наличие патриархальных домовых общин21.

К. Маркс, изучив соответствующие источники, еще до появления работы Ковалевского пришел к выводу: "Индивидуальная земельная собственность не выступает здесь ни как форма, противоположная земельной собственности общины, ни как ею опосредствованная, а наоборот, община существует только во взаимных отношениях друг к другу этих индивидуальных земельных собственников как таковых. Общинная собственность как таковая выступает только как общее для всех добавление к индивидуальным поселениям соплеменников и к индивидуальным земельным участкам"22. Позже Маркс высказывал сомнения по поводу этого вывода, сформулированного в понятиях истории права23. Тем не менее проведенное после Маркса исследование подтвердило, что отношения, описанные Марксом и М. М. Ковалевским, уже сложились в своих существенных чертах до возникновения феодальных производственных отношений, в известной степени в качестве основы этих отношений.

С начала I тыс. возникла индивидуальная собственность на пахотную землю наряду с существовавшей уже долгое время индивидуальной собственностью на дворовые участки, что нашло свое выражение в огораживании на длительное время пахотной земли, принадлежащей определенному участку24. Это развитие вело к возникновению частной собственности у германских племен Центральной Европы. С начала VI в. для обозначения этой формы собственности пользуются понятием "аллод". Он охватывал всю собственность - дом, двор, пахотную землю, скот и рабов25. Дворовый союз у германских племен основывался на этой социально-экономической основе. Археологически он может быть выявлен с конца I тыс. до н. э., а своего развития достигает в первые века н. э. В письменных источниках описание подобных хозяйственных единиц и организации их эксплуатации есть у Тацита26.

Несколько дворовых союзов составляли общину, или сообщество, которое Тацит называет деревней (vicus)27. Внутренняя правовая структура этих ранних сообществ почти неизвестна. В Салической Правде отражена уже структура общины территориального, а не родового характера. Когда произошел этот переход от родовой к соседской (или территориальной) общине, в настоящее время с уверенностью определить невозможно. В целом можно считать временем этих изменений первую половину I тысячелетия. Подобные дворовые союзы были распространены не только у фризов, саксов, племен Датского полуострова, алеманнов и тюрингов; они встречаются и у германских племен III - VI вв. между Эльбой и Одером. Деревни, состоявшие из такого рода дворовых союзов (по-видимому, у свевов и бургундов), были обнаружены в ходе археологических раскопок в Каблове28 и Вальтерсдорфе29 к югу от Берлина, а также в Нижней Лужице30. Во множестве других мест тоже есть указания на наличие подобной структуры31.

Таким образом, на основании имеющихся исследований можно прийти к выводу, что тенденция социально-экономического развития у германских племен на территории между Рейном и Одером в первой половине I тыс вела к образованию индивидуальных хозяйственных предприятий, дворовых союзов. В этой связи возникли индивидуальная собственность и определенные условия эксплуатации. Эта основная социально-экономическая структура привела к уничтожению производственных отношений первобытного общества. Вместе с тем она создавала возможность для относительно несложного и эффективного внедрения (в социальную структуру племенных союзов германцев) производителей из других племен, в том числе в значительной степени производителей античного мира. О спектре таких возможностей свидетельствуют следующие примеры.

Войну Марка Аврелия с маркоманнами завершил, помимо других соглашений, мирный договор с квадами 175 - 176 годов. Соответственно договору, квады обязались немедленно отпустить 13 тыс. пленных и перебежчиков; за ними должны были последовать остальные32. В дальнейшем речь идет о 50 тыс. пленных, возвращения которых требовали римляне33. Здесь, по-видимому, имеются в виду преимущественно люди, которые - по определению Тацита - жили в дворовых союзах как колоны. Столь же большим было, вероятно, число пленных, которых захватывали и поселяли внутри своих дворовых союзов другие племена - алеманны, франки или тюринги. В Хархаузене (Тюрингия) в настоящее время археологами исследуется центр гончарного производства, где с III в. изготовлялась керамика по римским образцам и римской технологии34. Известны центры обработки железа на территории вандалов и в области Горы Свентокжыжские, где, по мнению ряда исследователей, работали римские горнорабочие35.

Под влиянием рабовладельческого общества античного Рима во многих частях Центральной Европы возникли аллодиальная собственность, организация дворовых союзов и формы эксплуатации, которые определили специфический характер разлагавшегося родового общества. В то же время в крупных земельных владениях Римской империи, особенно с III в., наряду с массовым рабством существовали право рабов на пекулий (личное владение) и колонат36. Сложились социальные отношения, определяемые эксплуатацией крестьянских хозяйств в рамках крупных земельных владений. В то время для обозначения элементов социально-экономической структуры появились те существенные понятия, которые перешли затем в период феодализма: такие, как иммунитет, прекарий, колонат37. Рабы, обладающие пекулием, и колоны были, как и крестьяне, имеющие аллоды, заинтересованы в том, чтобы получить в полное свое распоряжение основу своего производства - двор, хозяйственное предприятие и пахотную землю и не зависеть ни от вотчинника, ни от общины. С другой стороны, как римские латифундисты, так и германская племенная знать привыкли реализовывать прибавочный продукт со своих земельных владений посредством эксплуатации самостоятельных мелких крестьянских хозяйств.

Из этих различных корней и при различных условиях развития социально-экономических структурных элементов позднеантичного общества (начиная с III в.) и общества германцев сложилась историческая возможность синтеза. Он подготавливался также множеством других конкретно-исторических отношений и соглашений, в том числе поселением с конца III в. германцев в качестве колонов в римских земельных владениях Северной Италии, а пленных крестьян-германцев и их семей - в качестве лэтов в Галлии; предоставлением целых областей германским федератам с 378 г.; включением германских дружин в римское войско и пр.

Начиная с V в. возможность синтеза германского и римского развития все больше становится исторической реальностью. Маркс писал по вопросу о соприкосновении различных по своим историческим корням традиционных видов развития: "Происходит взаимодействие, из которого возникает новое... (отчасти при германских завоеваниях)... Германские варвары, для которых земледелие при помощи крепостных было обычным способом производства, так же как и изолированная жизнь в деревне, тем легче могли подчинить этим условиям римские провинции, что происшедшая там концентрация земельной собственности уже совершенно опрокинула прежние отношения земледелия"38.

Е. В. Гутнова и З. В. Удальцова положили эту общую точку зрения в основу своего доклада на XIII Международном конгрессе исторических наук в Москве (1970 г.) и разработали концепцию зон синтеза39. Их концепция оказалась действенной. Она вызвала дискуссию и выявила новые возможности в исследовании проблемы дисконтинуитета и континуитета в ходе социально-экономического развития от античности к средневековью, через социальное и политическое преобразование рабовладельческого общества в феодальное40.

На нынешней ступени нашего знания можно различить три зоны синтеза: внутреннюю - в области Западного и Северного Средиземноморья, в которой социально-экономический континуитет рабовладельческого общества сначала преобладал и в значительной степени ассимилировал развитие родового строя; более северную, связанную с аллодиальной собственностью; промежуточную между ними среднеевропейскую зону, где тенденция к родовому, аллодиальному развитию сочеталась с заимствованием (вследствие длительных контактов, относительной слабости и дифференцированности структур позднего античного рабовладельческого общества) культуры последнего, в результате чего возникло нечто новое - структура феодального общества. В этом процессе в первую очередь участвовали франки, алеманны и бавары, а также тюринги, чье государстве к началу VI в. простиралось до средних регионов между Эльбой и Одером (однако в 531 г. оно было завоевано франками), а на востоке с конца VI в. там поселились славянские племена. Саксы лишь незначительно участвовали в этом синтезе. Они развивали прежде всего собственные, основанные на аллодиальной собственности и структуре дворовых союзов, общественные отношения (иных отношений, которые в середине V в. сложились в Англии в результате переселения туда больших групп саксов, англов, ютов и т. д., мы здесь касаться не будем)41.

Существенным для развития Центральной Европы было то, что на основе этого синтеза сложились отношения, характеризующиеся следующими признаками:

1) возникновение центров экономического господства племенной знати в форме крупных вотчин, в которых эксплуатировались бывшие рабы и колоны, т. о. феодально зависимые крестьяне. Подобные вотчины служили существенной основой для франкской королевской власти. Такие вотчины, находившиеся около 805 г. в вилликации Карла Великого, подробно описаны в "Brevium exempla ad describendas res ecclesiasticas et fiscales" и тем самым стали доступны анализу42.

2) Продолжавшееся существование свободных крестьян и даже временное их усиление, основой которому экономически служила аллодиальная собственность дворовых союзов. В т. н. варварских Правдах, а среди них в первую очередь в Салической Правде начала VI в. и в Бургундской Правде конца V в., положение свободных крестьян и роль аллодов (proprietas в Бургундской Правде) выступают совершенно отчетливо. Свободные крестьяне еще и в VI в. были отнюдь не фикцией, а социально-экономической реальностью и общественной силой. Они составляли широкий слой свободных собственников, самостоятельно хозяйствовавших и производивших в рамках дворового союза. Одновременно аллод создавал возможность эксплуатировать несвободных. В каком масштабе эти возможности социально-экономически осуществлялись, с уверенностью сказать нельзя, и прежде всего для племен тюрингов или баваров43. Если исходить из данных Салической Правды, то оказывается, что в хозяйствах, принадлежавших владельцам дворов, в значительной степени занятых самостоятельным производительным трудом, эксплуатация рабов была очень распространена.

3) Образование Франкского государства как результат этого синтеза, как его государственная надстройка. Завоевав, как уже было указано, в 531 г. племенное государство тюрингов, франки посредством конфискаций тюрингских королевских земель, поселения там франкских крестьян, назначения графов и т. д. ввели здесь социальную структуру, возникшую в северофранкско-нижнерейнской области синтеза. Тенденция ввергнуть свободных крестьян в зависимость от короля или от поставленной королем знати, тенденция, которая может быть обнаружена и в племенной области франков, длительное время действовала в завоеванных областях Тюрингии. Следствием этого были разразившиеся в 555 и 594 гг. крупные крестьянские восстания, направленные против франкского господства. Несмотря на это, территория Тюрингии до Эльбы была в VIII в. втянута в орбиту социально-экономического развития Франкского государства. Возникли крупные вотчины с крепостными (servi, coloni) и зависимыми (mansuarii) лицами; церковь также распространила с начала VIII в, на Тюрингию сеть своей организации44. Так к началу VIII в. различные части Центральной Европы непосредственно или через посредство Франкского государства были втянуты в русло развития, которое вело к феодальному обществу.

Внутри этой основанной на феодальном землевладении общественной организации Тюрингии (а также Баварии) с конца VI - начала VII в. появляются группы славянских поселенцев, которые становятся объектом всесторонней феодальной эксплуатации. Иногда они в качестве неких коопераций входили в вотчину; в других случаях разрозненно поселялись в самостоятельных хозяйствах тюрингских и франкских деревень; иногда несли повинности, живя в относительно самостоятельных деревнях под властью своих жупанов или деревенских старейшин. Различные зоны и регионы, в которых господствовали вышеназванные, отличающиеся друг от друга формы зависимости, выявлены во всех деталях и стали доступны картографическому изображению на основе письменных источников, данных ономастики, исследования поселений и археологических раскопок45.

В областях, характеризующихся наличием феодальной вотчины франкского образца, в которых в силу социально-экономических причин было много германо-славянских смешанных поселений, провести четкую географическую границу между германскими и славянскими поселениями (на основании распространенных названий местностей и археологических раскопок) невозможно, хотя военно-политическая граница по Заале и Средней Эльбе с VII в. в общем существовала46. Иная картина предстает на Нижней Эльбе, в области саксов. Здесь на основе структуры дворовых союзов сложилось Саксонское племенное государство, безусловно, сохранившее значительные черты родового строя. Между саксами и славянами-ободритами на Нижней Эльбе в течение ряда веков существовала военно-политическая граница (limes Saxoniae), которая одновременно была границей этнической, социально-экономической, культурно-исторической и территориальной. По обеим сторонам границу охраняли бурги47.

Дворовые союзы саксов составляли социально-экономическую основу для эделингов (или nobiles), т. е. для племенной знати, для фрилингов (или ingenui), т. е. свободных крестьян, и для литов, т. е. полусвободных крестьян. Все три социальных слоя по-разному владели главным средством производства - землей. Их дворовые союзы и дворы обладали поэтому неодинаковым могуществом: они распоряжались различным, иногда значительным числом зависимых "рабов" и "рабынь". Эксплуатация происходила в дворовых союзах, в собственных хозяйствах знати и свободных крестьян. Литы хозяйствовали наряду с рабами и также несли повинности нобилям и свободным крестьянам.

Важным фактором общественной структуры было существование широкого слоя свободных крестьян-аллодистов, подчинить которых саксонская знать до конца IX в. не смогла, не будучи для этого достаточно сильной. Политическая организация осуществлялась посредством народного собрания (племенное вече) в Маркло, где встречались представители различных областей и трех основных слоев общества. Здесь проходило обсуждение и выносились решения по вопросам войны, мира, внешних сношений и культа48.

На развитии саксонского общества можно, как на модели, наблюдать, какие тенденции общественного развития заключены в структуре дворовых союзов и аллодиальной собственности находящегося в состоянии упадка племенного общества и как они действуют, если синтез с античным развитием непосредственно не происходит, а античная культура оказывает преимущественное или исключительное влияние на дальнейшее развитие производительных сил. Такие же тенденции обнаруживаются и в Скандинавии49.

Граница средней зоны синтеза проходила между Франконией - Тюрингией и Саксонией. Саксония принадлежала уже к внешней зоне синтеза, где на развитие производительных сил оказывали, однако, постоянное и длительное влияние античная культура и Франкская держава; но социальная структура тем не менее развивалась здесь преимущественно на собственной основе. Саксония была втянута в феодальное развитие франкского образца насильственным захватом, осуществленным Карлом Великим между 772 и 804 годами. Завоевательные войны сломили старую социальную структуру саксов. Эделинги после 775 г. постепенно переходили на сторону франков, способствуя развитию в Саксонии эксплуатации по франкскому образцу. При этом речь шла в первую очередь о подчинении свободных крестьян и литов и превращении их в зависимых людей.

Саксонские крестьяне боролись против этого с переменным успехом в течение 30 лет и наконец добились распространения в Саксонии более развитого типа охарактеризованной выше вотчины. Крупное восстание саксонских крестьян 841 - 842 гг. (восстание Стеллинга) значительно усилило эту тенденцию50. Таким образом, в Саксонии был проложен путь к модификации феодальных производственных отношений в отличие от возникших в условиях Франкского государства хозяйственных предприятий с их отношениями зависимости, уплаты ренты и типом организации. Эта модификация, которая в известной степени была обусловлена борьбой крестьян, способствовала развитию производительных сил, сельского хозяйства, введению разделения труда и рыночных отношений. Сдвиг в соотношении политических сил в пользу Саксонии со второй половины IX в. и в первые десятилетия X в., несомненно, коренится в этих модифицированных социально-экономических предпосылках.

Оценка саксонского развития под углом зрения становления определенной формации неодинакова. А. И. Неусыхин видел в этом развитии, как и в развитии Скандинавии, складывавшуюся наряду с феодальной особую "деформацию" и называл эту стадию "протофеодальным", или "варварским", обществом51. Восстание Стеллинга, по его мнению, затормозило развитие феодальных отношений в Саксонии52. Э. Мюллер-Мертенс определяет путь саксонского развития как развитие "своего рода", идущее и наряду с феодальным развитием Запада, и вне него. По его мнению, в Саксонии процесс феодализации наступил только в X веке53. Следует принять во внимание, что в донормандской Англии существовали отношения, близкие к саксонским. Различие состояло в том, что там католическая церковь, начиная с VII в., в возрастающей степени влияла на развитие и формирование структуры господства. Однако отраженная в многочисленных англосаксонских Правдах социальная структура в целом, без сомнения, до нормандского завоевания была во многом близка саксонской (и скандинавской).

В то же время в этой структуре, как в Саксонии, так и в Англии, уже содержались существенные элементы, которые служили основой феодального способа производства: аллод, аренда и земельные пожалования самостоятельно хозяйствующим крестьянам за несение повинностей; организация феодальных земельных владений, распространявшихся на большие области и регионы; в Англии, в частности, это рано было связано с развитием вотчины, рыночными отношениями, торговыми поселениями (среди них прежде всего следует назвать Лондон) и чеканкой монеты. Там, очевидно, отсутствовали многообразные, связанные с институтом феода взаимоотношения внутри господствующего класса54. Они действительно были привнесены в формирование производственных, отношений как следствие франкского или франко-нормандского влияния.

Что касается главной структуры, основанной на эксплуатации самостоятельно хозяйствующих крестьян и наличии крупных вотчин с зависимыми крестьянами, слугами и рабами, то отнесение подобного развития к феодальной форме общества представляется оправданным. В своем конкретном выражении, связанном с характером условий синтеза, отличающегося от того, на котором сложился франкский феодализм, саксонский вариант был действительно слабее франкского55.

Второй спорной в историографии проблемой является классовая борьба крестьян в Саксонии. Ко времени франкского завоевания основные слои саксонского общества конституировались в своем отношении к аллоду: с 780-х годов борьба саксонских крестьян против чужого господства и эксплуатации со стороны объединенной саксонской и франкской знати не вызывает сомнения. Борьба саксов, которая в 782 г. началась как оборонительная война этнического союза (народности) против франкского завоевания, превратилась в социальную борьбу за аллод, за свободу и самостоятельность крестьян, направленную и против собственной, саксонской знати. Еще более яркое выражение получили цели крестьян в восстании Стеллинга, когда саксонские крестьяне изгнали из страны "свою" знать и "своих" князей церкви, чтобы восстановить "старые порядки", существовавшие до франкского завоевания, т. е. право свободно распоряжаться своим аллодом, собственным хозяйством и прибавочным продуктом.

Если одни исследователи исходят из того, что при Стеллинге в 841 г. саксонские крестьяне уже были втянуты в феодальную систему и боролись с ее действием (следовательно, речь идет о классовой борьбе внутри феодального строя)56, то другие полагают, что в Саксонии еще шла борьба против феодализации, которая по своему воздействию скорее препятствовала там поступательному движению, чем способствовала ему57.

Западные славяне между Эльбой и Одером.

Иные традиции и условия действовали с конца VI в. в областях северо-западных славян между Эльбой и Одером (как и далее к востоку). Эти области были с указанного времени заселены различными славянскими племенными группами. Хотя по своему этническому происхождению все они принадлежали к славянам, их социальная организация и культурно-исторические предпосылки не были одинаковыми. Различия обусловливались прежде всего двумя главными причинами. Во-первых, переселившиеся племена пришли из разных областей восточно-среднеевропейского или восточноевропейского этническо-культурного массива славянского многоплеменного общества. Во-вторых, различные его группы в разной степени соприкасались с античным обществом. При этом развитие производительных сил и распад родового строя тоже достигли у них различных стадий58. Исходя из этих критериев, можно разделить переселенцев на следующие группы:

1) Группа, которая, выйдя из восточной части Центральной Европы (и области Вислы), в конце второй половины VI в. достигла через равнину границы североальбингской Саксонии, следовательно, Восточной Голштинии, Западного Мекленбурга и области Хафеля. Хозяйство этих поселенцев было основано на земледелии и скотоводстве типа лесных зон, т. е. с преобладанием свиноводства. Хозяйственной основе соответствовал и их образ жизни. Сколько-нибудь значительное влияние хозяйственного и культурного развития античного общества здесь отсутствовало.

2) Группа пражско-корчакского типа. Родиной этой группы была восточноевропейская зона лесостепи. Ее путь шел через Словакию (или Моравию и Богемию) в область Эльбы и Заале. Этой группе также были известны земледелие и скотоводство с преобладанием крупного рогатого скота. Строительство домов и вообще вся их материальная культура и обычаи близки культуре племенных групп, обнаруживаемых с VI в. на Нижнем Дунае и известных под наименованием склавинов.

3) Группа торновского типа в Верхней и Нижней Лужице, а также в Нижней Силезии. В материальной культуре этой группы обнаруживаются многочисленные черты, восходящие к заимствованию античных культурных и хозяйственных традиций в преддверье Карпат и Судет, т. е. областей на Верхней Висле и Одере. Сюда относятся методы изготовления керамической продукции и обработки железа, широкое использование ржи в качестве основы для введения хотя бы минимального севооборота (пшеница или овес; рожь или просо; поле под паром). Эти экономические предпосылки создали возможность большей плотности населения. С этим было связано также возведение укреплений-бургов в большинстве поселений. В области этих племен (их можно идентифицировать с упомянутыми анонимным Баварским географом IX в. лужичанами, мильчанами и дзядошанами) было наибольшее число бургов на единицу площади. Так, у лужичан в Нижней Лужице и у мильчан в Верхней Лужице было соответственно по 30 бургов (т. е. в Верхней Лужице на каждые 30 кв. км, а в Нижней Лужице на каждые 20 кв. км приходился один бург). Подобная концентрация в остальных регионах неизвестна. Бурги служили в ряде случаев прежде всего убежищами: для деревенского населения. Возможно, что деревни основывались большими патриархальными семьями. Однако вскоре произошло разделение больших семей и возникновение деревень, состоящих из малых семей и организованных, вероятно, уже как соседские, сельские общины. С этим было связано и формирование господства бургов (о чем см. ниже).

4) Группа фельдбергского типа в Среднем и Восточном Мекленбурге и в ряде областей Померании. Для этой группы, как и для торновской, характерно соприкосновение с античной культурой. Область, откуда пришла эта группа, также находилась на северной границе Карпат и Судет. Однако в отличие от торновской группы эти племена проникли в область, ранее уже достаточно плотно заселенную. Поэтому для них характерна концентрация частей племен (или целых племен) в поселениях и укреплениях. В нескольких местах (например, в Фельдберге, округ Нойштрелиц) были обнаружены укрепленные поселения этой группы, в которых в хорошо расположенных домах линейной улицы жили от 600 до 1200 человек, имелись храмы и место собраний. Уровень развития производительных сил, хотя он и не был низким, не позволял еще в VII в. создавать крупные поселения такого типа на длительное время. Поэтому вскоре после подчинения этими племенами данной территории началось с VIII в. распадение крупных поселений и возникновение более мелких деревень. Группа фельдбергского типа была связана с часто упоминаемым во франкских и саксонских анналах, начиная с IX в., а также в более поздних источниках племенным союзом вильцев.

5) В конце VI или начале VII в. в область Эльбы и Заале переселилась еще одна племенная группа, находившаяся в тесной связи с Придунайской областью. Эта группа принесла элементы материальной культуры, распространенные также у хорватов и сербов. Названия поселений в Центральной Германии восходят к наименованиям поселений белых хорватов. Археологические данные, письменные источники, а также исследования в области ономастики и лингвистики свидетельствуют о том, что эта группа под натиском аваров откололась от группы сербохорватов и спасалась, продвигаясь на север, от господства аваров или от власти Византии.

6) К этому времени, очевидно, появились в Западном Мекленбурге и Восточной Голштинии ободриты. Они также, по-видимому, спасались от наступления аваров на Дунайскую область. Часть ободритов осела в окрестностях Белграда и сыграла известную роль в столкновениях IX в. между болгарами и франками. Другая часть племени двинулась на север. Здесь ободриты натолкнулись прежде всего на двух противников: на саксов в области Нижней Эльбы и вильцев в Центральном и Восточном Мекленбурге. С последними они состояли в многовековой вражде. Непосредственно в период своего переселения или вскоре после него ободриты воздвигли большие племенные бурги, среди которых выделялся Мекленбург в качестве местопребывания племенного князя59.

Эти отношения, созданные переселением славянских племен, складывались в рамках разложения родового строя и образования классового общества. В результате в последующие века выявились новые общественные структуры. У лужичан, мильчан и др. появились бурги. Маленькие бурги знати (такие, какие воздвигались обычно, например, в области восточных славян только в X - XII вв.60) строились здесь уже в VIII веке. В бурге Торнов в Нижней Лужице, который удалось полностью исследовать вместе с прилегавшим к нему поселением, жил феодал в окружении небольшой дружины. В бурге находились большие амбары, а за его пределами - хозяйственные дворы, поставлявшие земледельческую и ремесленную продукцию. Подобные владетели бургов организовывали сельскохозяйственное производство в деревенских общинах зависимых крестьян. Насколько позволяют утверждать наши теперешние знания, при этом наступил значительный рост земледельческого производства, скотоводства и ремесленной или иной предпринимательской деятельности. Прибавочный продукт, поступавший в бург, создавал основу для дальнейшей торговли, в которую входило и приобретение средств производства (например, таких, как усовершенствованные мельничные жернова) в находившихся на отдаленном расстоянии местах. Какая-либо надрегиональная организация этих бурговых владений неизвестна. О наличии князей и центральной власти данных тоже нет. Возможно, владельцы бургов выступали в качестве олигархии в соответствующих племенных советах или народных собраниях61.

У вильцев развитие шло под водительством племенной знати, во главе которой стоял племенной король. Во второй четверти IX в. это племенное королевство распалось. Со второй четверти X в. мы узнаем об оборонительных войнах вильцев, ожесточенно боровшихся, в частности, против завоевателей в Саксонии и экспансионистской политики Оттонов. В этих войнах стала более значительной роль свободных крестьян, которые в 983 г. добились успеха в одном из величайших восстаний X в. в Центральной Европе против феодального угнетения и эксплуатации. Племенное собрание и собрание представителей племен у центрального храма Ретра выносили решения о действиях союза, именуемого союзом лютичей. В качестве вождей собрания и организаторов войска выступали языческие жрецы. На господство племенной знати в союзе лютичей нет почти никаких указаний. Лишь в период распада племенного союза в связи с завоевательными войнами Немецкого феодального государства, возобновившимися с начала XII в., и с войнами Польского государства, усилившегося около 1120 г. при Болеславе Кривоустом, в отдельных регионах появились подобные формы господства62.

У ободритов власть с древних пор принадлежала племенному князю и племенной знати. С VII в. племенной князь опирался в своем господстве на бурги. В X в. достигли полного выражения вотчины, являвшиеся экономической основой власти племенного королевства. В 965 г. Ибрагим ибн Якуб называл тогдашнего властителя ободритов Накона, главный бург которого находился в Мекленбурге (к северу от Шверина), наряду с Мешко в Польше и Болеславом в Богемии63, самым могущественным властителем славянских земель. В то время властитель ободритов считался вассалом императора Оттона I.

Большая часть местных крестьян жила в деревнях, и их можно сравнить со свободными крестьянами Саксонии до каролингского завоевания. Ободритские крестьяне сопротивлялись угнетению со стороны племенного князя и племенной аристократии, которые осуществляли двойную эксплуатацию, пытаясь использовать повинности и требовать услуг как для себя, так и одновременно для немецкого короля, короля Дании и церкви. В 1018, 1066 и 1092 гг. в результате крупных крестьянских восстаний правители ободритов были изгнаны из страны, а некоторые убиты. Возвращались они часто только через несколько десятилетий с помощью саксов или датчан. Следовательно, при всех достигнутых успехах развитие государства ободритов не было стабильным. Правда, последнему сильному королю ободритов Генриху из Альтлюбека (1093 - 1127 гг.) удалось создать большое государство, простиравшееся от Нижнего Одера до Нижней Эльбы, а на юге включавшее частично области на Хафеле. Однако восстания и борьба между преемниками короля - на фоне завоевательной политики Саксонского, Немецкого и Польского феодальных государств - привели в течение нескольких лет к упадку этого королевства и разделу его между названными государствами64.

До сих пор еще невозможно выявить во всех чертах социально-экономическую структуру, лежавшую в основе развития славянских племен между Одером и Эльбой и превращения их общества в классовое. В некоторой степени однозначно можно определить лишь характер господства властителей бургов в Верхней и Нижней Лужице, начиная с IX века. В области сорбов на Эльбе и Заале также, вероятно, существовали аналогичные институты. Эта власть обладателей бургов имеет характер общественной структуры, которая уже выходит за рамки позднеродовой военной демократии и основывается на раннеклассовых отношениях эксплуатации и господства. Эксплуатация осуществлялась, очевидно, над самостоятельно хозяйствовавшими и зависимыми крестьянскими общинами, причем некоторые из них могли входить в более узкую организацию бургового владения, внутри которого господин или его уполномоченный непосредственно влияли на характер производства и повинностей отдельных хозяйств. Более отдаленные поселения облагались коллективными повинностями. Во второй половине X в. и там происходила дифференциация, по-видимому, посредством установления сошной повинности. Были хозяйства, имевшие одно рало, и хозяйства с несколькими ралами65. В области ободритов рало служило обычно мерой пахотной земли и единицей повинностей наряду с повинностями по дому или очагу. Внутри вотчин крестьяне, очевидно, вели хозяйство самостоятельно, причем использовали лошадь, что позволяло вдвое быстрее, чем с помощью вола, обрабатывать землю66. Главным средством господства и в области ободритов был бург племенного князя (короля) ободритов, а с XI в. - и бурги местной знати. Приобретение знатью собственности на землю и передача земельных участков зависимым крестьянам, без сомнения, играли известную роль и в структуре общества ободритов, хотя определить это в количественном отношении до сих пор еще невозможно.

В области лютичей крестьяне, начиная с IX в., укрепили свои позиции, утвердили свои права и установили в оборонительной борьбе против соседних феодальных государств уже отживавшие отношения военной демократии, а также особые племенные культы в форме храмового культа. Эта социальная структура сложилась на основе мобилизации широких народных масс в оборонительной борьбе и вместе с тем благоприятствовала такой мобилизации. Однако в конечном итоге эта структура, не создававшая достаточной концентрации прибавочного продукта и боеспособности княжеских бургов, привела к значительному отставанию по сравнению с соседними областями, в которых уже сложились феодальные производственные отношения и образовались феодальные государства. Поэтому во второй половине XI - первой половине XII в. союз лютичей полностью распался. Феодальные же отношения были навязаны племени извне, в первую очередь немецкой и польской феодальной знатью67.

Развитие социальной структуры у северо-западных славян происходило во внешней зоне синтеза так же, как у саксов, и, по мнению ряда исследователей, в течение некоторого времени внешне было в известной степени сходно с саксонским развитием68. Однако в отличие от саксов в традициях северо-западных славян импульсы к развитию производительных сил под влиянием соприкосновения с античной культурой были значительно менее действенны. Предшествующее население - свевы, воспринявшие это влияние, - было уже очень незначительным и не могло оказывать серьезного воздействия на формирование экономической мощи славянских племен69.

Настало время поставить в науке общую проблему дифференциации собственности на землю. Основоположники исторического материализма рассматривали феодальное общество как такой строй, в котором частная собственность и частное право в качестве основы производственных отношений достигли по сравнению с рабовладельческим обществом более высокой ступени, а на этой ступени могла позднее зарождаться и капиталистическая частная собственность70. В аллоде были предпосылки, исходя из которых народные массы могли формировать новые общественные отношения со сравнительно более высокой динамикой развития. Спорным является вопрос, в какой мере в период разложения племенного общества у славян возникали индивидуальные формы собственности, т. е. индивидуальная частная собственность, которая могла привести к индивидуализации крестьянского производства, близкой, например, к той, которая существовала в области саксов.

Некоторые исследователи, ссылаясь на историю восточных славян, решительно отвергают возможность того, что славянская община VII - XI вв. состояла из самостоятельно хозяйствующих крестьян, обладавших правами собственности или владения на землю71. Известные в настоящее время источники не позволяют ни решительно утверждать, ни категорически отвергать такие представления. Наши наблюдения над источниками свидетельствуют о том, что в течение ряда поколений в славянских деревнях в одной и той же местности существовали дворовые союзы, хозяйственные единицы, с которыми были связаны определенные права. С другой стороны, не вызывает сомнений, что владетели бургов (таких, как Торнов) обладали в сфере своего господства правом собственности на землю. Такое же положение занимали, как следует предположить, и князья ободритов72.

Внутри владений и округов должно было существовать членение собственности или владения, которое отчасти сводилось к ралу как единице меры обрабатываемой земли, что явствует из Ниенбургского фрагмента, отражающего отношения на рубеже I - II тыс., а также из померанских грамот XII века. Нет сомнений также в том, что диалектика "собственность-владение", которая в результате римско-германского синтеза привела к диалектике аллод - феод (крупная феодальная земельная собственность - крестьянское владение, барское поместье или вотчина - крестьянское хозяйство), не получила однозначного выражения. Это относится, впрочем, и к Саксонии до франкского завоевания. Аллод, в том числе саксонский, был сначала недифференцированной единицей собственности и владения. Под влиянием надстроечных структур - государства и идеологии - в средней зоне синтеза на этой основе в сравнительно короткое время происходила адаптация, которая в разных регионах северо-западных славянских областей достигала различной степени. Князья ободритов и других племен сравнительно быстро восприняли эти условия, заключили союз с немецкой феодальной знатью и участвовали в формировании феодальных отношений по франко-саксонскому образцу.

В Верхней и Нижней Лужице хозяйственная мощь и плотность населения были столь значительными, что для успешного переселения из западных областей почти не оставалось возможности. В конце XII и в XIII в. лужичане и мильчане решили проблему этнически смешанного общества и утвердились там в качестве национального меньшинства73.

С конца XI - начала XII в. у северо-западных славян образовывались зачатки торговых поселений на основе привилегий, предоставлявших относительную самостоятельность от властителей бургов и племенных князей. Причины такого замедленного развития надлежит еще подвергнуть дальнейшему анализу. Однако два общих корня этих явлений несомненны: во-первых, структура собственности и социальная структура славян па территории между Одером и Эльбой затрудняли, очевидно образование особого социального слоя, опирающегося на собственную экономическую основу. Тем самым стало невозможным и развитие ремесла или иного предпринимательства вые округов бургов. Возникавшие торговые колонии были чужими (Альтлюбек, Бранденбург). (Мы не касаемся здесь особого случая - образования приморских торговых мест, таких, как Щецин и Волин). Во-вторых, значительная часть прибавочного продукта, которая могла бы служить основой данному развитию, концентрировалась в центрах светской и духовной знати Немецкого и Польского феодальных государств. Магдебург, Мейссен, Цейц, Мерзебург, Гамбург, Бремен и др. основывали свою мощь на эксплуатации северо-западных славянских племен. Следовательно, существовал ряд влияний и условий, которые, взаимопересекаясь, от столетия к столетию попеременно создавали все новые сферы напряжения и обусловливали социальную структуру северо-западных славян.

Основная же тенденция шла, как и в других областях внешней зоны синтеза, в сторону развития феодального классового общества. Однако из-за ярко выраженных традиций родового общества эта основная тенденция проявлялась в ряде случаев либо очень медленно, либо вообще не проявлялась (вильцы, лютичи). В других случаях ход развития наталкивался на трудности вследствие двойной эксплуатации (местной знатью и феодальной знатью других государств, особенно Немецкого). Специфической формой землевладения, внутри которого происходило возникновение отношений феодальной эксплуатации, было, очевидно, господство властителей бургов.

***

Образование феодальных общественных отношений в Центральной Европе, в частности на территории между Эльбой и Одером, было, следовательно, в значительной степени связано с франкским феодальным развитием и германо-римским синтезом. Связь со славяно-античным синтезом в области Дуная была менее ярко выражена. У племен, которые традиционно были связаны с этим регионом, существенные предпосылки полного развития феодального общества были менее благоприятными, чем при франко-романском развитии. Периодизация образования феодального общества в средней зоне синтеза, в Западной и частично в Центральной Европе, разрабатывалась в многочисленных дискуссиях и легла в основу работы над первым томом "Германской истории"74; в соответствии с данной там периодизацией переход к феодализму проходил в три или четыре этапа:

первый этап, 375 - 486 гг., характеризуется уничтожением мощи античного рабовладельческого государства, возникновением племенных государств, усилением тенденций развития феодального общества при одновременном развитии промежуточных структур, основанных на аллодиальной собственности свободных крестьян;

второй этап, 486 - 614 гг., характеризуется становлением Франкского государства и началом формирования основных классов феодального общества на основе аллода и феода. Парижский эдикт 614 г. представляет собой известное завершение этого развития с точки зрения организации господствующего класса;

третий этап, 614 г. - начало VIII в., характеризуется расширением феодального землевладения, ростом подчинения свободных крестьян-аллодистов, созданием церковной иерархии и - к началу VIII в. - феодальной ленной системы;

четвертый этап, с начала VIII по начало IX в., характеризуется установлением феодальных производственных отношений, иногда в ходе вооруженной борьбы со свободными крестьянами в империи Каролингов75. На четвертом этапе началась одновременно феодализация "внешней" зоны синтеза, в которой жили северо-западные славянские племена, на чьи (по своей тенденции однородные, но в деталях отличающиеся) формы развития было указано выше.

Из сказанного вытекает, что если соглашаться с принципиальным единством развития славян и германцев в I - начале II тыс. (хотя бы в самых общих чертах), то невозможно представить себе тот архаизм общества у восточных славян, о котором пишет в своих книгах И. Я. Фроянов76.

Примечания

1. Muller-Mertens E. Die Reichsstruktur im Spiegel der Herrschaftspraxis Ottos des Grossen. Brl. 1980.

2. Poczatki panstwa polskiego. Tt. 1 - 2. Poznan. 1962.

3. См. основополагающую характеристику связи между образованием государства и этногенетическими процессами у Ф. Энгельса ("О разложении феодализма и возникновении национальных государств"). В связи с распадом единого Франкского государства в IX в. он писал: "Как только произошло разграничение на языковые группы,.. стало естественным, что эти группы послужили определенной основой образования государств, что национальности начали развиваться в нации" (Маркс К. и Энгельс Ф. Соч. Т. 21, с. 410).

4. Herrmann J. Der Lutizenaufstand 983. - Zeitschrift fur Archaologie, Brl., 1984, N 18.

5. Strzelczyk J. Der Volksaufstand in Polen in den 30er Jahren des 11. Jahrhunderts und seine Rolle wahrend der Krise des fruhpiastischen Staates. - Ibid.; Kopoлюк В. Д. Древнепольское государство. М. 1957, с. 173 - 180.

6. Deutsche Geschichte. Bd. 1. Brl. 1985, S. 441 - 449.

7. См.: Allgemeine Geschichte des Mittelalters. Brl. 1985, S. 198; Muller-Mertens E. Feudalismusdiskussionen in der DDR. In: Feudalismus. Entstehung und Wesen (Studienbibliothek DDR-Geschichtswissenschaft, Brl., 1985, N 4).

8. Herrmann J. Allod und Feudum als Grundlagen des west- und mitteleuropaischen Feudalismus und der feudalen Staatsbildung. In: Beitrage zur Entstehung des Staates, Brl. 1973; ejusd. Wege zur Geschichte. Brl. 1986, S. 134 - 162.

9. Маркс К. и Энгельс Ф. Соч. Т. 20, с. 105. По поводу аналогичных Отношений Ленин писал: "Крепостное общество всегда было более сложным, чем общество рабовладельческое" (Ленин В. И. ПСС. Т. 39, с. 76).

10. О множестве дифференцированных форм организации см.: Quellen zur Geschichte des deutschen Bauernstandes im Mittelalter. West-Brl. 1967, S. 17 - 164; Njeussychin A. I. Die Entstehung der abhangigen Bauernschaf t als Klasse der fruhfeudalen Gesellschaft in Westeuropa vom 6. bis 8. Jh. Brl. 1961; Muller-Mertens E. Karl der Grosse, Ludwig der Fromme und die Freien. BrL 1963, S. 93 ff. Многообразие сложных форм социальной зависимости показано и в локальных исследованиях (Серовайский Я. Д. Сообщество крестьян - держателей надела в Сен-Жерменском аббатстве (к вопросу о структуре крестьянской семьи ва франкской деревне IX в. В кн.: Средние века. Вып. 48).

11. Herrmann J. Allod und Feudum, S. 159.

12. Ennen E. Fruhgeschichte der europaischen Stadt. Bonn. 1953, S. 191 ff; Bader K. S. Dorfgenossenschait und Dorfgemeinde. Weimar. 1962.

13. Маркс К. и Энгельс Ф. Соч. Т. 19, с. 403.

14. Herrmann J. Research into the Early History of the Town in the Territory of German Democratic Republic. In: European Towns. Their Archaeology and Early History. Lnd. 1977, p. 250 ss.

15. Deutsche Geschichte. Bd. 2. Brl. 1983, S. 10 - 31.

16. Попытку анализа см.: Deutsche Geschichte. Bd. 1. Brl. 1985; Muller-Mertens E. Feudalxsmusdiskussionen in der DDR S. 9 - 46.

17. Herrmann J. Wege zur Geschichte, S. 224 - 277.

18. Die Slawen in Deutschland. Brl. 1985.

19. Henning J. Zum Problem der Entwicklung materieller Produktivkrafte bei den germanischen Staatsbildungen. - Klio, 1986, N 68; Herrmann J. Wege zur Geschichte, S. 310 - 336; Die Germanen. Geschichte und Kultur der germanischen Stamme in Mitteleuropa. Bd. 1 - 2. Brl. 1983; etc.

20. Herrmann J. Fruhe klassengesellschaftliche Differenzierungen in Deutschland. - Zeitschrift fur Geschichtswissenschaft, Brl., 1966, N 14.

21. Ковалевский М. М. Очерк происхождения и развития семьи и собственности. М. 1939, с. 65; Маркс К. и Энгельс Ф. Соч. Т. 21, с. 134.

22. Маркс К. Экономические рукописи. 1857 - 1861 гг. Ч. 1. М. 1980, с. 477.

23. См. Маркс К. и Энгельс Ф. Соч. Т. 45, с. 153 сл.

24. Hvass S. Hodde. Et vestjysk landbysamfund fra asldre iernalder. Kjabenhavn. 1985.

25. Толкование средневековых латинских источников см.: Schneider J. Allod. In: Mitteuateinisches Worterbuch. Bd. 1. Brl. 1967, S. 494 ff.

26. Тацит. XXV, 1.

27. Тацит. XXVI, 2; XIX, 1; и др.

28. Behm-Blancke G. Zur sozialokonomischen Deutung germanischer Siedlungen der romischen Kaiserzeit auf deutschem Boden. In: Aus Ur- und Fruhgeschichte. (Deutsche Historikergesellschaft). Brl. 1962.

29. Kruger B. Waltersdorf. Eine germanische Siedhing im Dahme-Spree-Gebiet Brl. 1987.

30. Herrmann J. Die germanischen und slawischen Siedlungen und das mittelalterliche Dorf von Tornow, Kr. Calau. Brl. 1973.

31. Donat P. Siedlungsforschung und die Herausbildung des Bodeneigentums bei den germanischen Stammen. - Zeitschrift fur Archaologie, 1985, N 19.

32. Gassii Dionis Cocceiani historiarum Romanarum quae supersunt. Brl. 1955, 71, 11, 1 - 2.

33. Grunert H. Zu den Anfangen und zur Rolle der Sklaverei und des Sklavenhandels im ur- und fruhgeschichtlichen Europa, speziell bei den germanischen Stammen. - Ethnographisch-Archaologische Zeitschrift, Brl., 1962, N 10.

34. Dusek S. Die Produktion romischer Drehscheibenkeramik in Thuringen. Technologie, okonomische und gesellschaftliche Konsequenzen. In: Romerzeitliche Drehscheibenware im Barbaricum. Weimar. 1984.

35. Bielenin K. Starozytne hutnictwo Swigtokrzyskie. Warszawa. 1963.

36. Held W. Die Vertiefung der allgemeinen Krise im Westen des romischen Reiches. Brl. 1974.

37. Dieter H., Gunther R. Romiscfee Geschichte bis 476. Brl. 1979, S. 348 L, 338 ff.

38. Маркс К. и Энгельс Ф. Соч. Т. 12, с. 723 - 724.

39. Гутнова Е. В., Удальцова З. В. К вопросу о типологии развитого феодализма в Западной Европе. В кн.: Проблемы социально-экономических формаций. Историко-типологаческие исследования. М. 1975.

40. Herrmann J. Wege zur Geschichte, S. 224 - 227, Kart.

41. Ср.: Weltgeschichte bis zur Ilerausbildung des Feudalismus. Brl. 1977, S. 543 ff.

42. Herrmann J. Wege zur Geschichte, S. 255.

43. Rode B., Weber S. Studien zur Feudallherrsehaft. In: Schriften zur Geschichte tmd Kultur der Antike. Bd. 23 (im Druck); Колесницкий Н. Ф. Этнические общности и политические образования у германцев I - V вв. В кн.: Средние века. Вып. 48.

44. Hauck A. Kirchengeschichte Deutschlands. Bd. 1. Brl. 1954, S. 429 ff.; Geschichte Thuringens. Bd. 1. Koln - Graz. 1968.

45. Die Slawen in Deutschland, S. 36 - 47.

46. Herrmann J. Der Beitrag der Archaologie zur Geschichte der Beziehungen zwiscben frankischem Reich und nordwestslawischen Stammen. - Prace i materialy Museum Archeologicznego i Etnograficznego w Lodzi, seria archeologiczna, 1978, N 25; Walther H. Namenkundliche Beitrage zur Siedhmgsgeschichte des Saale- und Mittelelbgebietes bis zum Ende des 9. Jh. Brl. 1971.

47. Struve K. W. Archaologische Ergebnisse der Burgenorganisation bei den Sachsen und Slawen in Holstein. - Blatter fur deutsche Landesgeschichte, 1970, N 106; ejusd. Die Burgen in Schleswig-Holstein. Bd. 1. Neumunster. 1981.

48. О проблемах саксонских социальных слоев см: Njeussychin A. I. Op. cit, S. 260 - 265; Lintzel M. Der sachsische Stammesstaat und seine Eroberung durch die Franken. Brl. 1933.

49. Wikinger und Slawen. Zur Frtihgeschielite der Ostseevolker. Brl. 1982.

50. Подробнее о восстании Стеллинга см.: Epperlein S. Herrschaft und Volk im karolingischen Imperium. Brl. 1969, S. .50 - 68; Bartmus H.-J. Einige Bemerkungen zum Stellingaaufstand und zum Stand der s'ozialokonomischen Entwicklung in Sachsen im 9. Jh. - Zeitschrift fur Geschichtswissenschaft, 1976, N 24.

51. Неусыхин А. И. Дофеодальный период как переходная стадия развития от родоплеменното строя к феодальному. В кн.: Средние века. Вып. 31.

52. Неусыхин А. И. Крестьянские движения в Саксонии в IX - XI вв. В кн.: Ежегодник германской истории. М. 1974

53. Muller-Mertens E. Das Zeitalter der Ottonen. Brl. 1955; ejusd. Die Genesis der Feudalgesellschaft im Lichte schriftlicher Quellen. - Zeitschrift fur Geschichtswissenschaft, 1964, N 12; ejusd. Einleitung. In: Feudalismus, Entstehung und Wesen.

54. Weltgescluchte bis zur Herausbildung des Feudalismus, S. 543 - 558.

55. Herrmann J. Frulie klassengesellschaftliche Differenzierungen, S. 128. Иное понимание см.: Muller-Mertens E. Einleitung, S. 22, 35 - 40.

56. Bartmus H.-J. Op. cit., Anm. 51; Herrmann J, Wege zur Geschichte, S. 171 - 177.

57. Korsunskij A. R. Ober einige charakteristische Ztige des sozialen Kampfes der Volksmassen in der Periode des Uberganges von der Urgesellschaft zur Feudalgesellschaft in Europa. Zur Entstehung des Klassenkampfes der Bauernschaft. In: Die Rolle der Volksmassen in den vorkapitalistischen Gesellschtaftsformationen. Brl 1975.

58. Подробнее см.: Welt der Slawen, Geschichte, Gesellschaft, Kultur. Leipzig. 1986.

59. Подробнее см.: Herrmann J. Germanen und Slawen in Mitteleuropa. - Sitzungsberichte der Akademie der Wissenshaften der DDR, Brl., 1984, N3; ejusd. Wege zur Geschichte, S. 310 - 336.

60. Седов В. В. Сельские поселения центральных районов Смоленской земли (VIII - XV вв.). М. 1960, с. 60 сл. Б. А. Рыбаков датирует образование господских бургов X - XIII вв. (Археология СССР с древнейших времен до средневековья. М. 1985, с. 95).

61. Herrmann J. Tornow und Vorberg. Brl. 1966; ejusd. Die germanischen und slawischen Siedlungen; ejusd. Wege zur Geschichte, S. 386 - 415.

62. Die Slawen in Deutschland, S. 257 - 277, 356 - 367.

63. Jacob G. Arabische Berichte von Gesandten an germanische Furstenhofe axis dem 9: und 10. Jahrhundert. Brl. 1927, S. 11 - 13.

64. Подробнее см.: Die Slawen in Deutschland, Аnm. 19.

65. Brankack J. Studien zur Wirtschaft und Sozialstruktur der Westslawen zwischen Elbe-Saale und Oder aus der Zeit yom 9. bis zum 12, Jahrhundert. Bautzen. 1964, S. 228 - 230; Herrmann J. Siedlung, Wirtschaft und gesellschaftliche Verhaltnisse der slawischen Stamme zwischen Oder/NeiBe und Elbe. Brl. 1968, S. 180 - 183.

66. Helmold. Chronica Slavorum, I, 12; об ободритах см.: Fritze W. H. Probleme der obodritischen Stammes- und Reichsverfassung und ihrer Entwicldung von Stammesstaat zum Herrschaftsstaat. In: Siedlung und Verfassung der Slawen zwischen Elbe, Saale und Oder. Giefien. 1960, S. 193 - 201, 212 ff.; Benthie n B. Die historisehen Flurformen des sudwestlichen Mecklenburgs. Schwerin. 1960.

67. Соответствующие статьи об этом см.: Zeitschrift fur Archaologie, 1984, N 18, Hf. 1 - 2.

68. Epperlein S. Volksbewegungen im fruhmittelalterlichen Europa in einer Skizze. In: Die Rolle der Volksmassen in der Geschichte der vorkapitalistischen Gesellschaftsformationen, S. 214 - 216,

69. Herrmann J. Herausbildung und Dynamlk der germanisch-slawischen Siedlungsgrenze in Mitteleuropa. In: Die Bayern und ihre Nachbarn. Vol. 1. Wien. 1985.

70. Маркс К. и Энгельс Ф. Соч. Т. 3, с. 63. О связи соответствующих представлений с проблемой формаций см.: Herrmann J. Allod und Feudum, S. 135 ff.

71. Donat P. Zur Frage des Bodeneigentums bei den Westslawen. In: Jahrbuch fur Geschichte des Feudalismus. Bd. 4. Brl. 1980.

72. Fritze W. H. Op. cit, Anm. 67.

73. Brankack J., Metsk F. Geschichte der Sorben. Bd. 1. Bautzen. 1977; Die Slawen in Deutschland, S. 443 ff.

74. Deutsche Geschichte. Bd. 1. Brl. 1985. Иного мнения придерживается Э. Мюллер-Мертенс. Он, равно как Е. М. Штаершщ и ряд других советских историков, высказывает мнение, что римское рабовладельческое общество уже в III в. превращалось в феодальное. М. Я. Сюзюмов назвал ошибочным представление о германо-романском или славяно-византийском синтезе (Средние века. Вып. 31, с. 20 ел.). Напротив, А. Р. Корсунский полагал невозможным считать позднеантичное общество феодальным (Корсунский А. Р. Проблемы революционного перехода от рабовладельческого строя к феодальному в Западной Европе. - Вопросы истории, 1964, N 5). Так же полагают Дитер и Гюнтер (Dieter H., Gunther R. Romische Geschichte, Anm. 38).

75. Deutsche Geschichte. Bd. 1, S. 199; Muller-Mertens E. Einleitung, S. 36 if., Anin. 54.

76. Фроянов И. Я. Киевская Русь. Очерки социально-экономической истории. Л. 1974; его же. Киевская Русь. Очерки социально-политической истории. Л. 1980.




Отзыв пользователя

Нет отзывов для отображения.


  • Категории

  • Темы на форуме

  • Сообщения на форуме

    • Военные системы Западной Европы и Китая на 17-18 век
      Формально - подбирали солдат для задачи. Из каждого гарнизона. Формально даже в начале ХХ в. солдат размещали в провинции так, чтобы наделить их там землей. Только в 1911 г. это называлось "дивизия". Суть не сильно изменилась - просто тех, кто на действительной, держать стали в казарме. Смотры ежегодно (если начальник не пьянствовал по-синему, не дымил слишком сильно опиумом и не увлекался разными нехорошими излишествами сверх меры), желательно и охоту весной и осенью, но это по местности, проверки силы. При необходимость выставляли отборных бойцов.  Поскольку так было не везде, то возникла внутренняя градация войск даже в сознании военачальников, а не только по названиям. Например, априорно солоны, баргуты, хэйлунцзянские маньчжуры, досаньские монголы считались крутыми. Думаю, в первую очередь именно из-за того, что они жили, как 100 лет назад и постоянно практиковались в стрельбе и верховой езде. Хотя и на юге были свои авторитеты. В ходе войны с тайпинами в войсках говорили: "Нань - Бао, бэй - До". Т.е. "на юге Бао Чао, на севере - Долунга". Один - маньчжур, потомственный воин из знаменной знати, отчаянная голова и прекрасный конник. Другой - китаец из горной местности (не помню - Хунань или Сычуань), командовал пехотой и кораблями, лично безумно храбр, весь 100500 раз ранен-переранен, прекрасно бился всеми видами оружия, за что из кашеваров был постепенно поднят до военачальника и оправдал назначение.
    • Имджинская война 1592 - 1598 гг.
      Справа - батарейный замок (наиболее совершенный вид кремневого замка), слева - замок типа микелет: Статистики нет. Из луков стреляли бы. И с холодным оружием пошли бы в бой (к моменту подхода морской пехоты уже 2 солдата погибло и несколько было ранено).
    • Имджинская война 1592 - 1598 гг.
      Но Китай - он, мягко говоря, большой. Еще можно предположить, что были какие-то трудности где-нибудь в Гуанчжоу, то аргумент про влажность для той же Северо-Китайской равнины или Монголии уже несколько сомнителен.  Опять же - то, что у кремневки в ливень количество осечек стремится к 90% - известно. Но окажись на месте англо-индийцев отряд зеленознаменных с фитильными ружьями - они могли бы стрелять? Все-таки единичный случай - одно, а статистика - другое.
    • Военные системы Западной Европы и Китая на 17-18 век
      Доброго времени.  За статью Пастухов А. М. Цинские войска в кампаниях 1756-1757 гг. против казахов Среднего Жуза просто шапку снимаю. Очень "вкусно" получилось. Возник вопрос - в тексте войска после "малой реформы" делятся/распадаются на некие "ударные" и "все остальные". А по какому критерию они разделялись? "Ударные" это просто "реально принимающие участие в военных действиях" - или это именно какие-то специально создаваемые формирования, по типу Цзяньжуйин? P.S. Картина из статьи в лучшем качестве
    • Имджинская война 1592 - 1598 гг.
      Правда, надо учесть, что Джон Белл не был военным и ему редко приходилось иметь дело с ружьями. А в южном Китае был таки хрестоматийный случай - рота англо-индийцев с кремневыми ружьями после дождя не смогла стрелять и попала в окружение. Готовились уже погибать, как подошла подмога - рота морской пехоты с пистонными ружьями, и сняла окружение. Т.ч. мнение Джона Белла - это его мнение, а реальность - она, как видится, ближе к тому, что говорили китайцы.
  • Файлы

  • Похожие публикации

    • Сахаров А. Н. Кий: легенда и реальность
      Автор: Saygo
      Сахаров А. Н. Кий: легенда и реальность // Вопросы истории. - 1975. - № 10. - С. 133-141.
      Среди легендарных и потому, наверное, особенно привлекательных и спорных текстов, включенных в состав «Повести временных лет», заметное место принадлежит легенде о Кие, двух его братьях Щеке и Хориве и сестре их Лыбеди. Рассказав о расселении братьев и сестры на киевских горах и об основании ими города Киева, летописец продолжает: «Ини же, не сведуще, рекоша, яко Кий есть перевозникъ был, у Киева бо бяше перевозъ тогда с оноя стороны Днепра, тем глаголаху: на перевоз на Киевъ. Аще бо бы перевозникъ Кий, то не бы ходил Царюгороду; но се Кий княжаше в роде своем, приходившю ему ко царю, яко же сказают, яко велику честь приялъ от царя, при котором приходив цари. Идущю же ему вспять, приде к Дунаеви, к възлюби место, и сруби градокъ мал, и хотяше сести с родомъ своимъ, и не дата ему ту близь живущии; еже и доныне наречють дунайци городище Кпевець. Киеве же пришедшю въ свой градъ Киев, ту живот свой сконча; и брат Щёкъ и Хор ив и сестра их Лыбедь ту скончашася»1. Этот текст в той или иной форме вошел во многие отечественные дореволюционные и советские издания, представлен в зарубежных исследовательских работах и в антологиях. Одни историки отрицали реальность фактов о Кие и в связи с этим не считали возможным появление в Полянской земле русского княжества в «дорюриковский период» Древней Руси. Такой подход к вопросу прослеживается в ряде работ отечественных и зарубежных норманистов. Другие исследователи полагали, что запись о Кие заключает в себе определенные исторические реалии; в связи с этим делались выводы о зарождении государственности в Поднепровье задолго до «призвания варягов». В числе аргументов как pro, так и contra в основном использовались данные социально-экономического и политического характера.
      Однако есть еще один аспект подхода к проблеме: анализ ее с точки зрения зарождения древнерусской дипломатии, поскольку запись о Кие связана с внешнеполитическими контактами древних полян, в первую очередь с Византийской империей. Такой подход позволяет раскрыть мало изученный до сих пор аспект становления древнерусской государственности переходного периода от первобытнообщинного строя к раннему феодализму, периода «военной демократии».
      В Восточной Европе то было время возникновения классового общества, широкого использования войн как системы решения межплеменных вопросов, складывания дружинных организаций, появления «военно-демократических» предводителей2. Именно тогда было положено начало той дипломатической практике древних славян, которая является неотъемлемой частью любого складывающегося феодального государственного организма. Вот с этой-то стороны и представляется целесообразным вернуться к вопросу об исторических реалиях летописной легенды о Кие.
      Ко времени, когда на берегах Волхова и Днепра появились первые стабильные восточнославянские государственные объединения, мировая дипломатическая практика проделала долгий и сложный путь. Государства Древнего Востока, Рим, греческие государства-полисы и их многочисленные колонии, Скифская держава, позднее Византийская империя и раннефеодальные государства Западной Европы, Арабский халифат, государства Средней Азии и Закавказья, Хазарский каганат, государственные образования, возникавшие в степях Причерноморья и Северного Кавказа,— весь этот разноязыкий, этнически пестрый, разнообразный в социально-экономическом, политическом и культурном отношениях мир за долгие столетия уже выработал определенные дипломатические приемы, средства, формы, заимствуя их друг у друга, примеряя опыт веков к нуждам собственной рабовладельческой и феодальной государственности. И весь этот постоянно бурлящий, волнующийся, меняющийся, воюющий и мирящийся мир плотным полукольцом охватывал Восточно-Европейскую равнину, где вдоль полноводных рек, на необозримых солнечных черноземах, на перекрестках древнейших торговых путей и в сумрачных северных лесах протекали активные общественные процессы, шло становление нового славянского государственного образования — Древней Руси. И точно так же, как долины рек, привольные степи, многочисленные городки были открыты товарам, хозяйственной сноровке, военному опыту других стран и народов, восточнославянское общество должно было неизбежно знакомиться с политическими традициями этого окружающего мира, примерять собственный опыт к уже сложившейся международной дипломатической практике, впитывать в себя все то, что могло усилить основы раннефеодальной славянской государственности, укрепить позиции княжеской власти внутри страны и содействовать ее международному престижу.
      Нам представляется в связи с этим весьма правильным высказанное акад. Н. И. Конрадом положение о том, что возникшая с принятием христианства культурная связь Руси со всей христианской Европой позволила Киевскому государству «миновать «нормальные» стадии в развитии культуры, перешагнуть через них и в «ускоренном» порядке подняться, минуя ступень Античности, к культуре Средневековья... Русь сразу же включилась в орбиту культурной общности средневековой Европы»3. Думается, что подобный методологический подход мог бы быть полезен не только для определения результатов культурной связи Руси и Западной Европы в X в., но и для изучения более раннего времени, причем в разных сферах общественной жизни.
      Первые известия о дипломатической практике древних славян относятся к V—VI вв. и сообщаются византийскими авторами. Эта практика совершенствовалась в ходе длительного противоборства племенных союзов склавинов и антов с Византийской империей, с другими государствами балканского и причерноморского мира. Именно в то время зарождаются те линии контактов славян и Византии, которые найдут затем яркое отражение в русско-византийских войнах И—X вв., в дипломатических соглашениях разной значимости и направленности. Греческие авторы сообщали о постоянных набегах склавинов и антов на византийские владения в V—VI вв., о мощном давлении славянского мира на Балканы с начала VI в.: тысячу фунтов золота выплатила Византия гетам в 517 г., откупившись от их опустошительного набега4. О рейдах антов на Фракию писал византийский историк Прокопий Кесарийский, он же свидетельствовал о регулярных ударах, наносимых склавинами и антами через Дунай, и о бедственном положении балканских владений империи с 527 г., когда славяне напали на Еонстантинополь при Юстиниане I. По данным Прокопия, тогда происходили «почти ежегодно» набеги склавинов и антов на византийские области5. Во время славяно-византийской войны 550—551 гг. славяне вновь подступили к Константинополю. В конце VI в. они делали пять попыток овладеть византийской столицей6.
      К VI в. относится и особая практика отношений Византии и славянских племенных образований: императоры стремились поставить себе на службу военную мощь славянских племенных союзов, при помощи славянских наемных отрядов и славянских пограничных поселений отгородиться от натиска авар и болгар. Наем в императорскую армию славянских отрядов стал с VI в. обычным делом7. Юстиниан II развернул в конце VII в. целую систему пограничных опорных поселений, куда селил славян-колонистов8. Однако эта система не оправдала себя и не остановила натиска окружавших Византию «варварских» народов на границы империи.
      К VI—VII вв. относятся и первые международные комбинации с активным участием славянских племенных союзов. Тот же Прокопий сообщал о заключении «договора» антов и склавинов против империи. Византийский историк Менандр Протиктор писал о попытке антов во время противоборства с аварами в VI в. приостановить на время при помощи посольских переговоров военные действия для выкупа пленных. Антский деятель Мезамир в 560 г. вел с аварами переговоры по этому вопросу. Они окончились неудачей, а первый известный нам древнеславянский посол был убит. Псевдо-Маврикий упоминал о договорах, заключенных антами и склавинами с их соседями, как о само собой разумеющемся деле. «В общем,— писал он о дипломатической практике древних славян,— они коварны и не держат своего слова относительно договоров; их легче подчинить страхом, чем подарками»9. В этом контексте не может не обратить на себя внимание упоминание о подарках, которыми византийцы стремились откупиться от своих грозных и беспокойных соседей, что указывает на применение к антам обычных для того времени приемов византийской дипломатии. Подкуп и задаривание вождей «варварских» племенных союзов или государств были обыденным делом. Автор первой половины VII в. Феофилакт Симокатта сообщал, что анты в VI в. стали «союзниками римлян» в борьбе против авар10, а по данным Иоанна Эфесского (автора конца VI в.), нашедшим отзвук в одной из византийских хроник XII в., как раз нападение авар в союзе со склавинами и лангобардами на Византию вызвало к действию этот союз антов с империей: «Тогда ромеи побудили народ антов напасть на страну славян (склавинов. — А. С.)...»11.
      И еще одна характерная черта отношений славян VI в. с империей прослеживается в тот период: уплата антам крупных сумм денег и предоставление им права расселяться в пределах Византийской империи в обмен на обязательство соблюдать мир и противодействовать «набегам кочевников. Так, в середине VI в. Юстиниан I, воспользовавшись распрями антов и склавин, отправил к первым посольство, подтвердившее согласие Византии отдать им одну из крепостей на левом берегу Нижнего Дуная и выплатить деньги за обещание соблюдать мир12. М. Ю. Брайчевский считает, что эти уступки антам Византия сделала после поражения в 534 г. ее полководца Хильбудия в сражениях со славянами. Деньги, которые империя обязалась уплачивать антам, автор трактует не как единовременный откуп за сохранение мира, а как постоянную дань13. Тот же автор предполагает наличие в этом случае антско-византийского договора. В союзе с Византией славяне не раз выступали против персов и остготов, а в союзе со своими противниками тоже ее раз наносили удары по византийским владениям14.
      Таким образом, даже эти ограниченные сведения о первых дипломатических контактах древних славян с Византией, аварами, лангобардами, между самими древнеславянскими племенами свидетельствуют о том, что склавины и анты находились в русле тогдашних восточноевропейских политических взаимоотношений. Вооруженные силы их межплеменных союзов прекрасно знали дорогу на Константинополь. Захват территории и богатой добычи, увод в плен мирных жителей, стремление вырвать у Византии подарки и золото в обмен на мир, участие в системе военных союзов, служба антских отрядов в византийской армии, их участие в охране имперских границ, ведение мирных посольских переговоров с соседями, в частности относительно одного из древнейших сюжетов дипломатических отношений — выкупа пленных,— все это было нормой для тогдашнего древнеславянского общества. Политические взаимоотношения антских племен с соседями не представляли собой чего-то из ряда вон выходящего. То были обычные отношения тогдашнего «варварского» мира с Византией и обычные же отношения внутри самого «варварского» мира. А приемы и методы этих отношений возникли, конечно, не в VI в., но дошли к древним славянам из глубокой древности, от греко-римского и ближневосточного мира, от племенных традиций Восточной Европы. Акад. Б. Д. Греков писал: «Анты, подобно тому как и южные, и западные славяне, уже в VI—VII веках создали свою политическую организацию, вполне своевременную при тех условиях»15. Думается, что эта характеристика целиком приложима к одному из рычагов политической организации — «дипломатической службе». Эти слова взяты в кавычки потому, что ни о какой систематической службе, конечно, тогда не могло идти и речи. Но налицо были навыки, традиции, образцы межгосударственных и межплеменных общений, дошедшие к антам от предшествующих государств, от Византийской империи, те образцы, которые оказались столь кстати развивавшейся славянской государственности.
      Сквозь призму антских политических традиций представляется возможным рассмотреть и вопрос о первом контакте между Русью и Византией, сведения о котором записаны в русской летописи в виде легенды о Кие. Не будем вдаваться в подробности вопроса, существовал ли Кий в действительности. В данном случае важнее другое: в какие исторические обстоятельства летописец поставил Кия и почему. «Повесть временных лет» по Лаврентьевскому списку гласит: «Аще бо бы перевозникъ Кий, то не бы ходилъ Царюгороду». Таким образом, если вопрос о социальной принадлежности Кия является для летописца дискуссионным (либо «перевозник», либо князь), то его появление в Царьграде подразумевается как факт точный и хорошо известный. Автор «Повести временных лет» здесь ничего не доказывает, никого не убеждает, он просто сообщает об общеизвестном событии. Во всяком случае, так это выглядит по стилю изложения. И, право, было бы слишком вычурным подозревать здесь летописца в некоем искусном сокрытии истины, преднамеренном тонком камуфляже и тому подобных грехах. Нет, здесь слово вырывается искренне и непроизвольно: если был бы простым перевозчиком, то не ходил бы к Царьграду. А далее начинаются неясности: зачем ходил, когда, каков был результат появления Кия (или его реального прототипа, если события близки к реальным) в Византии?
      Первым решился безоговорочно ответить на этот вопрос В. Н. Татищев. Он так трактовал эту часть летописи: «...не ходил бы к Царюгороду с сильным войском»16. В. Н. Татищев на основании сведений Никоновской летописи (где после известия о приходе Кия к Царьграду добавлено: «с силою ратью»17) решил, что Кий предпринял военный поход на Царьград, как делали это позднее и болгары, и руссы, и угры. И в дальнейшем легенда о Кие неоднократно привлекала внимание историков. А. Л. Шлецер с раздражением писал про летописную запись о Кие и его братьях: «Все тут выдумано по пристрастию к словопроизводству»; Нестор, по мнению А. Л. Шлецера, в этом эпизоде просто «преодолелся народною гордостью»18. М. В. Ломоносов вслед за В. Н. Татищевым смотрел в «Древней Российской истории» на летописную версию более реально: «Кий, может быть, усилился, ходивши по примеру других северных народов военачальником на Грецию, как объявляет Нестор, защищая его, что он не был перевозчик, как некоторые тогда говорили»19, М. М. Щербатов считал, что экспедиция Кия (которую он относит, согласно хронике М. Стрыйковского, к V в.) не могла носить военного характера, а являлась мирным путешествием, так как византийские и римские источники того времени не отмечали никаких войн Византии со славянами, болгарами или сарматами. М. М. Щербатов утверждал, что Кий не мог быть князем, так как летописи не сообщают времени его княжения, а потому он не мог быть с почетом принят в Константинополе20.
      Склонен был считать Кия историческим лицом, сарматом по происхождению, И. Н. Болтин21. Вообще же многие историки XIX—XX вв., не вдаваясь в анализ этого летописного отрывка, перелагали его в общих курсах как историческую легенду, хотя по-прежнему звучали голоса в пользу историчности фигуры Кия. С. М. Соловьев едва ли не одним из первых попытался поставить легенду на реальную почву фактов. «Господство родовых понятий,— писал он,— заставляло летописца предполагать в Кие князя, старейшину рода,., хотя дальний поход в Грецию и желание поселиться на Дунае, в стране более привольной, обличают скорее беспокойного вождя дружины, чем мирного владыку рода»22. А. В. Лонгинов выдвинул версию о том, что русское посольство к византийскому императору Феофилу, отмеченное в Вертинской хронике под 839 г., имеет аналогию с рассказом о военном походе Кия на Царьград23, о возвращении его оттуда через дунайские земли, где Кий заложил г. Киевец, и о его последующих мирных сношениях с Византией. Именно в 854 г. в составе греческих войск, по мнению А. В. Лонгинова, впервые появился русский отряд. Д. Я. Самоквасов справедливо отмечал, что самый факт включения этой легенды в летопись свидетельствовал о зарождении сношений Руси и Византии в глубокой древности24.
      В советской историографии этот факт также не получил однозначной оценки. Последние переводчики и комментаторы «Повести временных лет» акад. Д. С. Лихачев и Б. А. Романов, хотя и перевели текст: «То не ходил бы к Царьграду», однако не объяснили смысл появления Кия в Византии; Д. С. Лихачев отмечает эту часть летописи в комментариях вопросом: «Что имеет в виду летописец под термином «ходил» —- поход ли на Царьград или мирное путешествие, вроде поездки Ольги?»25. Сквозь призму возникновения славянской государственности рассматривал легенду о Кие Б. Д. Греков: «Несмотря на очевидную легендарность Кия, мы все-таки и сейчас не сможем обойти его молчанием, если хотим правильно поставить перед собой задачу изучения политической истории Киева с древнейших времен»26. В «Очерках истории СССР» он подходил к этой легенде в плане изучения внутренней истории русских земель и подтверждения древности и автономности происхождения Древнерусского государства; внешеполитические же аспекты легенды в данном случае не освещались27. М. В. Левченко подчеркивал реальность тех внешнеполитических событий, которые отражены в летописной записи о Кие: она «может отражать действительный факт сношений киевских князей с Византией до 860 г.»28.
      Акад. Б. А. Рыбаков в многотомной «Истории СССР» обратил пристальное внимание на внешнеполитическую основу действий Кия, рассказав о его поездке в Константинополь, а деятельность этого легендарного вождя полян связал с событиями VI в., когда Юстиниан I нанимал на службу в византийскую армию славянских князей29. Большое значение для изучения этой части древнейшей русской летописи имеют и другие работы Б. А. Рыбакова. Еще в 1939 г. он высказал мнение о том, что многие явления Киевской Руси уходят корнями в антскую эпоху и «отзвуком древних антских походов к границам Византии является комментарий автора «Повести временных лет» к рассказу о Кие, Щёке и Хориве»30. В другой статье Б. А. Рыбаков отнес реалии этой легенды к VI веку. Об этом, по мнению автора, говорят и наличие армянской аналогии сказанию о Кие, записанной не позднее VII в. армянским историком Зеноном Глаком, который рассказывает о построении в стране Полуни города Куара, и тесная связь названий ряда дунайских городов с названием одноименных антских городков Поднепровья31.
      Обращает на себя внимание и такая интересная деталь. Авары в 558 г. заставили императора Юстиниана I пойти с ними на мирное соглашение32 (обычно это случалось после устрашающих набегов кочевников в пределы Византийской империи). С тех пор авары стали друзьями Византии, а аварские каганы получали от империи богатые подарки. Установление этих отношений относится к VI веку. Однако это не исключало последующих военных столкновений авар с Византией. А теперь обратимся к «Повести временных лет» и посмотрим, что там говорится об отношениях авар — «обров» с Византийской империей: «Въ си ге времяна быща и обри, иже ходиша на Ираклия царя и мало его не яша». Таким образом, перед нами высвечивается вполне реальная картина: первые набеги авар на Византию, начало договорных отношений между каганатом и империей, новые военные конфликты, когда авары чуть было не захватили императора. Здесь же появляется фигура Кия. Автор «Повести временных лет» тем самым фиксирует события, относящиеся непосредственно к первой трети VII в. (время правления императора Ираклия: 610—641 гг.). Заметим, что легенда о Кие расположена там же, где идет речь о расселении славянских племен, о появлении на Дунае болгар и приходе угров, о нападении авар на Византию. Летописец отмечает: «Въ си же времяна». Думается, что эти сведения, сопоставленные вместе, являются еще одним аргументом в пользу отнесения событий, связанных с именем Кия, к VI или началу VII века.
      Более подробно рассмотрел этот вопрос Б. А. Рыбаков в фундаментальной работе «Древняя Русь. Сказания. Былины. Летописи». Автор переносит нас в ту эпоху, когда факты, связанные с легендой о Кие, были историческими реалиями: время образования в славянских землях мощных племенных союзов, начала массовых походов славян на Византию, колонизации южных окраин Поднепровья, участившихся случаев перехода славянской знати на службу к византийским императорам, начала смертельной борьбы славян с аварами. Используя данные Прокопия Кесарийского, Б. А. Рыбаков воссоздает время, когда «славянский князь мог стать гостем императора, мог получить великую честь и затем «с родом своим» пытаться строить крепость на Дунае и защищать ее от окрестных племен»33. Исследователь приходит к выводу, что легендарный Кий был в славянском обществе заметной фигурой: «Не так легко было тогда организовать такую экспедицию; не каждого славянского князька принимал император Византии и далеко не каждый уходил из Царьграда не только с «честью великой», но и с правом постройки города на границе империи. Славянский князь был в Византии обласкан и направлен на опасную северную границу, на Дунай»34. Б. А. Рыбаков предлагает и трактовку летописного «рода» Кия: за этим словом скрывается либо понятие племени, либо народа, либо династии; а затем автор стремится точнее установить хронологию действий славянского князя (с первых лет правления Юстиниана I до последнего упоминания об антах на Дунае, относящегося к 582—602 гг.). Если вспомнить, что к этому же времени относятся летописные упоминания о борьбе арар с Византией, закончившейся миром 558 г., и другие сведения от VI в., среди которых помещена легенда о Кие, то аргументация Б. А. Рыбакова становится особенно убедительной.
      Определение характера и времени деятельности Кия (или его славянского прототипа) важно потому, что это дает возможность определить основные черты тех внешнеполитических контактов, которые имели место в VI в. между славянами и Византией, а значит, и определенный уровень развития древнерусской государственности. С этой целью обратимся еще раз к летописному тексту. О чем же говорит летописец? О том, что Кий княжил «в роде своем», что он «велику честь приялъ от царя»35. Лаконичная и не совсем ясная запись становится более понятной при сопоставлении ее не только с византийскими источниками о случаях службы славянских князей в империи, на что указал Б. А. Рыбаков, но и с данными самой «Повести временных лет», в частности с текстом об уходе двух мужей — Аскольда и Дира от Рюрика36: «И та испросистася ко Царюгороду с родомъ своим»37.По пути они осели в Киеве и овладели Полянской землей. Обратим внимание на своеобразный стереотип той эпохи — уход небольших северных дружин на службу в Византию. По-иному этот текст понять трудно, так как весь стиль повествования говорит не о подготовке военного похода князей на Царьград, а о мирном характере ухода в столицу империи.
      Византия давно и прочно освоила практику использования «варварских» дружин для охраны границ или в составе своей армии во время зарубежных походов. Об этом неоднократно писали византийские авторы. Не составляли здесь исключения и северные соседи Византии славяне, в том числе анты. С этими фактами перекликается запись об Аскольде и Дире, которая удивительно напоминает историю Кия. Так же, как и они, легендарный Кий был во главе «рода», который можно трактовать как отряд соратников или сородичей (возможно, и то и другое вместе). Вряд ли летописец (в данном случае имел в виду под словом «род» племя или народ, так как речь идет об осколке какой-то организации, отделенном от основных сил; это может быть либо небольшая дружина, либо часть племени, сплотившаяся вокруг уже не племенного, а дружинного предводителя. Об этом же говорит подвижный характер организация. Что касается «родов» в смысле племен, народов, то они, согласно летописи, сидели на Белоозере, на Волге, на Днепре и Дунае. Именно сидели, а не отправлялись в далекие походы.
      Так же, как Аскольд и Дир, Кий пошел к Константинополю; встретил там почетный прием, а затем передвинулся к Дунаю: «сруби» там «градок малъ» и «хотяше сести с родомъ своимъ»38. Лишь сопротивление местных жителей помешало ему закрепиться в облюбованном месте, где позднее мечтал поселиться и Святослав Игоревич. Кий ушел на север и осел на Днепре. В этой версии обращают на себя внимание совершенно реальные явления: путешествие Кия во главе «рода» в Византию (именно во главе рода, а не в одиночку, так как позднее на Дунае он тоже хотел «сести с родомъ своимъ») и его уход из Константинополя на север, то ли для охраны византийской границы, как считает Б. А. Рыбаков, то ли в результате разрыва отношений с императором. Во всяком случае, можно предположить, что задолго до Аскольда и Дира северные дружины — и варяжские, и славянские, а возможно, варяжско-славянские — появлялись в пределах Византии и предлагали свои военные услуги. Отсюда и прием, отсюда и честь, отсюда и появление русских на Дунае. И было это, конечно, не военное предприятие, а мирный приход славян к Константинополю, о чем свидетельствует прежде всего фраза о великой чести, которую оказал славянскому предводителю император. Логически такая честь никак не вытекает из факта военного столкновения славянской дружины и византийских войск. Зато она объяснима в случае прихода славян на службу к византийскому императору. Это ясно и из самого строя повествования: Кий ходил не на Царьград, а «ходилъ Царюгороду». Разумеется, это деталь, но деталь немаловажная. Предлог «на» летописец обычно использует для сообщения о военном нападении на Константинополь иноземных войск; предлог «к» (реальный или подразумеваемый), а также дательный падеж, напротив, употребляются тогда, когда (речь идет о мирном приходе в Константинополь либо слу­жилых дружин, либо посольств. Вот несколько примеров. 852 год: «Приходиша Русь на Царьгородъ...». 914 год: «Прииде Семеонъ Болгарьски на Царьград...». 929 год: «Приде Семеон на Царьградъ». 943 год: «Придоша угри на Царьградъ...»39. В этих случаях летопись повествует о военных походах руссов, болгар, угров на византийскую столицу. Да и в других случаях, когда автор «Повести временных лет» говорит о нападении на Византию Олега и Игоря, на Болгарию — Святослава, описывает иные военные конфликты, он совершенно определенно употребляет предлог «на»: «Иде Олеге» на Грекы», «Иде Игорь на Грекы», «Иде Святослава.. на Болгары...». Или еще: «Приидоша печенези первое на Русскую землю», «Иде Святославъ на козафы...»40. Вспомним, наконец, знаменитую угрозу Святослава: «Хочу на вы итти»41.
      Иной смысл придает летописец предлогу «к». И самый этот предлог и дательный падеж используются им для обозначения мирного прихода к городу: Аскольд и Дир «испросистася ко Царюгороду с родомъ своим»; «Иде Ольга въ Греки, и приде Царюгороду»42. В таком же стиле выдержана фраза, касающаяся появления Кия в Константинополе: «Ходилъ Царюгороду». Значит, автор «Повести временных лет» по аналогии с другими подобными случаями имел в виду мирный приход к городу славянского предводителя со своим «родом». Отсюда и честь, отсюда и дальнейшее перемещение по пределам Византийской империи. Таким образом, событие, показавшееся лишь легендарным одним историкам, недостойным упоминания — другим, спорным — третьим, по сути дела являлось ординарным фактом, хорошо укладывавшимся в общую схему формирования государственности у восточных славян. Появление в славянском обществе «родов своих», которые можно отождествить с дружинами времен генезиса «военной демократии», выдвижение предводителей, способных предложить этой дружине (а если не дружине, то какой-то группе близких людей, предшествующей дружинной организации) путешествие в Византию, указывает на четкие тенденции предгосударственности.
      Летописец очерчивает здесь тот период истории славянского общества, когда формировались черты «военной демократии», когда бурлящий славянский мир выплескивал на историческую арену свои первые организованные отряды, и те, приходя из родоплеменного бытия, оставляли видимые следы на мировых дорогах. Они шли сквозь Восточную Европу и Балканы в поисках удачи, опьяненные своей возраставшей значительностью и силой, воевали с Византией и аварами, сражались между собой, заключали мирные соглашения, продавали свои мечи империи, отвоевывали и заселяли облюбованные ими земли. Они учились вести посольские переговоры, осваивали язык древних дипломатических традиций, познавали роль золота, которым византийцы покупали их мир и союзные отношения. Но для традиционного мира Византии, для древних культур Востока вся эта суета сует северных соседей являлась чем-то хотя и опасным и существенным, но преходящим. Горделивый и тщеславный Константинополь мирился с этой тревогой, даже уступал славянам целые области, однако не признавал их постоянным политическим феноменом, как были признаны, скажем, в VI в. мощный Аварский каганат или в VIII в. хазары. Время Руси было еще впереди.
      Приоткрывая подернутые дымкой древности события, летописец отражал лишь первые шаги будущей русской государственности. События, описанные автором «Повести временных лет» в легенде о Кие, как раз и относятся к тому времени, которое В. Т. Пашуто характеризовал так: «Восточнославянские земли еще до их объединения в одно государство участвовали в международной политике Северной и Восточной Европы; то же было и на юге. Установлению межгосударственных договорных отношений Руси с Византией предшествовали очень давние, вековые связи с ней отдельных земель восточнославянской конфедерации... Служба русских наемных дружин в Византии — отраженное свидетельство этих связей...»43. Так возникали первые контакты догосударственной Руси с Византийской империей.
      В Никоновской летописи, которая в ряде случаев дает йе схожее с другими летописями описание некоторых эпизодов, содержится иная трактовка деятельности Кия и его отношений с Византией: «Аще бы былъ Кий перевозникъ, не бы ходил къ Царюграду с силою ратью; но сей Кий княжаше в роде своем и ратоваше многи страны; таже с Констаньтиноградскимъ царемъ миромъ и братьским живяше, и велию честь приимаше от него и отъ всехъ. Идущу же ему из воин, на Болъгары ходивъ, и прииде къ Дунаю, и възлюби мдсто и създа градъ, хотя тамо сестл с роды своими, и не даша ему тамо живущей, всегда рати сотворяюще»44. Здесь славянский князь выступает не в качестве политически еще не признанного предводителя дружины или наемника, обласканного императором за верную службу, а как глава суверенного государства, с которым Византийская империя весьма считается и находится в политически устойчивых отношениях «мира и братства». Достижение этих отношений Никоновская летопись связывает с военными успехами славян: Кий ходил на Константинополь «с силою ратью»; он «ратоваше многи страны», в частности дунайских болгар; поэтому-то и в Византии, и в других странах ему воздавали великую честь. А появление его на Дунае Никоновская летопись связывает не с тем, что он шел «вспять», возвращаясь после мирного прихода в Византию, как это отмечено в «Повести временных лет», но с военными действиями против болгар. Если бы мы не знали, что речь идет о Кие, то вполне могли бы представить себе, будто летописец ведет речь о Святославе Игоревиче. Та же воинственность, тот же интерес к дунайским землям, тот же удар по болгарским владениям, прежде чем приходит решение основать город на полюбившемся месте, на Дунае.
      Приняв версию Никоновской летописи, мы могли бы отодвинуть по крайней мере на два столетия назад вхождение восточных славян в конгломерат восточноевропейских государственных образований и установить, что возникновение устойчивых политических отношений между восточными славянами и Византией относится уже к VI веку. При всей привлекательности подобной версии от нее, однако, следует отказаться. Весь строй жизни славянского общества того времени, его внутриполитическая организация и внешнеполитические действия свидетельствуют, что автор текста о Кие в Никоновской летописи торопил события. Но и тот минимум, с которым мы согласны, признавая реальной версию Лаврентьевского списка, указывает, что в VI в. в Византии уже хорошо знали древних славян. С ними воевали, мирились, их вождей привлекали на службу. Восточные славяне стояли на пороге образования государства. Славянское общество времен Прокопия Кесарийского, Менандра Протиктора, Феофилакта Симокатты, Псевдо-Маврикия, наряду с другими предгосударстэемыми и государственными объединениями того времени, постепенно осваивало тот политический арсенал межгосударственных отношений, которым пользовались в тогдашнем мире. Но лишь государственная зрелость и военная мощь способны были воплотить эти знания в конкретные политические действия.
      Примечания
      1. «Повесть временных лет» (ПВЛ). Т. I. М. 1950, стр. 13.
      2. См. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч. Т. 21, стр. 142—143.
      3. Н. И. Конрад. Запад и Восток. М. 1966, стр. 279.
      4. «История Болгарии». Т. 1. М. 1954, стр. 39.
      5. «Древние славяне в отрывках греко-римских и византийских писателей по VII в. н. э. «Вестник древней истории» (ВДИ), 1941, т. 1(14), стр. 2S6, 243—244.
      6. М. Ю. Брайчевский. К истории расселения славян на византийских землях. «Византийский временник», т. XIX, 1961, стр. 131, 135.
      7. См. подробнее: «История Болгарии». Т. 1, стр. 40; «История Византии». Т. I. М. 1967, стр. 339; «История СССР с древнейших времен до наших дней». Т. 1. М. 1966, стр. 352; 3. В. Удальцова. Идейно-политическая борьба в ранней Византии (по данным историков IV—VII вв.). М. 1974, стр. 188.
      8. «История Византии». Т. 2. М. 1967, стр. 42.
      9. «Древние славяне в отрывках греко-римских и византийских писателей по VII в. н. э.», стр. 236, 242, 254.
      10. Там же, стр. 268.
      11. См. А. М. Шахматов. Древнейшие судьбы русского племени. Птгр. 1919, стр. 19.
      12. «История Византии». Т. 2, стр. 340; «История Болгарии». Т. 1, стр. 41.
      13. М. Ю. Брайчевский. Указ, соч., стр. 128.
      14. Там же, стр. 129.
      15. Б. Д. Греков. Киевская Русь. М. 1949, стр. 438.
      16. В. Н. Татищев. История Российская. Т. 2. М.-Л. 1963, стр. 30.
      17. «Полное собрание русских летописей (ПСРЛ). Т. IX. Никоновская летопись. СПБ. 1862, стр. 4.
      18. А. Л. Шлецер. Нестор. Ч. I. СПБ. 1809, стр. 182.
      19. М. В. Ломоносов. Полное собрание сочинений. Т. 6. М.-Л. 1952, стр. 214.
      20. М. М. Щербатов. История Российская от древнейших времен. СПБ: 1901, стр. 176—178.
      21. И. Н. Болтин. Критические примечания на первый том истории князя Щербатова. Т. 1. СПБ. 1793, стр. 140.
      22. С. М. Соловьев. История России с древнейших времен. Т. I. М. 1959, стр. 94.
      23. А. В. Лонгинов. Мирные договоры русских с греками, заключенные в X веке. Одесса. 1904, стр. 44.
      24. Д. Я. Самоквасов. Древнее русское право. М. 1903, стр. 1.
      25. ПВЛ. Т. I, стр. 209; Т. II. М. 1950. Комментарии, стр. 221.
      26. Б. Д. Греков. Указ, соч., стр. 439.
      27. «Очерки истории СССР. Период феодализма. IX—XV вв.» (далее — «Очерки»). Ч. I. М. 1953, стр. 72.
      28. М. В. Левченко. Очерки по истории русско-византийских отношений. М. 1956, стр. 57.
      29. «История СССР с древнейших времен до наших дней». Т. 1, стр. 351—352.
      30. Б. А. Рыбаков. Анты и Киевская Русь. ВДИ, 1939, т. 1(6), стр. 337.
      31. Б. А. Рыбаков. Ранняя культура восточных славян. «Историк-марксист», 1943, № 11—12, стр. 78.
      32. В. Г. Васильевский. «Труды». Т. II. СПБ. 1912, стр. 384—385.
      33. Б. А. Рыбаков. Древняя Русь. Сказания. Былины. Летописи. AL 1963, стр. 34.
      34. Там же.
      35. ПВЛ. Т. I, стр. 13.
      36. Здесь не рассматривается вопрос об этнической принадлежности Аскольда и Дира (см. об этом: В. Пархоменко. Начало христианства Руси. Полтава. 1913, стр. 16 сл.; А. А. Шахматов. Разыскания о древнейших летописных сводах. СПБ. 1903, стр. 320—321; Б. А. Рыбаков. Древняя Русь. Сказания. Былины. Летописи, стр. 172).
      37. ПВЛ. Т. I, стр. 18.
      38. Там же. Т. I, стр. 13.
      39. Там же. Т. I, стр. 31, 32, 33.
      40. Там же, стр. 23, 33, 47. 71.
      41. Там же, стр. 46.
      42. Там же, стр. 18, 44.
      43. В. Т. Пашуто. Внешняя политика Древней Руси. М. 1968, стр. 57.
      44. ПСРЛ. Т. IX, стр. 4.
    • Долгов В. В. Александр Невский в зеркале альтернативной истории
      Автор: Saygo
      Долгов В. В. Александр Невский в зеркале альтернативной истории // Вопросы истории. - 2016. - № 11. - С. 89-97.
      Личность Александра Невского в последнее время вызывает споры — не всегда серьезные, но всегда шумные. С одной стороны, идет сложная дискуссия о пределах научного познания, о принципиальной возможности посредством исторического нарратива подойти к пониманию исторической реальности и о том, что это вообще такое — историческая реальность? С другой, — широта обсуждения подчас вредит глубине и приводит к забавным казусам.
      Примером такой двойственности является статья кандидата философских наук А. Н. Нестеренко, которая, фактически, целиком посвящена разбору статьи автора этих строк1. Для начала хочу отметить, что столь подробный анализ моей работы мне весьма польстил. Лучше критика, чем отсутствие внимания. Но критика взывает к дискуссии. Поэтому я позволю себе несколько ответных замечаний. Они видятся мне необходимыми еще и потому, что с методологической точки зрения статья Нестеренко — явление весьма типичное, и может быть рассмотрено как пример массового исторического сознания, в котором научные гипотезы и вольные догадки складываются в причудливых сочетаниях, порождая явление «альтернативной» истории.
      Работу Нестеренко можно было бы рассматривать как вариант популярной сегодня «деконструкции нарратива». В этом направлении ведется большая работа, и достигнуты интересные результаты (И. Н. Данилевский, Т. Л. Вилкул). Не менее интересный материал для размышлений дают работы критиков этого направления (П. В. Лукин). Но это сходство поверхностное.
      Прежде всего, обратимся к образу жены Ярослава Всеволодовича, ставшей матерью Александра Невского. Как было отмечено в обсуждаемой статье, эта личность остается спорной. Причина кроется в том, что имеющийся материал не может быть непротиворечиво объединен в рамках одной гипотезы. Именно поэтому гипотезы остаются гипотезами. Так, неясным остается возвращение предполагаемой жены Ярослава, дочери Мстислава Удатного к отцу после Липицкой битвы.
      Мое предположение о том, что брак не был к тому времени заключен, базируется вовсе не на том, что князь с княгиней жили «во грехе» (такую идею приписал мне Нестеренко), а на двух простых основаниях:
      а) заключение брака в древнерусские времена — многоступенчатая операция. Особенно, в княжеской среде. Невесту сначала посылали во владения жениха, а уж потом играли свадьбу. Так, в 1187 г. послы явились за дочерью суздальского князя Всеволода Верхуславой на Пасху, которая тогда приходилась на март, а венчание состоялось осенью или даже в конце зимы — на Ефросиньин день2 во владениях жениха. Другой пример: между обручением и браком московского княжича Ивана Васильевича и тверской княжны Марии Борисовны и вовсе прошло три года. Поэтому ничего выходящего за пределы вероятности в такой растянутой процедуре нет.
      б) церковные правила в любом из тех вариантов, которые бытовали на Руси в то время3, не допускали развода без серьезных на то оснований, среди которых не значились ни отсутствие любви, ни болезни, ни бездетность, ни превратности политической конъюнктуры.
      Вместе с тем, повторю — любая версия этих событий остается гипотетичной, поскольку информации мало, и она носит противоречивый характер. Упоминаемый Нестеренко «Летописец Переславля Суздальского», ставший основным источником «Летописца русских царей» (сборник XV в.), вряд ли может помочь в деле датировки свадьбы Ярослава. Статья, помеченная 6722 г.4, в которой говорится о свадьбе, имеет сложный состав: автор летописного текста соединил известия, датированные по мартовскому и ультрамартовскому стилю в рамках одной статьи (то есть в ней содержится рассказ о событиях и 1213/4, и 1214/5 годов)5. Кроме того, текст погодной статьи содержит упоминание о том, что год бы високосный. Это указывает на 6720 или 6724 гг., что еще шире раздвигает границы возможной датировки событий, описанных в этой статье. Если, как считает Б. М. Клосс, имелся в виду 6724 г.6, то при ультрамартовской датировке получается 1215 г., а при мартовский — 12167. Поэтому использовать эту статью, содержащую несколько несовместимых противоречивых хронологических признаков (титульная дата, набор событий, указание на високосный год), для датировки невозможно. Ее и не используют. Делать вывод о дате брака все-таки приходится косвенно. Многое остается неясно, но не для Нестеренко.
      Во-первых, встретив в текстах разных эпох и жанров три варианта имени жены Ярослава, он смело приходит к выводу, что у князя было три жены. Автор не принимает во внимание то обстоятельство, что в XIII в. у представителя княжеского рода могло быть три имени: княжеское (языческое), крестильное и иноческое (Ефросинья — именно иноческое имя, нареченное перед смертью, о чем ясно сказано в Новгородской первой летописи8).
      Нестеренко же, не обращая внимания на летописный текст, считает, что раз имен было три, значит и жены должно было быть три. Кроме того, он уверен, что Ярослав детей не любил9. Это, якобы, видно из того, что он послал их княжить в Новгород, который почему-то представляется каким-то ужасным местом. Но, во-первых, остается неясным, что же в нем такого ужасного? Во-вторых, нужно принять во внимание, что подобным образом поступали многие русские князья, начиная со Святослава Игоревича.
      Весьма характерной деталью подхода Нестеренко является элемент конспирологии, являющейся обязательным звеном большинства «альтернативных» концепций. Он пишет: «Остается загадкой, почему советские и вслед за ними российские историки с таким упорством отстаивают умозрительную гипотезу и т.д.» На самом деле, тайны нет никакой. Простота эта кажущаяся и рассыпается как карточный домик при добросовестном взгляде. Так, например, довод о недопустимости близкородственного брака Андрея Ярославича и дочери Даниила Романовича Галицкого не выглядит основательным, если ориентироваться не на современные церковные реалии и не на цитату в моей статье, а на древнерусские тексты. Между тем, древнерусские Кормчие, в которых нормировались разрешенные степени брака, оперируют терминами родства только по мужской линии: «Тако есть право уне поимания: брата два — то две колене»10, что при буквальном их прочтении открывает большие возможности для обхода, ведь Андрей и дочь Даниила принадлежали к разным родам, и связаны только через сестер (Анну и Феодосию).
      Впрочем, как было уже сказано, нарушения церковных правил случались и в случае родства по мужской линии11. Поэтому историк, живущий в XXI в., не может однозначно сказать, что разрешила или запретила бы церковь в веке XIII. Теоретически, церковь должна была запретить браки двух дочерей Рюрика Ростиславича, вышедших замуж за своих троюродных братьев, а на деле ничего подобного не произошло. Церковь в лице митрополита Никифора II почитала эти браки законными12. Именно понимание деталей не дает историкам раз и навсегда снять вопрос о матери Александра Невского, а не какие-то особые симпатии к дочери Мстислава Удатного или к нему самому.
      Теперь перейдем к Невской битве. Нестеренко придерживается версии, что раз в источниках других земель и стран эта битва не упомянута или упомянута вскользь, значит, ее и не было (или она была не такая, или не там, или не с теми и т.д.). В качестве аргумента он приводит статью из Лаврентьевской летописи, в которой рассказа о Невской битве нет.
      Но Лаврентьевская летопись отражает владимирское летописание. Что удивительного в том, что события, произошедшие в новгородской земле, изложены в новгородской летописи существенно полнее? Если бы автор дал себе труд прочитать эти летописи целиком, а не только те фрагменты, о которых решил высказать свое мнение, он бы смог убедиться в очевидной вещи: владимирская летопись рассказывает подробней о владимирских событиях, а новгородская — о новгородских.
      Нестеренко объявляет сообщения Новгородской первой летописи литературным вымыслом на основании того, что текст сообщений с 1234 г. по 1330 написан почерком XIV века. Не ясно, однако, почему он решил, что летописный текст датируется почерком списка? Базируясь на этом утверждении, он надстраивает «второй этаж» своей теории, утверждая, что житие святого не может быть написано до того, как он был официально признан святым13.
      На самом деле, все обстоит ровно наоборот. Составление жития — необходимый этап подготовки к официальной канонизации. Официальная канонизация — это фиксация уже сложившегося почитания святого. Все известные жития русских святых князей, о времени создания которых мы можем судить (Михаила Черниговского, Михаила Тверского и пр.), были составлены до их канонизации.
      Дыры в своей концепции Нестеренко затыкает тем, что приписывает абсолютно всем авторам, чьи тексты не вписываются в его концепцию, патологическую и алогичную лживость.
      Во-первых, лжет новгородский летописец, сочиняя в XIV в. погодную статью под 1240 годом. Причем, лжет совершенно абсурдно, ведь по утверждению самого Нестеренко, в XIV в. «культ» Невской битвы еще не сложился. Во-вторых, лжет автор жития, называя себя современником событий. В-третьих, лгут историки. И даже Татищев, которому Нестеренко в отдельных вопросах полностью доверяет, тоже лжет, ведь его версия событий Невской битвы ничем от обычной не отличается. Таким образом, все врут или заблуждаются. В этой связи позицию некоторых авторов можно обозначить так: «Если я о чем-то не знаю, то этого не существует». В эту ловушку попадает и Нестеренко.
      Весьма забавно, например, его утверждение, что тексты об Александре начинают появляться только в XIX веке. Та же история и с реконструкцией черепа Ярла Биргера. При изучении черепа ярла был обнаружен след от раны над правой глазницей. Этот, в общем-то, довольно известный факт, Нестеренко отвергает именно на том основании, что ему о нем не известно. По его мнению, я «почти дословно заимствовал» информацию о поврежденной глазнице из Википедии. Правда, для опровержения моего утверждения Нестеренко сам пользуется, как это ни забавно, тем же источником. В шведской статье о Биргере он не находит ничего о ране на черепе, из чего заключает, что раны не было.
      Нужно ли говорить, что само по себе отсутствие упоминаний в Википедии — явно недостаточно для того, чтобы что-то утверждать или опровергать. Если бы автор материала был обычным любителем, то удивляться было бы нечему. Но простительна ли такая небрежность кандидату наук (пусть и философских?)
      Материалы исследования черепа выложены на сайте Стокгольмского Музея средневековья (Medeltidsmuseum). На базе этого музея антропологом Оскаром Нильссоном была проведена научная реконструкция внешности ярла. Музей посвятил реконструкции лица ярла отдельную статью14, в которой любой может прочитать: «Till kraniet har vävnad och muskier lagts pe tills ansiktet framträtt. I det här fallet med grop i hakan, ett skadat ögonbryn och marken efter ett svärdshugg» (Ткань и мускулы прилагались к черепу до тех пор, пока не проявилось лицо. В данном случае — с ямкой в подбородке, поврежденной бровью и следами пореза, нанесенного мечом).
      Одна из самых старых и популярных шведских газет «Svenska Dagbladet» 7 апреля 2010 г. опубликовала большую статью о том самом антропологе и скульпторе Оскаре Нильссоне, создавшем широко известную реконструкцию внешности ярла. Нильссон, изучивший каждый миллиметр останков, так описывает процесс восстановления лица: «Kraniet skvallrar от en skada ovanför ögat, förmodligen ett svärdshugg i ett fältslag»15 (Череп свидетельствует о повреждении над глазом, предположительно о ранении мечом в сражении).
      Следуем далее. Ледовое побоище. «Миф» первый — Ливонский орден. По мнению Нестеренко, его не существовало. Поскольку утверждение это никак не обосновано, то ответить можно просто: нет, орден существовал. Он образовался путем вхождения Ордена меченосцев в Тевтонский орден на правах отдельного ландмейстерства, пользовавшегося автономией. Именно это образование и принято именовать «Ливонским орденом», причем, не только в отечественной историографии16.
      Нестеренко ссылается на «Хронику Пруссии» Петра из Дусбурга. Вообще, согласно методологическим принципам самого Нестеренко, на эту хронику ему ссылаться никак нельзя, ведь древнейший ее список относится к XVI веку. Но, в данном случае, это его почему-то не смущает. Самое главное, в ней о Ледовом побоище нет ни слова. Следовательно «Ливонская рифмованная хроника» и Новгородская первая летопись содержат недостоверную информацию.




      Сведений о Ледовом побоище много где нет: не упоминают о нем французские анналы, ничего не писали индейцы майя, молчат и китайские хронисты. И что это значит? На каком основании подозревать в подлоге автора Ливонской рифмованной хроники, описавшего малоприятное для него событие — поражение рыцарей? Каким образом немецкий хронист и русский летописец смогли одинаково, хотя и с противоположных позиций, описать событие, которого не было? В конце концов, почему о событиях, произошедших в Ливонии, должна повествовать не «Ливонская хроника», а «Хроника Пруссии»?
      Все эти вопросы остаются без ответа. Тем более, что сам Нестеренко текста «Хроники Пруссии» очевидно не читал. Иначе, возможно, знал бы, что «Хроника Пруссии» очень бедна описанием событий в Ливонии17.
      Нет ссылок и в весьма красочном описании рыцарской атаки. Историки, в том числе и автор этих строк, реконструируют ход битвы на основании письменных источников. В Новгородской летописи читаем: «И наехаша на полкь Немци и Чудь и прошибося свиньею сквозе полкь, и бысть сеча ту велика Немцемь и Чуди18. В Рифмованной хронике находим:
      «Выстроившись перед войском короля,
      Видно было, что отряд братьев Строй стрелков прорвал.
      Был слышен звон мечей И видно, как раскалывались шлемы»19
      Источники однозначно свидетельствуют о прорыве фронта русских войск рыцарской конницей. Если при столкновении двух войск одно прорывает фронт другого, сделать это, не образуя атакующего клина, невозможно. Даже в тех случаях, когда до столкновения конница движется в линию. Все, казалось бы, ясно.
      Но, по мнению Нестеренко, рыцари использовали на поле боя чрезвычайно комбинаторную тактику. Они приближались к противнику клином, но, войдя в соприкосновение, мгновенно перестраивались, расформировывали клин, меняя построение, и бились уже в ином порядке. Неожиданно: рыцарской «конной (!) лавой» 20.
      Начнем с того, что «конная лава» — это уже вполне бессмысленное словосочетание. Лава только конная и бывает, если речь идет о военной сфере. «Лава» — специфический казачий термин, впоследствии вошедший в обиход всей русской легкой кавалерии.
      Это не форма построения, а тактика максимального рассредоточения, когда всадники скачут практически врассыпную. Главное достоинство лавы — мобильность, высокая маневренность и неожиданность действий. «Лава представляет собою не строй, а тактические действия кавалерии без определенных форм и построений... Всякое стремление придать лаве уставные формы и перестроения или связать ее теми или другими строями, дистанциями и интервалами, убивая самостоятельность составляющих ее звеньев, уничтожает самый смысл лавы, где все должно зависеть от обстановки. Действие лавой только тогда будет успешно, когда оно будет непонятно и неожиданно для противника»21.
      Поэтому лаву использовали для решения тактических задач легкой кавалерии: разведки, контрразведки, прикрытия маневра, смешения построений противника перед атакой, завлекания в ложном направлении, флангового обхода частей противника, неожиданного захода в тыл и «тревоженья» неприятеля на отдыхе22.
      Для тяжелой рыцарской кавалерии такой образ действий был несвойственен. Рыцари действовали организованным строем, даже в случае неожиданной атаки. Типичная фраза европейской хроники: «The French attacked them thus unawares, with banners displayed, and lances in their rests, in regular order, crying out “Clermont, Clermont, for the dauphine Auvergne”»23 (французы атаковали их неожиданно, с развернутыми знаменами, копьями наперевес,, в правильном порядке, крича «Клермон, Клермон, за дофина Овернского»).
      И русская летопись, и ливонская хроника говорят о построении. С какой стати предполагать, что именно в 1242 г. орденская конница изменила обычной рыцарской тактике и стала действовать в казачьем духе, тем более, что источники указывают совершенно обратное? Обычная логика тут бессильна, но действует логика альтернативная: раз источники свидетельствуют об одном, то этого быть никак не может, ведь в реальности все всегда обстоит не так, как на самом деле.
      Финальную часть статьи, посвященной ложным нарративам биографии Александра Невского, Нестеренко посвящает другому князю — Даниилу Романовичу Галицкому. И тоже, разумеется, находит целый ворох «ложных нарративов». Галицкий князь тоже «на самом-то деле, совсем не тот, что в реальности».
      Для чего нужны были Даниилу монголы? Оказывается для того, чтобы противостоять галицкому и волынскому боярству, которое имело «большой политический вес». Галицкое боярство действительно имело вес, и противостояние с князем было. Но при чем в этой истории монголы? Не известно не единого случая, чтобы они защищали князей от их собственных бояр. Это чистейшая фантазия. Монголам было глубоко безразлично, кто будет выплачивать дань.
      Кроме того, галицко-волынская летопись показывает, что Даниил до последнего момента избегал каких-либо договоренностей с завоевателями. О датировке его визита к Батыю можно спорить, но из самого текста понятно, что он явился к нему позже других русских князей. Какие есть основания не верить современнику событий? Летопись рассказывает о вооруженном сопротивлении татарам, которое Даниил Романович оказывал тогда, когда вся Русь уже попала в зависимость от Орды. Он держался вплоть до прихода сильного войска Бурундая. Причем, зная о результативном сопротивлении Даниила Куремсе, Бурундай не пытался военной силой подавить князя, а предлагает ему стать союзником в походе на Литву. Дипломатия Даниила позволила минимизировать отрицательные последствия нашествия. Но ни о каких выгодах от него не могло быть и речи.
      Особая тема: принятие Даниилом Галицким короны из рук Римского Папы. И в этом случае никаких мотивов, кроме узко-корыстных Нестеренко в коронации разглядеть не может. Для чего, по мнению Нестеренко, князю нужна была коронация? Папа Римский, равно как и монгольский хан, должны были помогать князю в усилении контроля над боярами. Весь мир, от Тихого океана до Атлантического, собрался привлечь князь для управления своими боярами. И как князья справлялись с этим раньше без помощи Святого Престола и потомков Чингисхана — остается только гадать.
      Между тем, ничего выдумывать нет никакой нужды. Относительно мотивов принятия королевской короны из рук Папы летопись свидетельствует вполне определенно: В лето 6763. Присла папа послы честны, носяще венець и скыпетрь и коруну, еже наречеться королевьскый санъ, рекый: “Сыну, приими от насъ венечь королевьства”. Древле бо того прислать к нему пискупа Береньского и Каменецького, река ему: “И приими венець королевьства”. Он же в то время не приялъ бе, река: “Рать татарьская не престаеть зле живущи с нами, то како могу прияти венець бес помощи твоей”. Опиза же приде венець нося, обещеваяся, яко: “Помощь имети ти от папы”».
      Допустим, летописец действительно мог приукрасить реальность, стремясь выставить своего князя в более пристойном свете. Но в таком случае нужны источники, позволяющие критически проверить летописный текст и опровергнуть утверждения галицкого летописца.
      Водой в статье Нестеренко стал пассаж о мощах Александра Невского. Мои рассуждения он счел «небезынтересными», что само по себе тоже небезынтересно, поскольку Нестеренко, как видно, ничего в них не понял.
      Прочитав в моей статье, что летописный фрагмент о чудесном спасении нетленных мощей является позднейшей вставкой, он начинает опровергать мое утверждение. Он пишет, что «в действительности» подобная вставка есть не только в Никоновской, но и Воскресенской летописи. При этом зачем-то перечисляются разнообразные списки обеих летописей.
      Но, во-первых, ссылка на Воскресенскую летопись есть и у меня. Во-вторых, тексты обеих летописей связаны между собой и восходят к одному протографу24. Поэтому никакого глубинного смысла в том, что текст этот содержится не только в Никоновской, но и в Воскресенской летописи, нет.
      Затем, в повествовании Нестеренко я вновь оказываюсь агентом некого заговора умолчания, и «умалчиваю», почему М. М. Герасимов не воссоздал внешность князя. Тут, признаюсь честно, я действительно умолчал, поскольку уверен, что, если мощи сгорели, то по имеющимся останкам внешность князя не восстановить25.
      В принципе, критическая мысль даже в примитивном варианте все-таки полезна. Поскольку в ее примитивизме, несомненно, есть вина самих историков, отказавшихся от популяризации своей науки, не имеющих вкуса и желания объяснять тонкости археографии и археологии неспециалистам. Работа в этом направлении ведется академиком А. А. Зализняком, но охват аудитории пока невелик. Пресловутые «исторические нарративы», касающиеся древнерусской истории, не настолько рыхлая конструкция, как кажется. Они складывались в бурных дискуссиях на протяжении двух столетий. В условиях относительно небольшого количества источников неодноратно было проанализировано каждое словосочетание древнерусских текстов, было разработано множество интерпретаций археологических памятников и пр.
      Были определены и пределы знания. Каждый русист знает, что огромное количество вопросов древнерусской истории никогда не будет разрешено, и вместо ответов у нас есть лишь набор более или менее аргументированных гипотез.
      Примечания
      1. НЕСТЕРЕНКО А. Н. Ложные нарративы биографии Александра Невского в отечественной историографии. — Вопросы истории. 2016, № 1, 103—114.
      2. Полное собрание русских летописей (ПСРЛ). Т. 2. М. 1998, стб. 658.
      3. Мерило праведное. М. 1961.
      4. ПСРЛ. Т. 41. М. 1995, с. 131-132.
      5. БЕРЕЖКОВ Н. Г. Хронология русского летописания. М. 1967, с. 96.
      6. КЛОСС Б. М. Предисловие. ПСРЛ. Т. 41. М. 1995, с. IX.
      7. БЕРЕЖКОВ Н. Г. Ук. соч., с. 349.
      8. ПСРЛ. Т. 3. М. 2000, с. 298.
      9. НЕСТЕРЕНКО А. Н. Ук. соч., с. 105.
      10. Расписание степеней родства и свойства, препятствующих браку. В кн.: Русская историческая библиотека. Т. 6. СПб. 1880, ч. 1, с. 143.
      11. ЛИТВИНА А. Ф., УСПЕНСКИЙ Ф. Б. Близкородственные браки Рюриковичей в XII в. как предмет вспомогательно-исторического исследования. В кн.: Вспомогательные исторические дисциплины в современном научном знании. Материалы XXV международной научной конференции. Москва 31 января — 2 февраля 2013 г. М. 2013(ч. 1, с. 96-102.
      12. Там же, с. 98.
      13. НЕСТЕРЕНКО А. Н. Ук. соч., с. 107.
      14. Birger jarls ansikte. URL: rnedeltidsmuseet.stockholm.se/utstallningar/Museet/birger-jarls-ansikte.
      15. Birger jarl vuхеr fram // Svenska Dagbladet.
      16. См., например, WILLIAM L. Urban The Livonian Crusade. Chicago: Lithuanian Research and Studies Center. 2004.
      17. ПЕТР ИЗ ДУСБУРГА. Хроника земли Прусской. М. 1997.
      18. Рифмованная хроника. В кн.: МАТУЗОВА В. И., НАЗАРОВА Е. Л. Крестоносцы и Русь. Конец XII — 1270 г. Тексты, перевод, комментарии. М. 2002, с. 230.
      19. Там же, с. 234.
      20. НЕСТЕРЕНКО А. Н. Ук. соч., с. 110.
      21. Наставление для действий лавою. В кн.: Строевой кавалерийский устав. Пг. 1917, с. 259-260.
      22. Там же, с. 260—261.
      23. Chronicles of England, France, Spain, and the adjoining countries: from the latter part of the reign of Edward II to the coronation of Henri IV. New-York. [1857], p. 48.
      24. ЛУРЬЕ Я. С. История России в летописании и восприятии Нового Времени. В кн.: Россия Древняя и Россия Новая (избранное). СПб. 1997, с. 39.
      25. Единственная (пусть и призрачная) возможность — попытаться понять, принадлежали ли останки представителю рода Рюриковичей.
    • Парунин А. В. Сведения об Ак-Орде и Кок-Орде в свете устной исторической традиции
      Автор: Dark_Ambient
      Парунин А. В. Сведения об Ак-Орде и Кок-Орде в свете устной исторической традиции // Золотая Орда: история и культурное наследие: сборник научных материалов / Отв. ред. А. К. Кушкумбаев. Астана: ИП «BG-print», 2015. - С. 51-61.
    • Сапожников А. И. Набег летучего отряда Чернышева на Вестфальское королевство: взятие Касселя, 16-18 сентября 1813 г.
      Автор: Saygo
      Сапожников А. И. Набег летучего отряда Чернышева на Вестфальское королевство: взятие Касселя, 16-18 сентября 1813 г. // Военная история России XIX-XX веков. Материалы VI Международной военно-исторической конференции. СПб., 2013. С. 89-98.
      Вестфальское королевство было создано Наполеоном в 1807 г. из курфюршеств Ганновер, Гессен, Брауншвейнг, прусских земель на левом берегу Эльбы. Королем был провозглашен Жером Бонапарт, младший брат императора французов. Прежняя элита германских курфюршеств безусловно была этим недовольна, король Вестфалии был ставленником Франции и правил при поддержке французских штыков. Об этом свидетельствует и неоднократные анти-королевские выступления. Герцог Вильгельм-Фридрих Брауншвейгский был вынужден покинуть свою страну, но в изгнании сформировал «Черную стаю», во главе которой сражался вплоть до падения Наполеона. В 1809 г. полковник вестфальской гвардии В. Дернберг поднял вооруженное восстание, но потерпел неудачу и был вынужден бежать за границу, заочно его приговорили к смертной казни. В 1813 г. Дернберг, будучи уже генерал-майором на английской службе1, командовал летучим отрядом, составленным из русских и прусских войск. Многим современникам казалось, что достаточно небольшому вооруженному отряду вторгнуться на территорию Вестфальского королевства, как это эфемерное государство распадется на части. Весной 1813 г. совершить рейд в Вестфалию предлагали такие известные партизаны как В. Дернберг, Ф. Теттенборн и А. С. Фигнер.

      Александр Иванович Чернышёв

      Жан Александр Франсуа Алликс де Во
      Совершить рейд в Кассель — столицу Вестфальского королевства — и упразднить его удалось летучему отряду генерал-адъютанта А. И. Чернышева. Как заметил один из историков, причем немецких — «В числе многих партизанских подвигов, совершенных в войну за независимость Германии, первое место занимает отважный и славный поход на Кассель генерала Чернышева»2.
      После победы в сражении при Денневице (25 августа) Северная армия почти месяц оставалась на правом берегу Эльбы в ожидании благоприятных условий для переправы, но в течение этого времени регулярно посылала отряды на левый берег, чтобы тревожить противника. Из наиболее крупных боевых операций это разгром отряда дивизионного генерала М.-Н.-Л. Пеше при Герде 4 сентября, удачный налет прусского отряда майора Ф.-А.-Л. Марвица на Брауншвейг 13 сентября.
      2 сентября отряд Чернышева проследовал к Акену (на левом берегу Эльбы, между Магдебургом и Дессау). 5 сентября отряд вплавь переправился через Эльбу при с. Брайтенхаген (ниже Акена по течению). Однако через шесть часов Чернышев получил приказ возвратиться, чем был весьма раздосадован3.
      Затем Чернышев все же добился разрешения крон-принца Карла-Юхана вновь переправиться через Эльбу и «действовать несколько дней, смотря по обстоятельствам»4. В ночь на 10 сентября он переправился у Акена. В тот же день отряд прибыл в Бернбург, 12 сентября — в Айслебен, 13 сентября — в Рослу. Далее Чернышев пошел на Зондерсхаузен и Мюльхаузен, чтобы обойти двухтысячный отряд вестфальского бригадного генерала К.-Г. Бастинеллера (1-й и 2-й кирасирский полки, 3-й батальон легкой пехоты при 2 орудиях), занимавший Хайлигенштадт и обеспечивавший защиту вестфальской столицы. Отряду Чернышева пришлось на руках перетащить пушки через гору Гифгейзеберг — одну из самых значительных вершин в этом регионе. Вечером 14 сентября отряд прибыл в Мюльхаузен и наутро выступил оттуда. Пройдя за сутки 77 верст, отряд на рассвете 16 сентября подошел к Касселю (всего за трое суток отряд прошел 180 верст)5.
      Командовал войсками в Касселе (более 4200 солдат при 34 орудиях) бригадный генерал Ж. Аликс де Во, назначенный комендантом города6.
      Отряд Чернышева во время рейда состоял из донских казачьих полков полковника М. Г. Власова 3-го (в том числе команда казаков из бывшего полка Галицына под командой сотника А. А. Небыкова), подполковника И. И. Жирова, полковника Т. Д. Грекова 18-го (командующий подполковник А. С. Греков 26-й), Иловайского 11-го (командующий подполковник И. Д. Денисов), генерал-майора В. А. Сысоева 3-го (старшие в полку офицеры сотники А. Попов и О. Англазов); по два эскадрона изюмских гусар, рижских драгун и финляндских драгун; 4 орудий конно-артиллерийской роты № 1 под командой штабс-капитана Н. Ф. Лишина. Всего около 2500 всадников7. Обер-квартирмейстером отряда был подполковник И. Ф. Богданович, дежурным офицером отряда — Ряжского пехотного полка подполковник Райский. Регулярной кавалерией командовал полковник Изюмског гусарского полка Е. И. Бедряга, изюмскими гусарами — подполковник Рашанович, финляндскими драгунами — майор Беклешов, рижскими драгунами — майор Делакаст, артиллерией штабс-капитан Н. Ф. Лишин,. При отряде находилось много волонтеров: полковник А. А. Бальмен, подполковник Г. Барников, состоявшие по армии штабс-ротмистр Ф. Фабек и ротмистр Бетхер8, камергер прусского короля П.-Г. Пудевильс, английский майор Дернберг и др.
      Чернышев разделил отряд на три колонны: полковника К. Х. Бенкендорфа 2-го (полк Иловайского 11-го и эскадрон рижских драгун штабс-капитана Кушакова) он послал за реку Фульду на Франкфуртскую дорогу, на вероятный путь отступления противника; полковника Е. И. Бедрягу (два эскадрона изюмских гусар, полки Власова 3-го и Грекова 18-го при 2 орудиях) в с. Беттенхаузен, занятое двумя батльонами вестфальской пехоты с 6 орудиями; третья колонна оставалась в резерве.
      Сначала рассмотрим действия первой колонны, они не были связаны непосредственно с попыткой штурма города. Едва узнав о нападении казаков, вестфальский король Жером поспешно покинул загородную резиденцию Вильгельмсхеэ (ныне западный пригород Касселя) и выехал по Франкфуртской дороге, куда Чернышевым предусмотрительно был послан отряд Бекендорфа 2-го. Сначала на правом берегу Фульды в д. Вальдауэр (Waldauer) казаки под командой подполковника А. А. Бальмена атаковали и пленили один эскадрон из гусарского полка Жерома Наполеона. Затем они переправились по броду в Нойе-Мюле и вышли на Франкфуртскую дорогу, где разгромили еще четыре эскадрона гусар того же полка. Отличившийся при этом командующий полком Иловайского 11-го И. Д. Денисов был произведен в полковники. В его наградном представлении сказано: «16-го сентября король Вестфальский, дабы прикрыть отъезд свой из города Касселя, расположил четыре эскадрона гвардейских гусаров на высоте по Франкфуртской дороге. Подполковник Денисов, невзирая на превосходное число неприятеля и на удобную позицию оного, прикрытую стрелками, решился идти вперед, в глазах его со всем полком перешел вплавь реку Фульду, и, несмотря на сильную перепалку неприятельских стрелков, так быстро и храбро вступил в бой, что неприятель в менее четверти часа, не только совершенно был опрокинут, но и можно сказать истреблен, взято им в плен из оных гвардейских гусар 250 человек и 10 офицеров, прочие же остались на месте сражения»9. Гусарский полк Жерома Наполеона принадлежал к вестфальской гвардии. Он состоял из четырех действующих и одного запасного эскадронов. Таким образом, получается, что в тот день казаки разгромили все эскадроны. Согласно справочнику А. Мартиньена в полку был убит капитан Ле Бретон (Le Breton) и ранены четыре офицера10. Этот бой стал неудачным боевым крещением для новосформированнного полка. Один из современников так охарактеризовал его боевые качества: «Вновь сформированные гвардейские гусары, отлично одетые, посаженные на хорошо выезженных лошадей шеволежеров (но они едва умели стрелять)»11. Два месяца спустя остатки полка были переформированы во французский 13-й гусарский полк.
      На штурм города пошла колонна Бедряги, которая с ходу в утреннем тумане разгромила отряд противника в с. Беттенхаузен. Там была захвачена батарея из шести орудий, при этом особенно отличились есаул Д. З. Сенюткин и сотник Н. Ф. Малчевский 5-й полка Грекова 18-го12.
      Затем колонна Бедряги пошла на штурм Лейпцигских ворот, ведущих в обнесенное городской стеной правобережное предместье — Нижний-Новый-город (Unterneustadt). Поручик Изюмского гусарского полка А. Р. Лофан, командовавший полуэскадроном, захватил одно орудие, за что впоследствии был награжден орденом св. Георгия 4 ст. Первое нападение оказалось неудачным: Бедряга был убит, командование колонной принял полковник М. Г. Власов 3-й; подполковник Райский смертельно ранен; подполковник Рашанович контужен. Лишин описал, как казаки все же взяли Лейпцигские ворота. Когда противник вошел в город и запер ворота, несколько казаков подъехали к городской стене, встали на своих лошадей и осмотрели, что происходит за нею. Они сообщили, что солдат не видно, а ворота завалены изнутри повозками. Вооруженные ружьями и пистолетами казаки перелезли через стену, разобрали завал и открыли ворота. Как пояснил Лишин: «Один испуг неприятеля и решительность сих храбрых людей, шедших на явную гибель, могли произвести сие действие»13.
      Однако каменный мост через Фульду — Wilhelms-brücke, ведущий собственно в город, оказался забаррикадирован и его надежно защищала пехота. Майор Челобитчиков, принявший командование изюмскими гусарами после Рашановича, был ранен. В это время, около 11 часов утра, был получен приказ Чернышева покинуть город.
      Чернышев получил сообщение, что отряд генерала Бастинеллера выбил казачью сотню из м. Кауфунген (к юго-востоку от Касселя) и движется к городу14. Он немедленно выслал навстречу полк Сысоева 3-го и сам двинулся следом. Вечером 16 сентября отряд занял Мельзунген (к югу от Касселя), где оставался и 17 сентября. В ночь на 17 сентября казаки командой хорунжего А. Г. Савастьянова из полка Власова 3-го напали на один из вестфальских отрядов (3 эскадрона при 2 орудиях) и захватили два орудия15. Бастинеллер, узнав о приближении русской кавалерии, повернул на Хессиш-Лихтенау и далее в Ротенбург-на-Фульде: пехота его отряда быстро рассеялась, он прибыл в Ротенбург с одной кавалерией.
      17 сентября отряд Чернышева усиленно готовился к повторному штурму. Лишин красочно описал решительность казачьего полковника М. Г. Власова 3-го. К отряду нежданно присоединился эскадрон егерей-волонтеров Ноймаркского драгунского полка под командой ротмистра Рора, который непонятным образом очутился здесь, будучи отрезан противником 7 сентября у Кезена от летучего отряда генерал-лейтенанта И. Тильмана16. Подполковник Г. Барников сформировал из вестфальских дезертиров две роты пехоты. Лишин по приказу Чернышева собрал все 9 отбитых орудий, сформировал к ним прислугу из русских драгун и вестфальских дезертиров. Теперь в отряде была батарея из 12 орудий (одно из орудий было повреждено)17. Для прикрытия орудий Лишину дали 400 вестфальских дезертиров и два эскадрона спешенных драгун. Именно артиллерии отводилась главная роль при повторном штурме.
      18 сентября отряд пошел на повторный штурм. Огнем артиллерии город был зажжен в нескольких местах, полковник Бенкендорф 2-й с новосформированной пехотой, тремя эскадронами драгун и гусар взял штурмом Лейпцигские ворота, отбил 1 орудие. Франкфуртские ворота взял есаул полка Грекова 18-го Д. З. Сенюткин18 с хорунжими полка Сысоева 3-го П. Мордовиным, П. Поповым и С. В. Пруцковым). По требованию жителей комендант города бригадный генерал Ж. Алликс де Во подписал капитуляцию19. Подробности переговоров освещены, с некоторыми расхождениями, в мемуарах Бальмена20 и Лишина21.
      19 сентября отряд Чернышева торжественно вступил в покоренную столицу. От имени российского императора он упразднил Вестфальское королевство и учредил временное правительство. В городе были взяты еще 22 орудия и 79 тысяч талеров, из которых 15 тысяч сазу же раздали отряду22. К отряду Чернышева присоединились в качестве волонтеров 51 вестфальский офицер и 200 егерей23.
      Вступление русского отряда в Кассель имело важное политическое значение для пробуждения духа борьбы у немецкого населения в прирейнских землях24.
      А. И. Чернышев был награжден орденом св. Владимира 2 ст. М. Г. Власов 3-й произведен в генерал-майоры. К. Х. Бенкендорф 2-й и И. И. Жиров награждены орденами св. Владимира 3 ст., подполковник А. С. Греков 26-й — золотой саблей с надписью «за храбрость». И. Д. Денисов произведен в полковники. Кавалерами ордена св. Георгия 4 ст. стали штабс-капитан Н. Ф. Лишин и поручик А. Р. Лофан.
      Во всех рапортах Чернышев особенно выделил заслуги Власова 3-го, наградное представление которого, а он помещен первым списке, заканчивается следующими словами: «Когда храбрый полковник Бедряга, командовавший по мне все отрядом был убит, тогда полковник Власов, приняв его должность, участвовал во всех распоряжениях, как старший по мне, с отличным мужеством и благоразумием и во всех случаях был моим первым и лучшим помощником (курсив мой — А. С.)».25 Четверть века спустя, в феврале 1836 г., по предложению военного министра графа А. И. Чернышева генерал-лейтенант М. Г. Власов будет назначен наказным атаманом Войска Донского.
      В личном письме императору Чернышев просил наградить Георгиевскими знаменами донские полки Власова 3-го, Жирова, Грекова 18-го и Иловайского 11-го (полк Сысоева уже имел такое знамя за отличие в кампанию 1805 г). Чернышев писал, что эти полки находились с ним, начиная с переправы через Неман, за это время захватили 70 орудий и 3 знамени, взяли более 16 тысяч пленных, в том числе 4 генералов26. 8 октября император Александр I пожаловал этим полкам Георгиевские знамена27.
      Донские полки понесли следующие потери. Полк Власова 3-го: убиты 2 казака; ранены 1 урядник и 4 казака. Полк Грекова 18-го: убит 1 казак; ранены 5 казаков, пропали без вести 7 казаков. Жирова: убит 1 казак; ранены 7 казаков. Иловайского 11-го: убит 1 казак, ранены 6 казаков28. Всего в отряде выбыли из строя около 70 человек, среди погибших были полковник Изюмского гусарского полка Е. И. Бедряга, подполковник Ряжского пехотного полка Райский.
      Чернышев выступил из Касселя 21 сентября и через Брауншвейг и Хальберштадт проследовал в Демиц (на север от Магдебурга)29. Он считал, что дорога на Айслебен была занята корпусом Ожеро. В Демице он оставил 6 из захваченных орудий для защиты переправы, а остальные 26 отправил в Берлин. 8 октября Чернышев прибыл в Кеннерн (между Бернбургом и Галле), где узнал о победе союзников при Лейпциге.
      Через два дня после ухода Чернышева в Кассель вернулись французы. После победы союзников при Лейпциге им пришлось опять собирать вещи: отряд бригадного генерала А. Риго (до 5 тысяч солдат) покинул Кассель 16 (28) октября30. Затем в город вступил авангардный отряд Юзефовича из корпуса Сен-При.
      Рейд летучего отряда Чернышева в Кассель — это блестящая военная операция, один из классических примеров партизанских действий в наполеоновскую эпоху. Историки обращались и будут обращаться к этому рейду, чему способствует обширная источниковая база, постоянно расширяющаяся. Помимо синхронных документов, вышедших из канцелярии Чернышева, необходимо указать на ретроспективные описания и воспоминания участников (А. И. Чернышев, А. А. Бальмен, Н. Ф. Лишин), наиболее значимые исследования (Ю. О. Лахман, А. И. Михайловский-Данилевский, Ф. Шпехт, М. И. Богданович, С. В. Томилин, А. И. Попов31, И. Э. Ульянов).
      Помимо чисто военной стороны этой операции, с ней связаны и другие сюжеты, такие как судьба части архива Вестфальского королевства, ныне хранящаяся в Отделе рукописей Российской национальной библиотеки. Некоторые культурные ценности, включая парадные портреты членов семьи Наполеона, были отправлены Чернышевым в Главную квартиру русской армии. Лично А. А. Аракчееву Чернышев предал взятую со стола вестфальского короля табакерку с резными изображениями сражений при Маренго и Аустерлице32. По свидетельству А. А. Бальмена, золотой письменный прибор вестфальского короля впоследствии оказался в Эрмитаже33. Возможно, что целый ряд предметов, ныне хранящихся в запасниках российских музеев, так или иначе связаны с лихим партизанским набегом на неприятельскую столицу.
      Примечания
      1. Распространенное в литературе мнение о принятии В. Дернберга в 1813 г. на русскую службу, документально подтвердить не удалось. Ряд источников свидетельствуют, что он по-прежнему состоял на английской службе (письмо Л. Вальмодена, книга Г. Кэткарта).
      2. Шпехт Ф.-А.-К. Королевство Вестфальское и разрушение его генерал-адъютантом Чернышевым. СПб., 1852. С. 3. Автор — капитан гессенского Генерального штаба — красочно описал «мрачную картину Германии под игом Наполеона». Вообще этому рейду посвящена значительная историография, но среди классических трудов, наряду с книгой Шпехта, следует назвать статью полковника русского Генерального штаба С. В. Томилина. Современные отечественные историки почему-то обращаются только к книге Шпехта.
      3. Письма (2) А. И. Чернышева А. А. Аракчееву от 2 и 8 сентября 1813 г. // Дубровин Н. Ф. Отечественная война в письмах современников (1812-1815 гг.). М., 2006. С. 480-481.
      4. Письмо А. И. Чернышева М. Б. Барклаю де Толли от 18 сентября 1813 г., Кассель // Сборник Русского Исторического общества. Т. 121. СПб., 1906. С. 220-223.
      5. Шпехт Ф.-А.-К. Королевство Вестфальское... С. 107. Интересно, что в источниках и исторических исследованиях приводятся разные цифры относительно пройденного отрядом пути.
      6. Шпехт Ф.-А.-К. Королевство Вестфальское. С. 120.
      7. Ульянов И. Э. Н. Ф. Лишин, мемуары и биография. Вновь выявленные материалы, касающиеся рейда А. И. Чернышева к г. Касселю в сентября 1813 г. [Электронный ресурс] // История военного дела: исследования и источники. — 2013. — T. III. — С. 381-454. Исследователь выявил в РГИА суточные, 10-дневные рапорты о состоянии отряда Чернышева, ведомости потерь. Сам Чернышев утверждал, что у него было две тысячи всадников. См. Письмо А. И. Чернышева императору Александру I от 30 сентября 1813 г. // РГИА. Ф. 1409. Оп. 1. Д. 842. Л. 81.
      8. Чернышев писал его фамилию — Boëtcher. В печатных источниках он назван major von Bötticher. См. Quistorp B. Die Kaiserlich Russisch-Deutsche Legion: ein Beitrag zur Preußischen Armee-Geschichte. Berlin, 1860. S. 288.
      9. Рапорт А. И. Чернышева Ф. Винцингероде от 18 октября 1813 г. // РГВИА. Ф. 29. Оп. 1/153 г. Св. 12. Ч. 1. Д. 11. Л. 14-24.
      10. Martinien A. Tableaux par corps et par batailles des officiers tués et blessés pendant les guerres de l’Empire (1805-1815). Paris, 1899. P. 632.
      11. Томилин С. В. Набег партизанского отряда Чернышева на Кассель, столицу Вестфалии в 1813 году. СПб., 1910. С. 25.
      12. «Список господам штаб и обер-офицерам отличившимся храбростию и мужеством в сражениях при взятии столичного вестфальского города Касселя 16-го и 18-го числ прошедшего сентября месяца» // РГВИА. Ф. 103. Оп. 1/208 г. Св. 3. Д. 30-32. Л. 28.
      13. Ульянов И. Э. Н. Ф. Лишин, мемуары и биография. С. 430—431.
      14. В ф. с. И. А. Болдырева из полка Сысоева 3-го сказано: «с 16 по 18 в Вестфалии во время следования под командою генерала Чернышева к городу Касселю был оставлен с командою 35 казаками в арьергарде и, не доходя до города, отрядом французских войск отрезан, имел с передовыми сильное сражение, в плен взял 10 человек рядовых, освободил отряда своего весь вагенбург, 18 при занятии того города». См.: Ф. с. есаула И. А. Болдырева на 1 января 1826 г. // РГИА. Ф. 1343. Оп. 19. Д. 340 Л. 18-20.
      15. Письмо А. И. Чернышева А. А. Аракчееву от 19 сентября 1812 г., Кассель // Донское казачество в Отечественной войне 1812 г. и заграничных походах русской армии 1813-1814 гг.: сборник документов. Ростов н/Д, 2012. С. 452. По одной из версии казаки вытащили эти орудия из реки Фульды у г. Моршена (к югу от Мельзунгена). В документе о службе хорунжего А. Г. Савостьянова сказано: «16 и 18-го при взятии города Касселя, где, будучи с 60-ю казаками в партии вверх по реке Везер [Фульде?], отбил у неприятеля два легких орудия, за что награжден орденом святого Владимира 4-й степени с бантом». См.: Указ об увольнении от службы сотника А. Г Савостянова от 13 сентября 1821 г. // РГИА. Ф. 1343. Оп. 29. Д. 432. Л. 9об-11об.
      16. Шпехт считал, что эскадрон Рора присоединился к отряду Чернышева только 20 сентября. Но Лишин утверждал, что это произошло накануне второго нападения на город.
      17. Ульянов И. Э. Н. Ф. Лишин, мемуары и биография. С. 434-436.
      18. Сенюткин был произведен в войсковые старшины со старшинством с 16 сентября 1813. В его п. с. сказано: «Сентября 16-го и 18 при городе Касселе, где командуя стрелками отбил батарею с шестью орудиями и содействовал взятию оного города». См.: П. с. войскового старшины Д. З. Сенюткина за 1816 г. // ГАРО. Ф. 344. Оп. 1. Д. 227. Л. 71, 78.
      19. Один из ее пунктов весьма примечателен: «Для охраны вестфальских и французских войск от возможных нападений на них казачьих отрядов, находящихся на всех дорогах, один казачий полк будет их эскортировать на протяжении двух миль от Касселя». См.: Акт о капитуляции гарнизона города Кассель, 18 сентября 1813 г. // Внешняя политика России XIX и начала XX века. Документы Российского министерства иностранных дел. Серия 1. Т 7. М. 1970. С. 390.
      20. Письма А. А. Бальмена к А. И. Михайловскому-Данилевскому, 1833-1835 гг. // ОР РНБ. Ф. 488. Д. 61. Часть из них представляет собой мемуары в форме писем, составленные по запросу историка.
      21. Ульянов И. Э. Н. Ф. Лишин, мемуары и биография. С. 381-454.
      22. Лахман Ю. О. Завоевание столичного города Касселя 16/28-го сентября 1813 года // Русский инвалид. 1832. № 65 от 12 марта 1832 г., С. 259-260; № 66 от 14 марта 1832 г. С. 263-264. Эта статья, написанная офицером, служившим в отряде Чернышева, оказалась настолько интересной, что вскоре была переведена на немецкий язык и издана дважды. См.: 1) Lachmann G. Die Eroberung von Cassel, am 16/28 September 1813 // Militär-Wochenblatt, 1832. Band 17. № 834. S. 4737-4740. 2) Die Eroberung von Kassel am 28.9.1813 // Österreichischen militärischen Zeitschrift. 1838/3, S. 189.
      23. Письмо А. И. Чернышева императору Александру I от 30 сентября 1813 г. // РГИА. Ф. 1409. Оп. 1. Д. 842. Л. 83об.
      24. Впрочем, некоторые современники оценили рейд достаточно критически. См.: 1812 год...: Военные дневники. М., 1990. С. 286; Волконский С. Г. Иркутск, 1991. Записки. С. 275.
      25. «Список господам штаб и обер-офицерам отличившимся храбростию и мужеством в сражениях при взятии столичного вестфальского города Касселя 16-го и 18-го числ прошедшего сентября месяца» // РГВИА. Ф. 103. Оп. 1/208 г. Св. 3. Д. 30-32. Л. 21.
      26. Письмо А. И. Чернышева императору Александру I от 30 сентября 1813 г. // РГИА. Ф. 1409. Оп. 1. Д. 842. Л. 81-84.
      27. В Высочайшем приказе от 8 октября 1813 г. не сказано о надписи на знаменах. Впоследствии их почему-то украсили надписью «За отличную храбрость и поражение неприятеля в Отечественную войну 1812 года». В связи с этой наградой, представляется поверхностным вывод исследователя И. Э. Ульянова, опубликовавшего фрагменты из общего наградного представления, поданного Чернышевым, с описанием отличий артиллеристов и изюмцев: «Меньше поводов для описания предоставили действия драгунских и казачьих офицеров». В то время как своим первым помощником Чернышев назвал М. Г. Власова 3-го и представил его к чину генерал-майора, подполковник И. И. Жиров был награжден орденом св. Владимира 3 ст., четыре донских полка — Георгиевскими знаменами.
      28. Рапорт А. И. Чернышева Ф. Ф. Винцингероде от 28 сентября 1813 г., м. Мельзунген // РГВИА. Ф. 103. Оп. 1/208 г. Св. 2. Д. 9. Ч. 7. Л. 8.
      29. В пути он отправил часть трофеев в главную квартиру Винцингероде, о чем свидетельствует следующий документ: «По приказанию его превосходительства господина генерал-адъютанта Чернышева имею честь препроводить при сем взятую в продолжение экспедиции казну шестьдесят тысяч талеров, также бумаги по части министерства полиции и иностранных дел, при коих доставляется молодой человек, служивший в Каселе по части полиции, и перешедший добровольно к нам, коего можно употребить с большою пользою. Для его высочества крон-принца посылаются шесть живых оленей, а его превосходительству господину генерал-адъютанту барону Винцингероде коляску с 4-я жеребцами, принадлежавшие прежде королю Вестфальскому, взятые в Касселе». См.: Рапорт И. Ф. Богдановича в дежурство генерала Винцингероде от 29 сентября 1813 г., г. Зальцведель [к северу от Магдебурга] // РГВИА. Ф. 103. Оп. 1/208 г. Св. 2. Д. 9. Ч. 7. Л. 8. Л. 12.
      30. Leggiere M. The Fall of Napoleon. Vol 1. New York, 2007. P. 87. Шпехт утверждал, что остатки войск генерала Риго покинули Кассель 15 (27) октября. См.: Шпехт Ф.-А.-К. Королевство Вестфальское... С. 219.
      31. Попов А. И. Чернышева экспедиция в королевство Вестфалия // Отечественная война 1812 года и освободительный поход русской армии 1813-1814 годов: энциклопедия. Т 3. М., 2012. С. 626-628.
      32. Письмо А. И. Чернышева А. А. Аракчееву, б. д. // РГИА. Ф. 1409. Оп. 1. Д. 842. Л. 95.
      33. Письмо А. А. Бальмена А. И. Михайловскому-Данилевскому от 20 апреля 1833 г. // ОР РНБ. Ф. 488. Д. 61. Л. 19об.
    • Пилько Н. С. Словения под властью оккупантов (1941 - 1945 гг.)
      Автор: Saygo
      Пилько Н. С. Словения под властью оккупантов (1941 - 1945 гг.) // Вопросы истории. - 2006. - № 1. - С. 36-54.
      В годы второй мировой войны словенскую территорию оккупировали и разделили на части три государства: Италия, Германия и Венгрия. Однако такие проблемы как процесс становления оккупационных систем в Словении, их трансформация во времени, политика по отношению к местному населению и т. д. оставались неисследованными. История Словении этого периода рассматривалась только в контексте истории Югославии. В словенской же историографии наиболее изученной остается германская оккупационная система, и в значительно меньшей степени венгерская и итальянская.
      До 1943 г. на территории Словении было образовано три оккупационные системы, которые по своему характеру имели целый ряд сходных характеристик. После капитуляции Италии в сентябре 1943 г., ранее оккупированные ею земли были захвачены Германией. Политика оккупационных властей в этой ситуации заметно изменилась и приобрела иной характер.
      Территория Дравской бановины (Словении) до начала второй мировой войны входила в состав Королевства Югославия. Она являлась довольно развитым, по сравнению с другими частями страны, регионом. Кроме того, по ее территории проходили железные дороги, соединявшие Италию, Австрию и Венгрию1.
      В ночь на 6 апреля 1941 г., без объявления войны, германские и итальянские войска вторглись на территорию Югославии. К полудню 6 апреля было занято Прекомурье, города Горня-Радгона и Раденце. 8 апреля были захвачены Марибор и Дравоград. В эти же дни итальянские войска развернули военные действия на территории Юлийских и Савиньских Альп. 11 апреля итальянские части вошли в столицу бановины Любляну. 12 апреля немецкие подразделения заняли Штирию и Прекомурье, часть Нижней и Верхней Крайны на левом берегу Савы; итальянская армия заняла Внутреннюю, часть Верхней и большую часть Нижней Крайны.
      Оккупация для словенского населения не явилась неожиданностью. Капитулянтский характер политики правящих кругов Словении указывал на то, что скоро вся Дравская бановина будет захвачена. Почти все периодические издания Словении призывали население не противиться оккупантам, "показать свою зрелость, достоинство и жизнеспособность", объясняя это тем, что "национальная сплоченность и дисциплина входит в сферу интересов тех, кто будет перекраивать Европу согласно новым принципам"2. Лозунг: "сохраним твердость и порядок" красной нитью проходил через все публикации того времени.
      Окончательный раздел Югославии и Словении состоялся в ходе конференции в Вене 21 - 22 апреля 1941 года. Переговоры в основном велись между представителями Германии и Италии. Об участии других стран "оси" упоминаний нет. Окончательная редакция результатов венских германо-итальянских переговоров получила оформление в дополнительном "Циркуляре министерства иностранных дел" Германии от 21 мая 1941 года. Согласно этому документу большую часть Словении захватила Германия. Верхняя Крайна, Нижняя Штирия и часть Нижней Крайны административно присоединялись к немецким областям Каринтия и Штирия. Венгрия получила Прекомурье и словенскую часть Междумурья; Италия - земли Внутренней Крайны, большую часть Нижней Крайны с Любляной3. Германия захватила наиболее богатые словенские земли, где находились угольные бассейны, рудники и промышленные центры: Марибор, Трбовле, Есенице и др.

      Леон Рупник



      Введенные на этих территориях оккупационные системы имели различное военно-административное устройство. В итальянской зоне, которая получила название Люблянская провинция, гражданская власть почти сразу была отделена от военной, ее представители налаживали внутреннее устройство провинции. Задача военных заключалась в обеспечении порядка. Во главе гражданского правления был поставлен верховный комиссар Э. Грациолли, бывший комиссар фашистской партии в Триесте, во главе военного - командующий XI армейского корпуса М. Роботти.
      В германской зоне военное правление длилось всего три дня. Затем на этих территориях вводилась оккупационная система подобная установленной в Эльзасе, Лотарингии и Люксембурге, то есть оккупированные территории автоматически переходили под юрисдикцию гаулейтера и государственных чиновников соседних с ними германских областей. Директивой от 14 апреля4 начальником гражданского правления Нижней Штирии назначался З. Уиберрейтер (ранее - имперский наместник Штирмарка). Начальником гражданской администрации Верхней Крайны стал заместитель гаулейтера НСДАП Каринтии Ф. Кутчера. Помимо гражданского правления в апреле 1941 г. для поддержания порядка на территории Верхней Крайны и Нижней Штирии были установлены штабы службы безопасности. Начальником полиции безопасности и службы безопасности был назначен штандартенфюрер СС (охранных отрядов) и руководитель отдела безопасности в Граце О. Луркер, ему подчинялись три управления безопасности, которые повторяли структуру Главного управления имперской безопасности (РСХА): гестапо, криминальная полиция (КРИПО) и служба безопасности (СД). В апреле 1941 г. гестапо расположило свои штабы в городах Целье, Птуй и Словеньи Градец. КРИПО имела два штаба в г. Целье и Птуй. Наиболее распространенной стала служба безопасности СД. Ее центры находились во всех округах Нижней Штирии. Помимо выше перечисленных структур при штабе начальника гражданского правления были образованы два специальных органа: отдел взысканий для расследования бытовых преступлений и депортационные штабы, образованные по приказу шефа СД Р. Гейдриха. Депортационный штаб состоял из трех отделов: первый отдел занимался составлением списков лиц, подлежавших переселению; второй - расовой принадлежностью; третий - техническими вопросами депортации5. Руководство этого отдела проводило консультации с А. Эйхманом, референтом управленческой группы IV D 4 РСХА по эмиграции и чистке, в задачи которого входил контроль за политической ситуацией на присоединенных территориях6. В связи с этим Эйхман дважды посещал Марибор 6 мая и 25 августа 1941 года.
      В венгерской зоне (Прекомурье) военное правление было введено 11 апреля 1941 года. На словенской территории органом власти первой ступени стали военные комендатуры, которые располагались в Мурской Соботе и Нижней Лендаве. Другой ветвью военно-административной власти являлась так называемая тыловая управа при венгерском генеральном штабе во главе с генералом Й. Хеслени. Тыловая управа делилась на военно-административное отделение с военно-управленческим и хозяйственным секторами, сюда же входил военный комиссариат. Их задача заключалась в регулировании исполнительных функций в сфере хозяйственного управления, контроль над ценами и снабжение продовольствием. Главным представителем военного правления в Прекомурье стал полковник Й. Радвани7. Военное правление было ликвидировано только 4 августа 1941 г., в связи с этим изменилось и территориально-административное деление этой области. Округ Мурска Собота был присоединен к Железной Жупании с центром в г. Сомбатхей, а Нижнелендавский округ к жупании Зала с центром в г. Залаэгерсеге. Оккупированные югославские области внутри жупании делились на уезды, а последние на общины, во главе которых стояли государственные чиновники, подчинявшиеся окружному главе.
      С первых же дней оккупации произошли существенные изменения в словенской политической жизни. После раздела Любляна - средоточие политической жизни Словении, оказалась в итальянской зоне. Связь с другими частями Дравской бановины, не говоря уже о Белграде, нарушилась. Все политические партии и организации оккупанты запретили, однако, несмотря на это, они продолжали функционировать. Был проведен целый ряд встреч и заседаний, на которых обсуждалась дальнейшая судьба словенского народа. По призыву одной из ведущих политических сил - Словенской народной партии (СНП) - был образован Национальный совет, в который вошли представители Национальной радикальной партии, Независимой демократической партии и Национальной социалистической партии. Председателем Совета стал бывший бан Дравской бановины М. Натлачен. Создание этого органа в условиях сложившейся ситуации рассматривалось в прессе как величайшее достижение словенских политиков, которые доказали, что словенский народ "в решающие моменты может выступить на защиту своих национальных интересов"8. Формирование Совета свидетельствовало о стремлении членов СНП и их союзников наладить конструктивный диалог с итальянскими властями. Будучи оторванной от Белграда, словенская политическая элита почувствовала свободу. Она надеялась, что итальянцы учтут интересы словенцев и предоставят им автономию. Вопрос о массовом сопротивлении оккупантам Совет счел неуместным. Основным аргументом против этого стал тезис о малочисленности словенского народа.
      В германской и венгерской зонах политическая жизнь полностью остановилась, поскольку власти сразу же взяли курс на ассимиляцию словенского населения. Создавались профашистские организации, цель которых заключалась в навязывании нацистской идеологии и культивировании нового самосознания. Единственной довоенной организацией, которая продолжала функционировать как в Нижней Штирии и Верхней Крайне, так и в Прекомурье, был Швабско-немецкий культурный союз, который объединял в себе всех фольксдойче Словении. Его первые центры в Дравской бановине появились еще в 1931 г. в Мариборе и Целье. В Словении к 31 марта 1939 г. функционировало 32 районных комитета. Политика Культурного союза имела агрессивный характер. Признание легальности этой организации позволило проводить помпезные массовые собрания, которые по своей форме отличались от собраний НСДАП только отсутствием портретов Гитлера и знамен со свастикой. Помимо собраний и нацистской пропаганды перед Союзом ставилась задача вовлечь в эту организацию как можно большее количество немецкой молодежи. Для этого создавались различные спортивные и гимнастические общества. Одним из крупнейших стало общество "Рапид" в Мариборе, численность которого составляла более 800 человек. Основная идея создания подобных обществ заключалась в военной подготовке молодежи "для защиты немецкого населения"9. На самом деле в них создавались военные подразделения внутри страны, которые, при возможном вступлении гитлеровской армии на территорию Югославии, должны были обеспечить мир и порядок и подавить сопротивление. После оккупации организация помогала властям устанавливать новый порядок.
      Для контроля за населением в Нижней Штирии и Верхней Крайне были созданы "Штирийский отечественный союз" и "Каринтийский национальный союз". Право вступать в эти организации предоставлялось всем, принятие решения об этом объявлялось свободным. Однако германские власти недвусмысленно дали понять населению, что отказ от членства будет рассматриваться в лучшем случае как проявление нелояльности к фашистской Германии. Работа над созданием Отечественного союза началась сразу же после оккупации. 14 апреля Уиберрейтер в своем обращении к "женщинам и мужчинам Штирии" заявил, что "пришло время выбора для каждого. Все штирийцы, которые признают Адольфа Гитлера и его рейх, могут в ближайшие дни подать заявление о приеме в Штирийский отечественный союз. Это будет великая организация, которая соберет всех правильно мыслящих штирийцев"10. Приказ об образовании "Штирийского отечественного союза" вышел 10 мая 1941 года. Его руководителем был назначен штандартенфюрер СА Ф. Штейндл, а его заместителем руководитель Культурного союза в Словении Г. Барон. В указе отмечалось, что в Нижней Штирии создание НСДАП временно откладывалось. Этот пункт свидетельствовал о том, что эта часть Словении не признавалась частью рейха, жители этого региона не могли вступить в ряды германской правящей партии. Но оставить население без политического воспитания и фашизации представлялось невозможным, с этой целью был создан Отечественный союз, в который могли вступить все, кто имел работу и проявлял безоговорочную преданность фюреру11. Эти два требования являлись идентичными, поскольку наличие работы свидетельствовало о преданности фюреру, а преданность фюреру обеспечивалась работой. Основная задача, ставившаяся перед руководством, сводилась к духовному и политическому образованию людей с целью их органичного вхождения в германское общество. Однако подобные стремления выглядят весьма странно. Остается неясным, во-первых, каким видели германские власти будущее этого Союза, и во-вторых, для чего нужна была подобная политика по отношению к местным жителям. Наиболее вероятным объяснением этого является то, что они стремились воспитать покорную рабочую силу на базе национал-социалистического учения.
      Сбор заявлений осуществлялся в течение восьми дней с 15 по 22 мая. В "Штирийский отечественный союз" вступило 95% взрослого населения Нижней Штирии12. Немцы эти результаты объявили плебисцитом по вопросу о присоединении к рейху. На самом деле у населения не было выбора, за отказом вступить в Союз следовал немедленный арест и высылка за пределы Словении, или интернирование в концентрационный лагерь. Политический комиссар в г. Целье Т. Дорфмейстер заявил, что "в Отечественном союзе будут объединены все немцы и люди не германского происхождения, которые верны фюреру и великогерманскому рейху. Людям же, которые этого не принимают, нет места в Нижней Штирии"13. Каждый вступающий в "Штирийский отечественный союз" в возрасте от 18 до 45 лет автоматически становился членом Верманшафта, военной организации, которая по своим функциям была схожа с функциями СА (штурмовых отрядов). Руководителем Верманшафта стал штандартенфюрер СА Блаш. Для обучения была образована специальная школа в г. Рогашка Слатина. К середине осени 1941 г. в Верманшафт вступило 84 тыс. 700 жителей Нижней Штирии14, каждый из них получил специальную форму. Раз в неделю они должны были являться на специальные собрания, где им зачитывались основные инструкции и приказы верховного руководства. После этого следовал курс политического воспитания и военно-строевая подготовка. Части Верманшафта использовались для подавления Народно-освободительного движения. Из югославских немцев в 1942 г. было создано специальное подразделение СС "Унтерштайермарк" в Мариборе, которое состояло из 15 отрядов15. Помимо Верманшафта имелась вспомогательная полицейская организация "Сельская стража". Первоначально она существовала только в Верхней Крайне. В нее вступали жители деревень. Вооружались они только на время несения службы и находились под надзором полиции, поскольку немецкие власти опасались, что среди служащих найдутся те, кто перейдет на сторону партизан или использует оружие против немецких властей. В Нижней Штирии эта организация была создана 18 ноября 1942 г. для "защиты населения Нижней Штирии от лиц, которые угрожают безопасности и порядку". Вступить в нее могли мужчины любого возраста с устойчивыми политическими взглядами, имеющие опыт обращения с оружием, и те, кто был временно или полностью не годен к несению воинской службы. Служба сельской стражи являлась временной и добровольной, и поэтому не оплачивалась16.
      5 июня начала свою работу комиссия по оценке политических взглядов. Это была не трудная задача, поскольку еще задолго до нападения на Югославию созданным в 1939 г. Юго-восточным немецким институтом в Граце были составлены списки, в которых содержались сведения о словенцах, подлежавших выселению из бановины в случае захвата словенских земель немцами. Против их фамилий стояли те или иные пометки: "подлежит немедленному выселению", "враждебно настроен к Германии", "следует держать под наблюдением" и т. д.17. После оккупации население разделили на пять групп: категория A (немецкие лидеры), B (немцы), C (равнодушные), D (враждебно относящиеся к немцам), E (особенно враждебно относящиеся к немцам). Всего проверке подверглись 322252 человека. К категории A было отнесено 1512 человек, к категории B 22558 человек, что составляло 7% от общего числа, в категории C числилось 285377 человек или 89%, к категории D относилось 11423 человека или 4%, в категорию E вошли всего 1382 человека. Помимо политической, была проведена оценка по расовому признаку. Были введены четыре категории: I. "очень хорошо" - к ним относились представители "чистой арийской расы, физически здоровые и морально устойчивые люди, как правило, их большую численность составляли этнические немцы"; II. "хорошо" - те, у которых была небольшая примесь славянской крови; III. "средне" - те, кто был наполовину славянин; IV. "расово непригодные" - все остальные18. Четвертая категория полежала депортации. По свидетельству очевидцев, эта градация была весьма условной, поскольку в одной семье родители могли оказаться арийцами, а их дети нет.
      Вступившие в Отечественный союз были разделены на две категории: постоянных и временных членов. Постоянными членами стали фолксдойче и представители Культурбунда, они получили красные удостоверения. Временные члены получили зеленые удостоверения. 11 мая Уиберрейтер на торжественном приеме заявил: "вы - члены швабско-немецкого культурного союза, будете теперь авангардом, ядром Штирийского отечественного союза и займете важнейшие руководящие должности". За пределами "Штирийского отечественного союза" осталось 82365 человек19, которые впоследствии подверглись репрессиям.
      Указ о создании Каринтийского народного союза вышел в свет 24 мая 1941 года. В нем говорилось, что на данной территории НСДАП введена временно не будет. Членами союза предлагалось стать всем, кто поддерживал политику Гитлера и относился с симпатией к рейху. Руководителем был назначен В. Шик. В целом устройство этой организации практически не отличалось от Штирийского отечественного союза. В него вступило 97% взрослого населения20. Вероятно, процесс вступления в Народный союз был идентичен вступлению в Отечественный. Материалов, которые могли бы пролить свет на этот вопрос, не сохранилось, поскольку они были уничтожены. Каринтийский народный союз не имел такого размаха и успеха как Штирийский, поскольку на этих землях было незначительное количество представителей Культурбунда, достигавшее 400 человек. Кроме того, ситуацию усугубило антифашистское движение, которое активизировалось летом 1941 года.
      Словенское население еще не раз подвергалось расовым и политическим проверкам. Нежелательные элементы высылались в несколько этапов в Сербию и Хорватию, небольшая часть - в Германию. О выселении депортируемым сообщали за час или за два, если речь шла о семье с детьми. С собой разрешалось взять сменную одежду, пару белья и сумму в 200 динаров. Вес багажа не должен был превышать 50 кг. Кроме того, депортируемые "добровольно" отказывались от своего имущества в пользу Германии. В сводках итальянского оккупационного штаба о ситуации в германской зоне говорилось, что "население смирилось со своей судьбой, поскольку те, кто пытался выразить протест, были наказаны, а страх перед гестапо настолько велик, что свои мысли скрывают даже от своих друзей"21.
      На территории Прекомурья также стали развиваться новые для этого региона политические организации и партии, имевшие провенгерский характер: "Партия венгерской жизни", "Венгерский союз участников войны", "Национальный союз венгерских женщин", "Единый женский лагерь" и т. д. Наиболее крупной организацией на начальном этапе оккупации стал "Культурный союз венгров в Южной Венгрии". Его деятельность сводилась к созданию курсов народного образования, организации празднеств, имеющих яркий национальный характер.
      Люблянская провинция осталась единственной частью оккупированной Словении, где словенская политическая жизнь не была полностью уничтожена, хотя ее характер приобрел специфические черты. В отличие от немецких и венгерских оккупантов итальянские власти попытались с первых дней заручиться поддержкой местного населения. Для этого Италия избрала отличную от германской тактику подчинения себе захваченных территорий. Итальянское правительство сразу же отказалось от военно-оккупационной системы как таковой. Министр иностранных дел Италии Г. Чиано записал в своем дневнике: "Сегодня утром готовили карту будущей Люблинской провинции. Она будет создана на основе либеральных принципов, что, в свою очередь, вызовет к нам симпатию в германизированной части Словении, где по слухам совершаются жестокие злоупотребления"22. Несмотря на провозглашение принципов либерализма в итальянской зоне, так же как в немецкой и в венгерской, вводился комендантский час, были изданы указы о необходимости сдать имеющиеся в наличии оружие и боеприпасы, неповиновение каралось по законам военного времени. Был обнародован список особо тяжких преступлений, за совершение которых осужденный приговаривался к высшей мере наказания - расстрелу. Сюда относились все действия, которые можно было истолковать как саботаж или которые угрожали безопасности представителей власти.
      Таким образом, заявление итальянских властей о желании сохранить самобытность словенской территории оказалось демагогией. С первых же дней оккупанты предприняли ряд мер, суть которых заключалась в унификации Люблянской провинции с остальными частями Королевства Италия. Первоначально этот процесс затронул лишь внешние стороны ее жизни. Так во всех учреждениях были сняты фотографии и портреты короля и государственных деятелей Югославии, их заменили изображения дуче и короля Италии. Фасады зданий украсили итальянские флаги и изречения Муссолини о фашизме. Вводилась двуязычность вывесок, наименований улиц и географических названий. Причем отмечалось, что итальянские надписи должны быть такими же по размеру, что и словенские и стоять на первом месте. Кроме того на территории Словении устанавливалось итальянское время, все часы переводились на один час вперед23.
      Подобные же действия были предприняты в германской и венгерской зонах, с той лишь разницей, что в Нижней Штирии, Верхней Крайне и Прекомурье словенский язык запрещался для употребления в публичных местах и в делопроизводстве.
      Судьба оккупированных территорий была ясна. Рано или поздно, независимо от заявлений оккупационных властей, все эти земли планировалось аннексировать. Первой аннексию осуществила Италия. 3 мая 1941 г. декретом N 291 Люблянская провинция была провозглашена новой равноправной провинцией Королевства Италия. Декрет состоял из семи пунктов, суть которых сводилась к следующему: оккупированная итальянцами часть Словении включалась в состав Королевства Италия, новой провинции даровалось право иметь автономное устройство, которое планировалось создать с учетом этнического характера населения. Главой провинции назначался верховный комиссар, ему в помощь создавался Совет, состоящий из четырнадцати человек выбранных из "передовых" слоев местного населения. Впервые Совет был созван 3 июня 1941 года. Возглавил его бывший бан Дравской бановины М. Натлачен. В его состав вошли ректор университета в Любляне М. Славич, главный секретарь крестьянской палаты Й. Лаврич, и по представителю от индустриальных, торговых, финансовых и крестьянских слоев. Всего Совет за время своего существования собирался пять раз. Натлачен возлагал на него большие надежды, однако, когда его чаяния относительно воссоединения словенского народа не оправдались, он написал письмо Грациолли, в котором отмечал, что действия итальянских властей его разочаровали, так как они стали жестоко относиться к словенскому населению24. В связи с этим он покинул пост председателя Совета. Сам Совет просуществовал недолго, его последнее заседание состоялось 5 ноября 1941 года. На самом деле он не был реальным политическим органом, и не имел ни законодательных, ни исполнительных функций. Его значимость была иллюзорной. Создавая Совет, итальянские власти хотели показать словенцам, что они являются полноправными гражданами Итальянского Королевства, у которых есть свои представители во власти, отстаивающие их интересы. Ни римское правительство, ни верховный комиссар не проявляли желания возложить на Совет хотя бы одну из функций государственного аппарата.
      Декрет об аннексии освобождал словенцев от несения воинской повинности, обучение в школах разрешалось вести на словенском языке. На провинцию распространялись основные положения итальянской конституции, но нигде не говорилось о том, что словенцы становились итальянскими гражданами. С этого дня в Словении формально ликвидировалось военное положение.
      Аннексия Прекомурья была осуществлена 16 декабря 1941 г. после обсуждения этого вопроса парламентом в Будапеште. Согласно принятому закону, все лица и их дети, являвшиеся до 26 июля 1921 г. венгерскими гражданами и потерявшие гражданство в результате ратификации Трианонского договора, без особых формальностей становились гражданами Венгрии25.
      Что касается германской зоны, то согласно проекту, разработанному нацистами, "освобожденные земли Нижней Штирии должны были быть присоединены к государственной области Штирия, земли Верхней Крайны - включены в государственную область Каринтия". Населению, имевшему немецкую или близкую к немецкой кровь, согласно германским законам даровалось гражданство. Остальной части жителей необходимо было пройти тщательную проверку. Ответственным за "воссоединение" этих земель с Германией назначался имперский министр внутренних дел. В ходе осуществления плана германизации оккупационные власти натолкнулись на ряд препятствий, одним из которых являлось местное население, которое, по их мнению было недостаточно подготовлено к объединению с немецким народом, поэтому официальную аннексию отложили на неопределенный срок. В отношении фолксдойче были сделаны некоторые послабления. 14 октября 1941 г. специальным постановлением, которое имело силу закона, всем немцам, проживавшим на территории Нижней Штирии и Верхней Крайны до 14 апреля 1941 г., предоставлялось постоянное немецкое гражданство. Люди, "имевшие немецкую или близкую к ней кровь" и с указанного выше дня проживавшие на перечисленных землях, получали вид на гражданство, по истечении десяти лет они должны были стать либо "защитниками рейха", либо иностранцами26.
      Однако разговоры о получении гражданства во всех зонах оккупации так и остались разговорами. Итальянцы ни в одном своем указе так и не назвали словенцев гражданами своего Королевства, немцы предоставили гражданство только фолксдойче, проживавшим в Словении, а решение вопроса о славянском населении власти отложили на неопределенный срок. Венгерская же администрация лишь отчасти позаботилась о той части населения, которая потеряла венгерское гражданство в результате ратификации Трианонского договора, все остальные были вычеркнуты из общественной и политической жизни и обречены на голодную смерть, поскольку отсутствие гражданства лишало возможности устроиться на работу или получить минимальный паек.
      Что касается интеграции словенской территории в экономическом плане, то этот процесс протекал гораздо быстрее. Италия начала с введения государственной монополии на соль, табак, спички, папиросную бумагу. Кроме того, вводились единые цены на продукты питания. За превышение или снижение цен налагался штраф, после повторного нарушения магазин закрывался. В газетах почти ежедневно печатались имена нарушителей с красочным описанием их преступлений. Основной денежной единицей провозглашался динар и итальянская лира, рейхсмарки и пфенниги не имели обращения на территории Люблянской провинции27.
      Вопросами экономики на оккупированной немцами территории занимались специально созданные при Имперском министерстве экономики и Имперском министерстве продовольствия и сельского хозяйства (с 1942 г. министерство сельского хозяйства) областные хозяйственные управления. Нижняя Штирия и Верхняя Крайна подпадали под руководство зальцбургского управления. С начала 1942 г. при областных политических комиссарах были созданы хозяйственные управления, кроме того, были образованы окружные продовольственные управления, которые состояли из двух отделов. Отдел А занимался обеспечением продовольствием, отдел В был ответствен за распределение28. Все предприятия по производству энергии были объединены в один концерн по снабжению энергией "Зундштайермарк". Более тридцати предприятий на словенских территориях имели оборонный характер. После оккупации они перешли в ведомство Имперского министерства вооружений и боеприпасов.
      В Прекомурье в этой сфере были проведены следующие меры: на оккупированной югославской территории в ведение венгерских властей переходили все резервы продуктов питания, все сырье и все полуфабрикаты. Была произведена перепись всей югославской недвижимости, которая после оккупации перешла к Венгрии. Кроме того, согласно изданной директиве, в рабочем состоянии должны были поддерживаться все имеющиеся в наличии предприятия29. Руководящие должности заняли венгерские военные лица. В сфере торговли необходимо было получить разрешение на продажу определенных видов продукции. Для этого торговцам следовало подтвердить свое "христианское происхождение" и доказать свою лояльность к венгерскому правительству. Цены на различную продукцию стали фиксированными и достигли своего максимального предела. Правительство уже в 1941 г. установило хлебный паек в 160 г. и сохраняло его на протяжении всей войны. Порционное распределение распространялось на мясо (которое разрешалось есть четыре раза в неделю), жиры и сахар30. Началось постепенное вытеснение мелких производителей и создание крупных монополий по продаже шерсти, зерна и т. д. Эти процессы затронули не только Прекомурье, но и всю Венгрию.
      Немалое внимание оккупационные власти во всех трех зонах уделяли таким вопросам как культура и просвещение. В отличие от германской и венгерской политики итальянцы строили свои действия на принципах умеренной лояльности. Они разрешили двуязычие в школах и в делопроизводстве, пресса продолжала издаваться на словенском языке, преподавательский состав ни в школах, ни в университете не претерпел изменений. Вкладывались деньги в развитие инфраструктуры, в частности строились детские площадки и детские сады, завершались начатые еще во времена Югославии проекты.
      Однако это внешнее благополучие и забота о нуждах населения имели оборотную сторону. Медленно, но верно итальянские власти насаждали свою идеологию и культуру. Для непосредственного контроля за массами создавались различные организации. Например, в октябре возникло объединение "ГИЛЛ" (Люблянская итальянская молодежь). Причем отмечалось, что слово "итальянская" не означает национальной принадлежности, "поскольку после аннексии Люблянская провинция стала одной из провинций Италии"31. Запись детей производилась с пяти до семнадцати лет. Столь ранний возраст объяснялся стремлением с малолетства воспитать детей в духе фашистской Италии. В это же время была основана Университетская организация. Она являлась копией общества Фашистской университетской молодежи, в которую, в отличие от Люблянской университетской организации, могли вступать только итальянские граждане. Эта организация была создана для того, чтобы контролировать настроения в среде студентов и профессуры. Власти опасались, что именно в этих кругах могут особенно активно распространяться антиитальянские и антифашистские настроения32. Закрыть же университет, по мнению гражданских властей, в сложившихся условиях представлялось невозможным, поэтому большое внимание уделялось созданию осведомительских организаций, которые не только отслеживали настроения внутри студенчества, но и занимались идеологическим воспитанием. Для других слоев населения организовывались различные общества, например Союз сельских женщин, фашистская просветительская организация "После работы" и др. Верховный комиссар активно участвовал в общественной жизни провинции и часто посещал общественные учреждения, такие как университет, больницы, выставки и т. д., а также оказывал посильную помощь в организации новых обществ. Он также взял под свою личную охрану все культурные ценности. Специальным законом запрещался вывоз из Люблянской провинции предметов, имеющих культурно-историческую, археологическую и палеонтологическую ценность, без специального разрешения властей33.
      Противоположностью в этой сфере явилась политика немецких оккупантов, которая ориентировалась на искоренение всего, что носило словенский этнический характер. После оккупации словенские школы перестали работать, старые преподаватели подлежали увольнению, а их место заняли учителя из Австрии или из среды местных немцев. Во всех школах вводилось обучение на немецком языке. Идея школ с преподаванием на двух языках (словенском и немецком) была отвергнута сразу же. Тесно со школой сотрудничала нацистская организация "Немецкая молодежь". По своей структуре она была аналогична организации "Гитлерюгенд" в Германии и Австрии. На территории словенской Штирии в организацию имели право вступать дети и молодые люди в возрасте от 7 до 20 лет. В Верхней Крайне была создана организация "Молодежь Каринтийского национального союза". Особое внимание уделялось германизации детей младшего возраста, поскольку считалось, что они легче и быстрее воспринимают язык. Только в Нижней Штирии в 1941 г. было открыто 42 детских сада (для сравнения: до войны на этой территории их было всего 16), где дети "знакомились с основами немецкого языка, где они телесно и духовно превращались в полноценных немецких людей", из этих детских садов впоследствии должны были выйти "великие немецкие мужчины и великие немецкие женщины"34. Подобные действия соответствовали общей германской политике. В одной из своих речей Гиммлер отметил, что "при таком смешении людей могут найтись хорошие расовые типы. Поэтому я полагаю, что нашим долгом будет взять себе их детей, для того чтобы убрать их из нежелательного окружения, и если будет необходимо, даже просто выкрадывать или отнимать детей насильно".
      В конце апреля 1941 г. Уиберрейтер, выступая перед отрядами СА, заявил: "три недели назад фюрер мне приказал: "сделайте эту землю опять немецкой""35. Данное пожелание не заставило себя долго ждать. Оккупанты начали проводить политику германизации, жестоко уничтожая национальную культуру и самобытность. Словенская печать была полностью запрещена, все словенские газеты и другие печатные издания изымались. Всю периодику и книги разрешалось печатать только на немецком языке. Аресту подвергались школьные, личные и публичные библиотеки. Что касается архивов, то большую их часть вывезли в Грац и в города Германии (например, в Потсдам). Особое внимание уделялось хранению метрических книг, поскольку по ним можно было определить национальную принадлежность. Взамен планировалось образовать новые крупные библиотеки в таких городах как Марибор, Целье и Птуй. В первой должно было находиться 15 тыс. томов, во второй - 8 тыс. и в третьей - 4 тысячи. Кроме того, предусматривалось создание около 200 мелких библиотек, количество книг в них должно было достигать 100 томов, 20 библиотек с фондом в 300 книг и 15 - с фондом от 500 до 1 тыс. книг36.
      Подобная же ситуация складывалась и в венгерской зоне. В школах вводилось преподавание на венгерском языке, хотя со стороны словенской интеллигенции предпринимались шаги к сохранению словенского языка в делопроизводстве и в системе образования. Все эти чаяния оформились в так называемом меморандуме, адресованном правительству Венгрии. Его подписали представители "Прекомурского клуба академиков" и католического общества "Заведност". Меморандум так и не был рассмотрен, а делегацию не приняли. В итоге все словенские учителя были уволены, их место заняли венгерские. Повсеместно открывались курсы венгерского языка, венгерской истории, географии и права. Факультативное преподавание на родном языке разрешалось только в первых четырех классах начальной школы. Основная программа мадьяризации сводилась к следующему: "стань хорошим и верным венгром, приложи все усилия к тому, чтобы стать еще лучшим венгром или даже самым венгерским венгром". Перед началом занятий в школах, перед заседаниями политических и образовательных обществ повторялась своего рода молитва: "Верую в единого Бога, в единое отечество, в бессмертную божью правду, верую в воскресение Венгрии". 13 мая был издан указ об уничтожении всех словенских книг и учебников, национальных архивов и библиотек37. Вместе с книгами уничтожению подлежали все карты и фотографии югославского производства.
      Не последнюю роль в установлении оккупационного режима в Люблянской провинции сыграла католическая церковь, которая с первых же дней выступила с призывом смириться со сложившейся ситуацией. После опубликования декрета о присоединении Люблянской провинции к Италии епископ Любляны Г. Рожман заявил: "Итальянская армия мирно заняла провинцию, сохранила порядок и дала свободу народу. Что касается сотрудничества представителей церкви с новыми властями, для нас, католиков, основополагающим является Божье слово, которое гласит: каждый человек должен быть покорным власти, так как любая власть от Бога, а те, кто у власти, ставленники Божьи. Исходя из этого, мы признаем власть, которая над нами, и мы будем с ней сотрудничать во благо народа"38. "Благополучное" окончание военных операций итальянской армии в Югославии было отмечено торжественной мессой, которую отслужил сам епископ. На мессе присутствовали все главные представители оккупационных властей. Особенно тесное сотрудничество между итальянской властью и словенской церковью началось в 1942 году. Рожман публично выступил с осуждением Освободительного фронта. Борьба словенского народа против оккупантов провозглашалась братоубийственной войной и смертным грехом. Каждый истинный словенец должен был понимать это и молиться о спасении душ великих грешников39. К 1942 г. деятельность Рожмана вышла за рамки церковных обязанностей. Он начинает активно участвовать в военно-политической жизни Люблянской провинции. В конце апреля 1942 г. была создана организация "Словенский союз", в рамках которого были образованы фактически военные подразделения: "Страже" (стража), "Вашке страже" (деревенские сторожа), Легион смерти и др. Они проводили аресты, обыски, подавляли любое сопротивление властям.
      Заседания руководства этих организаций проходили в епископском дворце. В одном из оперативных донесений генералу Роботти говорилось: "вчера в Любляне у епископа состоялась встреча главных представителей бывших партий с целью образования союза, который бы помог итальянской администрации упрочить свою власть"40. В так называемом меморандуме "12 сентября", который Рожман направил Роботти, он предлагал создать специальные вооруженные службы безопасности под командованием словенцев, которые "употребят свое оружие против мятежных элементов, угрожающих нашей земле либо оружием, либо пропагандой"41. Подобная политика словенской католической церкви являлась своего рода отражением политики Ватикана. Папа Пий XII в ходе второй мировой войны ни разу не выступил с осуждением злодеяний фашистской Италии и Германии, но неоднократно высказывался о необходимости борьбы против "коммунистической заразы". После оккупации Люблянской провинции немцами в 1943 г. Рожман явился одним из вдохновителей образования Словенской домобранской лиги, которая состояла из местного населения. Ее задача сводилась к борьбе с партизанскими группами.
      В германской оккупационной зоне католическая церковь подверглась жестоким гонениям. Сразу же после оккупации большая часть священников была арестована. Оставшаяся же часть подвергалась различного рода унижениям. Большая часть служителей церкви подлежала депортации в Хорватию. Некоторые из них были заключены в лагеря, которые располагались в городах Рейхенбург и Шентвид. В Нижней Штирии количество приходов сократилось с 240 до 90. В них остались священники преклонного возраста, которые, по мнению оккупантов, были неспособны на пропаганду идей освободительного движения. В Верхней Крайне ситуация была еще более тяжелой. Там на 141 приход было оставлено 15 священнослужителей42. В школах запрещалось преподавание Закона Божьего. Ведение метрических книг передавалось гражданским властям. Им же поручалось заключать гражданский брак. Все духовные учебные учреждения и организации были запрещены. Так, например, в Мариборе прекратили функционировать Высшая богословская школа и семинария. Службу разрешалось вести только на немецком языке. Многие священники, пренебрегая этим запретом, проводили богослужение на латинском. Церковная недвижимость и земельные владения перешли в распоряжение оккупантов. Эти земли планировалось разделить между немецкими и прогермански настроенными крестьянами.
      В первые дни оккупации итальянская армия рассматривала Словению как вполне безопасный регион. И, в какой-то мере, это действительно было так. До нападения Германии на СССР общая ситуация в Люблянской провинции оставалась спокойной. В отчетах и сообщениях оккупационных властей говорилось о наличии неких коммунистических групп, которые проводят антиитальянскую пропаганду через периодическое издание Освободительного фронта (ОФ) "Словенски порочевалец" (первый номер вышел в мае 1941 г.). Заняв словенскую территорию, итальянские власти рассчитывали на почти полную поддержку населения, которое примет оккупацию как дар свыше и не захочет сотрудничать с малочисленным движением сопротивления. Поэтому на первых порах итальянская полиция ограничилась поиском этих "малочисленных" элементов. Но политика заигрывания с населением не дала желаемых результатов. После 22 июня 1941 г. ситуация изменилась. На следующий день на стенах домов Любляны появились надписи антигерманского и антиитальянского характера. По городу прокатилась волна небольших манифестаций в поддержку Советского Союза, организаторами которых явились члены КП Словении. Оккупационные власти не приняли всерьез эти проявления недовольства, хотя еще накануне, предвидя возможные выступления, Роботти отдал приказ "все акции энергично подавлять"43. Вскоре итальянские власти осознали, что недооценили сложившуюся ситуацию. В итоге все население неофициально было разделено на две группы: тех, кто поддерживал оккупационную политику и тех, кто выступал против нее и подрывал порядок. Вторая часть населения подвергалась публичному осуждению и была заклеймена как нецивилизованная прослойка, которая не понимала всех благ, привнесенных итальянскими войсками на словенские земли, и должна была караться за попытки разрушить мир и порядок. Оккупационные власти дали понять населению, что любые попытки дестабилизировать обстановку будут жестоко наказываться. С целью устрашения 11 сентября 1941 г., согласно указу N 97, в Люблянской провинции был создан чрезвычайный военный суд и введена смертная казнь. Высшей мере наказания подлежали те, кто без разрешения переходил границу, хранил огнестрельное оружие, амуницию и взрывчатку; кто угрожал безопасности итальянских вооруженных сил, органам гражданской власти или полиции; кто совершил или пытался совершить акции, направленные на причинение ущерба индустриальным или железнодорожным объектам; кто предоставлял убежище лицам, которых разыскивает полиция; у кого были найдены материалы партизанской пропаганды или был установлен факт их участия в антифашистских мероприятиях или в акциях, направленных на разрушение общественного порядка44. Расстрелу подлежали все уличенные в вышеуказанных преступлениях, независимо от степени вины. Казнь осуществлялась через 24 часа после вынесения приговора, и по возможности, на месте, где преступление было совершено или раскрыто. Тем самым итальянские власти сразу расставили все точки над "и". Угроза смертной казни, по их мнению, должна была остановить нарастающую волну подрывной деятельности. К середине 1941 г. активизировалось освободительное движение, главными объектами для нападения стали транспортные магистрали и промышленные объекты. С этого момента чрезвычайный суд становится карательным органом.
      Все предпринимаемые итальянскими властями меры по стабилизации обстановки в провинции наносили большой урон населению, но не давали желаемых результатов. Основной причиной этого явился конфликт между гражданским и военным правлением. Яблоком раздора послужил вопрос о характере управления провинцией. Роботти был уверен, что достичь "положительных" результатов можно лишь при применении грубой военной силы, поскольку, по его мнению, все население Словении выступало против оккупантов. Грациоли же полагал, что нужно действовать путем уговоров и уступок. В ноябре 1941 г. Роботти предложил командованию Второй армии принять чрезвычайные меры с целью урегулирования обстановки в провинции. "Если мы, - писал он, - хотим совладать с чрезвычайной ситуацией, которая сложилась в провинции (образование вооруженных групп, которые производят дерзкие нападения; саботаж на железных дорогах, телефонных и телеграфных линиях, нападение на солдат, полицейских и их агентов и т. д.), необходимо принять следующие меры превентивного характера: брать заложников, расширить ответственность за преступления, направленные против местных властей и против населения провинции, а также репрессивные меры: смертная казнь сразу же после раскрытия преступления без суда и следствия"45.
      К концу 1941 г. итальянские власти осознали, что избранная ими тактика не продуктивна. Партизанское движение набирало силу. Мелкие нападения сменились более крупными и продуманными операциями. В связи с этим Роботти 3 октября заявил о введении военного положения. Спустя три дня началось первое в Люблянской провинции итальянское наступление, которое длилось 22 дня - с 6 по 28 октября. Цель наступления заключалась в уничтожении партизан в районе гор Крим и Мокрец, где действовала группа, получившая название Мокрецкий отряд, и состояла в основном из жителей Любляны и ее окрестностей. Однако к моменту наступления в этом районе партизан не оказалось. Кроме того, они осуществили нападение на итальянский гарнизон в городе Лож. После этой операции командир королевской полиции в своем донесении отмечал: "Если бы такое произошло в немецкой Словении, город Лож был бы спален. Несколько таких примеров, и население бы осознало необходимость сотрудничества с итальянскими властями. Сейчас уже ясно, что Люблинской провинцией нельзя управлять как какой-нибудь другой провинцией Королевства. Любое промедление может быть опасным для безопасности наших войск и явится унизительным примером бездарности и слабости правления"46.
      В конце октября в Любляне была проведена манифестация в поддержку ОФ. Между семью и восемью часами вечера улицы города опустели. Для итальянцев это было большим моральным ударом. Фактически весь город выступил против оккупантов. В одном из итальянских донесений отмечалось: "манифестация, которую провел Освободительный фронт 29 октября в честь 23-летия освобождения от австрийского ига, полностью удалась. Население в целом между 19 и 20 часами покинуло общественные места и улицы. Этот успех ободрил воинственные элементы, которые теперь в определенный момент могут рассчитывать на солидарность всех словенцев". Итальянское военное командование пришло к заключению, что именно Любляна - центр антиитальянского и антифашистского движения. О настроениях, которые преобладали в городе, говорилось, что молодежь овеяна патриотизмом, а консервативные слои общества озабоченно смотрят в будущее. В декабре 1941 г. один из генералов фашистской милиции Р. Монтагна в своем донесении писал: "мы проводим ошибочную политику по отношению к людям, которые не доросли до ситуации... В Любляне в результате нерешительности верховного комиссариата, неготовности квестуры, коммунистическое движение, которое мы могли удушить в зародыше, настолько распространилось, что этот город, не преувеличивая, можно рассматривать как центр коммунистической пропаганды. Мы слишком быстро хотели установить гражданское правление, не принимая во внимание то, что мы находимся на Балканах, и что этот народ много лет был подчинен господству Австрии и Югославии. Здесь действия полиции приобретают военный характер"47. Гражданская же власть продолжала, несмотря ни на что, отстаивать идеи либерализма, доказывая, что проявления жестокости настроят против итальянцев все население, включая тех, кто поддерживает новый порядок.
      Для урегулирования отношений между гражданской и военной властью в вопросе о методах поддержания общественного порядка 19 января Муссолини издал указ, согласно которому защита общественного порядка поручалась военным властям. Теперь они могли действовать не только по просьбе верховного комиссара, но и по собственной инициативе, если считали это необходимым, однако, в любом случае предупреждая гражданские власти. Выбор способа использования военных сил находился в компетенции военных властей. Административная полиция (то есть полиция, подчинявшаяся гражданским властям) оставляла за собой функцию охраны общественного порядка и оставалась штатным полицейским органом. Таким образом, Муссолини четко разделил функции охраны и защиты общественного порядка. Первое он поручил полиции и гражданским властям, второе - армии. Военные власти почувствовали, что у них развязаны руки и немедля преступили к наступательным операциям. В начале февраля 1942 г. Любляну обнесли кольцом колючей проволоки, для того, чтобы сделать невозможным контакт между городом и предместьем. Эта акция завершилась к 23 февраля. На следующий день в прессе был обнародован указ, запрещавший свободный выход из города. Доступ в Любляну получали торговцы продуктами питания и имеющие специальный пропуск, получение которого было весьма нелегкой процедурой. Для входа в город были организованы контрольно-пропускные пункты на основных дорогах. Нарушители карались шестимесячным тюремным заключением и штрафом в 5 тыс. лир.
      Любляна была разделена на тринадцать секторов. Армия и полиция тщательно обыскивали дома в каждом отсеке, и арестовывали всех, у кого находили оружие. Улицы перегородили баррикады и заграждения для того, чтобы сделать невозможными переход из непроверенных секторов в проверенные. Поскольку эти проверки не принесли желаемого результата, было принято решение арестовать всех мужчин в возрасте от 20 до 30 лет с целью проверки каждого из них. Арестованных жестоко допрашивали, стремясь выяснить, есть ли у них связи с ОФ. Если такие связи обнаруживались, то аресту подлежала вся семья. Кроме того, проводились и внезапные обыски в уже проверенных секторах. С 23 февраля по 15 марта было арестовано свыше тысячи человек. Подобные акции проводились и по всей Люблянской провинции. Меры безопасности доходили до абсурда. Так, соучастниками партизан считались жители домов, близлежащих к месту, где произошло нападение на представителей итальянских властей или совершены акции саботажа. Если в течение 48 часов преступники не были найдены, то "соучастники" арестовывались, их имущество конфисковывалось, а дома уничтожались. Ликвидации подлежали также постройки, из которых был открыт огонь по представителям итальянской армии, или в которых находились склады оружия, амуниции, взрывчатки. Помимо этого, гражданским лицам запрещалось находиться близ железнодорожных путей, дорог, итальянских военных складов и т. д. Военным властям разрешалось сжигать целые села, если был установлен факт сотрудничества жителей с партизанами. Одной из новых мер властей стали массовые депортации населения. Выселению подлежали следующие группы: безработные, студенты, интеллигенция и эмигранты. Именно с этого момента началась открытая война против словенского народа, направленная на его уничтожение. Массовые депортации особого размаха достигли в июне 1942 года. Из-за проведения чисток в Любляне и других городах не осталось свободных тюрем. В связи с этим началось строительство новых лагерей смерти - Раб, Гонарс и др., - которые уже к концу июля были готовы принять первых заключенных48. Согласно приказу Роботти, все лагеря должны были быть размещены как можно дальше от границы Италии с Люблянской провинцией, но первые из них были созданы близ г. Толмин и у г. Доленьи Требуж в Приморье. Они начали принимать заключенных в марте 1942 года. Это были лагеря, рассчитанные на 400 - 600 человек. Более крупные лагеря начали строиться в марте 1942 года. Одним из первых был построен лагерь Гонарс.
      Политика итальянских властей, несмотря на культурно-просветительские поблажки, из-за своей неорганизованности и из-за отсутствия элементарной согласованности в управлении, привела к созданию жестокой репрессивной машины, которая держала население в постоянном напряжении. Если к 1942 г. общая ситуация в германской зоне более или менее стабилизировалась, то в Люблянской провинции волна террора шла по нарастающей.
      Венгерские власти также пытались освободиться от нежелательных элементов. Под эту категорию подпадали все те, кто не проживал в Прекомурье до 31 октября 1918 года. Эти люди подлежали выселению за пределы Великой Венгрии. В русле расистской политики массовым гонениям и репрессиям подверглись евреи. В апреле 1941 г. были интернированы почти все евреи Прекомурья, они были направлены в концентрационный лагерь Аушвиц (Освенцим). На освободившихся территориях селились венгры. Что касается славянского населения, то оно подвергалось различного рода притеснениям со стороны оккупантов. Ни один бывший гражданин Югославии не имел право работать на государственной службе. Даже если он присягал на верность Венгрии, ему предоставляли плохо оплачиваемую работу независимо от образования и квалификации. Те, кто был враждебно настроен по отношению к оккупантам, подвергались аресту и помещались в венгерские концентрационные лагеря. Только в июне 1941 г. была выселена 121 семья (всего 668 человек). В основном интернированных помещали в лагерь смерти Сарвар. Зимой их число в этом лагере достигло 7500 человек, из них 4300 составляли дети младше 18 лет, 1 тыс. - мужчины в возрасте от 18 до 50 лет. Заключенные содержались в тяжелых условиях. За первую зиму оккупации в этом лагере погибло 800 человек. Часть интернированных посылалась на принудительные работы в Венгрию и в Германию49.
      Подобные меры предпринимались и в немецкой оккупационной зоне. Очевидно, как немецкие, так и венгерские власти полагали, что за два с небольшим десятилетия, прошедших после распада Австро-Венгрии, еще сохранились традиции и основы бывшего государства, пошатнуть которые могли пришлые элементы. Их выявлением занялись венгерская полиция и жандармерия. Выселяемым было разрешено взять с собой только самые необходимые вещи. В связи с этим была создана целая сеть депортационных лагерей. На первом этапе депортации предполагалось выселить коммунистов, переселенцев, интеллигенцию и священнослужителей. Однако в ходе осуществления депортационных планов оккупанты столкнулись с рядом сложностей, одной из которых была многочисленность депортируемых, а также с несогласованностью действий с правительствами Сербии и Хорватии, куда планировалось выселить большую часть словенцев. Возможно, провал переговоров был связан с тем, что как Хорватия, так и Сербия уже заключили с германскими оккупационными властями договор о приеме значительного количества изгнанных словенцев на своих территориях. Венгрии так и не удалось достигнуть соглашения с хорватской и с сербской сторонами по этому вопросу. Вследствие этого большая часть заключенных была помещена в лагеря50. В конце мая 1941 г. в венгерской зоне начались первые аресты.
      После капитуляции Италии в 1943 г. Люблянская провинция была захвачена Германией, она сохранила за собой прежнее название и органично вошла в состав так называемой Оперативной зоны Адриатического побережья. 10 сентября 1943 г. высшим комиссаром в Оперативной зоне стал Ф. Райнер, в руках которого сосредоточилась вся полнота власти на этой территории. Зона состояла из шести областей: Тржичская, Видемская, Горицкая, Люблянская, области Пула и Риека. Немцы на территории бывшей Люблинской провинции продолжали оккупационную политику, начатую итальянскими властями. Возникает вопрос, почему германские оккупанты не применили здесь ту же схему оккупации, которую они реализовали в Нижней Штирии и Верхней Крайне? Причина этого в том, что на территории Люблянской провинции к моменту вступления немецких войск широких масштабов достигло партизанское движение. Жесткие меры по отношению к населению, лишение его видимой автономии могли привести к еще большим беспорядкам. Принимая во внимание жестокость итальянского режима в последние месяцы его существования, немцы, так же как когда-то итальянцы, стремились сыграть на контрастах. Они понимали, что уже существующее и окрепшее антифашистское движение остановить мягкими методами не удастся, однако, оставалось население, которое готово было сотрудничать и помогать новому режиму. Именно на него была направлена демагогия относительно "светлого будущего" Европы и Словении в ее составе. Германские власти не запрещали употребление словенского языка, однако, главным языком провозглашался немецкий. На первых порах в делопроизводстве разрешалось употребление словенского языка, до тех пор, пока чиновники в достаточной мере не овладеют немецким. Изучение немецкого языка в школах стало обязательным. Чтение лекций в Люблянском университете разрешалось на словенском языке при условии, что часть лекций будет прочитана на немецком51.
      Готовя наступление на части Народно-освободительной армии, немецкое командование принимает решение организовать вооруженные отряды из числа местного населения для "поддержания мира и порядка на оккупированной территории, обеспечения безопасности жизни, для увеличения экономического и социального прогресса"52. Первоначально немцы планировали создать словенские дивизии СС из числа местного населения. Однако бывший генерал Югославской армии Л. Рупник, возглавивший после немецкой оккупации марионеточный орган - Национальное правительство, сумел убедить власти в том, что маленькая национальная армия будет во сто крат эффективнее в сложившихся условиях, поскольку игра на национальных чувствах может привести к росту патриотизма тех, кто против коммунизма, но за свободную Словению. После длительных переговоров Рупника с немецкими властями было принято решение создать подобную организацию.
      Следовательно, немецкие власти продолжили линию, начатую итальянцами. Кроме того, они стали культивировать словенские национальные идеи, создав словенскую армию домобранцев, которой позволялось использовать словенскую символику, петь патриотические песни и т. д. На подобные меры германские власти никогда бы не пошли, если бы Германия не была ослаблена в ходе войны. Не имея достаточного количества вооруженных сил в этом регионе, власти создали подразделения из местного населения, используя для этого все возможные меры, в том числе и спекуляцию национальными чувствами, что, однако, возымело свое действие: часть словенцев искренне поверили в эту пропаганду.
      Таким образом, на территории Дравской бановины с момента вторжения вражеских войск и до ее освобождения сформировалось четыре оккупационных режима, два из которых являлись германскими. Итальянская, немецкая и венгерская системы, сложившиеся в 1941 - 1943 гг., по своей сути и организации имели целый ряд общих черт, которых намного больше, нежели отличий. Немецкая система, образовавшаяся после капитуляции Италии в сентябре 1943 г. на территории Люблянской провинции, явилась началом нового этапа германской оккупации Словении.
      Наиболее близки друг к другу по методам управления были немецкая система, сложившаяся в Нижней Штирии и Верхней Крайне, и венгерская. Итальянская несколько отличалась от них принципами организации и отношением к местному населению, особенно в первые месяцы. Впоследствии эти различия практически стерлись. Динамика становления и развития режимов во времени проходила через три основных этапа:
      1) оккупация и введение военного правления (в германской зоне военное правление длилось всего три дня; в Прекомурье оно было введено 11 апреля 1941 г. и отменено 4 августа 1941 г.; в итальянской зоне власть военных так и не была ликвидирована);
      2) образование института гражданской власти (в германской зоне оккупированные территории автоматически переходили под юрисдикцию гаулейтера и государственных чиновников соседних с ними германских областей; в итальянской зоне гражданская власть сосуществовала с военной, представители первой должны были налаживать внутреннее устройство провинции, задача военных заключалась в обеспечении порядка; в Прекомурье гражданское правление длилось два месяца - с августа по сентябрь 1941 г.);
      3) присоединение захваченных земель к территориям стран оккупантов (первой аннексию осуществила Италия, 3 мая 1941 г. декретом N 291 оккупированная ею часть Словении провозглашалась новой равноправной провинцией, становившейся частью Италии; аннексия Прекомурья была осуществлена 16 декабря 1941 г. после обсуждения этого вопроса парламентом в Будапеште; что касается германской зоны, то согласно проекту, разработанному имперской канцелярией, "освобожденные земли Нижней Штирии должны были быть присоединены к государственной области Штирия, земли Верхней Крайны - включены в государственную область Каринтия").
      Хотелось бы еще раз подчеркнуть, что официальная аннексия была проведена только венграми и итальянцами. Немецкие власти сочли захваченные ими территории недостаточно подготовленными к этому акту, который отложили на неопределенный срок. Оформляя присоединение законодательно, Венгрия и Италия хотели показать, что теперь это их государственные территории, не подлежащие отторжению и, следовательно, любые посягательства на них будут рассматриваться как вмешательство во внутренние дела. Германия же являлась хозяйкой положения, и ей не нужно было доказывать своих прав.
      Каждая из трех систем имела свои собственные объяснения причин вторжения и аннексии. Венгрия и Германия заявляли, что никакой оккупации как таковой нет. По их мнению, речь шла о восстановлении исторической справедливости. Нижнюю Штирию и Верхнюю Крайну в директиве об оккупации Гитлер обозначил как "некогда принадлежавшие Австрии". Следовательно, это был возврат "исконно немецких" земель их прежнему хозяину. Венгерские власти пропагандировали тот же тезис, называя свои действия законным освобождением своих территорий. На одном из заседаний венгерского правительства отмечалось, что Венгрия "получила то, что 20 - 22 года назад было незаконно передано другим государствам". Подобные рассуждения легли в основу оккупационной политики этих стран в Дравской бановине, для которой характерно было уничтожение словенского национального самосознания и навязывание своей идеологии. Итальянцы не претендовали на восстановление исторической справедливости, и поэтому их деятельность носила несколько иной характер. На первых порах они попытались с пониманием отнестись к местному населению, его культуре и самобытности, предоставить ему видимость автономии и тем самым доказать свои "благие" намерения.
      Однако за довольно небольшой промежуток времени три оккупационных режима были приведены к одному знаменателю. Отношение к населению становилось все более жестоким день ото дня. Любые преступления, дестабилизировавшие "порядок" на оккупированных землях карались по закону военного времени. Во всех трех зонах проводились акции по высылке неблагонадежных лиц в Сербию, Хорватию, Германию; разница заключалась лишь в численности депортируемых. Особо опасные элементы помещались в трудовые и концентрационные лагеря, которые располагались как в оккупированной Словении, так и на территориях сопредельных с ней государств. Освободившиеся земли заселялись соответственно немцами, итальянцами, венграми. Делалось это для того, чтобы процент славянского населения значительно сократился. Оставшаяся часть подлежала ассимиляции, с этой целью создавались различные общества и организации, которые навязывали фашистскую идеологию и новое самосознание. Оккупанты стремились полностью искоренить словенскую культуру.
      Несмотря на то, что Люблянская провинция и словенское Прекомурье были аннексированы, они так и не стали равноправными частями государств, в состав которых вошли. Причины этого для каждой оккупационной зоны были свои. Так, в Люблянской провинции широкое распространение получило Народно-освободительное движение, которого власти не ожидали. Они полагали, что население смирится со сложившимся положением, примет оккупацию как данность и органично войдет в состав Италии. Акции саботажа, нападения на военных и т. д. дестабилизировали общую ситуацию. Ответом на это стали репрессии, казни, уничтожения сел и деревень. В германской зоне идея депортации словенцев и переселения немцев на освободившиеся территории являлась центральным пунктом в плане германизации Словении. Главной целью являлось сокращение словенского населения. В этом случае все предпринимаемые немцами меры, возможно, и принесли бы результаты. Но, не будучи подкрепленными массовым изгнанием словенцев, они теряли смысл. Основная часть планировавшихся акций по тем или иным причинам откладывалась на послевоенное время. В венгерской зоне также был ряд экономических и организационных трудностей, не позволивших полностью интегрировать захваченную территорию.
      Таким образом ситуация, сложившаяся в Словении в 1941 - 1943 гг., была весьма нестабильной. Постоянно проявлялись просчеты и ошибки властей в различных сферах: от экономики до идеологического воспитания. Нехватка вооруженных подразделений, средств, несогласованность в действиях подрывали основу оккупационных систем.
      После капитуляции Италии территорию Люблянской провинции заняла Германия. Порядок и организация режима практически не изменились. Немцы взяли на вооружение те же лозунги, которые провозглашали итальянцы в первые дни оккупации. По сравнению с политикой немецких властей в Нижней Штирии и Верхней Крайне действия германской администрации в этой провинции носили прямо противоположный характер. Эти отличия заключались в следующем:
      - употребление словенского языка в школах и других образовательных учреждениях, а также в делопроизводстве не запрещалось;
      - было создано Национальное правительство и словенская армия;
      - власти отказались от идеи тотальной германизации на этих территориях.
      Подобная политика являлась вынужденной. У немецких властей не было достаточно сил для осуществления контроля над этим регионом, который, однако, имел важное стратегическое значение. Умело используя религиозные чувства населения, оккупанты строили свою пропаганду на тезисе безбожности Освободительного движения, поскольку его руководящей силой были коммунисты. Для привлечения как можно большего числа словенцев на свою сторону применялись различные методы для культивирования национального самосознания. Словенцам разрешалось использовать свою национальную символику, сочинять патриотические песни, издавать специализированные журналы, в которых рассказывалось о подвигах легионеров и зверствах партизан. Возникает вопрос: почему немцы не перенесли на территорию Люблянской провинции ту же систему, которая сложилась в Нижней Штирии и Верхней Крайне? Во-первых, в провинции было развито партизанское движение, которое постепенно становилось централизованным и более организованным. Во-вторых, германская администрация не обладала финансовыми и экономическими ресурсами на новых оккупированных землях, которые были у нее в 1941 году. Немалую роль сыграли поражения Германии на советско-германском фронте, что привело к ослаблению ее позиций на оккупированных территориях. Результатом этого явилось образование Словенской домобранской лиги, вобравшей в себя все коллаборационистские организации, образованные в свое время итальянцами. Поэтому создание этого военизированного подразделения не было чем-то исключительным. Немцы внесли только новую упорядоченную организацию, униформу и атрибутику, носившую ярко выраженный национальный характер. Особенным являлось лишь то, что подобную политику проводили немецкие оккупанты, для которых были несвойственны такие уступки. Рост Народно-освободительного движения дестабилизировал общую обстановку, поскольку количество немецких частей в Словении было недостаточным для его подавления. Ситуацию также осложняли и природные условия, мало изученный горный рельеф территории, труднопроходимые леса и т. д.
      В целом, проводимая на территории Словении политика военных и гражданских властей ориентировалась на искоренение национальной культуры и самобытности, навязывание своей идеологии и общественного устройства. Преобразования в сфере экономики и социального сектора сосредоточились на их унификации с уже существующими в итальянском, венгерском и немецком законодательствах нормами и правилами. Если бы подобное положение вещей продолжало сохраняться на территории Словении более длительный период, то словенский народ был бы ассимилирован и прекратил свое существование.
      Примечания
      1. Страны Центральной и Юго-Восточной Европы во второй мировой войне. М. 1972, с. 260.
      2. Jutro, 12.IV.1941, N 87.
      3. CULINOVIC F. Okupatorska podjela Jugoslavije. Beograd. 1970, s. 76; Narodnoosvobodilna vojna na Slovenskem. 1941 - 1945. Ljubljana. 1986, s. 52.
      4. Okupacijske sistemi na Slovenskem. 1941 - 1945. Doc. st. 2. Ljubljana. 1997, s. 26.
      5. BUTLER R., FERENC. T. Ilustrirana zgodovina gestapa. Gestapo v Sloveniji. Murska Sobota. 1998, s. 215.
      6. D IV - одно из подразделений 4-го управления РСХА - гестапо. Управленческая группа 4 D IV занималась вопросами западных присоединенных областей.
      7. МИРНИЧ Й. Венгерский режим оккупации в Югославии. - Les systemes d'occupation en Yougoslavie 1941 - 1945. Belgrade. 1963, s. 427 - 428; Okupacijske sistemi na Slovenskem. Dok. st. 12, s. 32.
      8. Slovenec, 8.IV.1941.
      9. FERENC T. Nacisticna raznarodovalna politika v Sloveniji v letih 1941 - 1945. Maribor. 1968, s. 105, 106.
      10. Ibid., s. 745.
      11. Okupacijski sistemi na Slovenskem. Dok. st. 17, s. 36.
      12. FERENC T. Op. cit, s. 746.
      13. Marburger Zeitung, 13.V.1941.
      14. ZAKONJSEK R. Stajerska 1941. Ljubljana. 1980, s. 140.
      15. FERENC T. Nemska okupacija Dravske doline in Pohorja. - Casopis za zgodovino in narodopisje. 1990, N 1, s. 21.
      16. Зборник докумената и податка о Народноослободилачком рату Jyгослованских народа. Т. VI, кнь. 4, док. 170. Београд. 1952, s. 513; док. 184, s. 561, 562.
      17. Л. ДЕ ИОНГ. Немецкая пятая колонна во второй мировой войне. М. 1958, с. 344.
      18. ZAKONJSEK R. Op. cit, s. 136 - 137; FERENC T. Nacisticna., s. 750.
      19. Marburger Zeitung, 12.V.1941; ZAKONJSEK R. Op. cit., s. 138.
      20. Okupacijske sistemi na Slovenskem. Doc. st. 23, s. 40; FERENC T. Nacisticna, s. 760.
      21. Зборник. Т. VI, кнь. 1, док. 94, s. 254.
      22. CIANO GALEAZZO. The Ciano diaries 1939 - 1943. N. Y. 1946, p. 344.
      23. Зборник. Т. XIII, кнь. 1, док. 6. Београд. 1969, с. 23; Jutro, 17.IV.1941, st. 91.
      24. Slovenec, 4.VI.1941; ARNEZ J. SLS 1941 - 1945. Ljubljana-Washington. 2002, s. 40.
      25. МИРНИЧ Й. Ук. соч., с. 449.
      26. Okupacijske sistemi na Slovenskem. Doc. st. 39, s. 55; FERENC T. Mnozicno izgnanje slovencev med drugo svetovno vojno. Ljubljana. 1933, s. 30.
      27. Jutro. 20.XI.1941, st. 221; 13.VII.1941, St. 163; 30.IV.1941, st. 102.
      28. FERENC T. Problem Raziskovanja gospodarstva pod okupacijo na Slovenskem med drugo svetovno vojno. - Grafenaurjev zbornik. Ljubljana. 1996, s. 650 - 651.
      29. МИРНИЧ Й. Ук. соч., с. 431.
      30. ПУШКАШ А. И. История Венгрии. Т. 3. М. 1972, с. 378.
      31. Jutro, 23.X.1941, st. 275.
      32. Зборник. Т. XIII, кнь. 1, док. 153, s. 420.
      33. Там же, док. 18, s. 59.
      34. FERENC T. Nacisticna, s. 790, 792; Okupacijske sistemi na Slovenskem. Dok. st. 34, s. 50.
      35. Нюрнбергский процесс. Т. 4. M. 1959, с. 564; Marburger Zeitung, 29.IV.1941.
      36. Marburger Zeitung, 24.XI.1941.
      37. МИРНИЧ Й. Ук. соч., с. 436, 437; GODINA F. Prekmurje 1941 - 1945. Murska Sobota. 1967, s. 29.
      38. Ljubljanski skofijski list, 31.VII. 1941.
      39. Jutro, 26.111.1942, st. 69.
      40. IVAN JAN. Skof Rozman in kontinuiteta. Ljubljana. 1998, s. 94.
      41. Полный текст см.: САХАРОВА Н. С. Деятельность словенского епископа Г. Рожмана в период оккупации. - Югославянская история в новое и новейшее время. М. 2002.
      42. FERENC T. Cerkev na Slovenskem pod nemsko in italijansko okupacijo. - Crkev in druzba na goriskem ter njih odnos do vojne in osvobodilnih gibanij. Ljubljana. 1998, s. 74 - 76.
      43. Зборник. Т. VI, кнь. 1, док. 83, s. 239; док. 85, s. 241; док. 86, s. 242; док. 105, s. 282.
      44. Там же, док. 158, s. 379.
      45. Там же, док. 149, s. 368.
      46. Arhiv Republike Slovenija. AS 1887, a. e. 6. Slovenski porocevalec, 24.X.1941; Зборник. Т. VI, кнь. 1, док. 174, s. 409.
      47. Arhiv Republike Slovenija. AS 1887 a. e. 6. Slovenski porocevalec, 1.XI. 1941; Зборник. Т. VI, кнь. 1, док. 189, s. 453, 454; док. 214, s. 499 - 503.
      48. Зборник. Т. VI, кнь. 2, док. 134, s. 327; док. 143, s. 357; док. 145, s. 363, 368, 378 - 379; Jutro. 24.II.1942, st. 44; POTOCNIK F. Koncentracijsko taborisce Rab. Ljubljana. 1987, s. 97.
      49. Narodnoosvobodilna vojna na Slovenskem 1941 - 1945. Ljubljana. 1978, s. 73; KAPLAN G. Vrste in oblike nasilja madzarskega okupatorja. Ljubljana. 2002, s. 17, 20.
      50. МИРНИЧ Й. Ук. соч., с. 434 - 435.
      51. Зборник. Т. VI, кнь. 7, док. 159, s. 357, 358.
      52. Slovenec, 24.IX.1943.