Ивонин Ю. Е. Священная Римская империя в раннее Новое время (1495-1806 гг.)

   (0 отзывов)

Saygo

Двухсотлетний юбилей конца Священной Римской империи или, как ее чаще теперь называют, Старой империи, широко отмечавшийся в Германии в 2006 г., способствовал организации ряда выставок и публикации многочисленных обобщающих и специальных трудов, напомнивших о ее истории, как в целом, так и особенно в раннее Новое время. Для Германии и ее соседей объективная и научно обоснованная история Старой империи важна как показатель отказа от имперских амбиций и конца немецкой идеологии, в которой Старая империя фигурировала в качестве главного препятствия на пути создания национального немецкого государства, согласно критериям государственности эпохи модерна. Характеризуя работы последних лет, авторы обзорных статей В. Хехбергер и Х. Карл отмечают плюрализм мнений и концепций, существующих в современной историографии, которые оценивают Старую империю, то как основу миропорядка в Центральной Европе, то как ленную систему, то как носительницу "третьего пути" Германии, то с точки зрения двойной государственности, то есть дуализма Империи и территориальных государств. Во всяком случае, часто звучит мнение о Старой империи как предшественнице федеративной системы современной Германии. Постоянный рейхстаг в Регенсбурге рассматривается как "парламент Старой империи". После "печальных опытов" национал-социализма и второй мировой войны Старая империя стала более привлекательной, так как не была ни сильным централизованным, ни национальным государством. Представления о Священной Римской империи в раннее Новое время в последние три десятилетия прошлого столетия и в начале XXI в. подверглись радикальному пересмотру в немецкой историографии, во многом благодаря усилиям таких крупных историков, как К. О. фон Аретин, Ф. Шуберт, Ф. Пресс, Х. Шиллинг, Х. Духхардт, А. Шиндлинг, В. Циглер, Г. Шмидт, Б. Штольберг-Рилингер, А. Готтхард1.

Kaiser_im_Kreis_der_Kurf%C3%BCrsten.jpg
Император и курфюрсты
800px-Reichskrone.jpg
Императорская корона
Wappen_r%C3%B6m.kaiser.JPG
Императорский герб
1024px-1640_sitzung-des-immerwaehrenden-reichstags-regensburg-stich-merian_1-1560x1100.jpg
Рейхстаг в Регенсбурге
Reichskarte1705.jpg
Niederlegung_Reichskrone_Seite_1.jpg
Отречение Франца II

 

Последствия поражения Германии во второй мировой войне привели к переосмыслению и переоценке господствовавших в немецкой историографии второй половины XIX-первой половины XX в. постулатов малогерманской (боруссианистской или прусскоцентристской) историографии, негативно оценивавших Священную Римскую империю как препятствие на пути создания германского национального государства в форме нации-государства и апологетизировавших роль Пруссии как спасителя немецкого народа и объединителя Германии. "Национальный" блеск Священной Римской империи "германской нации" изрядно потускнел, и было выяснено, что национальное находилось в рудиментарном состоянии. В XVIII в. в документах имперского придворного суда (Reichshofrat) упоминались понятия "Священная империя", "Римская империя", "Священная Римская империя", но не "Германская империя", отмечает фон Аретин. По сути дела, не все проблемы Старой империи были решены в конце раннего Нового времени. Сохранившийся в XIX в. индивидуальный характер отдельных территорий это хорошо доказывает. Л. фон Ранке рассматривал созданный по инициативе прусского короля Фридриха II Княжеский Союз 1785 г, как предтечу малогерманской национально-государственной концепции под водительством Пруссии. Эта мысль была развита И. Г. Дройзеном, Г. фон Трейчке и другими апологетами малогерманской историографии.

 

Сама по себе длительность существования Священной Римской империи на протяжении восьми столетий доказывает ее способность приспосабливаться к меняющимся обстоятельствам, несмотря на стабильность политической системы и отсутствие революций. Сторонники имперского и германского федерализма рассматривали Империю как посредника в отношениях между территориями и защищали имперскую конституцию, особенно от посягательств на нее со стороны Австрии и Пруссии. Дискуссии, происходившие в последние десятилетия, достаточно ясно показали доминанту в определении Старой империи. Она не была государством, не была нацией, не была абсолютной монархией. Американский историк Д. Шихан настаивает на том, с чем не соглашается ряд германских историков, - что она не была "международной организацией", а была явлением ушедшего мира без политического значения. В XVIII в. наиболее четко сформировалось представление об идеале Старой империи как иерархической федерации различных типов малых государств2.

 

Это соображение тем более важно, что австрийская великогерманская школа рассматривала Австрию как носительницу средневековых имперских традиций. Разумеется, об объективности этой школы говорить не приходится, хотя ее представители указывали на то, что нельзя рассматривать имперскую политику средневековья и начала Нового времени исходя из представлений XIX в. о нациях и национальных интересах. Давая оценку состоянию немецкоязычной (германской и австрийской) историографии XIX- первой половины XX в. по интересующей нас проблеме, современный немецкий историк В. Шульце и американец Т. Брэди отмечают, что конфликт между протестантской Пруссией и католической Австрией, а также подъем Пруссии в значительной степени повлияли на оценки Реформации, Контрреформации и Тридцатилетней войны, суть которых сводилась к утверждениям о том, что без протестантского и антиимператорского происхождения прусского государства не было бы "нашей новой Германской империи". Мало того, во времена Третьего Рейха имело место отождествление Старой империи и германского национального государства. Как бы в противовес этим устаревшим идеям Брэди пишет, что Реформация не изменила характер немецкого партикуляризма и направления, в котором он развивался, не усилила германские национальные чувства за счет локального (территориального) патриотизма, а союз протестантских князей Германии эпохи Реформации (Шмалькальденский союз) никогда не выходил за рамки имперской конституции. Г. А. Винклер, в свою очередь, отмечает, что Германия стала позднее Франции и Англии национальным государством, а еще позднее-демократическим, вследствие ряда особенностей германской истории, главными из которых были Реформация и австро-прусский дуализм. Задавая вопрос, чем была Германия в 1800 г., Х.-У. Велер пишет, что Германия не была ни государством, ни даже географическим единством, тем более политической нацией наподобие тех, что образовались к тому времени в США и Франции. Так называемые "естественные границы" в фатальном мифе национализма и его псевдонаучной геополитики относительно Германии в то время отсутствовали, а языковое пространство "распространялось по всем небесным направлениям в неопределенность". Тем более, что немецкие интеллектуалы, например, Гёте и Шиллер, еще в 1796 г. скептически относились к возможности создания в Германии национального государства, а Шиллер писал, что Германская империя и германская нация-это две разные вещи. Тридцать лет назад Й. Виллмс в книге с характерным названием "Национализм без нации. Германская история от 1789 до 1914 г.", характеризуя национализм как великий исторический миф эпохи модерна, который оставил глубокую печать на германской истории XIX в., отметил в первую очередь универсализм Старой империи и ее роль как гаранта стабильности европейского порядка после Вестфальского мира 1648 года3.

 

Что же в реальности представляла собой Священная Римская империя в раннее Новое время в свете современных исследований? В 2006 г. на сайте Google было отмечено около 60 тыс. наименований работ по этой тематике, и за последние годы это число значительно увеличилось. С 1495 г. Старую империю нельзя рассматривать только с точки зрения дуализма между императором и имперскими чинами (сословиями) или как проблему "император и Империя", отмечают авторы предисловия и редакторы "Книги для чтения по Старой империи" С. Вендерот и З. Вестфаль. Но, может быть, пользуясь определениями ее современников в раннее Новое время (выдающийся немецкий юрист, историк и публицист Самуэль фон Пуфендорф и картограф Себастьян Мюнстер) называть ее или "бесформенным монстром" или "парадизом" соответственно? С какого времени можно говорить о движении Германии по западному пути развития государства или продолжать настаивать на ее "особом пути"? И можно ли называть Священную Римскую империю государством и, если не государством, то как? Насколько соответствовала истине сложная и неуклюжая формулировка "Священная Римская империя германской нации", если в Империю в разное время входили Нидерланды, Богемия (Чехия), Швейцарский союз, франкофонские территории по границам с Францией, итальянские лены и т. д.?4

 

Следует заметить, что для большинства современных немецких и австрийских историков, особенно католически ориентированных, Старая империя представляет собой образец федералистской государственности с политическим, культурным и религиозным разнообразием в отличие от национально ориентированного германского государства и германского национализма, принесшего, подчеркивает К. П. Хартманн, так много несчастья миру. Он же предлагает характеризовать Священную Римскую империю с 1648 г. Средней Европой регионов (Mitteleuropa der Regionen), для которой были свойственны конфессиональное, этническое и языковое разнообразие и связанные с этим культурный расцвет и культурные различия территорий. Но вследствие усиления региональных властей и Реформации, укрепившей их позиции, универсализм и единство веры были ослаблены, хотя это не означало упадка Империи, сумевшей существовать при конфессиональном многообразии, сохранившемся до нашего времени в Германии5.

 

Как замечает К. Малеттке, констатация того, что Империя не имела четко обозначенных границ, это анахронизм, исходящий из модели территориального суверенитета государства Нового времени, не учитывающий специфических структур политической организации Империи, тем более что ее властные структуры не были гомогенными. Многочисленные религиозные и правовые конфликты часто могли парализовать юрисдикцию Империи и рейхстага, в чем немалую роль играли противоречия между монархическим принципом и свободами имперских чинов, которые неоднократно могли консолидироваться, усиливая свои позиции за счет императора. Это обстоятельство лишний раз показывает очень сложные отношения между императорами и имперскими чинами, что исключало движение имперских властей к абсолютной монархии на уровне Империи, но оставляло свободу для формирования абсолютизма на территориальном уровне6.

 

Территориально-государственная структура Империи была такова, что по соседству оказывались республиканские (вольные и имперские города) и монархические формы правления. Территории объединялись в 10 имперских округов, решавших политические проблемы на территориальном уровне, но, вероятно, самое важное заключалось в том, что имперская конституция гарантировала безопасность средним и малым имперским чинам от посягательств со стороны крупных чинов, а постоянный рейхстаг и имперские суды являлись инстанциями, способными мирно улаживать спорные вопросы. Два конфликта Империи, то есть конфликт между князьями и императором и между князьями и городами, закончились достаточно эффектной победой князей, подчинивших города на своих территориях, ослабивших власть императоров, но сохранивших Империю как федеративную систему7.

 

Государственность раннего Нового времени развивалась в Империи на уровне территориальных государств, не только Австрии и Пруссии, но и Баварии и т. д. под общей крышей Империи. Другой чертой Империи являлась ее поликонфессиональность, позволявшая протестантскому меньшинству (имеется в виду количество имперских чинов в рейхстагах) сохранять свою религиозную идентичность, гарантированную имперской конституцией. Здесь нужно упомянуть о том, что часто приводимые сторонниками малогерманской историографии цитаты из произведений Ульриха фон Гуттена, Ипполитуса а Лапиде (Богислав фон Хемниц) и многих протестантских публицистов с критикой в адрес Империи можно сопоставить с не менее, если не более многочисленными цитатами из произведений имперских публицистов, например, Лазаря фон Швенди или Готфрида Вильгельма Лейбница, лютеранина по происхождению. Тем более, что с конца XVI в. в работах немецких профессоров права начинают теоретически обосновываться принципы федеративного устройства Империи, особенно в XVIII в. в трудах Иоганна Якоба Мозера8.

 

Необходимо подчеркнуть также, что опора на гуманистов в оценке "немецкости" истории Священной Римской империи в раннее Новое время оказывается довольно шаткой, поскольку, как отмечает современный немецкий историк Р. Бабель, она во многом отмечена знаком антагонизма между Францией и Габсбургами в XVI - первой половине XVII в., то есть между относительно сложившейся "национальной" монархией и верховным главой "европейского масштаба" династического союза государей, к которому принадлежала также и Империя. Противники императора Карла V оценивали концепцию универсальной монархии скорее с пропагандистских позиций, делая ее синонимом стремления к неограниченному господству. Поэтому для Франции ведущей линией разрушения основы державы Габсбургов была борьба против универсальной монархии вплоть до Вестфальского мира 1648 г. и Пиренейского мира 1659 года. Типичная для Франции сильно развитая идентичность монарха и нации для Империи не подходила. Но зато можно было говорить о "Германии" в культурном контексте XVI в., опираясь при этом на пример Франции, при том, что Империя имела значительную негерманскую часть, а ее чины, по крайней мере, наиболее сильные из них, могли стать участниками антигабсбургской и антиимператорской политики Франции. Действия Франции в первой половине XVII в., особенно во время министерства Ришелье, велись под знаменем борьбы против универсальной монархии Дома Габсбургов. Что касается Германии, то здесь, в отличие от Франции, не было полного равенства между политической организацией и нацией, но понятие "Священной Римской империи германской нации" указывало на тесную связь между Империей и германской нацией и гордость за Империю, ее сакральную легитимацию, а также призыв к солидарности имперских чинов с императором.

 

Концентрировавшаяся на австрийских родовых владениях, части бургундских земель и Испании держава Габсбургов была противоположностью французскому королевству. На рубеже XV-XVI вв. в трудах немецких гуманистов на примере Франции создавалась конструкция коллективной памяти нации на основе ее происхождения с исходным пунктом в виде "Германии" Тацита и идеей восходящей к древним германцам общей этнической, языковой и культурно-цивилизационной принадлежности. В трудах многих немецких гуманистов эта идея имела целью отделение от римского и вообще романского, с явным намеком на французское. А в произведениях гуманистов типа Ульриха фон Гуттена и Якоба Вимпфелинга идея тесного родства германцев Тацита и современных им жителей Германии носит откровенно антиримский характер. Чуть позже антиримские призывы зазвучали в лютеровской Реформации, в чем можно также увидеть национальные моменты.

 

Но самое главное в этих спорах заключалось, подчеркивает Бабель, не просто в поисках германской этнической идентичности, а в том, могут ли франки идентифицироваться с французами, поскольку император Карл Великий имел германское происхождение, и вообще галлы "не могли быть римскими королями", так как принадлежали к отличной от германцев нации, следовательно, французские короли не имели никаких прав на земли по течению Рейна. В итоге, пишет Бабель, "спор с историей вел немецких гуманистов не только к историческому портрету "германской нации" с двойной подкладкой, но там, где дело касалось общего корня германского и французского прошлого, к усиленному отграничению обоих обществ". В дополнение к подобному мифотворчеству немцы и французы начали создавать негативные образы друг друга. К этому добавился еще один, совсем не новый аргумент о том, что французский король подавляет свободы своих подданных, добавивший еще больше остроты в феномен "наследственной вражды" между немцами и французами, нашедшей еще более сильное выражение в эпоху Людовика XIV. Еще ранее, в XIV и XV вв., юристами была создана теория о передаче римским папой Львом III через Карла Великого титула римского императора от греков к немцам. Французские юристы доказывали "французскость" Карла Великого, тогда как немецкие, напротив, - идею передачи Римской империи (Translatio Imperii) немцам. Эти споры продолжались в первой половине XVI в., когда даже французского короля Франциска I называли потомком немцев на том основании, что франки вышли из Германии. Карл Габсбург, не будучи еще избранным императором, вынужден был доказывать свое происхождение от немцев. Таким образом, мифотворчество в концепции Священной Римской империи германской нации оказалось тесно связанным с политическим соперничеством9.

 

Можно также добавить суждение В. Демеля о том, что национализм, появившийся в результате Французской революции, преодолевал "Landespatriotismus" (земельный патриотизм) и космополитизм эпохи Просвещения. С другой стороны, срединное положение Старой империи и Германии в Европе оставляло две ее границы незащищенными, потенциально делая их и захватчицами, и жертвой. Кроме того, исторический опыт, пишет американский историк С. Озмент, заставлял немцев больше бояться анархии, чем тирании10.

 

В учениях имперских публицистов о Священной Римской империи германской нации "римское" занимало достаточно большое место, причем не столько в претензиях на континуитет от Римской империи или империи Карла Великого, сколько в представлениях об основах государственного римско-германского права. Именно в правовой сфере государственное римско-германское право становилось ответом на вопрос о характере Старой империи. Вопрос о так называемом "Translatio Imperii" многократно дискутировался в публицистике. Защитники католической церкви и имперского универсализма настаивали на том, что Священная Римская империя представляет собой наилучший образец политического и юридического устройства для всего мира11.

 

Обычно идею создания универсальной католической империи приписывают канцлеру императора Карла V (с 1518 г.) итальянцу, выходцу из Пьемонта Меркуриноди Гаттинаре, поклоннику идей Данте и Эразма Роттердамского. Идеология "универсальной монархии" и ее конкретная реализация была по большей части делом Гаттинаре при прямой и постоянной поддержке Карла V. Эта идея определенно строилась на представлениях Гаттинаре о Римской империи и христианском экуменизме, которые в сочетании друг с другом образовывали конструкцию универсализма и единства через римское право и образ мышления сторонников Империи в Италии. Центром ее, в видении Гаттинары, должна была быть Италия - "сад Империи". Защитником христианства, согласно идеям Гаттинаре, должен был стать император Священной Римской империи. Но как бы то ни было, Священная Римская империя была примером высокоорганизованного, широко интегрированного государственного сообщества, основанного на принципах международного права с четкой правовой природой как нетипичного союза государств, сохранявшего специфику средневекового ленного государства. В XVIII в. чаще стало появляться понятие "Германская империя" без приставки "священная", что означало очевидный процесс секуляризации Священной Римской империи, несмотря на претензии императоров на исполнение роли защитников христианства и церкви. Но вряд ли можно назвать, как это делает А. Бушманн, Старую империю действительным государством, хотя бы потому, что в ней отсутствовала эффективная исполнительная власть12.

 

После 1648 г. Империя не была ни союзным государством с федералистской конституцией, поскольку имперские чины были больше, чем автономными провинциями, ни союзом государств, поскольку даже крупные имперские чины не достигли полного суверенитета, подчеркивает Х. Духхардт. Другой немецкий историк Ф. Босбах назвал универсальную монархию ведущим политическим понятием раннего Нового времени и проследил историю его происхождения и эволюции от средневековья до конца эпохи Просвещения. Действительно, понятие универсальной монархии было существенным фактором в отношениях между коалициями европейских государств, играя ключевую роль в габсбургско-французских противоречиях и происходя из природы династического государства. Собственно, на династической основе формировалась в целом система габсбургских владений в Европе, корни которой возникли в средние века. Римское папство и Империя были воплощением универсалистских политических сил. Поэтому с избранием Карла V императором идея универсальной монархии приобрела конкретные очертания.

 

Интересный подход в духе своей миросистемной теории предлагает известный американский социологи. Валлерстайн, который считает, что политика Карла V была попыткой "поглотить всю европейскую мироэкономику в систему своей империи", то есть создать мир-империю. Но его противники увидели в этой идее средство установления господства императора над другими государями и тиранию и обвиняли Габсбургов в универсализме. Они считали стремление Дома Габсбургов к универсальной монархии главной причиной Тридцатилетней войны. После войны подобные обвинения служили средством интерпретации политики Людовика XIV и ее несправедливого характера, а затем, в начале второй половины XVIII в., в духе уже сложившейся традиции - как результат соперничества за преобладание между европейскими государствами13.

 

Но была ли Старая империя универсальной монархией в полном смысле этого слова? Отвечая на этот вопрос, надо, прежде всего, акцентировать внимание на типе ее государственности. Вообще Старая империя имела как бы трехуровневую государственность: Империя, которая не была государством в полном смысле этого слова, территориальные княжества и вольные имперские города, а также комплекс родовых владений Габсбургов, ставший основой Австрийской империи. На мой взгляд, прав Шиллинг, считающий Старую империю скорее частично модернизированной имперской системой, имперским союзом территориальных государств, то есть федерацией или конфедерацией с избираемым императором. Поэтому говорить об имперском государстве и о германской культурной нации как ее основе в духе Ф. Мейнеке или Шмидта было бы не совсем корректно14.

 

Упоминание работ Шмидта совсем не случайно, поскольку публикация им ряда статей и в 1999 г. книги "История Старой империи. Государство и нация 1495 - 1806 гг." вызвала не прекратившуюся до сих пор дискуссию, в ходе которой многие немецкие историки достаточно серьезно критиковали основные положения его концепции. Шмидт, развивая некоторые положения Мейнеке, отмечает, что Империя была идеей, иерархической структурой и государственно-политической программой, в которой сочетались и противоречили друг другу римская традиция и немецкая реальность. Он выделяет следующие представления о Священной Римской империи раннего Нового времени: 1) западноевропейская универсальная христианская империя как стоящий над государствами правовой орган; 2) имперский ленный союз в границах средневековой Германской империи, управляемый из императорского двора; 3) сконцентрированная на немецких чинах и землях Империя; 4) ядро Империи, сосредоточенное в землях Швабии, Франконии и рейнских территориях. Империя с немецким ядром, как пишет Шмидт, переживала в позднее средневековье процесс концентрации в территориях к северу от Альп: "Империя германской нации была в конце средневековья империей императора, курфюрстов и большинства верхненемецких чинов". Именно это образование Шмидт называет комплементарной государственностью, конкретизирующей государственность Германии и отличающей ее от других наций. На вопрос о том, была ли Реформация причиной раскола Империи, он отвечает следующим образом: у Лютера не было национальной немецкой программы, это была программа разрыва с Римом, требовавшая определенных религиозных правил для Германии. Но ее превратили в таковую радикалы и гуманисты вроде Ульриха фон Гуттена, рассматривавшего германцев Тацита как предшественников немцев15.

 

Книга Шмидта вызвала несколько болезненную реакцию многих немецких историков, прежде всего Шиллинга и Й. Буркхардта. Шиллинг решительно выступил против тезиса о комплементарном имперском государстве и национальном самосознании немцев раннего Нового времени. Очевидно, как подчеркивает Шиллинг, Шмидт и его помощники вдохновились идеями объединения Германии 1990 г. и преувеличили степень национального самосознания в Германии раннего Нового времени, тогда как правильнее было бы говорить о времени до середины XVIII в, как преобладании имперского, а не национального патриотизма. В итоге вырисовывается достаточно опасная тенденция к восстановлению некоторых постулатов малогерманской национально-государственной историографии XIX-первой половины XX в., смысл которых заключается в усматривании государства в предгосударственных формах Старой империи. Эта тенденция, замечает Шиллинг, может вызвать опасения со стороны европейских соседей Германии. Последнее замечание небезосновательно, так как в мае 2000 г. тогдашний министр внутренних дел Франции Жан-Пьер Шевенман в своем выступлении по поводу рассуждений министра иностранных дел ФРГ Йозефа Фишера о европейской федерации заметил, что немцы все еще мечтают о Священной Римской империи, что они еще не излечились от отклонения, которым в их истории был нацизм16.

 

Свои аргументы Шмидт повторил в выступлении на проходившей 25 - 27 сентября 2001 г. в Институте европейской истории в Майнце конференции. В следующем году вышел в свет объемистый сборник статей по материалам конференции, научный редактор которого М. Шнеттгер подчеркнул, что вследствие объединения Германии в 1990 г. наметилась некоторая смена приоритетов в изучении Старой империи. Поиски парламентаризма, правового государства и федерализма у ряда историков сменились акцентами на "немецкое" в Империи и рекламирование Старой империи как предшественницы объединенного германского государства, что особенно характерно для книги Шмидта. Большинство участников конференции не поддержало позицию Шмидта, считая, что Старая империя не была государством в полном смысле этого слова, тем более, национальным. В выступлениях Дюамеля, Шнеттгера, Буркхардта, Шиллинга, Вреде, Штольберг-Рилингер и др. подчеркивалось, что в итальянских ленах Империи существовало восприятие этих земель как части Империи, а не Германии, что французские и голландские современники Старой империи рассматривали ее как систему, отличную от западноевропейских государств.

 

Критика концепции Шмидта продолжается до сегодняшнего дня. Сам Шмидт в своих последних работах смягчил концепцию "комплементарного имперского государства", которое было "убито" после Семилетней войны 1756 - 1763 гг. немецким дуализмом (австро-прусским) и Наполеоном. Но все же, пишет он, усилился национальный дух и патриотизм, который сохранял немецкую нацию и ее федеративное единство. Однако Шмидт противоречит самому себе, когда в заключительных абзацах книги о Германии XVIII в. подчеркивает, что с концом Империи закончилась и Старая Пруссия, а Австрия начала выделяться из Германии. Суть дела заключается в том, что выделение Австрии началось раньше17.

 

Разумеется, и Германия, и германский национализм имели глубокие исторические и культурные корни, но до эпохи модернизации, согласно ставшему уже достаточно распространенному мнению, германского национализма не существовало. Следовательно, прав О. Данн, утверждая, что именно после 1806 г., когда объявили о своем суверенитете Бавария, Баден, Вюртемберг и ряд других средних германских княжеств и была распущена Священная Римская империя, идея централизации стала доминирующей силой Германии. Как подчеркивают Д. Лангевише и Данн, рождение германского национального государства в результате политики и войн эпохи Бисмарка и возникшего на этой почве мифа о единстве германской нации и германского государства отодвинули в конце XIX в. воспоминания о федеративных корнях немецкой нации. Даже в первой половине XIX в. немцы имели как бы двойную национальность - они были пруссаками, саксонцами, баварцами, гессенцами и только затем "немцами". Заметим, что все эти региональные самовосприятия сохраняются в германской политической культуре по сей день. Крупный историк права М. Штолльайс отмечает, что имперский патриотизм конца XVIII в. существенно отличался от энтузиазма гуманистов начала XVI в. и патриотизма времен Тридцатилетней войны и войн эпохи Людовика XIV, воплощаясь в империю не политическую, а в "империю в идее" (Фридрих Шиллер). Немудрено, что Шиллер в конце XVIII в. восклицал: "Германия? Но где она находится? Я не знаю, где найти эту страну..."18.

 

Сторонники кельнской школы во главе с Т. Шидером и его учениками особо подчеркивали, что носителями идеи "национального государства" в раннее Новое время были королевская власть, дворянство и находившиеся на государственной службе представители бюргерства и буржуазии. В то же время они отмечали, что не любивший немецкую литературу Фридрих II Прусский вряд ли мог стать воплощением национального духа и тем более идеи национального государства, а идея строительства культурной нации в творчестве Иоганна Готфрида Гердера и Фридриха Готлиба Клопштока впоследствии стала не только мифом, но и была сильно эстетизирована19. Данн и М. Грох акцентируют внимание, прежде всего, на том, что Священная Римская империя не была государством Нового времени. Как сама Старая империя не могла быть модернизирована в духе национального государства, так и Пруссия и Австрия не могли стать в конце ее существования основой для формирования национального государства по западной модели в силу преобладания имперского и территориального патриотизма, возможности и влияние которого долгое время не были исчерпаны. Мало того, национальная идентичность в Старой империи вплоть до начала XIX в. существовала преимущественно в кругах интеллигенции, тогда как для основной массы населения были характерны конфессиональная и территориальная самоидентификации20.

 

Любопытный факт: в XV в. в Риме воспринимали как немцев всех жителей Священной Римской империи, включая Нидерланды, Богемию, Швейцарский союз и так далее21. В современной литературе существует понятие "гипотеза Тацита", под которой подразумевается идущее от немецких гуманистов (Якоб Вимпфелинг, Ульрих фон Гуттен и др.) ложное мнение о том, что правильно понять часть германской истории, можно только возвращаясь к "Германии" Корнелия Тацита22. Примером того, как могли создаваться германские национальные исторические мифы, является творчество баварского гуманиста Иоганна Авентина23.

 

Действительно, в границах Священной Римской империи говорили на разных вариантах романских языков (французском, итальянском, ретороманском), нескольких вариантах нижненемецкого, славянских и т.д., что, как бы то ни было, создавало основу для универсалистских тенденций династии Габсбургов24. Сама идея универсальной христианской империи, которую в разные времена интерпретировали в совершенно различном духе, была построена на мечтах о восстановлении Римской империи, "садом" которой должна была стать Италия. Реформация и религиозные войны первой половины XVI в. подорвали эту идею, но причина крылась не в германском национальном движении, а в углублении тенденций территориализма. Вормский рейхстаг 1521 г., по мнению Шиллинга, на столетия вперед создал основу формирования политики, конституции и общества Нового времени, так как выросшие в течение средневековья основы укрепления структур земельных церквей в процессе создания автономных территориально-княжеских церквей были существенно усилены. Следующим шагом в формировании поликонфессионализма и федерализма в Германии стал Аугсбургский рейхстаг 1555 года. Тем самым, полагает Шиллинг, тот симбиоз религии и культуры, церкви и государства, который господствовал в латинско-христианской Европе, был разрушен, открыв путь к поликонфессионализму раннего Нового времени и плюрализму эпохи модерна. Такбюргерско-реформаторское движение, олицетворением которого был Лютер, стало решающим шагом на пути формирования государственности раннего Нового времени.

 

Шиллинг приходит к выводу, что вследствие Реформации произошло обновление христианства, а конец универсализма католической церкви в Европе наступил практически одновременно с концом универсализма Священной Римской империи, когда Карл V отрекся от испанской и императорской корон. Но в самой Империи установился поликонфессионализм, отнюдь не мешавший существованию основанной теперь, а особенно после Вестфальского мира 1648 г., на принципе равенства католической и протестантских конфессий имперской конституции и Империи как аристократической ассоциации имперских чинов. Этот же поликонфессионализм утвердился как в европейской, так и в имперской системе государств. В принципе, конфессиональный век, по замечанию Брэди, продолжался не только до 1870, но и до 1950 года25.

 

Религиозные конфликты после 1648 г. улаживались мирными средствами, хотя порой Старая империя находилась на грани новой религиозной войны. Священная Римская империя конца XVII-XVIII в., казалось бы, являлась воплощением германского мирного порядка и европейской стабильности, несмотря на ряд войн. Но это была только видимость. Австрийский историк Г. Хауг-Мориц, изучая отношения протестантских княжеств имперских властей, отметила, что, начиная с конституирования в постоянном рейхстаге в Регенсбурге партии протестантских княжеств и городов под названием Corpus Evangelicorum с 1716 г. и далее, конфликты между протестантскими и католическими чинами неоднократно могли перерастать в войны. Временами по этой причине деятельность рейхстага на несколько лет могла парализоваться. Католических чинов было больше, но большинство из них представляли собой маленькие княжества, тогда как протестантский лагерь возглавляли сильные княжества во главе с Бранденбургом-Пруссией. Именно подъем Бранденбурга-Пруссии, особенно после Семилетней войны, война за баварское наследство 1778 - 1779 гг., Княжеский союз 1785 г., а также все большая концентрация усилий Габсбургов по укреплению Австрии способствовали начавшемуся распаду Империи, который был ускорен политикой Наполеона. Австро-прусский дуализм стал платформой, на которой Австрия и Пруссия начали формироваться как великие европейские державы. Представитель австрийского императора Франца II в "немецком комитете" на Венском конгрессе 1814 - 1815 гг. Петер Антон фон Франк был прав, когда говорил, что с началом Реформации сформировались причины будущего распада Священной Римской империи в виде оппозиции императорам со стороны протестантов, хотя, с другой стороны, он пренебрег фундаментальными изменениями в мультиконфессиональной структуре Империи и соответственно их политическим подтекстом, за которым скрывалось формирование германской "федеративной нации"26.

 

Французская революция и наполеоновские войны привели к концу Священной Римской империи. Секуляризация 1803 г, подорвавшая опору Габсбургов в виде католических князей-епископов, создание Рейнского союза 1806 г. и провозглашение суверенитета ряда германских государств, вышедших из Империи, привели, в конечном счете, к отречению императора Франца II от короны Священной Римской империи и ее роспуску. Но говорить о том, что это произошло при полном равнодушии ее жителей, как это делалось в боруссианистской историографии, было бы неправомерно. Подъем Пруссии и возникновение австро-прусского дуализма создали соответственно образ нового имперского врага в лице Пруссии. С другой стороны, Вена и Париж вместе с римским папством в прусской протестантской пропаганде изображались как враги Империи и Германии. Во время Семилетней войны 1756 - 1763 гг. врагом германской нации усилиями прусской пропаганды становилась и Россия. А характеристика Франции как врага Империи и Германии перешла в XIX в., где к сонму врагов была позже присоединена и Великобритания27.

 

Суть дела заключалась еще и в том, что ни страны, ни тем более государства под названием "Германия" не существовало, а в географическом смысле она имела слишком неопределенные границы. Под понятием "нация" имелось в виду политическое сообщество немецких князей. Но вряд ли в силу самой государственно-политической структуры Империи и сильных тенденций территориализма, а не только Реформации, религиозного раскола и слабости имперского рыцарства и имперских городов, как считалось до недавнего времени, движение в направлении создания централизованного государства не получилось. Не совсем обоснованным представляется и утверждение о том, что Реформация расколола немцев и воспрепятствовала утверждению идеи национального единства. Скорее, сама Реформация произошла благодаря территориально-государственной структуре Империи, закрепив идею территориальных отдельных государств и способствовав государственному строительству раннего Нового времени. Три доминирующих черты Священной Римской империи заключались, по замечанию Брэди, в традиционном, ненациональном характере управления, преобладании малых государств и активном участии в политической жизни трех основных конфессий. По его мнению, "особый путь" ("Sonderweg") Германии заключался в том, что только с 1800 г. началось ее движение по образцу западного национального правового государства Нового времени, хотя эта идея оспаривается рядом современных немецких историков, считающих "особый путь" Германии историческим мифом. В итоге, как стоит еще раз повторить, идея культурной общности сформировалась в среде дворянско-буржуазной образованной элиты, начиная с гуманистов конца XV-начала XVI века28. Наиболее значительный интерес к национальному, хотя и в условиях сохранения влияния имперского патриотизма, отмечается со второй половины XVIII века29.

 

Священная Римская империя так никогда и не стала государством - ни в момент своего возникновения, ни в последующие века30. Более реальным явлением были малые государства (Kleinstaaten) раннего Нового времени как в Германии, так и в имперской Италии, получившие в результате роспуска Старой империи в 1806 г. полный суверенитет, который, вследствие их ограниченных ресурсов и малой территории, был пониженным суверенитетом31. Поэтому сохраняет свою актуальность известная фраза Т. Ниппердея - "в начале был Наполеон" - как обозначение водораздела между негосударственной Священной Римской империей германской нации и движением к формированию национального немецкого государства. После ратификации генерального постановления о секуляризации 1803 г. встал вопрос о преобразовании имперской церкви в церкви отдельных земель. Одна из главных опор Габсбургов рухнула, открыв дорогу к светскому суверенитету духовным княжествам.

 

Уже в тексте Пресбургского мира 26 декабря 1805 г., подписанного вскоре после поражения австро-русской армии при Аустерлице 2 декабря, ни словом не упоминалась Священная Римская империя, а говорилось только о "германской конфедерации". Состоявшееся в Париже 12 июля 1806 г. заключение Рейнского союза открывало его участникам выход из Священной Римской империи. Францем II при отречении от короны императора Священной Римской империи руководили как чувство долга перед Империей, так и страх перед Наполеоном и стремление к миру, а также намерение получить от Франции "наибольшие преимущества для моей монархии".

 

6 августа 1806 г. Франц II объявил о своем отречении и роспуске рейхстага в Регенсбурге, имперского суда в Вецларе и имперского придворного совета в Вене. "Княжеская" или "территориальная" революция на германской почве привела к новому территориальному порядку под протекторатом двух великих континентальных держав - Франции и России. Но тут надо сделать замечание. Если в XVIII в. два источника власти, экономический и военный, отличали структуры западного общества, то в XIX в., как пишет М. Манн, ими были классы и нации. После наполеоновских войн мир изменился32.

 

Всплеск интереса к характеру Священной Римской империи усилился в 2006 г. в связи с двухсотлетним юбилеем ее роспуска. Он вызвал волну публикаций в Германии и Австрии. Их главным содержанием и пафосом было стремление окончательно избавиться от наследия малогерманских концепций и взглядов второй половины XIX-первой половины XX в., согласно которым Империя играла негативную роль в истории Германии. Имперское право и имперская конституция претерпели глубокую трансформацию в начале XIX в., замечает К. Хертер в статье для специального юбилейного номера "Новой истории права". Безусловно, продолжает автор, конституция Старой империи едва ли годится для сегодняшней политической аргументации. Но дело в том, что новые исследования показали европейское значение правовой и конституционной системы Старой империи через ее дезинтеграцию в 1806 году. Долгое время в исторической науке конец Империи рассматривался как глубокий разрыв в германской истории, так как Австрия и Пруссия не присоединились к Рейнскому союзу, а имперская конституция потеряла силу. В этом смысле влияние Французской революции, особенно "революционная экспансия", имперская война с Францией и гегемонистская политика Наполеона были внешними факторами разрушения Старой империи. Внутренними факторами являлись австро-прусский дуализм и стремление многочисленных светских чинов к приобретению суверенитета33.

 

Тот ренессанс изучения Старой империи, который имел место в последние четыре десятилетия, привел не только к значительным переоценкам ее роли и места в германской и европейской истории, но и в известной мере к изменениям в историческом сознании немецкоязычных народов. Непосредственно темы конца Священной Римской империи касаются статьи В. Бургдорфа "Finis Imperii-Старая империя в конце. Результат долговременных изменений?" и Готтхарда "Император и Империя". Обратим внимание на статью Готтхарда. В ней подчеркивается, что понятие "немецкая нация" сплетено не из мифического германского первобытного времени, а формировалось постепенно и очень медленно, как чувство общей принадлежности. Сама же Старая империя, в рамках которой до 1806 г. существовала германская история, была не больше, чем союзной крышей, члены которой жили своей собственной жизнью, а понятие "германская свобода", относящееся к Империи, подразумевало защиту и возможность координации политики для региональных властей, курфюрстов, князей, графов и магистратов имперских городов. Поэтому имперская политика всегда встречалась с большими трудностями, порождая внутренние имперские кризисы еще до того, как под давлением наполеоновских армий Империя распалась. Но этот бесславный конец, замечает Готтхард, не следует смешивать со всей почти тысячелетней историей Старой империи34. Хартманн в статье в сборнике "Священная Римская империя и ее конец в 1806 г.", пишет, что Священная Римская империя представляла собой образец конфедерации на основе имперского мира и имперского порядка, а с 1648 г. была функционирующей Средней Европой регионов, в которой господствовало политическое, культурное и религиозное разнообразие. Заключительный вывод историка гласит, что распавшаяся в 1806 г. Старая империя представляет в силу своего культурного, политического и религиозного многообразия интересный и побуждающий к мысли объект для изучения в современной Европе35.

 

Важна и другая проблема, поднятая в уже упоминавшейся полемике Шмидта и Шиллинга. Это - проблема соотношения государства и нации в Священной Римской империи, которую Шмидт в соответствии со своей концепцией "комплементарного" имперского государства видит в существовании федеративного государства на основе немецких и австрийских областей. Его оппоненты во главе с Шиллингом, представляющие большинство современных германских историков, настаивают на том, что Старая империя была предгосударственной и многонациональной политической системой. Пытаясь доказать свою точку зрения, Шмидт подчеркивает, что с такими территориями, как Бургундия, Верхняя Италия и Богемия (Чехия), принадлежавшими другим государствам или существовавшими самостоятельно, как Нидерланды или Швейцарский Союз, ленная система вела к политически бездейственной Империи. Мало того, историк считает, что концепция предгосударственной системы является мифом. Но "комплементарное" имперское государство не зафиксировано в каких-либо правовых и государственных документах, тогда как ленно-правовые отношения между императорами и имперскими чинами четко прослеживаются во всех официальных документах.

 

Это противоречие Шмидт пытается обойти с помощью старой концепции "германской культурной нации", созданной столетие назад Ф. Мейнеке. Он подвергает сомнению правильность разделения понятий "Империя" и "нация" в современной германской историографии, утверждая, что германская нация сформировалась на основе языка и этногенеза, и ей соответствовало "комплементарное" государство, по сути германское. Эту идею национального государства, по мнению йенского историка, как раз и использовал "дитя революции" Наполеон, хорошо понимавший важность национальной идеи, хотя, как можно было убедиться, Наполеоном скорее использовалась идея территориального суверенитета36. В принципе, в статье Шиллинга с полным основанием утверждается, что Германия раннего нового времени не была готова к государственному строительству на национальном уровне. Идея Шиллинга заключается в том, что международная система государств раннего Нового времени как, собственно, и государственное строительство, относится к особенностям латинско-европейского, то есть западного цивилизационного типа. Продолжая свою мысль, он пишет, что внутреннее государственное строительство, внешняя политика и становление европейских великих держав раннего Нового времени происходили не только параллельно во времени, но и были тесно связаны между собой, отличаясь в корне от международных отношений эпохи сформировавшихся классических национальных государств XIX века. К критике концепции Шмидта присоединился также В. Рейнхард, решительно настаивавший на том, что Старая империя не была государством не только с точки зрения классических политических категорий, но и с точки зрения современных исследований, показавших, что предшественники германского государства находились на уровне территорий37.

 

Другой миф малогерманской историографии, как полагает Шиндлинг, заключается в утверждении, что конец Священной Римской империи был неизбежным. Ученый задает кажущийся неисторичным, но в принципе небезосновательный вопрос: а если бы Наполеон потерпел поражение при Аустерлице, последовали бы тогда Пресбургский мир и конец Старой империи? И еще один вопрос: имела ли Империя после генерального заключения имперской депутации 1803 г. о секуляризации церковных княжеств шанс на выживание? Вопросы эти звучат вполне логично, поскольку парадигма малогерманской историографии с 1871 г. была канонизирована в университетах, школьных учебниках и в официальной культурной памяти38.

 

В отечественной историографии последних лет образ Старой империи в раннее Новое время не имеет одинаковой оценки, что связано как с расхождениями в методологических подходах, так и в степени осведомленности о состоянии современной зарубежной историографии, в результате чего наши историки иногда пользуются далеко не лучшими ее образцами. Не понятно, в частности, чем мотивировалось издание книги малоизвестного французского историка Ф. Раппа, который настаивает на том, что германцы во все время Священной Римской империи ощущали себя единой нацией, а князья "хотели быть частью большого государства", тогда как "триумфальный успех Лютера и выборы Карла V ярко доказывали, что немецкая нация полностью сформировалась, она осознавала свои достоинства и не терпела, когда их недооценивали. Унижения только возбудили ее гордость, а империя стала ее божественным предназначением. Империя создала единый народ из множества народностей"39.

 

В первом томе трехтомной "Истории Германии" под редакцией Б. Бонвеча и Ю. В. Галактионова отмечается, что Священная Римская империя "оставалась особой формой государства в Европе", которое не было ни федеративным, ни в полной мере конфедеративным, а представляло собой государственно-правовую систему, которая "политически связывала всех ее участников" 40. А. И. Патрушев в своей книге "Германская история: через тернии тысячелетий" акцентировал конфедеративное устройство Священной Римской империи и формирование абсолютизма на уровне территориальных государств41. Уже упоминавшийся ранее Прокопьев позиционирует себя как сторонник концепции "комплементарного имперского государства" Шмидта, а в ряде своих последних работ дает оценки Священной Римской империи сточки зрения преимущественно социокультурного подхода, что создает не всегда достаточно адекватное представление о Старой империи. Например, в одной из своих статей он пишет, что "Империя в 1612 г. - содружество и сообщество курфюрстов, т.е. представителей относительно узкого круга влиятельных семейств, без которых немыслима сама монархия". Там же можно встретить еще одно определение: "Священная Римская империя - эластичная и очень прочная семейно-олигархическая структура...". И, наконец, "Священная Римская империя в позднее средневековье представляла собой многоступенчатую пирамиду сословий... Современники подразумевали под Империей собственно рейхстаг, собиравший знать и выступавший персональным воплощением Империи". Вряд ли можно признать понимание отношений императоров и чинов "как два базовых полюса общественной организации", так как речь идет о государственно-политической структуре Старой империи. Читатель может быть введен в заблуждение следующим заключением автора: "Германия встретила XVIII в. с окрепшими, испытавшими пробу на прочность структурами имперской организации, восстановленными после 1648 года. Немецкие земли были избавлены от тяжкого груза острых религиозных разногласий и получили возможность еще почти сто лет сосуществовать в рамках единого здания Священной Римской империи под державной десницей Габсбургов"42. С одной стороны, приведенные выше формулировки интересны, но, с другой стороны, они содержат не совсем адекватные представления о Старой империи. Против них говорят постоянные конфликты в рейхстагах между протестантскими и католическими чинами, два из которых едва не привели к войне, австро-прусский дуализм и Семилетняя война 1756 - 1763 гг., которую в последнее время стали называть "второй Тридцатилетней войной" и в которой по не совсем точным данным Пруссия потеряла 500 тыс. человек. Кроме того, в течение XVIII в. происходило укрепление Австрии как государства и выделение ее из Империи. Вестфальский мир 1648 г. открыл дорогу интернационализации внутриимперских конфликтов и ослабил позиции императоров в Империи, параллельно поспособствовав длительному переключению внимания Вены на юго-восток и формированию Дунайской монархии. Дипломатическая революция или "ниспровержение альянсов" 1756 г., то есть прекращение после более двух с половиной веков конфликта между Габсбургами и Францией, привела к окончательному утверждению Пентархии в европейской политике, в которой двумя крупными игроками из пяти были Австрия и Пруссия43. Translatio Imperii завершилось созданием Австрийской империи, унаследовавшей не только символы Священной Римской империи, но и ряд ее проблем.

 

Старая империя была композитарной, то есть смешанной имперской системой. Как показывают современные исследования в области государственно-правовых систем и государственного строительства Нового времени, ее лучше всего можно понять в терминах транснационального jus commune (общее или гражданское право) и наднациональных империй. И в этом смысле Старая империя представляет собой образцовый случай для изучения, поскольку она состояла из территорий с различными языками, религиями и культурами, связанных между собой феодально-ленными отношениями и имперской сословностью, то есть совокупностью и положением имперских чинов под универсальной властью Империи. Но положение их было неодинаковым, поскольку, например, Швейцарская конфедерация или Нидерланды были исключительно поверхностно связаны с имперской федерацией. Правовые системы в территориях были по большей части неравнозначными, поэтому имперская правовая система была в сущности многотерриториальной, что совпадало с общей тенденцией к формированию государственности на территориальном уровне. Источником права был не только император, но и каждый территориальный чин. Поэтому Старая империя не могла стать гомогенным национальным государством44. Участие в постоянном рейхстаге в Регенсбурге во все большей степени становилось не привилегией аристократии, а относилось к территории или княжеству, а императоры могли гарантировать только несколько новых мест в коллегии князей. В общем же постоянный рейхстаг был так или иначе "интегрирован в европейский контекст как модель мирного порядка, подчиненного правлению закона"45. Вместе с тем, пишет известный немецкий историк права М. Штолльайс, "сияние (солнца) князя стало затмевать все прочие. В свете этого сияния скоро зародились придворное государство, центральные органы управления земли, учреждения разных уровней, воинские части для обороны государства, финансовое управление земли. Они быстро росли. Все это вместе образовывало "модерное государство"46.

 

Следует сказать также несколько слов, относительно нередко используемых в отечественной литературе неточных терминов и определений, относящихся к государственно-политической жизни Старой империи. Они появились в XIX в. и используются до сих пор. Это бросается в глаза при чтении немецких работ в переводе на английский язык. Например, постоянный рейхстаг (Immerwahrende Reichstag) называется у нас часто вечным рейхстагом, хотя точный перевод слова immerwahrend с немецкого языка - постоянный, и в переводе с немецкого на английский звучит как permanent, но не eternal. Другой пример касается употребления слова "надворный" в отношении имперских учреждений. Хорошо еще, что Hofkriegsrat переводится как Придворный военный совет. А вот Reichshofrat переводится как имперский надворный совет. Между тем это высший судебный орган Империи, находившийся в Вене. При переводе на английский язык используется слово aulic, что означает принадлежащий к королевскому двору, придворный. Заметим, что Hofrat идентичен Тайному совету, то есть privy council, и уместно ли здесь называть его надворным советом, тем более, что в восприятии читателя слово "надворный" ассоциируется с надворным советником, то есть чиновником 7-го класса согласно Табели о рангах. Получается, что члены Тайного совета-высшего органа власти - приравнены к чиновникам средней руки.

 

Подводя краткие итоги, необходимо отметить, что Священная Римская империя в раннее Новое время была имперским ленным союзом территориальных государств, сочетая одновременно элементы монархического и демократического правления. Универсальное в концепции Священной Римской империи германской нации проистекало не столько из теории, сколько из политической практики, уходящей корнями в воспоминания о Римской империи и идее единой христианской Европы, тогда как национальное формировалось на уровне дискуссий гуманистов и просветителей в поисках национальной идентичности носителей континуитета от Римской империи и империи Карла Великого и в спорах за правопреемственность этой империи между германскими и французскими королями. Но поскольку носителями государственности в Священной Римской империи в раннее Новое время являлись территориальные государства, к тому же конфессионально ориентированные, самоидентификация их властей и проходила на уровне имперской, территориальной и конфессиональной принадлежности, а не германской. Национальная доминанта в Германии начнет стремительно развиваться со времени наполеоновских войн, укрепляясь за счет старых и новых национальных мифов. Что же касается соотношения Запада и Востока в развитии государственных и национальных идентичностей в Священной Римской империи германской нации, то, не присоединяясь к сторонникам "особого пути" государственно-политического и национального развития Германии, укажем лишь на срединное положение германских и австрийских земель в Европе при формировании в Старой империи все же суверенной правовой государственности западного типа. Эта государственность только в XIX в. трансформируется в западное "государство-нацию" Германию, запоздалое государство-нацию, в котором национальные мифы приобретут гипертрофированные формы.

 

Примечания

 

1. HECHBERGER W. Heilig - Romisch - Deutsch. Zur Bilanz einer Ausstellung. - Historische Zeitschrift. 2009, Hf. 1, S. 123 - 137; CARL H. "Schwerfalligen Andenkens" oder "Das Recht, interessant zu sein"? Das Alte Reich in der neueren Forschungsliteratur. - Zeitschrift fur Historische Forschung. 2010, Hf. 1, S. 73 - 97; SCHNETTGER M. Von der "Kleinstaaterei" zum "komplementaren Reichs-Staat". Die Reichsverfassungsgeschichtsschreibung seit dem Zweiten Weltkrieg. Geschichte der Politik. Alte und Neue Wege. Munchen. 2007, S. 136; ARETIN K.O. von. Das Reich. Friedensordnung und europaisches Gleichgewicht 1648 - 1806. Stuttgart. 1992 (1 Aufl. 1986), S. 12 passim; EJUSD. Das Alte Reich. Bd. 1 - 4. Stuttgart. 1993 - 2000; SCHUBERT F. Die deutsche Reichstage in der Staatslehre der Fruhen Neuzeit. Gottingen. 1966; PRESS V. Kriege und Krisen. Deutschland 1600- 1715. Munchen. 1991; EJUSD. Das Alte Reich. Berlin. 1997; SCHILLING H. Aufbruch und Krise. Deutschland 1517 - 1648. Berlin. 1988; EJUSD. Hofe und Allianzen. Deutschland 1648 - 1763. Berlin. 1989; Die Territorien des Reiches im Zeitalter der Reformation und Konfessionalisierung. Land und Konfession 1500 - 1650. Bd. 1 - 7. Munster. 1989 - 1995; ШИНДЛИНГ А., ЦИГЛЕР B. Кайзеры. Священная Римская империя, Австрия, Германия. Ростов-на-Дону. 1997; SCHMIDT G. Geschichte des Alten Reiches. Staat und Nation in der Fruhen Neuzeit 1495 - 1806. Munchen. 1999; DUCHHARDT H. Europa am Vorabend der Moderne 1650 - 1800. Stuttgart. 2003; GOTTHARD A. Das Alte Reich 1495 - 1806. Darmstadt, 2003; STOLLBERG-RIUNGER B. Das Heilige Romische Reich Deutscher Nation. Vom Ende des Mittelalters bis 1806. Munchen. 2006.
2. RANKE L. von. Die deutsche Machte und der Furstenbund. Deutsche Geschichte von 1780 bis 1790. Bd. 1 - 2. Leipzig. 1871 - 1872; DROYSEN J.G. Geschichte der Preussischen Politik. Erster Teil. Leipzig. 1868, S. 3 - 4; TREITSCHKE H. von. Deutsche Geschichte im Neunzehnten Jahrhundert. Erster Teil. Leipzig. 1927, S. 3 - 31. Ср.: UMBACH M. Reich, Region, und Foderalismus als Denkfiguren in politischen Diskursen der Fruhen und Spaten Neuzeit. In: Foderative Nation. Deutschlandkonzepte von der Reformation bis zum ersten Weltkrieg. Munchen. 2000, S. 191 - 214; EADEM. Federalism and Enlightenment in Germany 1740 - 1806. L. 2000, p. 2 - 3, 5, 129 - 134, 160 - 161, 192; SHEEHAN J. Der Ausklang des Alten Reiches. Deutschland seit dem Ende des Siebenjahrigen Krieges bis zur gescheiterten Revolution 1763 bis 1850. Berlin. 1994, S. 12; GREEN A. The Federal Alternative? A New View of Modern German History. - The Historical Journal. 2003, N 1, p. 189 - 192; SCHNETTGER M. Kleinstaaten in der Fruhen Neuzeit. Konturen eines Forschungsfeldes. - Historische Zeitschrift. Bd. 286, 2008, Heft 3, S. 605 - 640.
3. SCHULZE W. Deutsche Geschichte im 16. Jahrhundert 1500 - 1618. Frankfurt am Main. 1987, S. 18 - 19; BRADY TH. Zwischen Gott und Mammona. Protestantische Politik und deutsche Reformation. Berlin. 1996, S. 16, 292 - 293; WINKLER H.A. Der Lange Welt nach Westen. Bd. 1. Deutsche Geschichte vom Ende des Alten Reiches bis zum Untergang der Weimarer Republik. Munchen. 2000, S. 5, 19; WEHLER H. -U. Deutsche Gesellschaftsgeschichte. Bd. 1. Vom Feudalismus des Alten Reiches bis zur Defensiven Modernisierung der Reformare 1700 - 1815. Munchen. 1996 (1 Aufl. 1987), S. 44 - 45; WILLMS J. Nationalismus ohne Nation. Deutsche Geschichte von 1789 bis 1914. Dusseldorf. 1983, S. 9 - 11, 22.
4. См. также статьи M. Вреде, В. Шмале и А. Готтхарда в этом издании: Lesebuch Altes Reich. Munchen. 2006, S. 1 - 7, 53 - 66ff.
5. HARTMANN P.C. Das Heilige Romische Reich - ein foderalistisches Staatsgebilde. In: Das Heilige Romische Reich und sein Ende 1806. Zasur in der deutschen und europaischen Geschichte. Regensburg. 2006, S. 11 - 22; SCHILLING H. Hofe und Allianzen, S.99 - 100.
6. MALETTKE K. Les relations entre la France et le Saint. In: Empire au XVIIe siecle. Paris. 2001, p. 15, 32^9 ; DUCHHARDT H. Op. cit., S. 226, 230 - 231.
7. SCHILLING H. Hofe und Allianzen..., S. 119 - 129; ОЗМЕНТ С. Могучая крепость. Новая история германского народа. М. 2007, с. 97 - 103.
8. SCHILLING H. Op. cit., S. 95 - 100.
9. BABEL R. Deutschland und Frankreich in Zeichen der habsburgischen Universalmonarchie 1500- 1648. Darmstadt. 2005, S. 9 - 10, 76 - 77, 138, 143 - 148, 152 - 153, 164.
10. DEMEL W. Europaische Geschichte des 18. Jahrhunderts. Standische Gesellschaft und europaisches Machtesystem in beschleunigten Wandel (1689/1700 - 1789/1800). Stuttgart-Berlin-Koln. 2000, S. 281; ОЗМЕНТ С. Ук. соч., с. 17, 28.
11. HAMMERSTEIN N. Das Romische am Heiligen Romischen Reich Deutscher Nation in der Lehre der Reichs. Publicisten. Zeitschrift der Savigny. Stiftung fur Rechtsgeschichte. Bd. 100, Germanistische Abteilung, 1983, S. 119 - 144.
12. CZERNIN U. Gattinara und Italienpolitik Karls V. Grundlagen, Entwicklung und Scheitern eines politischen Programmes. Frankfurt am Main u.a. 1993, S. 32 - 181; KODEK I. Der Grosskanzler Kaiser Karls V zieht Bilanz. Die Autobiographie Merkurino Gattinaras aus dem Lateinisch ubersetzt. Minister. 2004, S. 3 - 105 (текст автобиографии см.: S. 106 - 249); RANDELZHOFER A. Volkerrechtliche Aspekte des Heiligen Romischen Reiches nach 1648. Berlin. 1967; BUSCHMANN A. Heiliges Romisches Reich. Reich, Verfassung, Staat. In: Zusammengesetzte Staatlichkeit in der Europaischen Verfassungsgeschichte. Berlin. 2006, S. 9 - 39.
13. DUCHHARDT H. Op. cit., S. 230; BOSBACH F. Monarchia universalis. Ein politischer Leitbegriff der fruhen Neuzeit. Gottingen. 1988, S. 9 - 11, 21, 35 - 36, 63, 105 - 106, 117, 121, 124; WALLERSTEIN I. The Modern World System I. Capitalist Agriculture and the Origins of the European World. In: Economy in the Sixteenth Century. San Diego. 1974, p. 170.
14. SCHILLING H. Reichs - Staat und fruhneuzeitliche Nation der Deutschen oder teilmodernisiertes Reichssystem. Uberlegungen zu Charakter und Aktualitat des Alten Reiches. - Historische Zeitschrift. Bd. 272 (2001), Hf. 2, S. 377 - 395; EJUSD. Wider den Mythos vom Sonderweg - die Bedingungen des deutschen Weges in die Neuzeit. In: Reich, Regionen und Europa in Mittelalter und Neuzeit. Festschrift fur Peter Moraw. Berlin. 2000, S. 699 - 714.
15. SCHMIDT G. Op. cit., S. 9 - 11, 17, 44, 55 - 61 passim; EJUSD. Friedrich Meinekes Kulturnation. Zum historischen Kontext nationaler Ideen in Weimar - Jena urn 1800. - Historische Zeitschrift. Bd. 284(2007), Hf. 3, S. 597 - 621.
16. Frankfurter Allgemeine Zeitung. 31.V.2000; Le Monde. 22.V.2000.
17. Altes Reich, Frankreich und Europa. Politische, philosophische und historische Aspekte des franzosischen Deutshlandbildes im 17 und 18 Jahrhundert. Berlin. 2001; Imperium Romanum - irregulare corpus - Teutscher Reichs - Staat. Das Alte Reich im Verstandnis der Zeitgenossen und der Historiographie. Mainz. 2002; SCHNETTGER M. "Principe sovrano" oder "civitas imperialis"? Die Republik Genua und das Alte Reich in der Fr'uhen Neuzeit (1556 - 1797). Mainz. 2006; EJUSD. Von der "Kleinstaaterei" zum "komplementaren Reichs-Staat", S. 129 - 154; JENDORFF A. Gemeinsam Herrschen. Das alteuropaische Kondominat und das Herrschaftsverstandnis der Moderne. - Zeitschrift fur Historische Forschung. 2007, Hf. 2, S. 215 - 242; SCHMIDT G. Wandel durch Vernunft. Deutsche Geschichte im 18. Jahrhundert. Miinchen. 2009, S. 18 - 19, 394 - 395. Тем более удивительно, что некоторые наши историки некритически и даже положительно восприняли концепцию Г. Шмидта. См.: ПРОКОПЬЕВ А. Ю. Германия в эпоху религиозного раскола 1555 - 1648. СПб. 2002, с. 10, 32 - 34, 42 - 43, 74, 94 - 95, 121, 276, 328, 358, 360.
18. DANN O. Der deutsche Weg zum Nationalstaat im Lichte des Foderalismus. Problem. Zentralismus und Foderalismus im 19. und 20. Jahrhundert. Berlin. 2000, S. 9 - 13, 55; LANGEWISCHE D. Foderative Nationalismus als Erbe der deutschen Reichsnation. Uber Foderalismus und Zentralismus in der deutschen Nationalgeschichte. Foderative Nation. Deutschlandkonzepte von der Reformation bis zum ersten Weltkrieg. Munchen. 2000, S. 215 - 242; STOLLEIS M. Public Law and Patriotism in the Holy Roman Empire. Infinite Boundaries. Order, Disorder and Reorder in Early Modern German Culture. Kirksville. 1998, p. 11 - 33; SCHULZE H. Staat und Nation in der europaischen Geschichte. Munchen. 1994, S.128.
19. DANN O. (Einleitung), SCHIEDER TH. Nationalismus und Nationalstat. Studien zum Nationalen Problem im modernen Europa. Gottingen. 1991, S. 7 - 13; EJUSD. Nationalismus in vorindustrieller Zeit. Nationalismus in vorindusrieller Staat. Munchen. 1986, S. 7 - 10; FRUHWALD W. Die Idee kultureller Nationsbildung und die Entstehung der Literatursprache. Ibid., S. 129 - 141; SCHIEDER TH. Friedrich der Grosse - eine Integrationsfigur des deutschen Nationalbewusstseins in 18. Jahrhunderts? Ibid., S. 113 - 127.
20. DANN O., HROCH M. (Einleitung). Patriotismus und Nationsbildung am Ende des Heiligen Romischen Reiches. Koln. 2003, S. 9 - 18; WALDMANN A. Reichspatriotismus im letzten Drittel des 18. Jahrhunderts. Ibid., S. 19 - 61; BONING H. Das Volk im Patriotismus der deutschen Aufklarung. Ibid., S. 63 - 98.
21. SCHULZ K. Was ist deutsch? Zum Selbstverstandnis deutscher Bruderschaften im Rom der Renaissance. Papste, Pilger, Ponitentiarie. Festschrift fur Ludwig Schmugge zum 65. Geburtstag. Tubingen. 2004, S. 135 - 179; SIEBER-LEHMANN С "Teutsche Nation" und Eidgenossenschaft. Der Zusammenhang zwischen Turken und Burgunderkriegen. - Historische Zeitschrift. 1991, Hf. 3, S. 561 - 602.
22. CRUZ L. Turning Dutch: Historical Myth on early Modern Netherlands. - The Sixteenth Century Journal. 2008, N 1, p. 3 - 22; ОЗМЕНТ С. Ук. соч., с. 12.
23. ДОРОНИН А. В. Историк и его миф. Иоганн Авентин (1477 - 1534). М. 2007.
24. PRESS V. Kriege und Krisen.., S. 13 - 15.
25. SCHILLING H. Hofe und Allianzen..., S. 99 - 100; EJUSD. Konfessionalisierung und Staatsbildung. Internationale Beziehungen 1559 - 1660. Paderborn u.a. 2007, S. 347 - 367, 385 - 395, 588 - 599; EJUSD. Der Augsburger Religionsfriede als deutsches und europaisches Ereignis. Festvortrag am 25. September 2005 in Augsburg. - Archiv fur Reformationsgeschichte. Jg. 98, 2007, S. 244 - 245; EJUSD. Martin Luther. Rebell in einer Zeit des Umbruchs. Munchen. 2012, S. 217, 225, 233 - 249, 612 - 636; BRADY TH. Confessionalisation: the Career of a Concept. - Confessionalisation in Europe 1550 - 1700. Essays in Honour and Memory of Bodo Nischan. Aldershot-Burlington. 2004, p. 13; SCHULZE W. Konfessionsfundamentalismus in Europa urn 1600: Zwischen discordia und composition. Konfessioneller Fundamenalismus. Religion als politischer Faktor in europaischen Machtesystem urn 1600. Munchen. 2007, S. 135 - 148.
26. GOTTHARD A. Der deutsche Konfessionskrieg seit 1619. Ein Resultat gestbrter politischer Kommunikation. - Historisches Jahrbuch. 122 Jg. 2002, S. 141 - 172; KLEINEHAGENBROCK F. Die Erhaltung des Religionsfriedens. Konfessionelle Konflikte und Ihre Beilegung im Alten Reich nach 1648. - Historisches Jahrbuch. 126 Jg. 2006, S. 135 - 156; WREDE M. Das Reich als deutsche Friedensordnung und europaischer Stabilitatsanker. - Lesebuch..., S. 97; HAUG-MORITZ G. Protestantisches Einungswesen und kaiserliche Macht. Die konfessionelle Pluralitat des fruhneuzeitlichen Reiches (16. bis 18. Jahrhundert). - Zeitschrift fur Historische Forschung. 2012, Hf. 2, S. 189 - 214.
27. См. подробнее: WREDE M. Das Reich und seine Feinde. Politische Feindbilder in der Reichspatriotischen Publizistik zwischen Westfalischem Frieden und Siebenjahrigem Krieg. Mainz. 2004; BURGDORF W. Ein Weltbild verliert seine Welt. Der Untergang des Men Reiches und die Generation 1806. M'unchen. 2006.
28. МЕДЯКОВ А. С. Национальная идея и национальное сознание немцев (конец XVIII в. - 1871 г.). В кн.: Национальная идея в Западной Европе в Новое время. Очерки. М. 2005, с. 392 - 401; Geschichtliche Grundbegriffe. Bd. 7. Stuttgart. 1992, S. 485; Ср.: SCHILLING H. Nationale Identitat und Konfession in der europaischen Neuzeit. In: Nationale und kulturelle Identitat-Studien zur Entwicklung des kollektiven Bewusstseins in der Neuzeit. Frankfurt. 1991, S. 200 - 207; BRADY TH. Some Peculiarities of German Histories in the Early Modern Era. In: Germania Illustrate. Essays on Early Modern Germany Presented to Gerald Strauss. Kirksville. 1992, p. 197 - 216.
29. МЕДЯКОВ А. С. Ук. соч., с. 403 - 405.
30. БАЛАКИН В. Творцы Священной Римской империи. М. 2004, с. 5 - 8; КОЛЕСНИЦКИЙ Н. Ф. "Священная Римская империя": притязания и действительность. М. 1977; ШИНДЛИНГ А., ЦИГЛЕР В. Кайзеры. Священная Римская империя. Австрия. Германия. Ростов-на-Дону. 1997, с. 8 - 16; ОЗМЕНТ С. Ук. соч., с. 211 - 212.
31. SCHNETTGER M. Kleinstaaten in der Fruhen Neuzeit. Konturen eines Forschungsfeldes....
32. NIPPERDEY TH. Deutsche Geschichte 1800 - 1866. Munchen. 1983, S. 11 - 12; ARETIN K.O. von. Das Alte Reich. Bd. 3 Das Reich und der osterreichisch-preussische Dualismus (1745 - 1806). Stuttgart. 1997, S. 516 - 527; EJUSD. Heiliges Romisches Reich. Teil II. Wiesbaden. 1967, S. 334 - 344; STRUCK B., GANTET C. Revolution, Krieg und Verflechtung 1789 - 1815. Darmstadt. 2008, S. 98 - 99; MANN M. Geschichte der Macht. Bd. 3, Teil 1. Frankfurt-New York. 1998, S. 14.
33. HARTER K. Reichsrecht und Reichsverfassung in der Auflosungsphase des Heiligen Romischen Reichs deutscher Nation: Funktionsfahigkeit, Desintegration und Transfer. - Zeitschrift fur Neuere Rechtsgeschichte, 28 Jg, 2006, N 3/4, S. 316 - 337.
34. Lesebuch Altes Reich, S. 80 - 86.
35. HARTMANN P. C. Das Heilige Romische Reich - ein foderalistisches Staatsgebilde. Das Heilige Romische Reich und sein Ende 1806. Zasur in der deutschen und europaischen Geschichte. Regensburg. 2006, S. 6 - 7, 10 - 22.
36. SCHMIDT G. Das Reich und deutsche Kulturnation. Heiliges Romisches Reich Deutscher Nation 962 bis 1806. Altes Reich und neue Staaten 1495 bis 1806. Essays. Dresden. 2006, S. 105 - 107.
37. SCHILLING H. Das Reich als Verteidigungs und Friedensorganisation. Ibid., S. 119 - 133; ARNDT J. Deutsche Territorien im europaischen Machtesystem. Ibid., S. 112; REINHARD W. Fruhmoderner Staat und deutsches Monstrum. Die Entstehung des modernen Staat und das Alte Reich. - Zeitschrift fur Historische Forschung. 2002, Hf. 3, S. 339 - 357.
38. SCHINDLING A. War das Scheitern des Men Reiches unausweichlich? - Ibid., S. 303 - 307.
39. РАПП Ф. Священная Римская империя германской нации. От Отгона Великого до Карла V. СПб. 2008, с. 7 - 12, 399 - 402.
40. История Германии. Т. 1. Кемерово. 2005, с.316.
41. ПАТРУШЕВ А. И. Германская история: через тернии тысячелетий. М. 2007, с. 107, 123.
42. ПРОКОПЬЕВ А. Ю. Дворянство Священной Римской империи: социо-культурный аспект. Вестник Санкт-Петербургского университета. Серия 2. История, вып. 4, с. 209, 213; Всемирная история. Т. 3. М. 2013, с. 217, 608, 611.
43. ВОЦЕЛКА К. История Австрии. М. 2007, с. 176; DUCHHARDT H. Balance of Power und Pentarchie. Internationale Beziehungen 1700 - 1785. Paderborn-Munchen-Wien-ZOrich. 1997, S. 322 - 333, 363 - 365; BRAUN G. Von der politischen zur kulturellen Gegemonie Frankreichs 1648 - 1789. Darmstadt. 2008, S. 93 - 94; STRUCK B., GANTET C. Revolution, Krieg und Verflechtung 1789 - 1815, S. 10.
44. HARTER K. The Early Modern Roman Empire of the German Nation (1495 - 1806): a multi-layered Legal System. Law and Empire. Ideas, Practices, Actors. Leiden-Boston. 2013, p. 111 - 130.
45. HARTER K. The Permanent Imperial Diet in European Context, 1663 - 1806. In: The Holy Roman Empire 1495 - 1806. Oxford. 2011, p. 115 - 135.
46. ШТОЛЛЬАЙС М. Око закона. История одной метафоры. М. 2012, с. 34.




Отзыв пользователя

Нет отзывов для отображения.


  • Категории

  • Темы на форуме

  • Сообщения на форуме

    • Трудности перевода
      Руджиери о русском войске. Итальянский текст. Польский перевод. Польский перевод скорее пересказ, чем точное переложение.  Про коней Руджиери пишет, что они "piccioli et non molto forti et disarmati"/"мелкие и не шибко сильные и небронированне/невооруженные". Как видим - в польском тексте честь про "disarmati" просто опущена. Далее, если правильно понимаю, оборот "Si come ancora sono li cavalieri" - "это также [справедливо/относится] к всадникам". Если правильно понял смысл и содержание - отсылка к "мало годны для войны", как в начале описания лошадей, также, возможно, к части про "disarmati".  benché molti usino coprirsi di cuoi assai forti - однако многие используют защиту/покровы из кожи весьма прочные. На польском ничего похожего нет, просто "воины плохо вооружены, многие одеты в кожи". d'archi, d'armi corte et d'alcune piccole haste - луки, короткое оружие и некоторое количество коротких гаст.  Hanno pochi archibugi et manco artigliarie, benche n `habbiano alcuni pezzi tolti al Rè di Polonia - имеют мало аркебуз и не имеют артиллерии, хотя имею несколько штук, захваченных у короля Польши.   Описание целиком "сказочное". При этом описание снаряжения коней прежде людей, а снаряжения людей через снаряжение их животных, вместе с описание прочных доспехов из кожи уже было - у Барбаро и Зено при описании войск Ак-Коюнлу. ИМХО, оттуда "уши" и торчат. Про "мало ружей" и "нет артиллерии" для конца 1560-х писать просто смешно. Особенно после Полоцкого взятия 1563 года. Описание целиком в рамках мифа о "варварах, которые не могут иметь совершенного оружия", типичного для Европы того периода. Как видим - такие анекдоты ходили не только в литературе, но и в "рабочих отчетах" того периода. Вообще отчет Руджиери хорош как раз своей датой. Описание польского войска можно легко сравнить с текстом Вижинера. Описание русского - с текстом Бельского и отчетом Коммендоне после Уллы, молдавского - с Грациани, Вранчичем и тем же Бельским. Они все примерно в одно время написаны.  И сразу становится видно, что описания не сходятся кардинально. У Руджиери главное оружие молдаван лук со стрелами. У Грациани и Бельского - копье и щит. У Бельского русское войско "имеет оружия достаток", Коммендоне описывает побитую у Уллы рать как "кованую" и буквально груды металлических доспехов в обозе. 
    • Тактика и вооружение самураев
      Ви хочете денег? Их надо много, а читать все - некогда. Результат "на лице". А для чего, если даже Волынца читают?  "Кому и кобыла невеста" (с) Я его перловку просто отмечаю, как факт засорения тем тайпинов, Бэйянской клики и т.п., которые заслуживают не его "талантов". А читать - после пары предложений начинает тошнить. Или свежепридуманные. Или мог пользоваться копией там, где музей пользовался оригиналом. Мы не знаем.
    • История военачальника Гао Сяньчжи, корейца по происхождению, служившего империи Тан
      Занятно, получается, что Ань Сышунь -- брат Ань Лушаня?! Чжан Гэда Пожалуйста, переведите окончание цз. 135 "Синь Тан шу" , там последние дни Гао Сяньчжи, но с прямой речью персонажей, сложно разобрать:    初,令誠數私於仙芝,仙芝不應,因言其逗撓狀以激帝,且云:「常清以賊搖眾,而仙芝棄陝地數百里,朘盜稟賜。」帝大怒,使令誠即軍中斬之。令誠已斬常清,陳屍於蘧祼。仙芝自外至,令誠以陌刀百人自從,曰:'大夫亦有命。」仙芝遽下,曰:「我退,罪也,死不敢辭。然以我為盜頡資糧,誣也。」謂令誠曰:「上天下地,三軍皆在,君豈不知?」又顧麾下曰:「我募若輩,本欲破賊取重賞,而賊勢方銳,故遷延至此,亦以固關也。我有罪,若輩可言;不爾,當呼枉。」軍中咸呼曰:「枉!」其聲殷地。仙芝視常清屍曰:「公,我所引拔,又代吾為節度,今與公同死,豈命歟!」遂就死。
    • Боевые слоны в истории древнего и средневекового Китая
      Однако, захватывал Дэн Цзылун боевых слонов, согласно Мин ши-лу:  "12 год Ваньли, месяц 3, день 12 (22 апреля 1584) Министерство Войны/Обороны/ снова представило на рассмотрение записку/доклад/ Лю Ши-цзэна: "Генг-ма разбойник Хань Цянь (альт: Хан Чу) много лет выказывал свою преданность Мин и набирал войска не взирая на ограничение. Тогда помощник регионального командующего Дэн Цзылун взял в плен 82 разбойника, обезглавил 396 и захватил свыше 300 зависимых/подчинённых, иждевенцев/ от разбойников и около 100 боевых слонов, лошадей и быков. Взятые в плен разбойники должны быть казнены и их головы выставлены как предупреждение". Это было утверждено." Чжан Гэда Спасибо! что подсказали. Вот здесь нашёл: http://epress.nus.edu.sg/msl/reign/wan-li/year-12-month-3-day-12  
    • Тактика и вооружение самураев
      Все-таки и англоязычных материалов несколько больше, чем упомянуто в книге. Тут можно привести пример А. Куршакова. Скорее всего так. Просто чтобы написать про Нобунагу в 1575-м году "мелкий дайме" - нужно просто не знать историю Сэнгоку. На указанный период он самый могущественный дайме Японии. Который кратно превосходил в ресурсах Кацуери. Не, даже вспоминать не хочу. У меня после вот этого  (с) А.Волынец никаких сил читать им написанное нет. Да и времени с желанием. При этом вполне приличные люди, когда указываешь на такое, отвечают, что это "мелкие огрехи и каких-то принципиальных различий с текстами Багрина/Нефедкина/Зуева у Волынца нет, хороший научпоп". Подписи по тем же доспехам Иэясу я брал из официальной презентации к музейной выставке. Откуда они у автора - не знаю. Но вполне допускаю, что он мог и более свежие данные приводить. К примеру, доспех с пулевыми отметинами подписан принадлежащим не самому Иэясу, а одному из его сыновей. 
  • Файлы

  • Похожие публикации

    • Борисов А.Ю. Нюрнберг-2, или несостоявшийся суд над спонсорами нацизма // Новая и новейшая история. №3. 2016. С. 20-30.
      Автор: Военкомуезд
      А.Ю. БОРИСОВ
      НЮРНБЕРГ-2, ИЛИ НЕСОСТОЯВШИЙСЯ СУД НАД СПОНСОРАМИ НАЦИЗМА

      Борисов Александр Юрьевич - доктор исторических наук, профессор Московского института международных отношений (университета) МИД РФ, Чрезвычайный и Полномочный посланник II класса.

      С Дворцом правосудия в Нюрнберге, где 70 лет назад заседал Международный военный трибунал, связана одна символическая деталь: в зале "600", запечатленном в кадрах старой кинохроники, оказывается до сих пор вершится правосудие, выносятся приговоры по особо тяжким преступлениям. Как же могло случиться, что тогда "по горячим следам" победы над гитлеровским фашизмом суд народов в Нюрнберге ограничился вынесением справедливого приговора главным военным преступникам и отступил перед теми, кто стоял за их спиной и являлся их спонсорами и покровителями - крупными промышленниками и финансистами. Невольно на память приходят слова автора бессмертной "Человеческой комедии" Бальзака: "Закон - это паутина, сквозь которую пролезают крупные мухи, и застревает мелюзга".

      Разумеется, нацистские главари не были "мелюзгой" и их ответственность за кровавые преступления была полностью доказана в ходе 407 заседаний Нюрнбергского процесса. Но все-таки по большому счету им была отведена роль статистов на подмостках истории, за спиной которых стояли куда более крупные фигуры из международных деловых кругов, ускользнувшие от ответственности. Британский министр иностранных дел Эрнст Бевин в связи с этим признавал в 1947 г., что "только мелкая рыбешка попади под суд" [1].

      Тем не менее, хотя "Нюрнберг-2" и не состоялся, сама постановка вопроса в ходе процесса о причастности "большого бизнеса" к преступлениям нацистов и подготовке Второй мировой войны имеет исключительно важное значение как с точки зрения более полного прочтения одной из самых трагичных глав истории XX в., так и извлечения уроков для современности.

      Между тем история учит, что большой бизнес только тогда конструктивен и социально ответственен, когда ему противостоит сильное гражданское общество, построенное на верховенстве закона и демократических принципах. В послевеймарской Германии эти факторы, как известно, отсутствовали. Там в тугой узел сплелись власть больших денег, человеконенавистническая идеология и амбиции криминальных кругов, объединившихся в целях осуществления авантюристической, агрессивной политики [2].

      И все-таки, что помешало государствам-победителям, когда, казалось бы, все козыри были у них на руках, не говоря уже об антифашистски настроенном мировом /20/

      1. Bower Т. Blind Eye to Murder. Britain America and Purging of Nazi Germany - A Pledge Betrayed. London, 1981, p. 252.
      2. Подробнее см.: Немчинов А. Олигархи в черных мундирах. М., 2005; Препарата Г.ДЩ Гитлер, Inc. Как Британия и США создавали Третий рейх. М., 2007; Лохнер Л. Кровавый контракт. Магнаты и тираны Круппы, Боши, Сименсы и Третий рейх. М., 2014.

      общественном мнении, посадить на скамью подсудимых вслед за главарями Третьего Рейха и "капитанов" большого бизнеса, создавших военную машину гитлеровцев и активно участвовавших в ограблении народов Европы? Кстати говоря, награбленные капиталы, надежно спрятанные за рубежом, как известно после войны вернулись в ФРГ, когда "страсти" денацификации улеглись и в значительной степени обеспечили успех так называемого "немецкого экономического чуда". Получается, что одним из последствий несостоявшегося суда над силами, вскормившими фашизм, явилась легализация награбленных капиталов, их возвращение в послевоенный финансовый оборот и по сути дела "отмывание" грязных и кровавых денег в масштабах, не имевших прецедента в истории ни до, ни после.

      Сопоставление архивных материалов как советских, так и стран-союзников СССР о антигитлеровской коалиции позволяет понять, почему "был спущен на тормозах" Нюрнберг-2, несмотря на имевшееся первоначальное взаимопонимание союзников о важности его проведения.

      Во-первых, по мере нормализации послевоенной обстановки и возвращения к отношениям в духе "business as usual" после разгрома главного европейского конкурента США и Великобритании в лице гитлеровской Германии, возобладала корпоративная солидарность международного бизнеса и его тесная связь с госаппаратом своих стран. В Лондоне и Вашингтоне укреплялось мнение "не раскачивать лодку" в условиях набиравших силу разногласий с Советским Союзом. Начавшийся трибунал уже показал, то могут "всплыть" самые нелицеприятные и компрометирующие факты из довоенных досье, контролировать которые было по сути дела практически невозможно. При этом западных столицах боялись, что игра пойдет "в одни ворота", так как было ясно, что ее площадкой станут черные дела германских магнатов в кооперации с корыстными интересами англо-американского капитала, к которым государственно-административная система Советского Союза, по вполне понятным причинам, не имела никакого отношения. Тем более что основной конкурент был к этому времени повержен и прощён добивать "лежачего" считалось контрпродуктивным.

      Другой причиной можно считать отсутствие необходимой настойчивости и последовательности со стороны советской дипломатии и советского обвинения. Судя по имеющимся материалам, задача судебного преследования фюреров экономики нацисткою рейха не входила в число первоочередных задач СССР на процессе. Не было даже четко сформулированного обвинительного заключения в их адрес. Советская сторона то время, скорее всего, не располагала достаточно полными сведениями о масштабах довоенного делового сотрудничества германских промышленников с их партнерами в США и Великобритании и ограничивалась в основном выдвижением обвинений в адрес наиболее одиозных главарей военной экономики Третьего рейха.

      Как известно, на Берлинской (Потсдамской) конференции СССР, США и Великобритании в июле - августе 1945 г., т.е. как раз в период подготовки Нюрнбергского трибунала, затрагивался вопрос о наказании главных нацистских преступников. Сам по себе этот вопрос вроде бы представлялся очевидным, но неожиданно между союзниками возникли разногласия при его обсуждении. Англичане и американцы неожиданно выступили против упоминания конкретных имен военных преступников и предложили ставить это на усмотрение главного обвинителя трибунала американского судьи . Джексона. Утверждалось, что упоминание конкретных имен, прежде всего из числа крупных промышленников и финансистов, якобы могло помешать работе трибунала, хотя имена главных пособников нацистов были и так у всех на слуху.

      Такая странная уклончивость со стороны союзников вызвала явное недоумение лавы советской делегации И.В. Сталина. "Имена, по-моему, нужны, - заявил он. Это нужно сделать для общественного мнения. Надо, чтобы люди это знали. Будем ли мы привлекать к суду каких-либо немецких промышленников? Я думаю, что будем. Мы называем Круппа. Если Крупп не годится, давайте назовем других". Трумэн пытался отшучиваться: "Все они мне не нравятся", - говорил он под общий смех. Сталин между тем продолжал стоять на своем и предложил не позднее чем через месяц опубликовать /21/ первый список привлекаемых к суду немецких военных преступников. С этим предложением Сталина согласились все [3]. Тем не менее многое тогда оставалось "за кадром".

      Ситуация в чем-то напоминала призывы наказать "торговцев смертью" после Первой мировой войны, которые, как известно, скоро сошли на нет. Нюрнбергская юриспруденция явно оказалась не готова поднять тему такого масштаба и сложности, как преследование экономических пособников геноцида, агрессии, войны и насилия, которые непосредственно не участвовали в зверствах и военных преступлениях. Спору нет, сформировать четко обвинения в их адрес, установить преступные связи и мотивы действий, разработать систему неопровержимых доказательств было делом куда более сложным, чем обвинить главных военных преступников, чьи руки были по локоть в крови. Беспомощность обвинения в этой части проявилась уже в известном американском меморандуме от 30 апреля 1945 г., который лег в основу Устава Трибунала. В нем говорилось о "главных нацистских лидерах и их основных пособниках". В самом Уставе в ст. 2 ("Круг преступлений") ничего не говорилось о промышленниках или финансистах. Лишь в объяснительной записке советской стороны к проекту Устава говорилось о важности расследования "финансовых махинаций" нацистов на оккупированных территориях. Юрисдикцией трибунала, согласно меморандуму С. Розенмана, весьма туманно объявлялось "рассмотрение дел руководителей европейских держав и их соучастников" [4].

      Все это порождало чувство неудовлетворения в общественном мнении, особенно среди переживших фашистскую оккупацию европейских народов, испытавших на себе гитлеровский "новый порядок". Нужны были громкие имена среди фабрикантов оружия - пособников нацистской агрессии. Президент Трумэн, чувствуя настроения общественности, требовал от главного американского обвинителя на процессе Р. Джексона осудить "хотя бы одного немецкого (!) промышленника". "Козлом отпущения" должен был стать престарелый Густав Крупп - имя нарицательное, крестный отец "Большой Берты", обстреливавшей еще во время Первой мировой войны с расстояния почти в 100 км Париж. Характерно, что в справке о местонахождении политических и военных руководителей гитлеровской Германии, фигурировавшей на процессе, из 39 чел. денежную олигархию Германии представлял только один Крупп фон Болен, захваченный в плен американскими войсками в середине апреля 1945 г. Как оказалось, это был сын старого Круппа - Альфред. Вокруг имени старика Круппа разыгрался самый настоящий фарс.

      Когда его нашли в своем поместье в Австрии и хотели вручить обвинительное заключение, то оказалось, что 75-летний пушечный король был фактически недееспособен. Он лежал в постели в полузабытьи и не понимал, чего от него хотят. Вскоре стало ясно, что произошла судебная ошибка. Случайная или преднамеренная - до сих пор остается загадкой. Американцы имели в виду Альфреда Круппа, который вел дела отца на протяжении многих лет, а англичане внесли в официальный список Густава, что якобы прошло мимо внимания сотрудников американского обвинителя. Дальнейшие события просто трудно расценить иначе как комедию.

      Советское обвинение, судя по архивным материалам, не имело ничего против того, чтобы посадить на скамью подсудимых невменяемого Круппа. В практике А.Я. Вышинского, который дирижировал обвинением на так называемых "московских процессах" и был координатором действий советского обвинения в Нюрнберге, были случаи и потруднее. 27 октября 1945 г. он обращается к Г.М. Маленкову с просьбой откомандировать в Нюрнберг 3 врачей Лечсанупра Кремля на 10-15 дней в связи с необходимостью провести психиатрическую экспертизу Круппа, Гесса и Функа. 6 ноября 1945 г. Крупп был освидетельствован консилиумом врачей-специалистов из четырех /23/

      3. Берлинская (Потсдамская) конференция руководителей трех союзных держав - СССР, США и Великобритании (17 июля 12 августа). Сборник документов. М., 1980, С. 280-281.
      4. Архив внешней политики России (далее АВП РФ), ф. Референтура по Германии, оп. 32, д. 1, п. 68.

      стран, включая представителей СССР - профессоров Л.М. Сеана, А.А. Курсакова и Е.К. Краснушкина, которые заключили, что "больной страдает размягчением мозга... Его умственное состояние таково, что он не в состоянии понимать судебный процесс и понимать или участвовать в допросе, не может быть перемещаем без опасности для жизни и можно ожидать только ухудшения в дальнейшем". И в заключение: "Он никогда не будет способен умственно или физически предстать перед Международным Военным трибуналом".

      Можно сказать, что в Москве Вышинский на заключение врачей отреагировал словами позднее известного киногероя "Торопиться не надо!". Он дает указание А.А. Соболеву, начальнику политического отдела Советской военной администрации в Германии: «Прошу передать в строго секретном порядке экспертам: "Надо задержаться.
      Твердо отстаивать свое мнение. Если возникнут разногласия в этом отношении и затруднения окончательное заключение отложить и уведомить нас» [5].

      Но было уже поздно. Врачебная этика одержала верх над отцом формулы "признание обвиняемого - царица доказательств". Опыт московских процессов мало чем мог пригодиться в Нюрнберге. Правда, "дело Круппа" не закончилось признанием невменяемым главы семейства. В конце концов, согласно несудебной логике, так ли уж было важно, кого сажать на скамью подсудимых - сына или отца. Причастность обоих к преступлениям нацистов была более чем очевидна. Но такому антиправовому подходу решительно воспротивилась англо-саксонская Фемида с той лишь разницей, что американцы проявляли большую покладистость, чем англичане.

      Еще 24 октября 1945 г. Р. Джексон телеграммой уведомляет главного советского обвинителя Р.А. Руденко: "Представители службы трибунала по обвинению Крупна сообщают, что с последним случился удар паралича и он не может быть ни перевезен, и судим. Думаю, что дело в отношении его может быть прекращено. Наше положение было бы абсурдным, если бы вели дела против других промышленников и не включили представителей военной промышленности. Считаю, что немедленно должно состояться совещание обвинителей в Нюрнберге для того, чтобы решить вопрос о том, изменять и обвинение. Это должно быть сделано немедленно или будет иметь место задержка началом процесса" [6]. Конкретно Джексон предлагал провести встречу обвинителей в Нюрнберге в пятницу 26 октября.

      Еще не успев начаться, работа трибунала грозила осложниться из-за разногласий между основными участниками. Ясно было, что дело Альфреда Круппа следовало вывести в отдельное судопроизводство, а не пытаться делать вид, что произошло досадное судебное недоразумение. На этом особенно настаивали законопослушные англичане. "Речь идет о судебном деле, - настаивал британский обвинитель сэр Хартли Шоуросс, - а не об игре, в которой заболевшего участника можно заменить другим" [7].

      Однако советская сторона, продолжая настаивать на простой корректировке обвинительного заключения путем изменения имен в нем, в итоге оказалась с самого начала процесса в ситуации, близкой к изоляции. Разногласия вскрылись в ходе заседания главных обвинителей 15 ноября 1945 г. Среди вопросов к началу процесса обсуждался вопрос об Альфреде Круппе. Однако решения никакого не было вынесено. Вот что докладывали по ВЧ из Нюрнберга Вышинскому: "Все члены трибунала, в том числе и американцы, кроме нас (подчеркнуто мною. - А.Б.) против механического включения Альфреда Круппа в список обвиняемых по первому процессу. Англичане вообще пробив предания суду Альфреда Круппа. Французы за то, чтобы судить Альфреда Круппа, но для этого считают необходимым составить отдельное обвинительное заключение. Если будет решено рассматривать его дело совместно с остальными обвиняемыми, то французы считают, что процесс необходимо отложить не менее чем на 30 дней" [8]. /23/

      5. АВП РФ, ф. Референтура по Германии, оп. 30, д. 2, п. 13, л. 5-7.
      6. Там же.
      7. Дарнштедт Т. Суд народов. - Профиль, № 40(50), октябрь, 2006.
      8. АВП РФ, ф. Референтура по Германии, оп. 30, д. 2, п. 12, л. 3.

      Учитывая, что сравнительно частный вопрос грозил осложнить начало Нюрнбергского процесса, назначенного на 20 ноября, советская сторона решила отступить проявила тактическую гибкость, предложив подготовить новое обвинительное заключение по делу Альфреда Круппа и предоставить на ознакомление с ним обвиняемому две недели. Американцам и французам это предложение понравилось, а англичане продолжали возражать.

      На следующий день, 16 ноября, состоялось новое заседание Комитета обвинителей, в результате которого тремя голосами против одного (Англия) было принято следующее решение:

      а) выделить дело Густава Круппа и привлечь к суду Альфреда Круппа;

      б) отложить начало судебного процесса до 2 декабря.

      Особенно непримиримо в отношении немецкого "пушечного короля" повело себя французское обвинение. Имя Круппа давно стало во Франции нарицательным. Пик производства танков на его заводах был достигнут в начале 1945 г. и производство пришлось остановить лишь из-за отсутствия железнодорожных составов для отправки танков на фронт. Поэтому, как следовало из шифротелеграммы на имя Вышинского, направленной 19 ноября из Берлина B.C. Семеновым, французы требовали обнародования предложенного ими обвинительного заключения против Альфреда Круппа: "французы хотят судить А. Круппа сейчас же и требуют, чтобы был объявлен специальный обвинительный акт против Альфреда Круппа, после чего слушать дело против главных военных преступников и против Альфреда Круппа одновременно, как бы в виде двух дел. Англичане заявляют, что они готовы объявить публично о том, что Англия работает над делом Круппа, но это дело будет слушаться позднее" [9].

      Вопрос запутывался все больше и больше и грозил сорвать начало работы Трибунала и завести всю его работу в тупик. Учитывая это, советская сторона вновь проявила тактическую гибкость и, по предложению заместителя главного обвинителя Ю.В. Покровского, согласилась поддержать англичан, тем более что требовалось время, чтобы подготовить обвинительные документы против Альфреда Круппа.

      Столкнувшись с общим фронтом СССР, США и Великобритании французам не осталось ничего другого, как уступить, чтобы не оказаться виновниками срыва начала работы трибунала.

      Начавшийся 20 ноября 1945 г. процесс продолжался 218 дней. Были рассмотрены 2630 документов, представленных обвинителями, заслушаны 270 свидетельских показаний, потребовалось 5 млн листов бумаги, чтобы размножить письменные документы на четырех рабочих языках процесса. И чем глубже обвинители и судьи вникали в чудовищные преступления нацистов, тем, видимо, у многих из них возникало естественное чувство неудовлетворенности незавершенностью обвинения и выпадением из него, по сути дела, всей закулисной стороны гитлеровской агрессии, ее истинных пружин и движущих сил. Хотя в числе главных военных преступников фигурировали "финансовый гений" Третьего рейха Яльмар Шахт и имперский министр вооружений Альберт Шпеер, промышленные и финансовые магнаты Германии и их заокеанские партнеры по довоенному бизнесу не собирались делить ответственность за преступления нацистов.

      До определенного момента в Лондоне и Вашингтоне руководствовались чувством мести к довоенным конкурентам из числа деловых тузов стран-оси, особенно гитлеровской Германии, которые "повели себя" не по-джентльменски и нарушили законы свободной конкуренции, прибегнув к военной силе преступного государства.

      По сути дела в результате этого произошел насильственный передел рынков собственности и сфер влияния в пользу германского бизнеса. Вся Европа превратилась в колоссальный рынок сбыта для германской промышленности и источник дешевой рабочей силы и сырьевых ресурсов для нее, не говоря уже о прямом ограблении европейских народов. /24/

      9. Там же, л. 5.

      Поэтому всю войну в Лондоне и Вашингтоне думали о том, как пожестче наказать конкурента, нарушившего правила честной конкуренции. В части американской политической элиты к этому добавлялся и шок, вызванный имевшимися сведениями об осуществлении гитлеровцами широкомасштабного геноцида еврейского населения, так называемого "окончательного решения", получившего после войны название "Холокост", осуществление которого происходило на передовой технической основе, созданной германской промышленностью.

      Именно в США возник и долгое время оставался руководством к действию "план Моргентау", названный так по имени министра финансов США, который предлагал послевоенную деиндустриализацию Германии и расчленение ее на ряд "пасторальных" государств. По сути дела речь шла о возвращении к добисмарковской Германии, представлявшей собой рыхлый союз или унию зависимых государств.

      На Каирской конференции (1943 г.) Рузвельт и Черчилль состязались в своей кровожадности и высказывались в том духе, что следовало "на месте" расстреливать нацистских преступников без суда и следствия. Черчилль вообще считал, что следовало просто расстрелять первую сотню нацистских главарей. На второй Квебекской конференции (1944 г.) Черчилль и Рузвельт договорились о "немедленной ликвидaции" главарей рейха. Черчилль мрачно шутил, что готов проявить великодушие, сократив время от обнаружения преступников до их расстрела с 1 до 6 часов. В октябре 1944 г. во время своего визита в Москву он в беседе со Сталиным затронул тему наказания нацистских главарей. Информируя Рузвельта о своих переговорах в Москве он удивленно сообщал: "Дядя Джо неожиданно повел себя сверхреспектабельно". Мол, "не должно быть никаких казней без суда, иначе мир решит, что мы боимся процессов". Я указал на трудности в международном праве, но он повторил, что не должно быть смертных приговоров" [10], - телеграфировал Черчилль в Вашингтон.

      Вероятно, отголосками этих настроений в ходе процесса в части наказания зарвавшихся конкурентов, доставивших столько бед англичанам, явился ключевой документ в форме памятной записки, переданный 15 февраля 1946 г. британским обвинителем сэром Хартли Шоукроссом в советское посольство в Лондоне. Документ, прежде всего, исходил из того, что следовало разгрузить трибунал и передать дальнейшие процессы над военными преступниками непосредственно в соответствующие оккупационные зоны, где они содержались или где совершили преступления. Англичане собирались сделать это, как указывалось, в течение последующих месяцев. Этот принцип передачи преступников для суда "на местах", кстати говоря, через много лет был взят за основу в работе МТБЮ (Международного трибунала по бывшей Югославии), когда обвиненные в геноциде и преступлениях против человечности передавались под национальное законодательство стран - бывших республик Югославии, в частности в Боснию и Герцеговину для суда, чтобы разгрузить МТБЮ.

      Из этого документа следует, что англичане торопились завершить международный военный трибунал, но создавали впечатление, что за ним должен последовать "Нюрнберг-2" для суда над немецкими промышленниками и что, мол, точку ставить было еще рано. В частности Шоукросс предлагал советской стороне рассмотреть вопрос, "следует ли нам по окончании происходящего сейчас Нюрнбергского процесса, провести в МВТ, учрежденному согласно Уставу от 8 августа 1945 г., следующий процесс над главными военными преступниками". Англичане склонялись к той точке зрения, что это не стоило делать, как указывалось выше. Можно догадаться, что за этим уже тогда стояли планы западных союзников "спустить на тормозах" денацификацию в своих зонах, что и стало очевидным в ближайшие месяцы. Достаточно сказать, что половина назначенных американцами чиновников во вновь созданное министерство юстиции в американской зоне являлись бывшими членами нацистской партии и подлежали аресту Как отмечает американский историк Том Браун, "американская зона стала подлинным раем для военных преступников" [11]. /25/

      10. Bower Т. Op. cit., р. 82, 84.
      11. Ibid., р. 239.

      Поэтому переданная Шоукроссом памятная записка имела своей целью скорее все найти выход из деликатной ситуации и заручиться поддержкой СССР. Недаром в ней далее говорилось: "Однако многое можно сказать за проведение следующего процессе Международного трибунала, направленного в основном, если не исключительно, против немецких промышленников. Сейчас встает вопрос, сможем ли мы достичь соглашения между четырьмя государствами по этому вопросу". Англичане ставили вопрос о проведении "Нюрнберга-2" в практическую плоскость, предлагая договориться о месте era проведения, Уставе и, как подчеркивалось, "особенно вопроса о председателе".

      Нюрнберг, по их мнению, и на этот раз чисто по техническим причинам (помещение, жилищные условия и т.д.) перевешивал Берлин. "Если второй процесс должен начаться очень скоро по окончании первого, то, я думаю, ввиду общих соображений удобства и эффективности перевешивает весьма сильно Нюрнберг. С другой стороны, я вполне понимаю, что поскольку Берлин является местом пребывания трибунала, СССР может захотеть провести второй процесс там", как бы размышлял Шоукросс.

      Далее англичанин доверительно сообщал, что у США имеются "сильные притязания" на то, чтобы их представитель был председателем Трибунала во время любого второго процесса. Правда, он тут же признавал, что, согласно межсоюзнической договоренности, американский судья должен был председательствовать только на первом процессе. Но, учитывая тот факт, что американцы несли основную административную и организационную нагрузку по процессу и что эта нагрузка была значительной, британская сторона давала понять, что она ничего не имела бы против американского председательства. "Можем ли мы договориться относительно этого?" — прямо ставил вопрос Шоукросс.

      В заключение он предлагал следующее: "Возможно, что для четырех заинтересованных государств будет приемлемым уполномочить своих главных обвинителей в Нюрнберге разрешить эти вопросы, и было бы желательным, чтобы у нас было какое-нибудь общее принципиальное соглашение, которое могло бы послужить основой для обсуждения на Нюрнбергском процессе" [12].

      В советских архивах не удалось обнаружить никакого следа реакции на этот документ и, скорее всего, ее не было и вообще. В то время в советской дипломатии была принята практика оставлять нередко на входящем документе резолюцию "без ответа". Объяснение этому весьма простое: над Нюрнбергским процессом начали сгущаться тучи надвигающейся "холодной войны". Февраль - март 1946 г., когда разногласия между СССР, США и Великобританией стали все чаще, особенно после Фултонской речи У. Черчилля, выходить на публичный уровень, явились водоразделом и в работе Нюрнбергского процесса. Любопытная деталь из дипломатической каждодневной практики тех месяцев. 7 декабря 1945 г. Вышинский принял в Москве английского посла Арчибальда Кларк Керра, который поинтересовался впечатлениями замнаркома о Нюрнбергском процессе, "в частности, дружно ли работают обвинители". Ответ был положительным: "Я ответил ему утвердительно", говорится в советской записи беседы о реакции Вышинского [13]. А 14 марта 1946 г. посольство США в Москве направило в НКИД резкую по тону ноту, в которой выражалось недовольство тем, что ряд советских должностных лиц прибыли в Нюрнберг в "американскую зону" не имея соответствующих документов на въезд [14]. Раньше подобным фактам никто не стал бы придавать значение. Теперь же советской стороне их приходилось принимать во внимание, задумываясь о месте проведения Нюрнберга-2.

      Атмосфера сгущалась не только вокруг, но и в ходе самого процесса. Каждая сторона из числа государств-победителей имела свои "скелеты в шкафу". И процесс начиная напоминать "ящик Пандоры", из которого могли выйти на поверхность любые нелицеприятные факты. Для Запада это была вся предвоенная политика "умиротворения /26/

      12. АВП РФ, ф. Референтура по Германии, оп. 32, д. 1, п. 178, л. 18-19.
      13. Там же, оп. 30, д. 5, п. 1, л. 8.
      14. Там же, оп. 28, % 2, п. 3, л. 12.

      агрессоров с ее центральным болевым узлом "Мюнхенским сговором", и корыстные деловые связи западных корпораций с верхушкой германского бизнеса по укреплению военной машины нацистов.

      Для Советского Союза уязвимыми можно было считать события, связанные с подписанием пакта Молотова - Риббентропа и секретных протоколов к нему и, особенно, трагедия Катыни. Весьма квалифицированная защита главных военных преступников быстро нащупала эти уязвимые места в советском обвинении. Поэтому советское обвинение проявляло большую бдительность в связи с этими вопросами и стремилось работать на опережение. В записке Сталину за подписью В.М. Молотова об указаниях Руденко от 16 октября 1945 г., например, говорилось о том, что "не следует в обвинительном заключении допускать того или иного политического толкования событий". Любопытно, что нарком предлагал заменить в заключении слова "вождь", "вожди", "вождизм" на прижившиеся в русском языке немецкие слова "фюрер", "фюреры" и даже "фюрерство". Двумя днями раньше в записке Молотову его первый зам. Вышинский бдительно предложил в "обвинительном акте по делу 24" использовать слово "всеобъемлющий" вместо слов "тоталитарный" [15].

      Особое беспокойство наркома, судя по архивным документам, вызывал пакт с немцами 1939 г., вошедший в историю под его именем. Он хотел избежать любых возможных намеков или ссылок на него в контексте основных событий, предшествовавших развязыванию Второй мировой войны, в частности нападению гитлеровцев а Польшу и вскоре последовавшей военной акции Советского Союза, довершившей распад польского государства. Его тревожили в частности такие пассажи в проекте обвинительного заключения, подготовленного американцами, как осуждение "вторжения или угрозы вторжения". В записке Сталину он выражал несогласие и с другим тезисом - "участие в общем плане или мероприятии, направленном к установлению господства над другими нациями".

      Хотя даже в закрытых документах вещи не назывались своими именами, суть их от этого не менялась. В той же записке Молотов энергично докладывал вождю свое мнение. "Мы считаем, что эти крайне неопределенные формулировки дают возможность признать международным преступлением и военные мероприятия, проводимые в качестве обороны против агрессии". При этом Молотов, хорошо понимая, что говорит на одном языке с тем, кому докладывал, все-таки осторожничал и занимался словесной эквилибристикой. Он приводил тот аргумент, что вторжение "наших" (советских, -А.Б.) и англо-американских войск в Германию "нельзя рассматривать в качестве преступления". По его предложению, эти абстракции с осуждением "вторжения" и "агрессии" вообще можно было принять только при указании на фашистскую агрессию. Нарком отмечал, что советскому представителю в Лондоне были даны указания решительно возражать против указанных пунктов, однако англичане и американцы настойчиво добивались их сохранения, а французы их в этом поддерживали. "Прошу Ваших указаний", - запрашивал мнение Сталина нарком [16]. Отдадим должное прозорливости наркома. Кто тогда мог предполагать, что наступит время, когда освобождение Европы от фашизма начнут именовать "советской оккупацией".

      Для Лондона и Вашингтона между тем это был вопрос принципа. Осуждение войны агрессии в качестве преступления против человечества в развитие идеи довоенного акта Бриана - Келлога было тем, ради чего и затевался, по их мнению, Нюрнбергский процесс. Тема геноцида звучала, по мнению многих современных юристов, куда скромнее и приглушеннее. В английском "Форин офисе", когда из сообщений Московского радио узнали, например, о трагедии Бабьего Яра, скептически расценили это как "продукт славянского воображения". Английский министр иностранных дел А. Идеи в связи с этим говорил, что его не интересуют "военные преступления" (war crime business). Во всяком случае Сталин не разделил в полной мере озабоченности Молотова /27/

      15. Там же, д. 3, п. 1, л. 2.
      16. Там же, д. 1, п. 2, л. 5.

      и из-за "войны формулировок" не захотел затягивать начало работы трибунала. Судя по всему, между главными участниками довоенной политики, объединившимся с началом войны в антигитлеровской коалиции, до определенного момента действовало "по умолчанию" согласие не трогать болевые точки друг друга и сосредоточить на ключевой задаче трибунала - осуждении военных преступников и совершенных преступлений.

      Сложнее для советского обвинения складывалась ситуация с трагедией польских офицеров, расстрелянных на Смоленщине. Сказав "а" надо было говорить "б". Советская версия Катыни, озвученная в разгар войны в 1943 г., была включена в качестве одного из пунктов злодеяний нацистов в обвинительное заключение Нюрнбергского трибунала. По этому вопросу несколько раз заседала специальная правительственная комиссия по руководству Нюрнбергским процессом под председательством Вышинского, которая рассматривала различные тактические ходы советского обвинения заседаниях трибунала. Однако ситуация стала складываться не в пользу Советского Союза. 20 апреля 1946 г. Семенов после очередной схватки на процессе докладывал Вышинскому: "Со стороны защиты не исключены дальнейшие попытки вылазок против СССР, ибо трибунал довольно благосклонно относится к этому" [17].

      Это был сигнал, который ясно говорил Кремлю, что в обстановке усиливающей напряженности в отношениях с США и Великобританией процесс становился непредсказуемым и грозил скомпрометировать руководителей Советского государства. В этой ситуации на заседании Правительственной комиссии по руководству Нюрнбергским процессом 24 мая 1946 г. был принят проект письма И.Т. Никитченко членам Международного Военного трибунала "об ускорении проведения Нюрнбергского процесса" [18]. Попытки продвинуть советскую версию катынской трагедии еще по инерции продолжались, но в Кремле понимали бесперспективность этого.

      Совсем по другим причинам процесс, выражавший дух единства стран-участников победившей антигитлеровской коалиции, становился в тягость для западных держав. Единство уступало место расколу между вчерашними союзниками. Побежденная Германия рассматривалась в качестве нового союзника в борьбе с коммунизмом и промышленный потенциал принимался в расчет при восстановлении Европы с привлечением американского капитала ("план Маршалла") и мощи германских корпораций. В Америке нарастали настроения покончить с "позором" Нюрнберга. Американский главный обвинитель Р. Джексон, роль которого так идеализируется в США в качестве "непреклонного борца с нацизмом", был очень восприимчив к этим сигналам. В мае 1946 г. он подготовил меморандум для заместителя министра обороны США Р.Паттерсона, в котором высказался против проведения нового процесса: "Я считаю, что мало, что может быть достигнуто с нашей американской точки зрения и слишком много подвергнуто риску". Что же конкретно? "У меня также есть немалые сомнения, - продолжал Джексон, - в отношении продолжительной публичной атаки, направленной против частной промышленности, которая может помешать деловому сотрудничеству с нашим правительством в поддержании должной обороны в будущем, в то время как совсем не ослабит советскую позицию, так как они не основываются на части предпринимательстве" [19].

      Понадобилось совсем немного времени, чтобы мнение Джексона было по достоинству оценено в Вашингтоне. 6 августа 1946 г., видимо, после ряда бюрократических согласований, Паттерсон сообщает американскому обвинителю о том, что не может быть и речи позволить русским судить промышленников "ввиду, - как подчеркивалось, - многочисленных связей между германскими и американскими экономиками до войны, так как это создаст великолепную возможность скомпрометировать США /28/

      17. Там же, л. 12.
      18. Там же, л. 18.
      19. См. Higham С. Trading with the Enemy. An Expose of the Nazi 1933-1949. New York, 1983, p. 115-116.

      в ходе процесса" [20]. Когда госсекретарь США Дж. Бирнс 3 сентября 1946 г. встретился Лондоне со своим английским коллегой Э. Бевиным, он чистосердечно признался, то главным аргументом против нового процесса была яростная оппозиция со стороны руководителей американского бизнеса.

      Между тем историческая драма под названием Нюрнбергский трибунал вступала в заключительный акт - вынесение приговора. Советское обвинение добивалось высшей меры наказания для всех главарей гитлеровской Германии, выделенных в группу главных военных преступников, включая организаторов военной экономике Шахта и Шпеера. 18 сентября 1946 г. "Большая тройка" в лице Прокурора СССР К. Горшенина, начальника главного управления военной контрразведки В. Абакумова и помощника главного обвинителя от СССР Л. Смирнова направила свои предложения Вышинскому о мерам наказания, будучи наслышанными о сильных колебаниях среди судей в ношении вынесения приговора Шахту и Шпееру. В документе говорилось: "Шпеер - надо настаивать на обвинении по всем разделам и требовать смертной казни. Доводы: имперский министр, осуществлявший общую политику Гитлера; б) вооружал германскую армию средствами уничтожения при осуществлении фашистских разбойничьих нападений на мирные народы.

      Шахт - ни в коем случае не соглашаться с судьями. Надо буквально ультимативно требовать полного обвинения Шахта и применения смертной казни.

      Доводы: а) Шахт прямо помогал Гитлеру прийти к власти; б) он организовал финансовую поддержку фашистов, включив в это немецких капиталистов; в) Шахт организовал осуществлял финансирование агрессии Германии против других стран; г) ссылки Шахта на якобы отход его от Гитлера и уход в оппозицию материалами дела не подтверждены и являются желаемым предположением тех, кто пытается спасти Шахта". Авторы документа настаивали, чтобы член МВТ от СССР И.Т. Никитченко добился осуществления этих указаний и их принятия "различными способами, умело перетягивая на свою сторону колеблющихся членов суда и убедительно разбивая мнения не согласных с нашей точкой зрения".

      В противном случае, считали авторы документа, если с советскими предложениями не будут соглашаться, несмотря на все усилия, то "надо твердо дать понять, что такого договора мы не подпишем и вся ответственность за это ляжет на партнеров" [21].

      Увы, поставленная задача-максимум оказалась не по силам советскому представителю в трибунале. Слишком мощные силы развернули активность за кулисами, судя по тому, как смело, если не сказать вызывающе вели себя перед судьями Шпеер и Шахт, они понимали, что их довоенные партнеры по бизнесу не дадут их в обиду. Один из американских следователей на процессе Ф. Адамс свидетельствовал, что на английского судью Дж. Лоуренса сильное давление оказал специально прибывший в Нюрнберг управляющий Английским банком Монтегю Норманн, известный "умиротворитель" гитлеровской Германии и довоенный приятель Яльмара Шахта. "Мы считаем, - повествовал Адамс, - что Норманн убедил Лоуренса, что банкиры не могут быть преступниками" [22]. В итоге Шахт - "финансовый гений" Третьего рейха, как известно, был оправдан "за отсутствием улик".

      Заступничество англичан помогло спасти от виселицы и Альберта Шпеера. Судья Лоуренс не скрывал, что был поражен "честностью" и "интеллектом" подсудимого и потребовал для него всего лишь 10 лет тюрьмы. Лишь под сильным давлением стороны советского члена трибунала Шпеер в конечном итоге был приговорен к 20 годам заключения, что рассматривалось как уступка англичан и американцев Советскому Союзу. Зато глава трудового фронта простоватый Ф. Заукель, непосредственно подчиненный Шпееру, получил сполна и не избежал виселицы. /28/

      20. Ibid., p. 232. См. также; Walden G. How Hitler Lost a Demented Wager Made in Money, Guns id Blood. Bloomberg, 2006.
      21. АВП РФ, ф. Референтура по Германии, оп. 32, д. 3, п. 2, л. 9.
      22. Bower Т. Op. cit., р. 347.

      Так была подведена черта под преступлениями нацистских главарей. 16 октября 1946 г. для 10 из них смертные приговоры были приведены в исполнение в спортивном зале тюрьмы Дворца правосудия в Нюрнберге. В Кремле, где сходились все нити большой политики, поступили разумно, согласившись с приговорами и зафиксировав лишь для истории особое мнение судьи Никитченко по поводу оправдания судом Шахта, Папена и Фриче. Значение Нюрнберга в мировой истории это, разумеется, не могло сколько-нибудь принизить.

      Что касается "Нюрнберга-2", то к этой теме вчерашние союзники, надолго разведенные "холодной войной", по вполне понятным причинам, уже больше никогда не возвращались.

      Новая и новейшая история. №3. 2016. С. 20-30.
    • Сироткина Е. В. Граф Алоис Лекса фон Эренталь
      Автор: Saygo
      Сироткина Е. В. Граф Алоис Лекса фон Эренталь // Вопросы истории. - 2016. - № 3. - С. 32-48.
      В результате Боснийского кризиса 1908—1909 гг. российско-австрийские отношения обострились до предела, а о министре иностранных дел Австро-Венгрии бароне Алоисе фон Эрентале иначе как резко критическими словами в России никто и не отзывался.
      С той поры прошло уже более 100 лет, но возникает ощущение, что «обида» так и осталась незабытой в России, во всяком случае, об Эрентале до сих пор пишут как об «обманщике», «интригане», «коварном противнике» нашей страны1. А ведь Эренталь, долгие годы живший в России, в самой Австрии имел репутацию «русофила». Кем же на самом деле был Эренталь — самонадеянным авантюристом, чьи безрассудные действия в конечном итоге привели монархию Габсбургов на порог войны с Россией, или решительным политиком, который последовательно защищал интересы Австрии и добыл для нее крупную дипломатическую победу в 1908—1909 годах?

      Барон Алоис Леопольд Иоганн Баптист Лекса фон Эренталь родился 27 сентября 1854 г. в замке Гросскаль в Богемии. Алоис, которого в семье и друзья называли Луи, был вторым сыном барона Иоганна Лекса Эренталя (1817—1898), немецко-богемского помещика и его супруги Марии (1830—1911) — представительницы знатного богемского рода Тун-Гогенштайнов. Американский историк Соломон Вэнк в 60-е гг. XX в. провел тщательное исследование в чешских архивах генеалогии рода Эренталей. «Предки Эренталя, — писал Вэнк, по меньшей мере, с последней четверти XVII в. были мелкими фермерами и ремесленниками, которые проживали близ или в самом Пршибраме. Они были римско-католического вероисповедания и, по всей вероятности, чешского происхождения». В 1790 г. предок будущего министра иностранных дел, пражский бюргер Иоганн Антон Лекса был возведен императором Леопольдом II в дворянское сословие и получил приставку «фон» к фамилии Эренталь. А дед будущего министра, Иоганн Баптист фон Эренталь в 1828 г. был возведен в баронское достоинство2.
      Сразу после получения юридического образования в университетах Бонна и Праги Эренталь начал свою дипломатическую карьеру в Париже. В 1878 г. он был переведен в Санкт-Петербург, где вскоре благодаря своим способностям и деловым качествам обратил на себя внимание посла Густава Кальноки, который в дальнейшем стал его другом, наставником и благодетелем. После своего назначения в 1881 г. министром иностранных дел Австро-Венгрии Г. Кальноки вызвал молодого секретаря посольства в Вену и сделал его своим помощником. На Балльхаусплац Эренталь прослужил с 1883 по 1888 г., курируя важнейшие вопросы внешней политики Австро-Венгрии, связанные с Россией и Балканами.
      Одной из основных тем на протяжении 1870—1880-х гг. в связи с обострением «болгарского кризиса» оставались австрийско-российские отношения. В их основе лежали недоверие и страх перед могущественной и непредсказуемой Российской империей. Австрийский генерал Эдуард Клепш, долгие годы состоявший военным атташе в России, в письме своему другу Эренталю в декабре 1886 г. так оценивал перспективы австрийско-российских отношений и возможности Австрии в случае необходимости рассчитывать на помощь других стран:
      «1. Отношение к Англии (полудоверительное).
      Отношение к Италии на этот раз с полным доверием, поскольку Болгария (de facto и de jure снова единая) — русская, и в связи с этим Босфор вскоре может также оказаться русским. Позиции Италии в Средиземном море превращаются в неосуществимую мечту, т.к. оба его совладельца — Франция и Россия — протянув над ним руки, могут вышвырнуть Италию вон. Италия, начиная с настоящего момента (курсив автора. — Е. С.), боится России, так же как и мы!
      2. Как сегодня обстоят дела в балканских государствах мы все прекрасно знаем. А какими они окажутся в ближайшее время — после всех ошибок, совершенных недавно Россией, но при этом успевшей пустить глубокие корни в самой Болгарии и в ее окрестностях, определенно трудно предвидеть! Лучше всего для нас не допускать там согласия! Если уж невозможно окончательно уничтожить любовь к России, все-таки возможно будет посеять затаенную злобу по отношению к “отрекшейся”.
      3. Можем ли мы сказать, что обе армии (австрийская и русская. — Е. С.) равны сегодня или станут таковыми через 2—10 лет? Очевидно, что через два года вооруженные силы России значительно возрастут, благодаря черноморскому флоту и западным укреплениям.
      4. Будем держать открытыми глаза на наши собственные привязанности и ценности! Возможно, уже завтра турки душой и телом продадут себя России и позволят, в известной степени, врасплох, захватить русским устье Босфора сухопутными войсками.
      И в этом случае потеряет смысл английская помощь, потому что на Балтийском море флот Альбиона ничего существенного никогда не сможет достигнуть, но все (курсив автора. — Е. С.) будет решаться на Черном море...»3
      При этом Клепш, так же как и Эренталь, являвшийся сторонником сохранения Союза трех императоров, полагал, что русский монарх ни в коем случае не готов сам отказаться от этого союза. «Император (Александр III. — Е. С.), — писал Клепш, — признает в Европе только 3 равноправные друг другу монархии (Россия — Германия — Австрия). Они должны держаться вместе в силу священнейших серьезнейших взаимных интересов. Никогда император Александр III не пойдет на союз с Францией»4.
      Еще менее обнадеживающим был анализ перспектив австрийско-российских отношений посла Австро-Венгрии в России графа Антона фон Волькенштейна. 23 (11) января 1887 г. он писал Эренталю: «По моему мнению, русский император не может желать войны. Однако на войну рассчитывает вся русская либеральная партия; партия, которая жаждет установления конституционной системы в России. Либералы жаждут войны, поскольку надеются, что война будет, как многие из них надеются, способствовать претворению в жизнь их идеалов. С другой стороны, ограниченный в полноте своей власти царь не есть царь — и очень и очень спорно является ли он вообще жизнеспособной фигурой? Естественно, что император — который желает оставаться царем — уже по этой причине не может избегать войны. Он будет вынужден либо дать согласие на войну или же верить в то, что должен согласиться на нее. Наступит ли и когда именно этот момент может наступить — это уже проблема!»5
      С тревогой наблюдали в Австро-Венгрии за ростом националистических настроений в России. 13 апреля 1887 г. Клепш писал Эренталю: «Мы живем здесь, находясь в центре самого зловещего явления, и весь мир, в том числе самые лучшие и самые влиятельные русские, оказались как бы поражены слепотой. Сейчас самый что ни на есть поучительный период для психиатров и просто наблюдателей. Это одновременно и предостерегающий пример того, какое безумное, сбивающее влияние может оказывать на миллионы, на тысячи просвещенных голов не контролируемый авторитет духовных и физических свойств “национального патриотизма”. “Национальность — духовное помешательство — безумие” — это три ступени одной и той же болезни.
      Лишь панславянский национализм способен разглядеть в лохмотьях von Benderew, Gruev и Konsorten истинных героев и не замечать опасности собственного “я”.
      Только лишенная критичности национальная гордость-фантазия может принимать разлагающие государственные, религиозные и либеральные идеи странного графа, писателя и чудака Толстого за “пик цветения глубин человеческих чувств и мощь созидания”. Лишь замутненный сверху донизу рассудок способен не признавать дезорганизующей деятельности Каткова. — У меня сейчас нет причин сожалеть, что теперь здесь (курсив автора. — Е. С.) можно свободно читать “Историю французской революции” Тьера. На каждом шагу навязывается подобие. Легкомыслие и слепая вера были характерны для русских столетия назад. Теперь они другие. Повсюду недостаток авторитета и дисциплины, безудержное предание себя чувству ненависти, нахально-бесстыдно-свободное обсуждение даже религиозных вопросов, слепое преклонение перед подобными явлениями даже со стороны хорошего общества — эти и иные наружные явления — легко заметные приметы времени.
      ...То, что было подготовлено 100 лет назад во Франции, происходит здесь и сейчас. Мы движемся к великой революции.... которая вспыхнет в течение ближайших 10 лет»6.
      Именно русский национализм, по мнению Клепша, был способен подтолкнуть Россию к войне: «С кем бы (курсив автора. — Е. С.) я не разговаривал, постоянно слышу: России угрожают со всех сторон (т.е. Германия и мы) — России необходимо сосредоточиться на своей защите — только в этом (курсив автора. — Е. С.) якобы и заключается опасность войны.
      Однако тебе как другу (курсив автора. — Е. С.) расскажу и то, что эти более или менее высокие господа говорят между собой (курсив автора. — Е. С.) и ты сразу же обнаружишь здесь очевидный подвох. Говоря кратко, это то, что Я (курсив автора. — Е.С.) называю политической директивой России и то, что, конечно же, никогда и нигде публично не провозглашается.... Германия должна быть повержена, потому что она слишком сильна. Русское слово заглушается, и России препятствуют выполнять ее святую национальную миссию, которую здесь распространяют от Балканского полуострова до — двухвосткой — на юге до Будвайза7 и на севере включая Иллирию8 — территории, которые профессор Ломанский9 называет внутренним вопросом России. Австрию же необходимо низвергнуть, как конкурентку и собственницу того, чем самим бы хотелось владеть... Император Александр III... прислушивается лишь к тем людям, которые принадлежат к панрусской партии»10.
      Тяжелая болезнь вынудила австро-венгерского посла в России Антона Волькенштейна на длительное время оставить свой пост, а Эренталь получил назначение на должность первого советника посольства в Санкт-Петербурге (1888—1894 гг.)
      В эти годы Эренталь приобрел известность пророссийски настроенного политика. Вопреки доминировавшему на Балльхаусплац прогерманскому курсу, он был уверен, что Австрии необходимо поддерживать самые тесные контакты с Россией. Консервативные взгляды привели его к убеждению, что сохранение стабильных позиций Габсбургской монархии ставит задачу поддержания по возможности хороших и тесных связей с Россией, а «как убежденный сторонник легитимного порядка он оказался наиболее близок к консервативным кругам России, которые усматривали разрушительную силу в социалистических происках и панславизме»11.
      При этом Россия должна была выступать и в качестве противовеса чрезмерной зависимости Австрии от Германии. У Эренталя оказалось крайне мало сторонников, о чем свидетельствует его переписка с коллегами по дипломатическому цеху, в частности с австрийским дипломатом Р. Цвидинеком.
      12—15 августа 1889 г. состоялся визит австрийского императора Франца Иосифа в Берлин, в ходе которого обсуждались международные проблемы. Цвидинек в этой связи в письме от 15 августа 1889 г. к Эренталю, нё скрывавшему своих скептических взглядов в отношении австрийско-германского союза, так прокомментировал состоявшиеся переговоры: «О ходе встречи двух императоров в Берлине у нас здесь пока известно не больше, чем об этом можно прочитать в газетах. Несомненно там, особенно с германской стороны, всячески подчеркивается военная ценность союза. Если только я сумел правильно интерпретировать одно из положений Вашего письма, Вас беспокоит, что в Берлине намеренно раздувают раздор между нами и Россией, чтобы таким образом сделать невозможным взаимопонимание между нами. Должен заметить, что в этом отношении я в целом не разделяю Ваших взглядов, впрочем, возможно, я заблуждаюсь. И все же мне кажется, что союз с Германией уже сослужил нам существенную службу, т.к. без него мы или были бы вынуждены уступить Балканы русским, или мы бы уже находились с ними в состоянии войны. Возможно, я ошибаюсь, но тем не менее, я убежден, что Россия с самого начала имела своей целью всячески препятствовать самостоятельному государственному развитию этой нации (болгарской. — Е. С.) — в то время как для нас важнее всего, чтобы независимая Болгария продолжала оставаться противовесом против успешного претворения панславянских и великосербских планов. И так как эти противоречия до сих пор не преодолены, я не верю, что было бы возможно даже modus vivendi12 между нами и Россией, без подготовки нами этой в какой-то мере будущей базы для нападения»13.
      В письме к Эренталю от 10 октября 1889 г. Цвидинек продолжал развивать тему австрийско-германских и австрийско-российских отношений: «Ваша точка зрения о том, что нам в наших отношениях с Россией необходимо отказаться от практики во всем придерживаться германского влияния, дала мне материал для самых серьезных размышлений. Совершенно справедливо, что наши интересы совпадают не во всех без исключения направлениях с Германией — и наоборот — исходя из этого, мы всегда должны быть осмотрительны в политике использования союзнических отношений ради одной лишь милости нашего союзника»14.
      Через шесть лет Эренталь вернулся в Вену, где в качестве правой руки Кальноки добился признания за собой звания эксперта в делах России. В мае 1895 г. после отставки Кальноки с поста министра иностранных дел, Эренталь был отправлен посланником в Румынию (1895—1896 гг.), а затем получил назначение на пост посла Австро-Венгерской империи в Санкт-Петербурге (1899—1906 гг.). В эти годы он, наконец, обрел и личное счастье. В 1902 г. Эренталь женится на венгерской графине Пауле Сечензи (1871 — 1945), в браке с которой у него родилось трое детей.
      В течение семи лет пребывания в России Эренталь сумел хорошо выучить русский язык, он серьезно изучал русскую литературу и вообще считался знатоком всего русского. Он смог завоевать симпатии царского двора и самого императора Николая II.
      Эренталь питал искренний интерес к России и был убежден, что Австро-Венгрия и Россия могут и должны сотрудничать. Бернгард фон Бюлов, в 1900—1909 гг. занимавший пост канцлера Германской империи, писал в 1906 г. своему императору Вильгельму II, что «многие при австрийском дворе и особенно барон Эренталь по-прежнему считают “Союз трех императоров” своим политическим идеалом»15.
      В обстановке обострения международных отношений в конце 1906 г. в Австро-Венгрии разразился министерский кризис. Вследствие постоянных нападок венгерских депутатов и острой критики со стороны мадьярской прессы прежний глава Министерства иностранных дел Агенор Голуховский 22 октября 1906 г. подал в отставку. Два дня спустя его преемником стал барон Эренталь.
      «Воистину тяжелое решение в наших отчаянных обстоятельствах принимать наследство Голуховского, — так оценивал это назначение своего племянника граф Франц Тун. — Но как же невыразимо труден твой пост: ты должен представлять общность, сохранять достойные уважения величие и престиж Габсбургской империи, но как же печально выглядит теперь эта общность, как много за последнее время из всего этого было принесено в жертву»16. В семейной корреспонденции нового министра иностранных дел можно обнаружить всего одно лаконичное замечание по поводу этого назначения. 24 октября 1906 г. Эренталь написал матери: «Твой старший сын пойман старым императором. Не остается ничего другого как надеяться на Бога и выполнять свои обязанности»17. На следующий день Эренталем было отправлено еще одно письмо — на этот раз наследнику австро-венгерского престола эрцгерцогу Францу Фердинанду, в котором он уже прямо говорил о своей «жертве»: «Принимая предложение, я должен был выдержать трудную борьбу со своей совестью и со своими убеждениями. Быть наследником Голуховского — бесконечно тяжкое бремя. Лишь будучи преданным слугой Его Величества, я принес эту патриотическую жертву, и мной как верным слугой заполнили брешь в надежде, возможно, еще сохранить status quo и задержать дальнейшее соскальзывание по наклонной плоскости»18.
      Австрийская и германская пресса в большинстве своем с воодушевлением восприняла назначение Эренталя19. «Назначение барона фон Эренталя главой Министерства иностранных дел приветствуется прежде всего друзьями благоразумной и целеустремленной политики... известный факт, что господин Эренталь является верным сторонником Тройственного союза и особенно альянса с Германией, понимаемого как оплот внешней политики Монархии», — писала «Винер Алльгемайне Цайтунг»20. По мнению «Ди Нойе Фрайе Прессе»: «Будущему министру пойдут на пользу его профессиональная подготовка и опыт, которые были им накоплены при министре Кальноки» 21. «Винер Райхспост» в свою очередь написала, что с его назначением «кризис в нашем внешнеполитическом ведомстве был урегулирован, и мы не колеблясь, скажем, что мы полностью удовлетворены» 22.
      Мнение профессиональных дипломатов в целом совпадало с голосами прессы. «Кризис вследствие твоего назначения был разрешен», — писал посол в Лондоне граф Менсдорфф-Поуилли Эренталю. В этом же письме он информировал нового министра иностранных дел о реакции Великобритании на его назначение: «Твое назначение восприняли здесь очень хорошо. Король сообщил мне, что он надеется, что сможет наконец-то с доверием относиться к нашей внешней политике под твоим руководством, а когда пришло официальное уведомление о твоем назначении, Его Величество сказал, что это был единственно правильный выбор.... В Форин Оффис высказали по поводу твоего назначения искреннюю радость и восторг...»23.
      Лейтмотивом всей политической деятельности Эренталя станет сохранение и укрепление единства Габсбургской монархии. Его поддержка системы дуализма и связанного с нею преобладания в политической жизни империи венгров и немцев, а также защита немецкого характера общей монархии, базировались на том, что это был единственный реалистичный способ сохранения монархического единства. Концепция дуализма, однако, требовала, чтобы как мадьяры, так и немцы, подчиняли свои национальные политические соображения интересам империи. Кроме того, он считал, что министру иностранных дел Австро-Венгрии следовало бы принять на себя и роль имперского канцлера, который проводил бы общеимперскую политику, в том числе и во внутренней политике Цислейтании и Транслейтании, в духе имперского единства, и «лишь в этом случае вообще можно будет вести речь о внешней политике»24.
      Новый шеф венского Балльхаусплац по своим взглядам и убеждениям во многом отличался от своего предшественника. В то время как Голуховский оставался последовательным сторонником сохранения существовавшего status quo в международных делах, энергичный Эренталь стремился к претворению конструктивной и последовательной внешней политики, направленной на улучшение в целом международных позиций Монархии.
      Методы Эренталя также существенно отличались от методов «удобного» Голуховского. Новый министр иностранных дел Австро-Венгрии отличался решительностью — «канцлер жесткий как резина», — так отзывались о нем некоторые из его коллег. «Подобно леву, — писал принц Фюренберг, — он даже сидя (курсив автора. — Е.С.), утрамбовывает лапами землю». У Эренталя никогда не было недостатка в идеях и во вдохновении. Часто его коллеги упрекали его в том, что он слишком «задержался» в XVIII в. и чересчур много думает о «кабинете», не считаясь с течениями общественного мнения. Доставалось ему и за «ужасную привычку» игнорировать неудобные для него факты, которые не вписывались в его планы25.
      Первый период пребывания Эренталя на посту (1906—1908 гг.) был относительно спокойным. В эти годы все еще сохранялись мирные договоренности, достигнутые между Дунайской монархией и Россией относительно Балкан, и Вена, в данный момент не нуждаясь в активной поддержке со стороны своей союзницы Германии, пыталась проводить относительно самостоятельную внешнюю политику. Монархистско-консервативные взгляды Эренталя привели его к убеждению, что для сохранения стабильного международного положения Габсбургской империи, ей необходимо поддерживать самые тесные дружеские связи с Россией, а «как убежденный сторонник легитимизма, он разделял тревогу консервативных кругов России, которые видели как в социалистических происках, так и в панславизме разрушительную силу»26.
      В инструкции новому послу в России графу Леопольду Берхтольду Эренталь писал, что отношения Австро-Венгрии с Россией необходимо рассматривать, исходя из двух позиций: с точки зрения проведения охранительной политики в Центральной Европе и через призму Балканского вопроса. В Центральной Европе, по мнению Эренталя, Австрию и Россию объединяли общие интересы. «Первостепенное значение здесь, — подчеркивал Эренталь, — занимает солидарность монархических интересов Австро-Венгрии, России и Германии в деле общей защиты от социально-революционной волны, которая ныне угрожает затопить с востока Европу». Связывал три монархии и «польский вопрос», так как они опасались его превращения из внутриполитического (польские земли входили в состав трех империй. — Е. С.) в международный. Наконец, указывал Эренталь, в позициях трех империй существовала общность взглядов по вопросу о разоружении, продемонстрированная ими на Гаагской конференции27.
      Будучи лично знакомым с русскими политиками и зная не понаслышке об их взглядах, Эренталь нисколько не обманывался насчет возможности легко и просто восстановить австрийско-российский союз. «У меня нет никаких иллюзий, — писал он, — относительно того, что император Николай — это лишь легко поддающийся влиянию и колеблющийся правитель; что господин Извольский имеет склонность к проведению дружественной политики в отношении Англии и что растерянные либеральствующие и заигрывающие с панславизмом придворные круги вновь могут всплыть на поверхность. Но все же хотелось бы со всеми предосторожностями, самым внимательным образом иметь в виду желательность дальнейшей консолидации наших с Германией отношений с Россией, хотя бы для того, чтобы воспрепятствовать угрозе установления англо-русской дружбы»28.
      Относительно Балканского, наиболее острого для Австрии и России вопроса, с обеих сторон, по мнению Эренталя, было сделано все для того, чтобы продолжить политику мирного сотрудничества. «Что касается Ближнего Востока (курсив автора. — Е. С.), — отмечал Эренталь, — то здесь следует выделить два этапа нашей политики. Во время посещения в начале 1897 г. императором Николаем Нашего Всемилостивейшего Государя состоялся общий теоретический обмен мнениями (курсив автора. — Е. С.). Стороны констатировали, что интересам обеих империй соответствует политика, направленная на сохранение status quo в европейской Турции. Следующим шагом в этом позитивном направлении стало проведение конференции ведущих государственных деятелей осенью 1903 г. в Вене и в Мюрцштеге. Программа, получившая название по месту последнего проведения конференции, стала базисом, на котором с тех пор и осуществляются все мирные старания в Македонии. Я придаю большое значение продолжению этой акции в духе союзнической политики с Россией»29.
      Эренталь, таким образом, был настроен на дальнейшее многостороннее сотрудничество с Россией, в том числе и на Балканском полуострове, что позволило бы Австрии поддерживать более устойчивую систему международных отношений и одновременно дистанцироваться от Германии и ее становившейся все более агрессивной внешней политики.
      Австрийско-российский союз, которым, по мнению Эренталя, столь непростительно пренебрегал Голуховский, он рассматривал как собственный успех. В первые два года своего министерства он подчеркивал, что сотрудничать с Россией являлся движущей силой его политики.
      Эренталь никогда не сомневался в первостепенной важности Двойственного союза для безопасности Австрии. В период между первым Марокканским кризисом (1905—1906 гг.) и Гаагской мирной конференцией (1907 г.) он оказывал неизменную поддержку Германии в борьбе с опасностью, которая, как он полагал долгое время, исходит из намерений Британии окружить Германию. Вместе с тем, он был убежден, что внутри Двойственного союза Монархия должна по меньшей мере стать равноправной союзницей Германии. Более того, его целью было превращение Австрии в лидирующего партнера. При этом его не останавливали ни возможность использовать ухудшение позиций Германии в целом в европейской системе международных отношений, ни тот факт, что Монархия, фактически являвшаяся слабейшим партнером, просто была не способна выполнять лидирующую роль в союзе. Для того, чтобы уменьшить зависимость Монархии от Берлина, Эренталь упорно трудился над улучшением отношений с Италией. Сходные соображения руководили им и в попытках воплощения в жизнь его идеи фикс: превратить австро-русский союз в обновленный Союз трех императоров — на этот раз, естественно, под руководством Вены.
      Возникает вопрос, возможно ли было долгое время совмещать столь различные цели, как защита позиций Австро-Венгрии в ее собственной сфере влияния и усиление ее присутствия как в Османской империи, так и в Балканских государствах, что само по себе, если задуматься, являлось нелегкой задачей, так как последние мечтали разрушить первую.
      Имелись и иные препятствия, мешавшие установлению по-настоящему сердечных отношений с Санкт-Петербургом. Во-первых, в превратившейся в результате революции 1905—1907 гг. в конституционную монархию России, националистическое общественное мнение теперь свободно высказывало как в Думе, так и в прессе, свои прославянские и нерасположенные к продолжению австрийско-российского союза настроения. Общественное мнение России оказалось настроено решительно негативно по отношению к Союзу трех императоров. Такого рода настроения с удовольствием воспринимались новым министром иностранных дел России А. П. Извольским. Кроме того, Извольский полагал, что безопасность России, которая сильно пострадала в результате русско-японской войны и революции 1905— 1907 гг., лучше всего могла быть защищена в том случае, если он сумеет заключить договоры с максимальным числом держав и ни с одной из них не допустит конфронтации. Извольский в значительно меньшей степени, чем Николай II, был склонен к восстановлению Союза трех императоров с его реакционной сущностью и дополнительным антианглийским звучанием. Он хотел продолжения австро-российского союза, но также надеялся, что это будет возможно в связке с российско-английским сотрудничеством на Востоке. Эренталь очень скоро с огорчением заметил, что Санкт-Петербург был готов поддержать английские требования по проведению радикальных реформ в Македонии, в то время как он сам опасался, что подобные реформы способны привести к конфронтации с султаном и нарушению равновесия на Востоке в целом.
      «Раз уж Извольский не готов пройти с нами сквозь огонь и воду, то я предпочитаю прежде всего (курсив автора. — Е. С.) присоединиться к англичанам», — так высказался Эренталь30. Слова Эрента- ля указывали не только на наметившийся кризис в австрийско-российском союзе, но и на общее ухудшение австрийско-германских связей. Английские предложения на Гаагской конференции об огра­ничении вооружений оказались по сути совершенно безвредными, в то время как Германию, казалось, совершенно не волновало, что в результате ее действий центральноевропейским державам угрожала изоляция. Эренталь утверждал, что германская политика являлась «rhapsodisch»31, а английская — «realistisch»32, и было бы правильнее присоединиться к более «разумной» державе33.
      Когда Эдуард VII в августе 1907 г. посетил Ишль, казалось, что Эренталь достиг известного успеха. Англичане обещали поддержку Австро-Венгрии в ее усилиях укрепить реформами Османскую империю и осудили Балканские страны за их участие в терроризме в Македонии. Так что Эренталь вначале был не слишком обеспокоен сближением Англии и России в результате подписания 18 (31) августа 1907 г. конвенции по делам Персии, Афганистана и Тибета34. Во всяком случае, он воспринял эту конвенцию как направленную, прежде всего, на решение именно азиатских вопросов. Когда в сентябре того же года во время своего посещения Вены Извольский не только подтвердил верность Мюрцштегской системе, но и сверх того пообещал распространить принципы союза на те случаи, в которых речь шла об изменении статуса Проливов и даже, возможно, Боснии, казалось, что Эренталь не только укрепил союз с Россией, но и усилил его благодаря сотрудничеству с Великобританией.
      Разочарование не заставило себя долго ждать. Осенью 1907 г. прошла конференция послов в Константинополе по вопросу о проведении реформы системы юстиции в Македонии. Очень скоро обнаружилось, что англичане по-прежнему настаивают на проведении радикальных мер, с которыми ни султан, ни его германские друзья никогда бы не согласились. Также выяснилось, что русский посол вновь предпочел поддержать своего английского, а не австро-венгерского коллегу. В декабре Эренталь был вынужден признать, что дни Мюрцштегской системы и совместного австро-российского контроля над Македонией сочтены. Поэтому, пока еще в ней теплилась жизнь, Эренталь решил заняться расширением австро-венгерского влияния на Балканском полуострове.
      Центральным звеном этой политики стало строительство протяженной сети железных дорог. Австро-Венгрия добивалась своего преобладающего положения в Салоникском и Косовском вилайетах и согласия на постройку железной дороги из Боснии через Новобазарский санджак до Митровец, уже соединенных железнодорожной линией с Салониками. В феврале 1907 г. министр иностранных дел Австро-Венгрии подписал меморандум о строительстве целого ряда балканских железных дорог. Связующая линия железных дорог через Боснию к Адриатике должна была вернуть Сербию в сферу экономического влияния Монархии. 25 мая министр иностранных дел Порты и австрийский посол подписали военную конвенцию и «Особый протокол» о концессиях в Салоникском и Косовском вилайетах, становившихся впредь областями монопольной эксплуатации двух империй. Месяц спустя оба документа были ратифицированы.
      В ответ на планы Эренталя, публично озвучившего их в январе 1908 г., в Санкт-Петербурге поднялась волна протеста. Это доказывало, что в России стали более реалистично, чем прежде, оценивать усиление экономического и политического влияния Австрии на Балканском полуострове. Возмущены были и в Великобритании, которая обвинила австрийцев в сознательном саботировании реформ в Македонии ради права строительства железных дорог на Балканах. Англичане ошибочно предполагали, что за всеми этими планами стоит Германия. С другой стороны, британское Министерство иностранных дел с удовлетворением констатировало, что «борьба между Австрией и Россией за Балканский полуостров началась, и Россия больше не будет мешать нам в Азии»35.
      Очевидно, что Эренталь был не единственным кто нес ответственность за возникшие трудности. Во всяком случае, англичан обрадовала новость, что Извольский заявил британскому послу А. Никольсону, что хотел бы «выйти из совместных действий с Австрией и объединиться... с теми державами, которые искренне желают реформ»36.
      4 февраля Извольский вручил австрийскому послу Л. Берхтольду ноту и письмо по доводу железнодорожных и других экономических планов Вены на Балканах, расценив их как попытку нарушения status quo в регионе, которая принудила бы Россию принять соответствующие меры для ограждения ее интересов.
      Извольский все-таки попытался еще раз прояснить перспективы отношений с Австро-Венгрией. 19 июня 1908 г. австрийскому послу была передана памятная записка, излагавшая мнение российского МИД по возбужденным Эренталем вопросам. Касаясь железнодорожных проектов, Извольский предлагал компромиссное решение: признать право всех Балканских государств на концессии, соответствующие их экономическим интересам, и взаимно не противодействовать предлагаемым Митровицкой и Дунайско-Адриатической линиям. В отношении македонских реформ предпринималась попытка склонить Двуединую монархию к принятию последнего проекта.
      Но самая существенная часть памятной записки касалась трактовки соглашения 1897 года. Сначала подтверждалась верность зафиксированному в нем принципу незаинтересованности и желательность поддержания сложившейся ситуации так долго, как позволят обстоятельства. Однако далее Извольский выражал готовность обсудить в дружественном духе вопросы об аннексии Боснии, Герцеговины и Новобарарского санджака и о видах России на Константинополь с прилегающей территорией и Проливы. Он, правда, оговаривал, что оба вопроса имеют европейский характер и не могут быть решены путем сепаратного соглашения между Россией и Австро-Венгрией37. В июле 1908 г. Эренталь с Извольским начали переговоры о возможности изменения существующего status quo — опасное занятие, которого разумно избегали Голуховский с Ламздорфом.
      Австро-Венгерская империя стремилась прочно обосноваться на Адриатическом побережье, и для этого ей необходимо было присоединить турецкие провинции Боснию и Герцеговину. Согласно XXV статье Берлинского трактата 1878 г., эти земли находились под управлением Австро-Венгрии, но формально оставались в составе Турции. Статус территорий, оккупированных Австро-Венгрией в 1878 г., был непонятным: ни Цислейтания, ни Транслейтания не захотели взять Боснию и Герцеговину под свою опеку, опасаясь дальнейшей эскалации этнических и религиозных конфликтов, ведь 42,9% населения этих областей составляли православные сербы, 21,3% — хорваты-католики, 35% — босняки, то есть славяне-мусульмане, чьи предки некогда под давлением турок приняли ислам, а еще примерно 0,5% — иудеи. Однако аннексия Боснии и Герцеговины не только де-факто, но и де-юре, могла бы, по мнению Эренталя, укрепить позиции Австро-Венгрии в стратегически важной части Балканского полуострова. И начавшаяся в это время Младотурецкая революция предоставила Вене все шансы.
      19 августа 1908 г. на заседании кабинета министров Эренталь заявил, что настал выгодный момент для аннексии. По его словам, это можно было сделать, не вызвав серьезных внешнеполитических осложнений. Соблазн окончательно закрепить за Австрией дополнительные территории был велик, но вместе с тем существовали опасения, что результатом аннексии Боснии и Герцеговины могла стать конфронтация с Россией. Эренталь заявил, что сумеет достигнуть компромисса с русскими. Действительно, 16 сентября на переговорах в моравском замке Бухлау ему удалось добиться от министра иностранных дел России Извольского обещания, что Петербург не станет возражать против присоединения Боснии и Герцеговины к Австро-Венгрии. Извольский писал своему помощнику Н. Чарыкову, что правительство Австро-Венгрии окончательно приняло решение об аннексии и рассчитывает на его признание Россией. «Решение Вены, — сообщал он, — в ближайшее время объявить об аннексии Боснии и Герцеговины представляется окончательным и бесповоротным. (Это) решение... не касается ни наших стратегических, ни экономических интересов»38. И на самом деле, геополитическая ситуация на Балканах не должна была измениться кардинальным образом: Австро-Венгрия лишь окончательно забирала то, чем фактически уже владела 30 лет.
      На встрече с Эренталем Извольский заявил, что Россия не станет возражать против аннексии Боснии и Герцеговины, если Австро-Венгрия, в свою очередь, поддержит требование Петербурга изменить статус Босфора и Дарданелл: все суда России и других государств Черного моря могли бы входить и выходить через Проливы при сохранении принципа закрытия Проливов для военных судов других наций. Эренталь согласился, поскольку резонно полагал, что другие великие державы, в первую очередь Великобритания, не пойдут навстречу пожеланиям русских. Так и случилось.
      Между тем, сделка были неравноценной. Как остроумно заметил академик В. И. Хвостов, «Эренталь получал синицу в руки, а продавал он русским — журавля в небе»39. Аннексия после тридцатилетнего австро-венгерского управления Боснией и Герцеговиной была шагом, логически объяснимым, тогда как Россия Проливами никогда не владела и не могла самостоятельно решить вопрос, урегулированный на международном уровне40. Если Эренталь явился в Бухлау после двукратного рассмотрения вопроса об аннексии австрийским правительством, бесед со статс-секретарем цо иностранным делам Германии В. фон Шёном и встреч с итальянским министром иностранных дел Т. Титтони, то Извольскому аналогичная работа еще только предстояла.
      Тем временем, 6 октября 1908 г., Франц Иосиф официально заявил о предстоящей аннексии. В то же время реакция западных держав на инициативу России оказалась более чем сдержанной. Франция и Англия показали русской дипломатии, «что дорога к мирному разрешению вопроса о Проливах лежит из Петербурга не через Берлин — Вену, а через Лондон — Париж, и показали это в самой решительной форме, не оставлявшей места для каких-либо сомнений и колебаний»41.
      Аннексия Веной Боснии и Герцеговины 8 октября 1908 г. стала непосредственной причиной Боснийского кризиса и вызвала резко негативную реакцию со стороны Сербии и России. Правительства Сербии и Черногории объявили в своих странах мобилизацию. Правящие круги обоих государств полагали, что Босния и Герцеговина — это исторически сербские провинции, и они должны быть интегрированы в обшесербское культурное пространство. Сербия при этом рассчитывала на всестороннюю поддержку своей союзницы — России.
      Извольский заявил, что Эренталь обманул его в Бухлау. Тот факт, что глава русской дипломатии согласился с экспансионистскими планами Вены, касавшимися земель, на которые претендовала Сербия, вызвал бурю негодования среди славянофилов. Извольский подвергся резкой критике в Государственной думе, а общественность обвиняла его чуть ли не в предательстве. Однако Россия, ослабленная войной с Японией и революцией 1905 г., не могла воевать — особенно с учетом того, что из Берлина прозвучали заверения в безоговорочной верности Германии союзу с Дунайской монархией.
      Германский канцлер Б. фон Бюлов назвал крупной ошибкой Извольского то, что тот в Бухлау не спросил Эренталя прямо и без обиняков, когда и в какой форме Вена намеревается аннексировать Боснию и Герцеговину. Ошибкой было и то, что ошеломленный Извольский вместо того, чтобы вернуться в Петербург и защищать свою позицию перед Думой и царем, комичным образом отправился объезжать все европейские столицы42.
      22 марта 1909 г. германский посол в России граф Ф. Пурталес вручил Извольскому предложения по разрешению кризиса, скорее напоминавшие ультиматум. России предлагалось дать немедленный и недвусмысленный ответ о согласии либо отказе признать аннексию Боснии и Герцеговины. Пурталес дал понять, что отрицательный ответ повлечет за собой нападение Австро-Венгрии на Сербию. Дополнительно было выдвинуто требование о прекращении дипломатической поддержки Сербии.
      Общественное мнение России целиком было на стороне балканских славян и требовало выступить на стороне Сербии. Однако в Вене полагали, что Санкт-Петербург не осмелится пойти на вооруженный конфликт с Австро-Венгрией и не будет в состоянии воевать. «Русский медведь, — считал Эренталь, — будет рычать, но не укусит»43.
      И он оказался прав. Царское правительство признало, что Россия к войне не готова. Министр финансов В. В. Коковцев был против принятия решения, могущего привести к войне и губительного для денежной системы страны. Военный министр В. А. Сухомлинов утверждал, что русская армия реорганизуется и находится не в том положении, в котором она могла бы предпринять серьезную военную кампанию. Совет министров единодушно решил принять германское предложение. Николай II телеграфировал кайзеру Германии Вильгельму II о согласии принять все германские требования. Это означало, что российская балканская политика потерпела полное фиаско, которое современники, памятуя о недавно завершившейся неудачной для России войне с Японией, назвали «дипломатической Цусимой».
      Лидер партии кадетов П. Н. Милюков писал, что «ряд этих неудач — свидание в Бухлау, аннексия, австрийский и германский ультиматумы и безусловная сдача России, произвел огромное и тяжелое впечатление в русском обществе всех направлений»44. Действия Австро-Венгрии и Германии вызвали чувство глубокой вражды к Вене и Берлину и заставили тех, кто до сих пор колебался и сомневался, искать более тесного союза с западными державами и особенно с Англией.
      31 марта 1909 г. сербский посол в Вене передал Эренталю ноту, означавшую полное дипломатическое отступление Сербии. Боснийский кризис завершился. 9 апреля 1909 г. Эренталь за заслуги перед отечеством получил титул графа.
      Боснийский кризис и дипломатическое поражение России окончательно подорвали отношения Австро-Венгрии и России. Так же как и после окончания Крымской войны, Россия затаила глубокую обиду и окончательно оттолкнула от себя Австрию.
      В последние шесть лет перед первой мировой войной европейская политика представляла собой череду почти непрерывных кризисов. Соперничество между двумя блоками — Антантой и Тройственным союзом — становилось все более острым. При этом в руководстве великих держав как по одну, так и по другую сторону геополитической баррикады не было единства. Практически в каждой европейской столице наблюдалось противостояние «ястребов» и «голубей» — тех, кто считал, что лишь меч может разрешить противоречия между странами-конкурентами, и тех, кто предпочитал дипломатические методы.
      В Австрии после завершения кризиса возникла иллюзия «неуязвимости». Все чаще звучали голоса, призывавшие к проведению активной внешней политики. Но министр иностранных дел понимал, что большая война, особенно с Россией, может стать для Дунайской монархии последней. Своей позицией Эренталь нажил себе врага в лице начальника генерального штаба Австро-Венгрии Конрада фон Гетцендорфа, который рвался в бой, если не с Россией, то, по крайней мере, с Сербией или Италией. Францу Иосифу, не желавшему внешнеполитических конфликтов, пришлось даже осадить ретивого начальника генштаба, напомнив ему, что политика мира, которую проводит Эренталь, это его, императора, политика.
      В 1911 г. состояние здоровья Эренталя резко ухудшилось, и он почти перестал бывать на Балльхаусплап, в основном, продолжая работать дома. Уже будучи смертельно больным, Эренталь 12 декабря 1911 г. писал в секретной памятной записке об отношениях с Россией: «Император Николай, возможно, в силу заложенных в основу его принципов монархических убеждений и глубоких симпатий к всемилостивейшей персоне Нашего кайзеровско-королевского Апостолического Величества не отказался бы от совместных действий с нами, но у него слабый характер, и он должен учитывать народные настроения...»45 В то же время надежда на восстановление союза с Российской империей не оставляла его: «Монархия... лишь ожидает момента, когда общее политическое положение или какая-либо особенная политическая ситуация в России окажут содействие ее сближению с нами. Следствием подобного сближения, которому венский кабинет незамедлительно пойдет навстречу, станет возможность восстановления близких связей между Монархией и Россией, возможность, которая всегда учитывалась венским кабинетом»46.
      В начале 1912 г. по состоянию здоровья Эренталь подал в отставку. 17 февраля 1912 г. император Франц Иосиф утвердил его преемником Леопольда Берхтольда. С выражением «самой теплой благодарности» бывший министр иностранных дел по указу императора был награжден большим крестом с бриллиантами ордена Святого Стефана. В тот же вечер Алоис фон Эренталь скончался от лейкемии.
      Однозначно ответить на вопрос, какую роль сыграл Эренталь в ухудшении австрийско-российских отношений невозможно. Тот факт, что именно при нем эти отношения окончательно испортились, можно считать свидетельством горькой иронии истории. Эренталь лично всегда испытывал расположение к России, но как верный слуга своего императора, выше всего ставивший интересы Габсбургской монархии, он не мог не использовать стечение обстоятельств, благоприятных для укрепления международных позиций своей страны, пусть даже ценой ухудшения отношений с Россией. Похоже, что Эренталь верил, что локальный конфликт не перерастет в глобальную войну. То, что Боснийский кризис 1908—1909 гг., спровоцированный Австро-Венгрией, едва не привел к крупномасштабной войне и послужил прологом первой мировой войны, вряд ли может быть подвергнуто сомнению. Однако судить поступки действующих лиц 1908 г., зная о том, что произошло шесть лет спустя, невозможно: ведь ни Эренталь, ни кто-нибудь другой из его современников знать об этом не могли.
      Примечания
      1. БЕСТУЖЕВ И.В. Борьба в России по вопросам внешней политики. М. 1961; История дипломатии. Т. II. М. 1963; ВИНОГРАДОВ К.Б. Боснийский кризис 1908— 1909 гг. Пролог первой мировой войны. Л. 1964; История внешней политики России. Конец XIX — начало XX века. (От русско-французского союза до Октябрьской революции). М. 1997; МУЛЬТАТУЛИ П.В. Внешняя политика императора Николая II (1894—1917). М. 2012; ШАРЫЙ А., ШИМОВ Я. Корни и корона: Очерки об Австро-Венгрии: судьба империи. М. 2011.
      2. WANK S. A Note on the Genealogy of Fact: Aehrenthal’s Jewish Ancestry. — Journal of Modern History. 1969, № 31, p. 319—326.
      3. Aus dem Nachlass Aehrenthal. Briefe und Dokumente zur österreichisch-ungarischen Innen- und Aussenpolitik. 1885—1912. T. 1. Graz. 1994, S. 15.
      4. Ibidem.
      5. Ibid., S. 17.
      6. Ibid., S. 18—19.
      7. Чешс. České Budějovice, нем. Budweis. Ческе-Будеёвице (Будвайз) — город, административный центр Южной Чехии.
      8. Иллирия — древнее название западной части Балканского полуострова.
      9. Ломанский Владимир Иванович (1833—1914) — историк-славист, один из первых русских геополитиков, создатель исторической школы русских славистов, отстаивавших славянофильские и панславистсткие идеи.
      10. Aus dem Nachlass Aehrenthal..., S. 19—20.
      11. HANTSCH H. Aussenminister Alois Lexa Graf Aehrenthal (1854—1912). In: Gestalter der Geschichte Österreichs, Bd. 2, S. 516.
      12. Временное соглашение.
      13. Aus dem Nachlass Aehrenthal..., S. 35.
      14. Ibid., S. 36.
      15. Die Grosse Politik der europäischen Kabinette. Sammlung der Diplomatischen Akten des Auswärtigen Amtes. Im Aufträge des Auswärtigen Amtes herausgegeben von. J. Lepsius, A.M. Barthold, F. Thimme. 3. Auflage. Bd. 22. Die österreichisch-russische Entente und Balkan. 1904—1907. Berlin. 1925, S. 50—51.
      16. Цит. no: SKŘIVAN A. Aehrenthal — das Profil eines österreichischen Staatsmanns und Diplomaten alter Schule. In: Prague Papers on the History of International Relations. Prag-Wien. 2007, p. 179.
      17. Alois Aehrenthal an seine Mutter. Wien. 24.10.1906. In: Die Aehrenthals. Eine Familie in ihrer Korrespondenz. 1872—1911. Bd. 2 (1896—1911). Wien-Köln-Weimar. 2002, S. 915.
      18. Aus dem Nachlass Aehrenthal..., S. 410—411.
      19. Berichte und Kommentare der Blätter Allgemeine Zeitung (München), Deutsches Voklsblatter, Neue Freie Presse, Neue Kleines Journal (Budapest), Das Vaterland, Wiener Allgemeine Zeitung, Die Zeit. 24.10.1906; Wiener Reichspost. 25.10.1906.
      20. Wiener Allgemeine Zeitung. 24.10.1906.
      21. Neue Freie Presse. 24.10.1906.
      22. Wiener Reichspost. 25.10.1906.
      23. Цит. no: SKŘIVAN A. Op. cit., p. 182.
      24. Aus dem Nachlass Aehrenthal..., Doc. 275.
      25. Цит. по: Die Habsburgermonarchie, 1848—1918. Im Auftrag der Kommission für die Geschichte der österreichisch-ungarische Monarchie (1848—1918). Bd. VI. Die Habsburgermonarchie im System der internationalen Beziehungen. T. 1. Wien. 1989, S. 310.
      26. HANTSCH H. Op. cit., S. 516.
      27. Aus dem Nachlass Aehrenthal..., T. 2. 1994, S. 467.
      28. Ibid, S. 468.
      29. Ibidem.
      30. Цит. по: Die Habsburgermonarchie, 1848—1918..., S. 312.
      31. Музыкальный термин, означающий фрагментарность, несвязность.
      32. Реалистичной.
      33. Die Habsburgermonarchie, 1848—1918..., S. 312.
      34. Сборник договоров России с другими государствами. 1856—1917. М. 1952.
      35. Die Habsburgermonarchie, 1848—1918..., S. 313.
      36. BRIDGE F.K. From Sadowa to Saraevo. The Foreing Poticy of Austria-Hungary, 1866— 1914. L.-Boston. 1972, p. 298.
      37. ЗАЙОНЧКОВСКИЙ A.M. Подготовка России к мировой войне в международном отношении. М. 1926, приложение 6, с. 355—357.
      38. Извольский — Чарыкову, 16 сентября 1908 г. — Исторический архив. 1962, № 5, с. 123.
      39. История дипломатии. Т. II. М. 1963, с. 653.
      40. ИГНАТЬЕВ А.В. Внешняя политика России 1907—1914. М. 2000, с. 77.
      41. Проливы. М. 1923, с. 79.
      42. БЮЛОВ Б. Воспоминания. М. 1935, с. 350.
      43. TYLER М. The European Powers and the Near East 1875—1908. Mineapolis. 1925, p. 205.
      44. МИЛЮКОВ П.Н. Балканский кризис и политика А.П. Извольского. М. 1910, с. 305.
      45. Aus dem Nachlass Aehrenthal..., T. 2, S. 760.
      46. Ibidem.
    • Сапожников А. И. Набег летучего отряда Чернышева на Вестфальское королевство: взятие Касселя, 16-18 сентября 1813 г.
      Автор: Saygo
      Сапожников А. И. Набег летучего отряда Чернышева на Вестфальское королевство: взятие Касселя, 16-18 сентября 1813 г. // Военная история России XIX-XX веков. Материалы VI Международной военно-исторической конференции. СПб., 2013. С. 89-98.
      Вестфальское королевство было создано Наполеоном в 1807 г. из курфюршеств Ганновер, Гессен, Брауншвейнг, прусских земель на левом берегу Эльбы. Королем был провозглашен Жером Бонапарт, младший брат императора французов. Прежняя элита германских курфюршеств безусловно была этим недовольна, король Вестфалии был ставленником Франции и правил при поддержке французских штыков. Об этом свидетельствует и неоднократные анти-королевские выступления. Герцог Вильгельм-Фридрих Брауншвейгский был вынужден покинуть свою страну, но в изгнании сформировал «Черную стаю», во главе которой сражался вплоть до падения Наполеона. В 1809 г. полковник вестфальской гвардии В. Дернберг поднял вооруженное восстание, но потерпел неудачу и был вынужден бежать за границу, заочно его приговорили к смертной казни. В 1813 г. Дернберг, будучи уже генерал-майором на английской службе1, командовал летучим отрядом, составленным из русских и прусских войск. Многим современникам казалось, что достаточно небольшому вооруженному отряду вторгнуться на территорию Вестфальского королевства, как это эфемерное государство распадется на части. Весной 1813 г. совершить рейд в Вестфалию предлагали такие известные партизаны как В. Дернберг, Ф. Теттенборн и А. С. Фигнер.

      Александр Иванович Чернышёв

      Жан Александр Франсуа Алликс де Во
      Совершить рейд в Кассель — столицу Вестфальского королевства — и упразднить его удалось летучему отряду генерал-адъютанта А. И. Чернышева. Как заметил один из историков, причем немецких — «В числе многих партизанских подвигов, совершенных в войну за независимость Германии, первое место занимает отважный и славный поход на Кассель генерала Чернышева»2.
      После победы в сражении при Денневице (25 августа) Северная армия почти месяц оставалась на правом берегу Эльбы в ожидании благоприятных условий для переправы, но в течение этого времени регулярно посылала отряды на левый берег, чтобы тревожить противника. Из наиболее крупных боевых операций это разгром отряда дивизионного генерала М.-Н.-Л. Пеше при Герде 4 сентября, удачный налет прусского отряда майора Ф.-А.-Л. Марвица на Брауншвейг 13 сентября.
      2 сентября отряд Чернышева проследовал к Акену (на левом берегу Эльбы, между Магдебургом и Дессау). 5 сентября отряд вплавь переправился через Эльбу при с. Брайтенхаген (ниже Акена по течению). Однако через шесть часов Чернышев получил приказ возвратиться, чем был весьма раздосадован3.
      Затем Чернышев все же добился разрешения крон-принца Карла-Юхана вновь переправиться через Эльбу и «действовать несколько дней, смотря по обстоятельствам»4. В ночь на 10 сентября он переправился у Акена. В тот же день отряд прибыл в Бернбург, 12 сентября — в Айслебен, 13 сентября — в Рослу. Далее Чернышев пошел на Зондерсхаузен и Мюльхаузен, чтобы обойти двухтысячный отряд вестфальского бригадного генерала К.-Г. Бастинеллера (1-й и 2-й кирасирский полки, 3-й батальон легкой пехоты при 2 орудиях), занимавший Хайлигенштадт и обеспечивавший защиту вестфальской столицы. Отряду Чернышева пришлось на руках перетащить пушки через гору Гифгейзеберг — одну из самых значительных вершин в этом регионе. Вечером 14 сентября отряд прибыл в Мюльхаузен и наутро выступил оттуда. Пройдя за сутки 77 верст, отряд на рассвете 16 сентября подошел к Касселю (всего за трое суток отряд прошел 180 верст)5.
      Командовал войсками в Касселе (более 4200 солдат при 34 орудиях) бригадный генерал Ж. Аликс де Во, назначенный комендантом города6.
      Отряд Чернышева во время рейда состоял из донских казачьих полков полковника М. Г. Власова 3-го (в том числе команда казаков из бывшего полка Галицына под командой сотника А. А. Небыкова), подполковника И. И. Жирова, полковника Т. Д. Грекова 18-го (командующий подполковник А. С. Греков 26-й), Иловайского 11-го (командующий подполковник И. Д. Денисов), генерал-майора В. А. Сысоева 3-го (старшие в полку офицеры сотники А. Попов и О. Англазов); по два эскадрона изюмских гусар, рижских драгун и финляндских драгун; 4 орудий конно-артиллерийской роты № 1 под командой штабс-капитана Н. Ф. Лишина. Всего около 2500 всадников7. Обер-квартирмейстером отряда был подполковник И. Ф. Богданович, дежурным офицером отряда — Ряжского пехотного полка подполковник Райский. Регулярной кавалерией командовал полковник Изюмског гусарского полка Е. И. Бедряга, изюмскими гусарами — подполковник Рашанович, финляндскими драгунами — майор Беклешов, рижскими драгунами — майор Делакаст, артиллерией штабс-капитан Н. Ф. Лишин,. При отряде находилось много волонтеров: полковник А. А. Бальмен, подполковник Г. Барников, состоявшие по армии штабс-ротмистр Ф. Фабек и ротмистр Бетхер8, камергер прусского короля П.-Г. Пудевильс, английский майор Дернберг и др.
      Чернышев разделил отряд на три колонны: полковника К. Х. Бенкендорфа 2-го (полк Иловайского 11-го и эскадрон рижских драгун штабс-капитана Кушакова) он послал за реку Фульду на Франкфуртскую дорогу, на вероятный путь отступления противника; полковника Е. И. Бедрягу (два эскадрона изюмских гусар, полки Власова 3-го и Грекова 18-го при 2 орудиях) в с. Беттенхаузен, занятое двумя батльонами вестфальской пехоты с 6 орудиями; третья колонна оставалась в резерве.
      Сначала рассмотрим действия первой колонны, они не были связаны непосредственно с попыткой штурма города. Едва узнав о нападении казаков, вестфальский король Жером поспешно покинул загородную резиденцию Вильгельмсхеэ (ныне западный пригород Касселя) и выехал по Франкфуртской дороге, куда Чернышевым предусмотрительно был послан отряд Бекендорфа 2-го. Сначала на правом берегу Фульды в д. Вальдауэр (Waldauer) казаки под командой подполковника А. А. Бальмена атаковали и пленили один эскадрон из гусарского полка Жерома Наполеона. Затем они переправились по броду в Нойе-Мюле и вышли на Франкфуртскую дорогу, где разгромили еще четыре эскадрона гусар того же полка. Отличившийся при этом командующий полком Иловайского 11-го И. Д. Денисов был произведен в полковники. В его наградном представлении сказано: «16-го сентября король Вестфальский, дабы прикрыть отъезд свой из города Касселя, расположил четыре эскадрона гвардейских гусаров на высоте по Франкфуртской дороге. Подполковник Денисов, невзирая на превосходное число неприятеля и на удобную позицию оного, прикрытую стрелками, решился идти вперед, в глазах его со всем полком перешел вплавь реку Фульду, и, несмотря на сильную перепалку неприятельских стрелков, так быстро и храбро вступил в бой, что неприятель в менее четверти часа, не только совершенно был опрокинут, но и можно сказать истреблен, взято им в плен из оных гвардейских гусар 250 человек и 10 офицеров, прочие же остались на месте сражения»9. Гусарский полк Жерома Наполеона принадлежал к вестфальской гвардии. Он состоял из четырех действующих и одного запасного эскадронов. Таким образом, получается, что в тот день казаки разгромили все эскадроны. Согласно справочнику А. Мартиньена в полку был убит капитан Ле Бретон (Le Breton) и ранены четыре офицера10. Этот бой стал неудачным боевым крещением для новосформированнного полка. Один из современников так охарактеризовал его боевые качества: «Вновь сформированные гвардейские гусары, отлично одетые, посаженные на хорошо выезженных лошадей шеволежеров (но они едва умели стрелять)»11. Два месяца спустя остатки полка были переформированы во французский 13-й гусарский полк.
      На штурм города пошла колонна Бедряги, которая с ходу в утреннем тумане разгромила отряд противника в с. Беттенхаузен. Там была захвачена батарея из шести орудий, при этом особенно отличились есаул Д. З. Сенюткин и сотник Н. Ф. Малчевский 5-й полка Грекова 18-го12.
      Затем колонна Бедряги пошла на штурм Лейпцигских ворот, ведущих в обнесенное городской стеной правобережное предместье — Нижний-Новый-город (Unterneustadt). Поручик Изюмского гусарского полка А. Р. Лофан, командовавший полуэскадроном, захватил одно орудие, за что впоследствии был награжден орденом св. Георгия 4 ст. Первое нападение оказалось неудачным: Бедряга был убит, командование колонной принял полковник М. Г. Власов 3-й; подполковник Райский смертельно ранен; подполковник Рашанович контужен. Лишин описал, как казаки все же взяли Лейпцигские ворота. Когда противник вошел в город и запер ворота, несколько казаков подъехали к городской стене, встали на своих лошадей и осмотрели, что происходит за нею. Они сообщили, что солдат не видно, а ворота завалены изнутри повозками. Вооруженные ружьями и пистолетами казаки перелезли через стену, разобрали завал и открыли ворота. Как пояснил Лишин: «Один испуг неприятеля и решительность сих храбрых людей, шедших на явную гибель, могли произвести сие действие»13.
      Однако каменный мост через Фульду — Wilhelms-brücke, ведущий собственно в город, оказался забаррикадирован и его надежно защищала пехота. Майор Челобитчиков, принявший командование изюмскими гусарами после Рашановича, был ранен. В это время, около 11 часов утра, был получен приказ Чернышева покинуть город.
      Чернышев получил сообщение, что отряд генерала Бастинеллера выбил казачью сотню из м. Кауфунген (к юго-востоку от Касселя) и движется к городу14. Он немедленно выслал навстречу полк Сысоева 3-го и сам двинулся следом. Вечером 16 сентября отряд занял Мельзунген (к югу от Касселя), где оставался и 17 сентября. В ночь на 17 сентября казаки командой хорунжего А. Г. Савастьянова из полка Власова 3-го напали на один из вестфальских отрядов (3 эскадрона при 2 орудиях) и захватили два орудия15. Бастинеллер, узнав о приближении русской кавалерии, повернул на Хессиш-Лихтенау и далее в Ротенбург-на-Фульде: пехота его отряда быстро рассеялась, он прибыл в Ротенбург с одной кавалерией.
      17 сентября отряд Чернышева усиленно готовился к повторному штурму. Лишин красочно описал решительность казачьего полковника М. Г. Власова 3-го. К отряду нежданно присоединился эскадрон егерей-волонтеров Ноймаркского драгунского полка под командой ротмистра Рора, который непонятным образом очутился здесь, будучи отрезан противником 7 сентября у Кезена от летучего отряда генерал-лейтенанта И. Тильмана16. Подполковник Г. Барников сформировал из вестфальских дезертиров две роты пехоты. Лишин по приказу Чернышева собрал все 9 отбитых орудий, сформировал к ним прислугу из русских драгун и вестфальских дезертиров. Теперь в отряде была батарея из 12 орудий (одно из орудий было повреждено)17. Для прикрытия орудий Лишину дали 400 вестфальских дезертиров и два эскадрона спешенных драгун. Именно артиллерии отводилась главная роль при повторном штурме.
      18 сентября отряд пошел на повторный штурм. Огнем артиллерии город был зажжен в нескольких местах, полковник Бенкендорф 2-й с новосформированной пехотой, тремя эскадронами драгун и гусар взял штурмом Лейпцигские ворота, отбил 1 орудие. Франкфуртские ворота взял есаул полка Грекова 18-го Д. З. Сенюткин18 с хорунжими полка Сысоева 3-го П. Мордовиным, П. Поповым и С. В. Пруцковым). По требованию жителей комендант города бригадный генерал Ж. Алликс де Во подписал капитуляцию19. Подробности переговоров освещены, с некоторыми расхождениями, в мемуарах Бальмена20 и Лишина21.
      19 сентября отряд Чернышева торжественно вступил в покоренную столицу. От имени российского императора он упразднил Вестфальское королевство и учредил временное правительство. В городе были взяты еще 22 орудия и 79 тысяч талеров, из которых 15 тысяч сазу же раздали отряду22. К отряду Чернышева присоединились в качестве волонтеров 51 вестфальский офицер и 200 егерей23.
      Вступление русского отряда в Кассель имело важное политическое значение для пробуждения духа борьбы у немецкого населения в прирейнских землях24.
      А. И. Чернышев был награжден орденом св. Владимира 2 ст. М. Г. Власов 3-й произведен в генерал-майоры. К. Х. Бенкендорф 2-й и И. И. Жиров награждены орденами св. Владимира 3 ст., подполковник А. С. Греков 26-й — золотой саблей с надписью «за храбрость». И. Д. Денисов произведен в полковники. Кавалерами ордена св. Георгия 4 ст. стали штабс-капитан Н. Ф. Лишин и поручик А. Р. Лофан.
      Во всех рапортах Чернышев особенно выделил заслуги Власова 3-го, наградное представление которого, а он помещен первым списке, заканчивается следующими словами: «Когда храбрый полковник Бедряга, командовавший по мне все отрядом был убит, тогда полковник Власов, приняв его должность, участвовал во всех распоряжениях, как старший по мне, с отличным мужеством и благоразумием и во всех случаях был моим первым и лучшим помощником (курсив мой — А. С.)».25 Четверть века спустя, в феврале 1836 г., по предложению военного министра графа А. И. Чернышева генерал-лейтенант М. Г. Власов будет назначен наказным атаманом Войска Донского.
      В личном письме императору Чернышев просил наградить Георгиевскими знаменами донские полки Власова 3-го, Жирова, Грекова 18-го и Иловайского 11-го (полк Сысоева уже имел такое знамя за отличие в кампанию 1805 г). Чернышев писал, что эти полки находились с ним, начиная с переправы через Неман, за это время захватили 70 орудий и 3 знамени, взяли более 16 тысяч пленных, в том числе 4 генералов26. 8 октября император Александр I пожаловал этим полкам Георгиевские знамена27.
      Донские полки понесли следующие потери. Полк Власова 3-го: убиты 2 казака; ранены 1 урядник и 4 казака. Полк Грекова 18-го: убит 1 казак; ранены 5 казаков, пропали без вести 7 казаков. Жирова: убит 1 казак; ранены 7 казаков. Иловайского 11-го: убит 1 казак, ранены 6 казаков28. Всего в отряде выбыли из строя около 70 человек, среди погибших были полковник Изюмского гусарского полка Е. И. Бедряга, подполковник Ряжского пехотного полка Райский.
      Чернышев выступил из Касселя 21 сентября и через Брауншвейг и Хальберштадт проследовал в Демиц (на север от Магдебурга)29. Он считал, что дорога на Айслебен была занята корпусом Ожеро. В Демице он оставил 6 из захваченных орудий для защиты переправы, а остальные 26 отправил в Берлин. 8 октября Чернышев прибыл в Кеннерн (между Бернбургом и Галле), где узнал о победе союзников при Лейпциге.
      Через два дня после ухода Чернышева в Кассель вернулись французы. После победы союзников при Лейпциге им пришлось опять собирать вещи: отряд бригадного генерала А. Риго (до 5 тысяч солдат) покинул Кассель 16 (28) октября30. Затем в город вступил авангардный отряд Юзефовича из корпуса Сен-При.
      Рейд летучего отряда Чернышева в Кассель — это блестящая военная операция, один из классических примеров партизанских действий в наполеоновскую эпоху. Историки обращались и будут обращаться к этому рейду, чему способствует обширная источниковая база, постоянно расширяющаяся. Помимо синхронных документов, вышедших из канцелярии Чернышева, необходимо указать на ретроспективные описания и воспоминания участников (А. И. Чернышев, А. А. Бальмен, Н. Ф. Лишин), наиболее значимые исследования (Ю. О. Лахман, А. И. Михайловский-Данилевский, Ф. Шпехт, М. И. Богданович, С. В. Томилин, А. И. Попов31, И. Э. Ульянов).
      Помимо чисто военной стороны этой операции, с ней связаны и другие сюжеты, такие как судьба части архива Вестфальского королевства, ныне хранящаяся в Отделе рукописей Российской национальной библиотеки. Некоторые культурные ценности, включая парадные портреты членов семьи Наполеона, были отправлены Чернышевым в Главную квартиру русской армии. Лично А. А. Аракчееву Чернышев предал взятую со стола вестфальского короля табакерку с резными изображениями сражений при Маренго и Аустерлице32. По свидетельству А. А. Бальмена, золотой письменный прибор вестфальского короля впоследствии оказался в Эрмитаже33. Возможно, что целый ряд предметов, ныне хранящихся в запасниках российских музеев, так или иначе связаны с лихим партизанским набегом на неприятельскую столицу.
      Примечания
      1. Распространенное в литературе мнение о принятии В. Дернберга в 1813 г. на русскую службу, документально подтвердить не удалось. Ряд источников свидетельствуют, что он по-прежнему состоял на английской службе (письмо Л. Вальмодена, книга Г. Кэткарта).
      2. Шпехт Ф.-А.-К. Королевство Вестфальское и разрушение его генерал-адъютантом Чернышевым. СПб., 1852. С. 3. Автор — капитан гессенского Генерального штаба — красочно описал «мрачную картину Германии под игом Наполеона». Вообще этому рейду посвящена значительная историография, но среди классических трудов, наряду с книгой Шпехта, следует назвать статью полковника русского Генерального штаба С. В. Томилина. Современные отечественные историки почему-то обращаются только к книге Шпехта.
      3. Письма (2) А. И. Чернышева А. А. Аракчееву от 2 и 8 сентября 1813 г. // Дубровин Н. Ф. Отечественная война в письмах современников (1812-1815 гг.). М., 2006. С. 480-481.
      4. Письмо А. И. Чернышева М. Б. Барклаю де Толли от 18 сентября 1813 г., Кассель // Сборник Русского Исторического общества. Т. 121. СПб., 1906. С. 220-223.
      5. Шпехт Ф.-А.-К. Королевство Вестфальское... С. 107. Интересно, что в источниках и исторических исследованиях приводятся разные цифры относительно пройденного отрядом пути.
      6. Шпехт Ф.-А.-К. Королевство Вестфальское. С. 120.
      7. Ульянов И. Э. Н. Ф. Лишин, мемуары и биография. Вновь выявленные материалы, касающиеся рейда А. И. Чернышева к г. Касселю в сентября 1813 г. [Электронный ресурс] // История военного дела: исследования и источники. — 2013. — T. III. — С. 381-454. Исследователь выявил в РГИА суточные, 10-дневные рапорты о состоянии отряда Чернышева, ведомости потерь. Сам Чернышев утверждал, что у него было две тысячи всадников. См. Письмо А. И. Чернышева императору Александру I от 30 сентября 1813 г. // РГИА. Ф. 1409. Оп. 1. Д. 842. Л. 81.
      8. Чернышев писал его фамилию — Boëtcher. В печатных источниках он назван major von Bötticher. См. Quistorp B. Die Kaiserlich Russisch-Deutsche Legion: ein Beitrag zur Preußischen Armee-Geschichte. Berlin, 1860. S. 288.
      9. Рапорт А. И. Чернышева Ф. Винцингероде от 18 октября 1813 г. // РГВИА. Ф. 29. Оп. 1/153 г. Св. 12. Ч. 1. Д. 11. Л. 14-24.
      10. Martinien A. Tableaux par corps et par batailles des officiers tués et blessés pendant les guerres de l’Empire (1805-1815). Paris, 1899. P. 632.
      11. Томилин С. В. Набег партизанского отряда Чернышева на Кассель, столицу Вестфалии в 1813 году. СПб., 1910. С. 25.
      12. «Список господам штаб и обер-офицерам отличившимся храбростию и мужеством в сражениях при взятии столичного вестфальского города Касселя 16-го и 18-го числ прошедшего сентября месяца» // РГВИА. Ф. 103. Оп. 1/208 г. Св. 3. Д. 30-32. Л. 28.
      13. Ульянов И. Э. Н. Ф. Лишин, мемуары и биография. С. 430—431.
      14. В ф. с. И. А. Болдырева из полка Сысоева 3-го сказано: «с 16 по 18 в Вестфалии во время следования под командою генерала Чернышева к городу Касселю был оставлен с командою 35 казаками в арьергарде и, не доходя до города, отрядом французских войск отрезан, имел с передовыми сильное сражение, в плен взял 10 человек рядовых, освободил отряда своего весь вагенбург, 18 при занятии того города». См.: Ф. с. есаула И. А. Болдырева на 1 января 1826 г. // РГИА. Ф. 1343. Оп. 19. Д. 340 Л. 18-20.
      15. Письмо А. И. Чернышева А. А. Аракчееву от 19 сентября 1812 г., Кассель // Донское казачество в Отечественной войне 1812 г. и заграничных походах русской армии 1813-1814 гг.: сборник документов. Ростов н/Д, 2012. С. 452. По одной из версии казаки вытащили эти орудия из реки Фульды у г. Моршена (к югу от Мельзунгена). В документе о службе хорунжего А. Г. Савостьянова сказано: «16 и 18-го при взятии города Касселя, где, будучи с 60-ю казаками в партии вверх по реке Везер [Фульде?], отбил у неприятеля два легких орудия, за что награжден орденом святого Владимира 4-й степени с бантом». См.: Указ об увольнении от службы сотника А. Г Савостянова от 13 сентября 1821 г. // РГИА. Ф. 1343. Оп. 29. Д. 432. Л. 9об-11об.
      16. Шпехт считал, что эскадрон Рора присоединился к отряду Чернышева только 20 сентября. Но Лишин утверждал, что это произошло накануне второго нападения на город.
      17. Ульянов И. Э. Н. Ф. Лишин, мемуары и биография. С. 434-436.
      18. Сенюткин был произведен в войсковые старшины со старшинством с 16 сентября 1813. В его п. с. сказано: «Сентября 16-го и 18 при городе Касселе, где командуя стрелками отбил батарею с шестью орудиями и содействовал взятию оного города». См.: П. с. войскового старшины Д. З. Сенюткина за 1816 г. // ГАРО. Ф. 344. Оп. 1. Д. 227. Л. 71, 78.
      19. Один из ее пунктов весьма примечателен: «Для охраны вестфальских и французских войск от возможных нападений на них казачьих отрядов, находящихся на всех дорогах, один казачий полк будет их эскортировать на протяжении двух миль от Касселя». См.: Акт о капитуляции гарнизона города Кассель, 18 сентября 1813 г. // Внешняя политика России XIX и начала XX века. Документы Российского министерства иностранных дел. Серия 1. Т 7. М. 1970. С. 390.
      20. Письма А. А. Бальмена к А. И. Михайловскому-Данилевскому, 1833-1835 гг. // ОР РНБ. Ф. 488. Д. 61. Часть из них представляет собой мемуары в форме писем, составленные по запросу историка.
      21. Ульянов И. Э. Н. Ф. Лишин, мемуары и биография. С. 381-454.
      22. Лахман Ю. О. Завоевание столичного города Касселя 16/28-го сентября 1813 года // Русский инвалид. 1832. № 65 от 12 марта 1832 г., С. 259-260; № 66 от 14 марта 1832 г. С. 263-264. Эта статья, написанная офицером, служившим в отряде Чернышева, оказалась настолько интересной, что вскоре была переведена на немецкий язык и издана дважды. См.: 1) Lachmann G. Die Eroberung von Cassel, am 16/28 September 1813 // Militär-Wochenblatt, 1832. Band 17. № 834. S. 4737-4740. 2) Die Eroberung von Kassel am 28.9.1813 // Österreichischen militärischen Zeitschrift. 1838/3, S. 189.
      23. Письмо А. И. Чернышева императору Александру I от 30 сентября 1813 г. // РГИА. Ф. 1409. Оп. 1. Д. 842. Л. 83об.
      24. Впрочем, некоторые современники оценили рейд достаточно критически. См.: 1812 год...: Военные дневники. М., 1990. С. 286; Волконский С. Г. Иркутск, 1991. Записки. С. 275.
      25. «Список господам штаб и обер-офицерам отличившимся храбростию и мужеством в сражениях при взятии столичного вестфальского города Касселя 16-го и 18-го числ прошедшего сентября месяца» // РГВИА. Ф. 103. Оп. 1/208 г. Св. 3. Д. 30-32. Л. 21.
      26. Письмо А. И. Чернышева императору Александру I от 30 сентября 1813 г. // РГИА. Ф. 1409. Оп. 1. Д. 842. Л. 81-84.
      27. В Высочайшем приказе от 8 октября 1813 г. не сказано о надписи на знаменах. Впоследствии их почему-то украсили надписью «За отличную храбрость и поражение неприятеля в Отечественную войну 1812 года». В связи с этой наградой, представляется поверхностным вывод исследователя И. Э. Ульянова, опубликовавшего фрагменты из общего наградного представления, поданного Чернышевым, с описанием отличий артиллеристов и изюмцев: «Меньше поводов для описания предоставили действия драгунских и казачьих офицеров». В то время как своим первым помощником Чернышев назвал М. Г. Власова 3-го и представил его к чину генерал-майора, подполковник И. И. Жиров был награжден орденом св. Владимира 3 ст., четыре донских полка — Георгиевскими знаменами.
      28. Рапорт А. И. Чернышева Ф. Ф. Винцингероде от 28 сентября 1813 г., м. Мельзунген // РГВИА. Ф. 103. Оп. 1/208 г. Св. 2. Д. 9. Ч. 7. Л. 8.
      29. В пути он отправил часть трофеев в главную квартиру Винцингероде, о чем свидетельствует следующий документ: «По приказанию его превосходительства господина генерал-адъютанта Чернышева имею честь препроводить при сем взятую в продолжение экспедиции казну шестьдесят тысяч талеров, также бумаги по части министерства полиции и иностранных дел, при коих доставляется молодой человек, служивший в Каселе по части полиции, и перешедший добровольно к нам, коего можно употребить с большою пользою. Для его высочества крон-принца посылаются шесть живых оленей, а его превосходительству господину генерал-адъютанту барону Винцингероде коляску с 4-я жеребцами, принадлежавшие прежде королю Вестфальскому, взятые в Касселе». См.: Рапорт И. Ф. Богдановича в дежурство генерала Винцингероде от 29 сентября 1813 г., г. Зальцведель [к северу от Магдебурга] // РГВИА. Ф. 103. Оп. 1/208 г. Св. 2. Д. 9. Ч. 7. Л. 8. Л. 12.
      30. Leggiere M. The Fall of Napoleon. Vol 1. New York, 2007. P. 87. Шпехт утверждал, что остатки войск генерала Риго покинули Кассель 15 (27) октября. См.: Шпехт Ф.-А.-К. Королевство Вестфальское... С. 219.
      31. Попов А. И. Чернышева экспедиция в королевство Вестфалия // Отечественная война 1812 года и освободительный поход русской армии 1813-1814 годов: энциклопедия. Т 3. М., 2012. С. 626-628.
      32. Письмо А. И. Чернышева А. А. Аракчееву, б. д. // РГИА. Ф. 1409. Оп. 1. Д. 842. Л. 95.
      33. Письмо А. А. Бальмена А. И. Михайловскому-Данилевскому от 20 апреля 1833 г. // ОР РНБ. Ф. 488. Д. 61. Л. 19об.
    • Пилько Н. С. Словения под властью оккупантов (1941 - 1945 гг.)
      Автор: Saygo
      Пилько Н. С. Словения под властью оккупантов (1941 - 1945 гг.) // Вопросы истории. - 2006. - № 1. - С. 36-54.
      В годы второй мировой войны словенскую территорию оккупировали и разделили на части три государства: Италия, Германия и Венгрия. Однако такие проблемы как процесс становления оккупационных систем в Словении, их трансформация во времени, политика по отношению к местному населению и т. д. оставались неисследованными. История Словении этого периода рассматривалась только в контексте истории Югославии. В словенской же историографии наиболее изученной остается германская оккупационная система, и в значительно меньшей степени венгерская и итальянская.
      До 1943 г. на территории Словении было образовано три оккупационные системы, которые по своему характеру имели целый ряд сходных характеристик. После капитуляции Италии в сентябре 1943 г., ранее оккупированные ею земли были захвачены Германией. Политика оккупационных властей в этой ситуации заметно изменилась и приобрела иной характер.
      Территория Дравской бановины (Словении) до начала второй мировой войны входила в состав Королевства Югославия. Она являлась довольно развитым, по сравнению с другими частями страны, регионом. Кроме того, по ее территории проходили железные дороги, соединявшие Италию, Австрию и Венгрию1.
      В ночь на 6 апреля 1941 г., без объявления войны, германские и итальянские войска вторглись на территорию Югославии. К полудню 6 апреля было занято Прекомурье, города Горня-Радгона и Раденце. 8 апреля были захвачены Марибор и Дравоград. В эти же дни итальянские войска развернули военные действия на территории Юлийских и Савиньских Альп. 11 апреля итальянские части вошли в столицу бановины Любляну. 12 апреля немецкие подразделения заняли Штирию и Прекомурье, часть Нижней и Верхней Крайны на левом берегу Савы; итальянская армия заняла Внутреннюю, часть Верхней и большую часть Нижней Крайны.
      Оккупация для словенского населения не явилась неожиданностью. Капитулянтский характер политики правящих кругов Словении указывал на то, что скоро вся Дравская бановина будет захвачена. Почти все периодические издания Словении призывали население не противиться оккупантам, "показать свою зрелость, достоинство и жизнеспособность", объясняя это тем, что "национальная сплоченность и дисциплина входит в сферу интересов тех, кто будет перекраивать Европу согласно новым принципам"2. Лозунг: "сохраним твердость и порядок" красной нитью проходил через все публикации того времени.
      Окончательный раздел Югославии и Словении состоялся в ходе конференции в Вене 21 - 22 апреля 1941 года. Переговоры в основном велись между представителями Германии и Италии. Об участии других стран "оси" упоминаний нет. Окончательная редакция результатов венских германо-итальянских переговоров получила оформление в дополнительном "Циркуляре министерства иностранных дел" Германии от 21 мая 1941 года. Согласно этому документу большую часть Словении захватила Германия. Верхняя Крайна, Нижняя Штирия и часть Нижней Крайны административно присоединялись к немецким областям Каринтия и Штирия. Венгрия получила Прекомурье и словенскую часть Междумурья; Италия - земли Внутренней Крайны, большую часть Нижней Крайны с Любляной3. Германия захватила наиболее богатые словенские земли, где находились угольные бассейны, рудники и промышленные центры: Марибор, Трбовле, Есенице и др.

      Леон Рупник



      Введенные на этих территориях оккупационные системы имели различное военно-административное устройство. В итальянской зоне, которая получила название Люблянская провинция, гражданская власть почти сразу была отделена от военной, ее представители налаживали внутреннее устройство провинции. Задача военных заключалась в обеспечении порядка. Во главе гражданского правления был поставлен верховный комиссар Э. Грациолли, бывший комиссар фашистской партии в Триесте, во главе военного - командующий XI армейского корпуса М. Роботти.
      В германской зоне военное правление длилось всего три дня. Затем на этих территориях вводилась оккупационная система подобная установленной в Эльзасе, Лотарингии и Люксембурге, то есть оккупированные территории автоматически переходили под юрисдикцию гаулейтера и государственных чиновников соседних с ними германских областей. Директивой от 14 апреля4 начальником гражданского правления Нижней Штирии назначался З. Уиберрейтер (ранее - имперский наместник Штирмарка). Начальником гражданской администрации Верхней Крайны стал заместитель гаулейтера НСДАП Каринтии Ф. Кутчера. Помимо гражданского правления в апреле 1941 г. для поддержания порядка на территории Верхней Крайны и Нижней Штирии были установлены штабы службы безопасности. Начальником полиции безопасности и службы безопасности был назначен штандартенфюрер СС (охранных отрядов) и руководитель отдела безопасности в Граце О. Луркер, ему подчинялись три управления безопасности, которые повторяли структуру Главного управления имперской безопасности (РСХА): гестапо, криминальная полиция (КРИПО) и служба безопасности (СД). В апреле 1941 г. гестапо расположило свои штабы в городах Целье, Птуй и Словеньи Градец. КРИПО имела два штаба в г. Целье и Птуй. Наиболее распространенной стала служба безопасности СД. Ее центры находились во всех округах Нижней Штирии. Помимо выше перечисленных структур при штабе начальника гражданского правления были образованы два специальных органа: отдел взысканий для расследования бытовых преступлений и депортационные штабы, образованные по приказу шефа СД Р. Гейдриха. Депортационный штаб состоял из трех отделов: первый отдел занимался составлением списков лиц, подлежавших переселению; второй - расовой принадлежностью; третий - техническими вопросами депортации5. Руководство этого отдела проводило консультации с А. Эйхманом, референтом управленческой группы IV D 4 РСХА по эмиграции и чистке, в задачи которого входил контроль за политической ситуацией на присоединенных территориях6. В связи с этим Эйхман дважды посещал Марибор 6 мая и 25 августа 1941 года.
      В венгерской зоне (Прекомурье) военное правление было введено 11 апреля 1941 года. На словенской территории органом власти первой ступени стали военные комендатуры, которые располагались в Мурской Соботе и Нижней Лендаве. Другой ветвью военно-административной власти являлась так называемая тыловая управа при венгерском генеральном штабе во главе с генералом Й. Хеслени. Тыловая управа делилась на военно-административное отделение с военно-управленческим и хозяйственным секторами, сюда же входил военный комиссариат. Их задача заключалась в регулировании исполнительных функций в сфере хозяйственного управления, контроль над ценами и снабжение продовольствием. Главным представителем военного правления в Прекомурье стал полковник Й. Радвани7. Военное правление было ликвидировано только 4 августа 1941 г., в связи с этим изменилось и территориально-административное деление этой области. Округ Мурска Собота был присоединен к Железной Жупании с центром в г. Сомбатхей, а Нижнелендавский округ к жупании Зала с центром в г. Залаэгерсеге. Оккупированные югославские области внутри жупании делились на уезды, а последние на общины, во главе которых стояли государственные чиновники, подчинявшиеся окружному главе.
      С первых же дней оккупации произошли существенные изменения в словенской политической жизни. После раздела Любляна - средоточие политической жизни Словении, оказалась в итальянской зоне. Связь с другими частями Дравской бановины, не говоря уже о Белграде, нарушилась. Все политические партии и организации оккупанты запретили, однако, несмотря на это, они продолжали функционировать. Был проведен целый ряд встреч и заседаний, на которых обсуждалась дальнейшая судьба словенского народа. По призыву одной из ведущих политических сил - Словенской народной партии (СНП) - был образован Национальный совет, в который вошли представители Национальной радикальной партии, Независимой демократической партии и Национальной социалистической партии. Председателем Совета стал бывший бан Дравской бановины М. Натлачен. Создание этого органа в условиях сложившейся ситуации рассматривалось в прессе как величайшее достижение словенских политиков, которые доказали, что словенский народ "в решающие моменты может выступить на защиту своих национальных интересов"8. Формирование Совета свидетельствовало о стремлении членов СНП и их союзников наладить конструктивный диалог с итальянскими властями. Будучи оторванной от Белграда, словенская политическая элита почувствовала свободу. Она надеялась, что итальянцы учтут интересы словенцев и предоставят им автономию. Вопрос о массовом сопротивлении оккупантам Совет счел неуместным. Основным аргументом против этого стал тезис о малочисленности словенского народа.
      В германской и венгерской зонах политическая жизнь полностью остановилась, поскольку власти сразу же взяли курс на ассимиляцию словенского населения. Создавались профашистские организации, цель которых заключалась в навязывании нацистской идеологии и культивировании нового самосознания. Единственной довоенной организацией, которая продолжала функционировать как в Нижней Штирии и Верхней Крайне, так и в Прекомурье, был Швабско-немецкий культурный союз, который объединял в себе всех фольксдойче Словении. Его первые центры в Дравской бановине появились еще в 1931 г. в Мариборе и Целье. В Словении к 31 марта 1939 г. функционировало 32 районных комитета. Политика Культурного союза имела агрессивный характер. Признание легальности этой организации позволило проводить помпезные массовые собрания, которые по своей форме отличались от собраний НСДАП только отсутствием портретов Гитлера и знамен со свастикой. Помимо собраний и нацистской пропаганды перед Союзом ставилась задача вовлечь в эту организацию как можно большее количество немецкой молодежи. Для этого создавались различные спортивные и гимнастические общества. Одним из крупнейших стало общество "Рапид" в Мариборе, численность которого составляла более 800 человек. Основная идея создания подобных обществ заключалась в военной подготовке молодежи "для защиты немецкого населения"9. На самом деле в них создавались военные подразделения внутри страны, которые, при возможном вступлении гитлеровской армии на территорию Югославии, должны были обеспечить мир и порядок и подавить сопротивление. После оккупации организация помогала властям устанавливать новый порядок.
      Для контроля за населением в Нижней Штирии и Верхней Крайне были созданы "Штирийский отечественный союз" и "Каринтийский национальный союз". Право вступать в эти организации предоставлялось всем, принятие решения об этом объявлялось свободным. Однако германские власти недвусмысленно дали понять населению, что отказ от членства будет рассматриваться в лучшем случае как проявление нелояльности к фашистской Германии. Работа над созданием Отечественного союза началась сразу же после оккупации. 14 апреля Уиберрейтер в своем обращении к "женщинам и мужчинам Штирии" заявил, что "пришло время выбора для каждого. Все штирийцы, которые признают Адольфа Гитлера и его рейх, могут в ближайшие дни подать заявление о приеме в Штирийский отечественный союз. Это будет великая организация, которая соберет всех правильно мыслящих штирийцев"10. Приказ об образовании "Штирийского отечественного союза" вышел 10 мая 1941 года. Его руководителем был назначен штандартенфюрер СА Ф. Штейндл, а его заместителем руководитель Культурного союза в Словении Г. Барон. В указе отмечалось, что в Нижней Штирии создание НСДАП временно откладывалось. Этот пункт свидетельствовал о том, что эта часть Словении не признавалась частью рейха, жители этого региона не могли вступить в ряды германской правящей партии. Но оставить население без политического воспитания и фашизации представлялось невозможным, с этой целью был создан Отечественный союз, в который могли вступить все, кто имел работу и проявлял безоговорочную преданность фюреру11. Эти два требования являлись идентичными, поскольку наличие работы свидетельствовало о преданности фюреру, а преданность фюреру обеспечивалась работой. Основная задача, ставившаяся перед руководством, сводилась к духовному и политическому образованию людей с целью их органичного вхождения в германское общество. Однако подобные стремления выглядят весьма странно. Остается неясным, во-первых, каким видели германские власти будущее этого Союза, и во-вторых, для чего нужна была подобная политика по отношению к местным жителям. Наиболее вероятным объяснением этого является то, что они стремились воспитать покорную рабочую силу на базе национал-социалистического учения.
      Сбор заявлений осуществлялся в течение восьми дней с 15 по 22 мая. В "Штирийский отечественный союз" вступило 95% взрослого населения Нижней Штирии12. Немцы эти результаты объявили плебисцитом по вопросу о присоединении к рейху. На самом деле у населения не было выбора, за отказом вступить в Союз следовал немедленный арест и высылка за пределы Словении, или интернирование в концентрационный лагерь. Политический комиссар в г. Целье Т. Дорфмейстер заявил, что "в Отечественном союзе будут объединены все немцы и люди не германского происхождения, которые верны фюреру и великогерманскому рейху. Людям же, которые этого не принимают, нет места в Нижней Штирии"13. Каждый вступающий в "Штирийский отечественный союз" в возрасте от 18 до 45 лет автоматически становился членом Верманшафта, военной организации, которая по своим функциям была схожа с функциями СА (штурмовых отрядов). Руководителем Верманшафта стал штандартенфюрер СА Блаш. Для обучения была образована специальная школа в г. Рогашка Слатина. К середине осени 1941 г. в Верманшафт вступило 84 тыс. 700 жителей Нижней Штирии14, каждый из них получил специальную форму. Раз в неделю они должны были являться на специальные собрания, где им зачитывались основные инструкции и приказы верховного руководства. После этого следовал курс политического воспитания и военно-строевая подготовка. Части Верманшафта использовались для подавления Народно-освободительного движения. Из югославских немцев в 1942 г. было создано специальное подразделение СС "Унтерштайермарк" в Мариборе, которое состояло из 15 отрядов15. Помимо Верманшафта имелась вспомогательная полицейская организация "Сельская стража". Первоначально она существовала только в Верхней Крайне. В нее вступали жители деревень. Вооружались они только на время несения службы и находились под надзором полиции, поскольку немецкие власти опасались, что среди служащих найдутся те, кто перейдет на сторону партизан или использует оружие против немецких властей. В Нижней Штирии эта организация была создана 18 ноября 1942 г. для "защиты населения Нижней Штирии от лиц, которые угрожают безопасности и порядку". Вступить в нее могли мужчины любого возраста с устойчивыми политическими взглядами, имеющие опыт обращения с оружием, и те, кто был временно или полностью не годен к несению воинской службы. Служба сельской стражи являлась временной и добровольной, и поэтому не оплачивалась16.
      5 июня начала свою работу комиссия по оценке политических взглядов. Это была не трудная задача, поскольку еще задолго до нападения на Югославию созданным в 1939 г. Юго-восточным немецким институтом в Граце были составлены списки, в которых содержались сведения о словенцах, подлежавших выселению из бановины в случае захвата словенских земель немцами. Против их фамилий стояли те или иные пометки: "подлежит немедленному выселению", "враждебно настроен к Германии", "следует держать под наблюдением" и т. д.17. После оккупации население разделили на пять групп: категория A (немецкие лидеры), B (немцы), C (равнодушные), D (враждебно относящиеся к немцам), E (особенно враждебно относящиеся к немцам). Всего проверке подверглись 322252 человека. К категории A было отнесено 1512 человек, к категории B 22558 человек, что составляло 7% от общего числа, в категории C числилось 285377 человек или 89%, к категории D относилось 11423 человека или 4%, в категорию E вошли всего 1382 человека. Помимо политической, была проведена оценка по расовому признаку. Были введены четыре категории: I. "очень хорошо" - к ним относились представители "чистой арийской расы, физически здоровые и морально устойчивые люди, как правило, их большую численность составляли этнические немцы"; II. "хорошо" - те, у которых была небольшая примесь славянской крови; III. "средне" - те, кто был наполовину славянин; IV. "расово непригодные" - все остальные18. Четвертая категория полежала депортации. По свидетельству очевидцев, эта градация была весьма условной, поскольку в одной семье родители могли оказаться арийцами, а их дети нет.
      Вступившие в Отечественный союз были разделены на две категории: постоянных и временных членов. Постоянными членами стали фолксдойче и представители Культурбунда, они получили красные удостоверения. Временные члены получили зеленые удостоверения. 11 мая Уиберрейтер на торжественном приеме заявил: "вы - члены швабско-немецкого культурного союза, будете теперь авангардом, ядром Штирийского отечественного союза и займете важнейшие руководящие должности". За пределами "Штирийского отечественного союза" осталось 82365 человек19, которые впоследствии подверглись репрессиям.
      Указ о создании Каринтийского народного союза вышел в свет 24 мая 1941 года. В нем говорилось, что на данной территории НСДАП введена временно не будет. Членами союза предлагалось стать всем, кто поддерживал политику Гитлера и относился с симпатией к рейху. Руководителем был назначен В. Шик. В целом устройство этой организации практически не отличалось от Штирийского отечественного союза. В него вступило 97% взрослого населения20. Вероятно, процесс вступления в Народный союз был идентичен вступлению в Отечественный. Материалов, которые могли бы пролить свет на этот вопрос, не сохранилось, поскольку они были уничтожены. Каринтийский народный союз не имел такого размаха и успеха как Штирийский, поскольку на этих землях было незначительное количество представителей Культурбунда, достигавшее 400 человек. Кроме того, ситуацию усугубило антифашистское движение, которое активизировалось летом 1941 года.
      Словенское население еще не раз подвергалось расовым и политическим проверкам. Нежелательные элементы высылались в несколько этапов в Сербию и Хорватию, небольшая часть - в Германию. О выселении депортируемым сообщали за час или за два, если речь шла о семье с детьми. С собой разрешалось взять сменную одежду, пару белья и сумму в 200 динаров. Вес багажа не должен был превышать 50 кг. Кроме того, депортируемые "добровольно" отказывались от своего имущества в пользу Германии. В сводках итальянского оккупационного штаба о ситуации в германской зоне говорилось, что "население смирилось со своей судьбой, поскольку те, кто пытался выразить протест, были наказаны, а страх перед гестапо настолько велик, что свои мысли скрывают даже от своих друзей"21.
      На территории Прекомурья также стали развиваться новые для этого региона политические организации и партии, имевшие провенгерский характер: "Партия венгерской жизни", "Венгерский союз участников войны", "Национальный союз венгерских женщин", "Единый женский лагерь" и т. д. Наиболее крупной организацией на начальном этапе оккупации стал "Культурный союз венгров в Южной Венгрии". Его деятельность сводилась к созданию курсов народного образования, организации празднеств, имеющих яркий национальный характер.
      Люблянская провинция осталась единственной частью оккупированной Словении, где словенская политическая жизнь не была полностью уничтожена, хотя ее характер приобрел специфические черты. В отличие от немецких и венгерских оккупантов итальянские власти попытались с первых дней заручиться поддержкой местного населения. Для этого Италия избрала отличную от германской тактику подчинения себе захваченных территорий. Итальянское правительство сразу же отказалось от военно-оккупационной системы как таковой. Министр иностранных дел Италии Г. Чиано записал в своем дневнике: "Сегодня утром готовили карту будущей Люблинской провинции. Она будет создана на основе либеральных принципов, что, в свою очередь, вызовет к нам симпатию в германизированной части Словении, где по слухам совершаются жестокие злоупотребления"22. Несмотря на провозглашение принципов либерализма в итальянской зоне, так же как в немецкой и в венгерской, вводился комендантский час, были изданы указы о необходимости сдать имеющиеся в наличии оружие и боеприпасы, неповиновение каралось по законам военного времени. Был обнародован список особо тяжких преступлений, за совершение которых осужденный приговаривался к высшей мере наказания - расстрелу. Сюда относились все действия, которые можно было истолковать как саботаж или которые угрожали безопасности представителей власти.
      Таким образом, заявление итальянских властей о желании сохранить самобытность словенской территории оказалось демагогией. С первых же дней оккупанты предприняли ряд мер, суть которых заключалась в унификации Люблянской провинции с остальными частями Королевства Италия. Первоначально этот процесс затронул лишь внешние стороны ее жизни. Так во всех учреждениях были сняты фотографии и портреты короля и государственных деятелей Югославии, их заменили изображения дуче и короля Италии. Фасады зданий украсили итальянские флаги и изречения Муссолини о фашизме. Вводилась двуязычность вывесок, наименований улиц и географических названий. Причем отмечалось, что итальянские надписи должны быть такими же по размеру, что и словенские и стоять на первом месте. Кроме того на территории Словении устанавливалось итальянское время, все часы переводились на один час вперед23.
      Подобные же действия были предприняты в германской и венгерской зонах, с той лишь разницей, что в Нижней Штирии, Верхней Крайне и Прекомурье словенский язык запрещался для употребления в публичных местах и в делопроизводстве.
      Судьба оккупированных территорий была ясна. Рано или поздно, независимо от заявлений оккупационных властей, все эти земли планировалось аннексировать. Первой аннексию осуществила Италия. 3 мая 1941 г. декретом N 291 Люблянская провинция была провозглашена новой равноправной провинцией Королевства Италия. Декрет состоял из семи пунктов, суть которых сводилась к следующему: оккупированная итальянцами часть Словении включалась в состав Королевства Италия, новой провинции даровалось право иметь автономное устройство, которое планировалось создать с учетом этнического характера населения. Главой провинции назначался верховный комиссар, ему в помощь создавался Совет, состоящий из четырнадцати человек выбранных из "передовых" слоев местного населения. Впервые Совет был созван 3 июня 1941 года. Возглавил его бывший бан Дравской бановины М. Натлачен. В его состав вошли ректор университета в Любляне М. Славич, главный секретарь крестьянской палаты Й. Лаврич, и по представителю от индустриальных, торговых, финансовых и крестьянских слоев. Всего Совет за время своего существования собирался пять раз. Натлачен возлагал на него большие надежды, однако, когда его чаяния относительно воссоединения словенского народа не оправдались, он написал письмо Грациолли, в котором отмечал, что действия итальянских властей его разочаровали, так как они стали жестоко относиться к словенскому населению24. В связи с этим он покинул пост председателя Совета. Сам Совет просуществовал недолго, его последнее заседание состоялось 5 ноября 1941 года. На самом деле он не был реальным политическим органом, и не имел ни законодательных, ни исполнительных функций. Его значимость была иллюзорной. Создавая Совет, итальянские власти хотели показать словенцам, что они являются полноправными гражданами Итальянского Королевства, у которых есть свои представители во власти, отстаивающие их интересы. Ни римское правительство, ни верховный комиссар не проявляли желания возложить на Совет хотя бы одну из функций государственного аппарата.
      Декрет об аннексии освобождал словенцев от несения воинской повинности, обучение в школах разрешалось вести на словенском языке. На провинцию распространялись основные положения итальянской конституции, но нигде не говорилось о том, что словенцы становились итальянскими гражданами. С этого дня в Словении формально ликвидировалось военное положение.
      Аннексия Прекомурья была осуществлена 16 декабря 1941 г. после обсуждения этого вопроса парламентом в Будапеште. Согласно принятому закону, все лица и их дети, являвшиеся до 26 июля 1921 г. венгерскими гражданами и потерявшие гражданство в результате ратификации Трианонского договора, без особых формальностей становились гражданами Венгрии25.
      Что касается германской зоны, то согласно проекту, разработанному нацистами, "освобожденные земли Нижней Штирии должны были быть присоединены к государственной области Штирия, земли Верхней Крайны - включены в государственную область Каринтия". Населению, имевшему немецкую или близкую к немецкой кровь, согласно германским законам даровалось гражданство. Остальной части жителей необходимо было пройти тщательную проверку. Ответственным за "воссоединение" этих земель с Германией назначался имперский министр внутренних дел. В ходе осуществления плана германизации оккупационные власти натолкнулись на ряд препятствий, одним из которых являлось местное население, которое, по их мнению было недостаточно подготовлено к объединению с немецким народом, поэтому официальную аннексию отложили на неопределенный срок. В отношении фолксдойче были сделаны некоторые послабления. 14 октября 1941 г. специальным постановлением, которое имело силу закона, всем немцам, проживавшим на территории Нижней Штирии и Верхней Крайны до 14 апреля 1941 г., предоставлялось постоянное немецкое гражданство. Люди, "имевшие немецкую или близкую к ней кровь" и с указанного выше дня проживавшие на перечисленных землях, получали вид на гражданство, по истечении десяти лет они должны были стать либо "защитниками рейха", либо иностранцами26.
      Однако разговоры о получении гражданства во всех зонах оккупации так и остались разговорами. Итальянцы ни в одном своем указе так и не назвали словенцев гражданами своего Королевства, немцы предоставили гражданство только фолксдойче, проживавшим в Словении, а решение вопроса о славянском населении власти отложили на неопределенный срок. Венгерская же администрация лишь отчасти позаботилась о той части населения, которая потеряла венгерское гражданство в результате ратификации Трианонского договора, все остальные были вычеркнуты из общественной и политической жизни и обречены на голодную смерть, поскольку отсутствие гражданства лишало возможности устроиться на работу или получить минимальный паек.
      Что касается интеграции словенской территории в экономическом плане, то этот процесс протекал гораздо быстрее. Италия начала с введения государственной монополии на соль, табак, спички, папиросную бумагу. Кроме того, вводились единые цены на продукты питания. За превышение или снижение цен налагался штраф, после повторного нарушения магазин закрывался. В газетах почти ежедневно печатались имена нарушителей с красочным описанием их преступлений. Основной денежной единицей провозглашался динар и итальянская лира, рейхсмарки и пфенниги не имели обращения на территории Люблянской провинции27.
      Вопросами экономики на оккупированной немцами территории занимались специально созданные при Имперском министерстве экономики и Имперском министерстве продовольствия и сельского хозяйства (с 1942 г. министерство сельского хозяйства) областные хозяйственные управления. Нижняя Штирия и Верхняя Крайна подпадали под руководство зальцбургского управления. С начала 1942 г. при областных политических комиссарах были созданы хозяйственные управления, кроме того, были образованы окружные продовольственные управления, которые состояли из двух отделов. Отдел А занимался обеспечением продовольствием, отдел В был ответствен за распределение28. Все предприятия по производству энергии были объединены в один концерн по снабжению энергией "Зундштайермарк". Более тридцати предприятий на словенских территориях имели оборонный характер. После оккупации они перешли в ведомство Имперского министерства вооружений и боеприпасов.
      В Прекомурье в этой сфере были проведены следующие меры: на оккупированной югославской территории в ведение венгерских властей переходили все резервы продуктов питания, все сырье и все полуфабрикаты. Была произведена перепись всей югославской недвижимости, которая после оккупации перешла к Венгрии. Кроме того, согласно изданной директиве, в рабочем состоянии должны были поддерживаться все имеющиеся в наличии предприятия29. Руководящие должности заняли венгерские военные лица. В сфере торговли необходимо было получить разрешение на продажу определенных видов продукции. Для этого торговцам следовало подтвердить свое "христианское происхождение" и доказать свою лояльность к венгерскому правительству. Цены на различную продукцию стали фиксированными и достигли своего максимального предела. Правительство уже в 1941 г. установило хлебный паек в 160 г. и сохраняло его на протяжении всей войны. Порционное распределение распространялось на мясо (которое разрешалось есть четыре раза в неделю), жиры и сахар30. Началось постепенное вытеснение мелких производителей и создание крупных монополий по продаже шерсти, зерна и т. д. Эти процессы затронули не только Прекомурье, но и всю Венгрию.
      Немалое внимание оккупационные власти во всех трех зонах уделяли таким вопросам как культура и просвещение. В отличие от германской и венгерской политики итальянцы строили свои действия на принципах умеренной лояльности. Они разрешили двуязычие в школах и в делопроизводстве, пресса продолжала издаваться на словенском языке, преподавательский состав ни в школах, ни в университете не претерпел изменений. Вкладывались деньги в развитие инфраструктуры, в частности строились детские площадки и детские сады, завершались начатые еще во времена Югославии проекты.
      Однако это внешнее благополучие и забота о нуждах населения имели оборотную сторону. Медленно, но верно итальянские власти насаждали свою идеологию и культуру. Для непосредственного контроля за массами создавались различные организации. Например, в октябре возникло объединение "ГИЛЛ" (Люблянская итальянская молодежь). Причем отмечалось, что слово "итальянская" не означает национальной принадлежности, "поскольку после аннексии Люблянская провинция стала одной из провинций Италии"31. Запись детей производилась с пяти до семнадцати лет. Столь ранний возраст объяснялся стремлением с малолетства воспитать детей в духе фашистской Италии. В это же время была основана Университетская организация. Она являлась копией общества Фашистской университетской молодежи, в которую, в отличие от Люблянской университетской организации, могли вступать только итальянские граждане. Эта организация была создана для того, чтобы контролировать настроения в среде студентов и профессуры. Власти опасались, что именно в этих кругах могут особенно активно распространяться антиитальянские и антифашистские настроения32. Закрыть же университет, по мнению гражданских властей, в сложившихся условиях представлялось невозможным, поэтому большое внимание уделялось созданию осведомительских организаций, которые не только отслеживали настроения внутри студенчества, но и занимались идеологическим воспитанием. Для других слоев населения организовывались различные общества, например Союз сельских женщин, фашистская просветительская организация "После работы" и др. Верховный комиссар активно участвовал в общественной жизни провинции и часто посещал общественные учреждения, такие как университет, больницы, выставки и т. д., а также оказывал посильную помощь в организации новых обществ. Он также взял под свою личную охрану все культурные ценности. Специальным законом запрещался вывоз из Люблянской провинции предметов, имеющих культурно-историческую, археологическую и палеонтологическую ценность, без специального разрешения властей33.
      Противоположностью в этой сфере явилась политика немецких оккупантов, которая ориентировалась на искоренение всего, что носило словенский этнический характер. После оккупации словенские школы перестали работать, старые преподаватели подлежали увольнению, а их место заняли учителя из Австрии или из среды местных немцев. Во всех школах вводилось обучение на немецком языке. Идея школ с преподаванием на двух языках (словенском и немецком) была отвергнута сразу же. Тесно со школой сотрудничала нацистская организация "Немецкая молодежь". По своей структуре она была аналогична организации "Гитлерюгенд" в Германии и Австрии. На территории словенской Штирии в организацию имели право вступать дети и молодые люди в возрасте от 7 до 20 лет. В Верхней Крайне была создана организация "Молодежь Каринтийского национального союза". Особое внимание уделялось германизации детей младшего возраста, поскольку считалось, что они легче и быстрее воспринимают язык. Только в Нижней Штирии в 1941 г. было открыто 42 детских сада (для сравнения: до войны на этой территории их было всего 16), где дети "знакомились с основами немецкого языка, где они телесно и духовно превращались в полноценных немецких людей", из этих детских садов впоследствии должны были выйти "великие немецкие мужчины и великие немецкие женщины"34. Подобные действия соответствовали общей германской политике. В одной из своих речей Гиммлер отметил, что "при таком смешении людей могут найтись хорошие расовые типы. Поэтому я полагаю, что нашим долгом будет взять себе их детей, для того чтобы убрать их из нежелательного окружения, и если будет необходимо, даже просто выкрадывать или отнимать детей насильно".
      В конце апреля 1941 г. Уиберрейтер, выступая перед отрядами СА, заявил: "три недели назад фюрер мне приказал: "сделайте эту землю опять немецкой""35. Данное пожелание не заставило себя долго ждать. Оккупанты начали проводить политику германизации, жестоко уничтожая национальную культуру и самобытность. Словенская печать была полностью запрещена, все словенские газеты и другие печатные издания изымались. Всю периодику и книги разрешалось печатать только на немецком языке. Аресту подвергались школьные, личные и публичные библиотеки. Что касается архивов, то большую их часть вывезли в Грац и в города Германии (например, в Потсдам). Особое внимание уделялось хранению метрических книг, поскольку по ним можно было определить национальную принадлежность. Взамен планировалось образовать новые крупные библиотеки в таких городах как Марибор, Целье и Птуй. В первой должно было находиться 15 тыс. томов, во второй - 8 тыс. и в третьей - 4 тысячи. Кроме того, предусматривалось создание около 200 мелких библиотек, количество книг в них должно было достигать 100 томов, 20 библиотек с фондом в 300 книг и 15 - с фондом от 500 до 1 тыс. книг36.
      Подобная же ситуация складывалась и в венгерской зоне. В школах вводилось преподавание на венгерском языке, хотя со стороны словенской интеллигенции предпринимались шаги к сохранению словенского языка в делопроизводстве и в системе образования. Все эти чаяния оформились в так называемом меморандуме, адресованном правительству Венгрии. Его подписали представители "Прекомурского клуба академиков" и католического общества "Заведност". Меморандум так и не был рассмотрен, а делегацию не приняли. В итоге все словенские учителя были уволены, их место заняли венгерские. Повсеместно открывались курсы венгерского языка, венгерской истории, географии и права. Факультативное преподавание на родном языке разрешалось только в первых четырех классах начальной школы. Основная программа мадьяризации сводилась к следующему: "стань хорошим и верным венгром, приложи все усилия к тому, чтобы стать еще лучшим венгром или даже самым венгерским венгром". Перед началом занятий в школах, перед заседаниями политических и образовательных обществ повторялась своего рода молитва: "Верую в единого Бога, в единое отечество, в бессмертную божью правду, верую в воскресение Венгрии". 13 мая был издан указ об уничтожении всех словенских книг и учебников, национальных архивов и библиотек37. Вместе с книгами уничтожению подлежали все карты и фотографии югославского производства.
      Не последнюю роль в установлении оккупационного режима в Люблянской провинции сыграла католическая церковь, которая с первых же дней выступила с призывом смириться со сложившейся ситуацией. После опубликования декрета о присоединении Люблянской провинции к Италии епископ Любляны Г. Рожман заявил: "Итальянская армия мирно заняла провинцию, сохранила порядок и дала свободу народу. Что касается сотрудничества представителей церкви с новыми властями, для нас, католиков, основополагающим является Божье слово, которое гласит: каждый человек должен быть покорным власти, так как любая власть от Бога, а те, кто у власти, ставленники Божьи. Исходя из этого, мы признаем власть, которая над нами, и мы будем с ней сотрудничать во благо народа"38. "Благополучное" окончание военных операций итальянской армии в Югославии было отмечено торжественной мессой, которую отслужил сам епископ. На мессе присутствовали все главные представители оккупационных властей. Особенно тесное сотрудничество между итальянской властью и словенской церковью началось в 1942 году. Рожман публично выступил с осуждением Освободительного фронта. Борьба словенского народа против оккупантов провозглашалась братоубийственной войной и смертным грехом. Каждый истинный словенец должен был понимать это и молиться о спасении душ великих грешников39. К 1942 г. деятельность Рожмана вышла за рамки церковных обязанностей. Он начинает активно участвовать в военно-политической жизни Люблянской провинции. В конце апреля 1942 г. была создана организация "Словенский союз", в рамках которого были образованы фактически военные подразделения: "Страже" (стража), "Вашке страже" (деревенские сторожа), Легион смерти и др. Они проводили аресты, обыски, подавляли любое сопротивление властям.
      Заседания руководства этих организаций проходили в епископском дворце. В одном из оперативных донесений генералу Роботти говорилось: "вчера в Любляне у епископа состоялась встреча главных представителей бывших партий с целью образования союза, который бы помог итальянской администрации упрочить свою власть"40. В так называемом меморандуме "12 сентября", который Рожман направил Роботти, он предлагал создать специальные вооруженные службы безопасности под командованием словенцев, которые "употребят свое оружие против мятежных элементов, угрожающих нашей земле либо оружием, либо пропагандой"41. Подобная политика словенской католической церкви являлась своего рода отражением политики Ватикана. Папа Пий XII в ходе второй мировой войны ни разу не выступил с осуждением злодеяний фашистской Италии и Германии, но неоднократно высказывался о необходимости борьбы против "коммунистической заразы". После оккупации Люблянской провинции немцами в 1943 г. Рожман явился одним из вдохновителей образования Словенской домобранской лиги, которая состояла из местного населения. Ее задача сводилась к борьбе с партизанскими группами.
      В германской оккупационной зоне католическая церковь подверглась жестоким гонениям. Сразу же после оккупации большая часть священников была арестована. Оставшаяся же часть подвергалась различного рода унижениям. Большая часть служителей церкви подлежала депортации в Хорватию. Некоторые из них были заключены в лагеря, которые располагались в городах Рейхенбург и Шентвид. В Нижней Штирии количество приходов сократилось с 240 до 90. В них остались священники преклонного возраста, которые, по мнению оккупантов, были неспособны на пропаганду идей освободительного движения. В Верхней Крайне ситуация была еще более тяжелой. Там на 141 приход было оставлено 15 священнослужителей42. В школах запрещалось преподавание Закона Божьего. Ведение метрических книг передавалось гражданским властям. Им же поручалось заключать гражданский брак. Все духовные учебные учреждения и организации были запрещены. Так, например, в Мариборе прекратили функционировать Высшая богословская школа и семинария. Службу разрешалось вести только на немецком языке. Многие священники, пренебрегая этим запретом, проводили богослужение на латинском. Церковная недвижимость и земельные владения перешли в распоряжение оккупантов. Эти земли планировалось разделить между немецкими и прогермански настроенными крестьянами.
      В первые дни оккупации итальянская армия рассматривала Словению как вполне безопасный регион. И, в какой-то мере, это действительно было так. До нападения Германии на СССР общая ситуация в Люблянской провинции оставалась спокойной. В отчетах и сообщениях оккупационных властей говорилось о наличии неких коммунистических групп, которые проводят антиитальянскую пропаганду через периодическое издание Освободительного фронта (ОФ) "Словенски порочевалец" (первый номер вышел в мае 1941 г.). Заняв словенскую территорию, итальянские власти рассчитывали на почти полную поддержку населения, которое примет оккупацию как дар свыше и не захочет сотрудничать с малочисленным движением сопротивления. Поэтому на первых порах итальянская полиция ограничилась поиском этих "малочисленных" элементов. Но политика заигрывания с населением не дала желаемых результатов. После 22 июня 1941 г. ситуация изменилась. На следующий день на стенах домов Любляны появились надписи антигерманского и антиитальянского характера. По городу прокатилась волна небольших манифестаций в поддержку Советского Союза, организаторами которых явились члены КП Словении. Оккупационные власти не приняли всерьез эти проявления недовольства, хотя еще накануне, предвидя возможные выступления, Роботти отдал приказ "все акции энергично подавлять"43. Вскоре итальянские власти осознали, что недооценили сложившуюся ситуацию. В итоге все население неофициально было разделено на две группы: тех, кто поддерживал оккупационную политику и тех, кто выступал против нее и подрывал порядок. Вторая часть населения подвергалась публичному осуждению и была заклеймена как нецивилизованная прослойка, которая не понимала всех благ, привнесенных итальянскими войсками на словенские земли, и должна была караться за попытки разрушить мир и порядок. Оккупационные власти дали понять населению, что любые попытки дестабилизировать обстановку будут жестоко наказываться. С целью устрашения 11 сентября 1941 г., согласно указу N 97, в Люблянской провинции был создан чрезвычайный военный суд и введена смертная казнь. Высшей мере наказания подлежали те, кто без разрешения переходил границу, хранил огнестрельное оружие, амуницию и взрывчатку; кто угрожал безопасности итальянских вооруженных сил, органам гражданской власти или полиции; кто совершил или пытался совершить акции, направленные на причинение ущерба индустриальным или железнодорожным объектам; кто предоставлял убежище лицам, которых разыскивает полиция; у кого были найдены материалы партизанской пропаганды или был установлен факт их участия в антифашистских мероприятиях или в акциях, направленных на разрушение общественного порядка44. Расстрелу подлежали все уличенные в вышеуказанных преступлениях, независимо от степени вины. Казнь осуществлялась через 24 часа после вынесения приговора, и по возможности, на месте, где преступление было совершено или раскрыто. Тем самым итальянские власти сразу расставили все точки над "и". Угроза смертной казни, по их мнению, должна была остановить нарастающую волну подрывной деятельности. К середине 1941 г. активизировалось освободительное движение, главными объектами для нападения стали транспортные магистрали и промышленные объекты. С этого момента чрезвычайный суд становится карательным органом.
      Все предпринимаемые итальянскими властями меры по стабилизации обстановки в провинции наносили большой урон населению, но не давали желаемых результатов. Основной причиной этого явился конфликт между гражданским и военным правлением. Яблоком раздора послужил вопрос о характере управления провинцией. Роботти был уверен, что достичь "положительных" результатов можно лишь при применении грубой военной силы, поскольку, по его мнению, все население Словении выступало против оккупантов. Грациоли же полагал, что нужно действовать путем уговоров и уступок. В ноябре 1941 г. Роботти предложил командованию Второй армии принять чрезвычайные меры с целью урегулирования обстановки в провинции. "Если мы, - писал он, - хотим совладать с чрезвычайной ситуацией, которая сложилась в провинции (образование вооруженных групп, которые производят дерзкие нападения; саботаж на железных дорогах, телефонных и телеграфных линиях, нападение на солдат, полицейских и их агентов и т. д.), необходимо принять следующие меры превентивного характера: брать заложников, расширить ответственность за преступления, направленные против местных властей и против населения провинции, а также репрессивные меры: смертная казнь сразу же после раскрытия преступления без суда и следствия"45.
      К концу 1941 г. итальянские власти осознали, что избранная ими тактика не продуктивна. Партизанское движение набирало силу. Мелкие нападения сменились более крупными и продуманными операциями. В связи с этим Роботти 3 октября заявил о введении военного положения. Спустя три дня началось первое в Люблянской провинции итальянское наступление, которое длилось 22 дня - с 6 по 28 октября. Цель наступления заключалась в уничтожении партизан в районе гор Крим и Мокрец, где действовала группа, получившая название Мокрецкий отряд, и состояла в основном из жителей Любляны и ее окрестностей. Однако к моменту наступления в этом районе партизан не оказалось. Кроме того, они осуществили нападение на итальянский гарнизон в городе Лож. После этой операции командир королевской полиции в своем донесении отмечал: "Если бы такое произошло в немецкой Словении, город Лож был бы спален. Несколько таких примеров, и население бы осознало необходимость сотрудничества с итальянскими властями. Сейчас уже ясно, что Люблинской провинцией нельзя управлять как какой-нибудь другой провинцией Королевства. Любое промедление может быть опасным для безопасности наших войск и явится унизительным примером бездарности и слабости правления"46.
      В конце октября в Любляне была проведена манифестация в поддержку ОФ. Между семью и восемью часами вечера улицы города опустели. Для итальянцев это было большим моральным ударом. Фактически весь город выступил против оккупантов. В одном из итальянских донесений отмечалось: "манифестация, которую провел Освободительный фронт 29 октября в честь 23-летия освобождения от австрийского ига, полностью удалась. Население в целом между 19 и 20 часами покинуло общественные места и улицы. Этот успех ободрил воинственные элементы, которые теперь в определенный момент могут рассчитывать на солидарность всех словенцев". Итальянское военное командование пришло к заключению, что именно Любляна - центр антиитальянского и антифашистского движения. О настроениях, которые преобладали в городе, говорилось, что молодежь овеяна патриотизмом, а консервативные слои общества озабоченно смотрят в будущее. В декабре 1941 г. один из генералов фашистской милиции Р. Монтагна в своем донесении писал: "мы проводим ошибочную политику по отношению к людям, которые не доросли до ситуации... В Любляне в результате нерешительности верховного комиссариата, неготовности квестуры, коммунистическое движение, которое мы могли удушить в зародыше, настолько распространилось, что этот город, не преувеличивая, можно рассматривать как центр коммунистической пропаганды. Мы слишком быстро хотели установить гражданское правление, не принимая во внимание то, что мы находимся на Балканах, и что этот народ много лет был подчинен господству Австрии и Югославии. Здесь действия полиции приобретают военный характер"47. Гражданская же власть продолжала, несмотря ни на что, отстаивать идеи либерализма, доказывая, что проявления жестокости настроят против итальянцев все население, включая тех, кто поддерживает новый порядок.
      Для урегулирования отношений между гражданской и военной властью в вопросе о методах поддержания общественного порядка 19 января Муссолини издал указ, согласно которому защита общественного порядка поручалась военным властям. Теперь они могли действовать не только по просьбе верховного комиссара, но и по собственной инициативе, если считали это необходимым, однако, в любом случае предупреждая гражданские власти. Выбор способа использования военных сил находился в компетенции военных властей. Административная полиция (то есть полиция, подчинявшаяся гражданским властям) оставляла за собой функцию охраны общественного порядка и оставалась штатным полицейским органом. Таким образом, Муссолини четко разделил функции охраны и защиты общественного порядка. Первое он поручил полиции и гражданским властям, второе - армии. Военные власти почувствовали, что у них развязаны руки и немедля преступили к наступательным операциям. В начале февраля 1942 г. Любляну обнесли кольцом колючей проволоки, для того, чтобы сделать невозможным контакт между городом и предместьем. Эта акция завершилась к 23 февраля. На следующий день в прессе был обнародован указ, запрещавший свободный выход из города. Доступ в Любляну получали торговцы продуктами питания и имеющие специальный пропуск, получение которого было весьма нелегкой процедурой. Для входа в город были организованы контрольно-пропускные пункты на основных дорогах. Нарушители карались шестимесячным тюремным заключением и штрафом в 5 тыс. лир.
      Любляна была разделена на тринадцать секторов. Армия и полиция тщательно обыскивали дома в каждом отсеке, и арестовывали всех, у кого находили оружие. Улицы перегородили баррикады и заграждения для того, чтобы сделать невозможными переход из непроверенных секторов в проверенные. Поскольку эти проверки не принесли желаемого результата, было принято решение арестовать всех мужчин в возрасте от 20 до 30 лет с целью проверки каждого из них. Арестованных жестоко допрашивали, стремясь выяснить, есть ли у них связи с ОФ. Если такие связи обнаруживались, то аресту подлежала вся семья. Кроме того, проводились и внезапные обыски в уже проверенных секторах. С 23 февраля по 15 марта было арестовано свыше тысячи человек. Подобные акции проводились и по всей Люблянской провинции. Меры безопасности доходили до абсурда. Так, соучастниками партизан считались жители домов, близлежащих к месту, где произошло нападение на представителей итальянских властей или совершены акции саботажа. Если в течение 48 часов преступники не были найдены, то "соучастники" арестовывались, их имущество конфисковывалось, а дома уничтожались. Ликвидации подлежали также постройки, из которых был открыт огонь по представителям итальянской армии, или в которых находились склады оружия, амуниции, взрывчатки. Помимо этого, гражданским лицам запрещалось находиться близ железнодорожных путей, дорог, итальянских военных складов и т. д. Военным властям разрешалось сжигать целые села, если был установлен факт сотрудничества жителей с партизанами. Одной из новых мер властей стали массовые депортации населения. Выселению подлежали следующие группы: безработные, студенты, интеллигенция и эмигранты. Именно с этого момента началась открытая война против словенского народа, направленная на его уничтожение. Массовые депортации особого размаха достигли в июне 1942 года. Из-за проведения чисток в Любляне и других городах не осталось свободных тюрем. В связи с этим началось строительство новых лагерей смерти - Раб, Гонарс и др., - которые уже к концу июля были готовы принять первых заключенных48. Согласно приказу Роботти, все лагеря должны были быть размещены как можно дальше от границы Италии с Люблянской провинцией, но первые из них были созданы близ г. Толмин и у г. Доленьи Требуж в Приморье. Они начали принимать заключенных в марте 1942 года. Это были лагеря, рассчитанные на 400 - 600 человек. Более крупные лагеря начали строиться в марте 1942 года. Одним из первых был построен лагерь Гонарс.
      Политика итальянских властей, несмотря на культурно-просветительские поблажки, из-за своей неорганизованности и из-за отсутствия элементарной согласованности в управлении, привела к созданию жестокой репрессивной машины, которая держала население в постоянном напряжении. Если к 1942 г. общая ситуация в германской зоне более или менее стабилизировалась, то в Люблянской провинции волна террора шла по нарастающей.
      Венгерские власти также пытались освободиться от нежелательных элементов. Под эту категорию подпадали все те, кто не проживал в Прекомурье до 31 октября 1918 года. Эти люди подлежали выселению за пределы Великой Венгрии. В русле расистской политики массовым гонениям и репрессиям подверглись евреи. В апреле 1941 г. были интернированы почти все евреи Прекомурья, они были направлены в концентрационный лагерь Аушвиц (Освенцим). На освободившихся территориях селились венгры. Что касается славянского населения, то оно подвергалось различного рода притеснениям со стороны оккупантов. Ни один бывший гражданин Югославии не имел право работать на государственной службе. Даже если он присягал на верность Венгрии, ему предоставляли плохо оплачиваемую работу независимо от образования и квалификации. Те, кто был враждебно настроен по отношению к оккупантам, подвергались аресту и помещались в венгерские концентрационные лагеря. Только в июне 1941 г. была выселена 121 семья (всего 668 человек). В основном интернированных помещали в лагерь смерти Сарвар. Зимой их число в этом лагере достигло 7500 человек, из них 4300 составляли дети младше 18 лет, 1 тыс. - мужчины в возрасте от 18 до 50 лет. Заключенные содержались в тяжелых условиях. За первую зиму оккупации в этом лагере погибло 800 человек. Часть интернированных посылалась на принудительные работы в Венгрию и в Германию49.
      Подобные меры предпринимались и в немецкой оккупационной зоне. Очевидно, как немецкие, так и венгерские власти полагали, что за два с небольшим десятилетия, прошедших после распада Австро-Венгрии, еще сохранились традиции и основы бывшего государства, пошатнуть которые могли пришлые элементы. Их выявлением занялись венгерская полиция и жандармерия. Выселяемым было разрешено взять с собой только самые необходимые вещи. В связи с этим была создана целая сеть депортационных лагерей. На первом этапе депортации предполагалось выселить коммунистов, переселенцев, интеллигенцию и священнослужителей. Однако в ходе осуществления депортационных планов оккупанты столкнулись с рядом сложностей, одной из которых была многочисленность депортируемых, а также с несогласованностью действий с правительствами Сербии и Хорватии, куда планировалось выселить большую часть словенцев. Возможно, провал переговоров был связан с тем, что как Хорватия, так и Сербия уже заключили с германскими оккупационными властями договор о приеме значительного количества изгнанных словенцев на своих территориях. Венгрии так и не удалось достигнуть соглашения с хорватской и с сербской сторонами по этому вопросу. Вследствие этого большая часть заключенных была помещена в лагеря50. В конце мая 1941 г. в венгерской зоне начались первые аресты.
      После капитуляции Италии в 1943 г. Люблянская провинция была захвачена Германией, она сохранила за собой прежнее название и органично вошла в состав так называемой Оперативной зоны Адриатического побережья. 10 сентября 1943 г. высшим комиссаром в Оперативной зоне стал Ф. Райнер, в руках которого сосредоточилась вся полнота власти на этой территории. Зона состояла из шести областей: Тржичская, Видемская, Горицкая, Люблянская, области Пула и Риека. Немцы на территории бывшей Люблинской провинции продолжали оккупационную политику, начатую итальянскими властями. Возникает вопрос, почему германские оккупанты не применили здесь ту же схему оккупации, которую они реализовали в Нижней Штирии и Верхней Крайне? Причина этого в том, что на территории Люблянской провинции к моменту вступления немецких войск широких масштабов достигло партизанское движение. Жесткие меры по отношению к населению, лишение его видимой автономии могли привести к еще большим беспорядкам. Принимая во внимание жестокость итальянского режима в последние месяцы его существования, немцы, так же как когда-то итальянцы, стремились сыграть на контрастах. Они понимали, что уже существующее и окрепшее антифашистское движение остановить мягкими методами не удастся, однако, оставалось население, которое готово было сотрудничать и помогать новому режиму. Именно на него была направлена демагогия относительно "светлого будущего" Европы и Словении в ее составе. Германские власти не запрещали употребление словенского языка, однако, главным языком провозглашался немецкий. На первых порах в делопроизводстве разрешалось употребление словенского языка, до тех пор, пока чиновники в достаточной мере не овладеют немецким. Изучение немецкого языка в школах стало обязательным. Чтение лекций в Люблянском университете разрешалось на словенском языке при условии, что часть лекций будет прочитана на немецком51.
      Готовя наступление на части Народно-освободительной армии, немецкое командование принимает решение организовать вооруженные отряды из числа местного населения для "поддержания мира и порядка на оккупированной территории, обеспечения безопасности жизни, для увеличения экономического и социального прогресса"52. Первоначально немцы планировали создать словенские дивизии СС из числа местного населения. Однако бывший генерал Югославской армии Л. Рупник, возглавивший после немецкой оккупации марионеточный орган - Национальное правительство, сумел убедить власти в том, что маленькая национальная армия будет во сто крат эффективнее в сложившихся условиях, поскольку игра на национальных чувствах может привести к росту патриотизма тех, кто против коммунизма, но за свободную Словению. После длительных переговоров Рупника с немецкими властями было принято решение создать подобную организацию.
      Следовательно, немецкие власти продолжили линию, начатую итальянцами. Кроме того, они стали культивировать словенские национальные идеи, создав словенскую армию домобранцев, которой позволялось использовать словенскую символику, петь патриотические песни и т. д. На подобные меры германские власти никогда бы не пошли, если бы Германия не была ослаблена в ходе войны. Не имея достаточного количества вооруженных сил в этом регионе, власти создали подразделения из местного населения, используя для этого все возможные меры, в том числе и спекуляцию национальными чувствами, что, однако, возымело свое действие: часть словенцев искренне поверили в эту пропаганду.
      Таким образом, на территории Дравской бановины с момента вторжения вражеских войск и до ее освобождения сформировалось четыре оккупационных режима, два из которых являлись германскими. Итальянская, немецкая и венгерская системы, сложившиеся в 1941 - 1943 гг., по своей сути и организации имели целый ряд общих черт, которых намного больше, нежели отличий. Немецкая система, образовавшаяся после капитуляции Италии в сентябре 1943 г. на территории Люблянской провинции, явилась началом нового этапа германской оккупации Словении.
      Наиболее близки друг к другу по методам управления были немецкая система, сложившаяся в Нижней Штирии и Верхней Крайне, и венгерская. Итальянская несколько отличалась от них принципами организации и отношением к местному населению, особенно в первые месяцы. Впоследствии эти различия практически стерлись. Динамика становления и развития режимов во времени проходила через три основных этапа:
      1) оккупация и введение военного правления (в германской зоне военное правление длилось всего три дня; в Прекомурье оно было введено 11 апреля 1941 г. и отменено 4 августа 1941 г.; в итальянской зоне власть военных так и не была ликвидирована);
      2) образование института гражданской власти (в германской зоне оккупированные территории автоматически переходили под юрисдикцию гаулейтера и государственных чиновников соседних с ними германских областей; в итальянской зоне гражданская власть сосуществовала с военной, представители первой должны были налаживать внутреннее устройство провинции, задача военных заключалась в обеспечении порядка; в Прекомурье гражданское правление длилось два месяца - с августа по сентябрь 1941 г.);
      3) присоединение захваченных земель к территориям стран оккупантов (первой аннексию осуществила Италия, 3 мая 1941 г. декретом N 291 оккупированная ею часть Словении провозглашалась новой равноправной провинцией, становившейся частью Италии; аннексия Прекомурья была осуществлена 16 декабря 1941 г. после обсуждения этого вопроса парламентом в Будапеште; что касается германской зоны, то согласно проекту, разработанному имперской канцелярией, "освобожденные земли Нижней Штирии должны были быть присоединены к государственной области Штирия, земли Верхней Крайны - включены в государственную область Каринтия").
      Хотелось бы еще раз подчеркнуть, что официальная аннексия была проведена только венграми и итальянцами. Немецкие власти сочли захваченные ими территории недостаточно подготовленными к этому акту, который отложили на неопределенный срок. Оформляя присоединение законодательно, Венгрия и Италия хотели показать, что теперь это их государственные территории, не подлежащие отторжению и, следовательно, любые посягательства на них будут рассматриваться как вмешательство во внутренние дела. Германия же являлась хозяйкой положения, и ей не нужно было доказывать своих прав.
      Каждая из трех систем имела свои собственные объяснения причин вторжения и аннексии. Венгрия и Германия заявляли, что никакой оккупации как таковой нет. По их мнению, речь шла о восстановлении исторической справедливости. Нижнюю Штирию и Верхнюю Крайну в директиве об оккупации Гитлер обозначил как "некогда принадлежавшие Австрии". Следовательно, это был возврат "исконно немецких" земель их прежнему хозяину. Венгерские власти пропагандировали тот же тезис, называя свои действия законным освобождением своих территорий. На одном из заседаний венгерского правительства отмечалось, что Венгрия "получила то, что 20 - 22 года назад было незаконно передано другим государствам". Подобные рассуждения легли в основу оккупационной политики этих стран в Дравской бановине, для которой характерно было уничтожение словенского национального самосознания и навязывание своей идеологии. Итальянцы не претендовали на восстановление исторической справедливости, и поэтому их деятельность носила несколько иной характер. На первых порах они попытались с пониманием отнестись к местному населению, его культуре и самобытности, предоставить ему видимость автономии и тем самым доказать свои "благие" намерения.
      Однако за довольно небольшой промежуток времени три оккупационных режима были приведены к одному знаменателю. Отношение к населению становилось все более жестоким день ото дня. Любые преступления, дестабилизировавшие "порядок" на оккупированных землях карались по закону военного времени. Во всех трех зонах проводились акции по высылке неблагонадежных лиц в Сербию, Хорватию, Германию; разница заключалась лишь в численности депортируемых. Особо опасные элементы помещались в трудовые и концентрационные лагеря, которые располагались как в оккупированной Словении, так и на территориях сопредельных с ней государств. Освободившиеся земли заселялись соответственно немцами, итальянцами, венграми. Делалось это для того, чтобы процент славянского населения значительно сократился. Оставшаяся часть подлежала ассимиляции, с этой целью создавались различные общества и организации, которые навязывали фашистскую идеологию и новое самосознание. Оккупанты стремились полностью искоренить словенскую культуру.
      Несмотря на то, что Люблянская провинция и словенское Прекомурье были аннексированы, они так и не стали равноправными частями государств, в состав которых вошли. Причины этого для каждой оккупационной зоны были свои. Так, в Люблянской провинции широкое распространение получило Народно-освободительное движение, которого власти не ожидали. Они полагали, что население смирится со сложившимся положением, примет оккупацию как данность и органично войдет в состав Италии. Акции саботажа, нападения на военных и т. д. дестабилизировали общую ситуацию. Ответом на это стали репрессии, казни, уничтожения сел и деревень. В германской зоне идея депортации словенцев и переселения немцев на освободившиеся территории являлась центральным пунктом в плане германизации Словении. Главной целью являлось сокращение словенского населения. В этом случае все предпринимаемые немцами меры, возможно, и принесли бы результаты. Но, не будучи подкрепленными массовым изгнанием словенцев, они теряли смысл. Основная часть планировавшихся акций по тем или иным причинам откладывалась на послевоенное время. В венгерской зоне также был ряд экономических и организационных трудностей, не позволивших полностью интегрировать захваченную территорию.
      Таким образом ситуация, сложившаяся в Словении в 1941 - 1943 гг., была весьма нестабильной. Постоянно проявлялись просчеты и ошибки властей в различных сферах: от экономики до идеологического воспитания. Нехватка вооруженных подразделений, средств, несогласованность в действиях подрывали основу оккупационных систем.
      После капитуляции Италии территорию Люблянской провинции заняла Германия. Порядок и организация режима практически не изменились. Немцы взяли на вооружение те же лозунги, которые провозглашали итальянцы в первые дни оккупации. По сравнению с политикой немецких властей в Нижней Штирии и Верхней Крайне действия германской администрации в этой провинции носили прямо противоположный характер. Эти отличия заключались в следующем:
      - употребление словенского языка в школах и других образовательных учреждениях, а также в делопроизводстве не запрещалось;
      - было создано Национальное правительство и словенская армия;
      - власти отказались от идеи тотальной германизации на этих территориях.
      Подобная политика являлась вынужденной. У немецких властей не было достаточно сил для осуществления контроля над этим регионом, который, однако, имел важное стратегическое значение. Умело используя религиозные чувства населения, оккупанты строили свою пропаганду на тезисе безбожности Освободительного движения, поскольку его руководящей силой были коммунисты. Для привлечения как можно большего числа словенцев на свою сторону применялись различные методы для культивирования национального самосознания. Словенцам разрешалось использовать свою национальную символику, сочинять патриотические песни, издавать специализированные журналы, в которых рассказывалось о подвигах легионеров и зверствах партизан. Возникает вопрос: почему немцы не перенесли на территорию Люблянской провинции ту же систему, которая сложилась в Нижней Штирии и Верхней Крайне? Во-первых, в провинции было развито партизанское движение, которое постепенно становилось централизованным и более организованным. Во-вторых, германская администрация не обладала финансовыми и экономическими ресурсами на новых оккупированных землях, которые были у нее в 1941 году. Немалую роль сыграли поражения Германии на советско-германском фронте, что привело к ослаблению ее позиций на оккупированных территориях. Результатом этого явилось образование Словенской домобранской лиги, вобравшей в себя все коллаборационистские организации, образованные в свое время итальянцами. Поэтому создание этого военизированного подразделения не было чем-то исключительным. Немцы внесли только новую упорядоченную организацию, униформу и атрибутику, носившую ярко выраженный национальный характер. Особенным являлось лишь то, что подобную политику проводили немецкие оккупанты, для которых были несвойственны такие уступки. Рост Народно-освободительного движения дестабилизировал общую обстановку, поскольку количество немецких частей в Словении было недостаточным для его подавления. Ситуацию также осложняли и природные условия, мало изученный горный рельеф территории, труднопроходимые леса и т. д.
      В целом, проводимая на территории Словении политика военных и гражданских властей ориентировалась на искоренение национальной культуры и самобытности, навязывание своей идеологии и общественного устройства. Преобразования в сфере экономики и социального сектора сосредоточились на их унификации с уже существующими в итальянском, венгерском и немецком законодательствах нормами и правилами. Если бы подобное положение вещей продолжало сохраняться на территории Словении более длительный период, то словенский народ был бы ассимилирован и прекратил свое существование.
      Примечания
      1. Страны Центральной и Юго-Восточной Европы во второй мировой войне. М. 1972, с. 260.
      2. Jutro, 12.IV.1941, N 87.
      3. CULINOVIC F. Okupatorska podjela Jugoslavije. Beograd. 1970, s. 76; Narodnoosvobodilna vojna na Slovenskem. 1941 - 1945. Ljubljana. 1986, s. 52.
      4. Okupacijske sistemi na Slovenskem. 1941 - 1945. Doc. st. 2. Ljubljana. 1997, s. 26.
      5. BUTLER R., FERENC. T. Ilustrirana zgodovina gestapa. Gestapo v Sloveniji. Murska Sobota. 1998, s. 215.
      6. D IV - одно из подразделений 4-го управления РСХА - гестапо. Управленческая группа 4 D IV занималась вопросами западных присоединенных областей.
      7. МИРНИЧ Й. Венгерский режим оккупации в Югославии. - Les systemes d'occupation en Yougoslavie 1941 - 1945. Belgrade. 1963, s. 427 - 428; Okupacijske sistemi na Slovenskem. Dok. st. 12, s. 32.
      8. Slovenec, 8.IV.1941.
      9. FERENC T. Nacisticna raznarodovalna politika v Sloveniji v letih 1941 - 1945. Maribor. 1968, s. 105, 106.
      10. Ibid., s. 745.
      11. Okupacijski sistemi na Slovenskem. Dok. st. 17, s. 36.
      12. FERENC T. Op. cit, s. 746.
      13. Marburger Zeitung, 13.V.1941.
      14. ZAKONJSEK R. Stajerska 1941. Ljubljana. 1980, s. 140.
      15. FERENC T. Nemska okupacija Dravske doline in Pohorja. - Casopis za zgodovino in narodopisje. 1990, N 1, s. 21.
      16. Зборник докумената и податка о Народноослободилачком рату Jyгослованских народа. Т. VI, кнь. 4, док. 170. Београд. 1952, s. 513; док. 184, s. 561, 562.
      17. Л. ДЕ ИОНГ. Немецкая пятая колонна во второй мировой войне. М. 1958, с. 344.
      18. ZAKONJSEK R. Op. cit, s. 136 - 137; FERENC T. Nacisticna., s. 750.
      19. Marburger Zeitung, 12.V.1941; ZAKONJSEK R. Op. cit., s. 138.
      20. Okupacijske sistemi na Slovenskem. Doc. st. 23, s. 40; FERENC T. Nacisticna, s. 760.
      21. Зборник. Т. VI, кнь. 1, док. 94, s. 254.
      22. CIANO GALEAZZO. The Ciano diaries 1939 - 1943. N. Y. 1946, p. 344.
      23. Зборник. Т. XIII, кнь. 1, док. 6. Београд. 1969, с. 23; Jutro, 17.IV.1941, st. 91.
      24. Slovenec, 4.VI.1941; ARNEZ J. SLS 1941 - 1945. Ljubljana-Washington. 2002, s. 40.
      25. МИРНИЧ Й. Ук. соч., с. 449.
      26. Okupacijske sistemi na Slovenskem. Doc. st. 39, s. 55; FERENC T. Mnozicno izgnanje slovencev med drugo svetovno vojno. Ljubljana. 1933, s. 30.
      27. Jutro. 20.XI.1941, st. 221; 13.VII.1941, St. 163; 30.IV.1941, st. 102.
      28. FERENC T. Problem Raziskovanja gospodarstva pod okupacijo na Slovenskem med drugo svetovno vojno. - Grafenaurjev zbornik. Ljubljana. 1996, s. 650 - 651.
      29. МИРНИЧ Й. Ук. соч., с. 431.
      30. ПУШКАШ А. И. История Венгрии. Т. 3. М. 1972, с. 378.
      31. Jutro, 23.X.1941, st. 275.
      32. Зборник. Т. XIII, кнь. 1, док. 153, s. 420.
      33. Там же, док. 18, s. 59.
      34. FERENC T. Nacisticna, s. 790, 792; Okupacijske sistemi na Slovenskem. Dok. st. 34, s. 50.
      35. Нюрнбергский процесс. Т. 4. M. 1959, с. 564; Marburger Zeitung, 29.IV.1941.
      36. Marburger Zeitung, 24.XI.1941.
      37. МИРНИЧ Й. Ук. соч., с. 436, 437; GODINA F. Prekmurje 1941 - 1945. Murska Sobota. 1967, s. 29.
      38. Ljubljanski skofijski list, 31.VII. 1941.
      39. Jutro, 26.111.1942, st. 69.
      40. IVAN JAN. Skof Rozman in kontinuiteta. Ljubljana. 1998, s. 94.
      41. Полный текст см.: САХАРОВА Н. С. Деятельность словенского епископа Г. Рожмана в период оккупации. - Югославянская история в новое и новейшее время. М. 2002.
      42. FERENC T. Cerkev na Slovenskem pod nemsko in italijansko okupacijo. - Crkev in druzba na goriskem ter njih odnos do vojne in osvobodilnih gibanij. Ljubljana. 1998, s. 74 - 76.
      43. Зборник. Т. VI, кнь. 1, док. 83, s. 239; док. 85, s. 241; док. 86, s. 242; док. 105, s. 282.
      44. Там же, док. 158, s. 379.
      45. Там же, док. 149, s. 368.
      46. Arhiv Republike Slovenija. AS 1887, a. e. 6. Slovenski porocevalec, 24.X.1941; Зборник. Т. VI, кнь. 1, док. 174, s. 409.
      47. Arhiv Republike Slovenija. AS 1887 a. e. 6. Slovenski porocevalec, 1.XI. 1941; Зборник. Т. VI, кнь. 1, док. 189, s. 453, 454; док. 214, s. 499 - 503.
      48. Зборник. Т. VI, кнь. 2, док. 134, s. 327; док. 143, s. 357; док. 145, s. 363, 368, 378 - 379; Jutro. 24.II.1942, st. 44; POTOCNIK F. Koncentracijsko taborisce Rab. Ljubljana. 1987, s. 97.
      49. Narodnoosvobodilna vojna na Slovenskem 1941 - 1945. Ljubljana. 1978, s. 73; KAPLAN G. Vrste in oblike nasilja madzarskega okupatorja. Ljubljana. 2002, s. 17, 20.
      50. МИРНИЧ Й. Ук. соч., с. 434 - 435.
      51. Зборник. Т. VI, кнь. 7, док. 159, s. 357, 358.
      52. Slovenec, 24.IX.1943.
    • Писарев Ю. А. Отношения между Россией и Турцией накануне первой мировой войны
      Автор: Saygo
      Писарев Ю. А. Отношения между Россией и Турцией накануне первой мировой войны // Вопросы истории. - 1986. - № 12. - С. 27-39.
      Одним из кардинальных, но недостаточно изученных является вопрос об отношениях между царской Россией и Турцией в годы, предшествовавшие первой мировой войне и в самом ее начале, когда последняя еще не вступила в войну и царское правительство было заинтересовано в ее нейтралитете. Этот вопрос важен в научном плане, потому что новые документальные источники позволяют внести коррективы в установившиеся представления, и в политическом - вследствие того, что его освещение опровергает ставшую уже традиционной версию буржуазной историографии об ответственности России за начало войны с Турцией. В таком ключе после окончания первой мировой войны и в 20 - 30-е годы писало подавляющее большинство западных историков1, а из современных исследователей - Д. Гейер, Х. Линке (ФРГ), Р. Крэмптон (Великобритания), А. Каннигэм и другие2.
      Среди советских исследователей долгое время господствовала точка зрения о стремлении царизма решить проблему черноморских проливов на путях войны, но в дальнейшем, после появления работ, опиравшихся на более широкую источниковую базу, в историографии утвердилась концепция, согласно которой царское правительство отдавало предпочтение в турецкой политике мирным отношениям3.
      Настоящая статья посвящена именно этому вопросу. Она охватывает период т. н. нового курса П. А. Столыпина - В. Н. Коковцова - С. Д. Сазонова (январь 1908 - ноябрь 1914 г.), когда царская Россия после поражения в войне с Японией ориентировалась на активизацию своей политики на Балканах и на Ближнем Востоке.
      Черноморские проливы играли важную роль в политике империалистических государств Европы. Значение этой проблемы для России возрастало по мере развития капитализма, прежде всего на юге страны. Накануне первой мировой войны Россия вывозила через Босфор и Дарданеллы почти половину (47%) промышленной и торговой продукции, в том числе две трети товарного хлеба4. Проливы открывали путь к балканскому и ближневосточному рынкам. "Пора признать, - писал П. Б. Струве, - что для создания Великой России есть только один путь - направить все силы на ту область, которая действительно доступна ее реальным влияниям. Это весь бассейн Черного моря, т. е. все европейские и азиатские страты, "восходящие" к Черному морю. Здесь для нашего неоспоримого хозяйственного и экономического господства есть настоящий базис: люди, каменный уголь, железо... Основой русской внешней политики должно быть, таким образом, экономическое господство в бассейне Черного моря". Царский министр иностранных дел Сазонов, обосновывая политику в отношении проливов, писал Николаю II 23 ноября 1913 г.: "Владеющий проливами имеет ключ для наступательного движения в Малую Азию и для гегемонии на Балканах"5.
      Стратегическое значение проливов для России было связано также с необходимостью прикрывать ее береговую линию (свыше 2 тыс. км) на Черном море; одновременно они могли служить выходом ее военно-морскому флоту в Средиземное море. Роль проливов особенно возросла после русско-японской войны 1904 - 1905 гг. "Россия, - заявил министр иностранных дел А. П. Извольский своему австро-венгерскому коллеге А. Эренталю во время их встречи в Бухлау 8 сентября 1908 г., - потеряла Маньчжурию с Порт-Артуром и, следовательно, выход к морю на Востоке. Отныне основой для расширения военного и морского могущества России является Черное море. Отсюда Россия должна получить выход в Средиземное море"6.
      О пересмотре статуса проливов как цели Петербурга неоднократно заявляли царь и его ближайшее окружение. "Моей мыслью всегда было: Проливы! - сказал Николай II личному представителю Вильгельма II при императорском дворе в Петербурге Т. Гинце. - Я говорил об этом его величеству (Вильгельму II. - Ю. П.) в Бреслау в 1897 г. Я думаю об этом в последнее время и я никогда не изменял своих убеждений"7. Ту же точку зрения разделяли великий князь Николай Николаевич и военный министр В. А. Сухомлинов, министр торговли и промышленности С. И. Тимашев, начальник царской военно-походной канцелярии В. Н. Орлов, директор Азиатского (1-го политического) департамента МИД Г. Н. Трубецкой и многие другие сановники. Водружение креста на мечети Айа-Софии в Константинополе символизировало программные внешнеполитические требования панславистов и различных политических партий от кадетов до черносотенцев8.
      Однако были ли эти планы реальными? Захват Босфора и Дарданелл требовал слишком больших сил. Между тем была очевидна неподготовленность России к войне. "Военное могущество самодержавной России оказалось мишурным, - писал В. И. Ленин. - Царизм оказался помехой современной, на высоте новейших требований стоящей организации военного дела". Вместе с тем Ленин подчеркивал агрессивность царизма, его стремление овладеть проливами, Константинополем, Галицией9. В полной мере это выявилось во время первой мировой войны, когда были сформулированы военные цели российского империализма. В литературе уже рассматривалась вся сложность ситуации, в которой царское правительство пыталось решить проблему проливов10. В отношениях с Турцией оно вынуждено было учитывать три фактора: свою неподготовленность к войне с Портой, за спиной которой стояла Германия, ненадежность возможных союзников, прежде всего Англии, которая, несмотря на данные России обещания, стремилась не допустить ее к проливам, а также угрозу революции в случае вступления России в войну. Морской министр И. К. Григорович по поводу первого из этих факторов писал: "В ближайшие годы России желательна отсрочка ликвидации Восточного вопроса при строгом соблюдении политического статус-кво". При этом он ссылался на неготовность России к войне и слабость Черноморского флота, который не мог рассчитывать на успех операций против Турции, не говоря уже о Германии. Григорович писал, что выполнение программы строительства военно-морских сил, принятой правительством в 1911 -1912 гг., может быть завершено в лучшем случае через 5 - 6 лет, и предупреждал, что без этого Россия не может надеяться на победу в морской войне11.
      Морской генеральный штаб (МГШ) обращал внимание правительства и на второй фактор - позицию Англии, которая еще с 90-х годов XIX в. обещала свое содействие в пересмотре статуса проливов (в обмен на компенсации в Персии и других районах Азии), но не собиралась выполнять свои обещания на деле12 и не стала "связывать себе руки" формальным обязательством помогать России13. Американский историк Р. Черчилль привел материалы, свидетельствующие о том, что Великобритания и не намеревалась идти навстречу царскому правительству в вопросе о проливах14. Аналогичный вывод сделал и МГШ, проанализировав английскую политику за 1907 - 1912 годы. "Можно быть совершенно уверенным, - говорилось в его докладе царю, - в том, что Англия сделает все от нее зависящее... для того, чтобы помешать России стать твердой ногой на берегах Архипелага"15. Стратегические интересы британского империализма в этом вопросе сжато охарактеризовал известный в ту пору публицист Дж. Бакер. "Балканы и Малая Азия, - писал он, - занимают самую важную стратегическую позицию в мире. Они представляют собой ядро и центр Старого Света, разделяют и одновременно связывают три материка: Европу, Азию и Африку... Балканы и Турция могут быть использованы Англией для ведения войны, а также для торговли. Они расположены в месте, откуда можно угрожать и вести нападение против трех континентов"16.
      Накануне первой мировой войны Англия выдвинула проект интернационализации проливов, подрывавший суверенитет Турции и косвенно направленный против России. Управление Босфором и Дарданеллами, согласно проекту, передавалось международной комиссии, а фактически - Великобритании, самой сильной в то время морской державе. Царское правительство отклонило это предложение, предпочитая, чтобы проливы сохранились за Турцией. "Турция, - писал Сазонов в докладе царю 23 ноября 1912 г., - не слишком сильное и не слишком слабое государство, не способна угрожать нам и в то же время вынуждена считаться с более сильной Россией"17. Как пояснял МГШ, "для России лучше иметь на Босфоре и Дарданеллах турецкие пушки, чем видеть там представителей международной интернационализации"18.
      В балкано-ближневосточной политике царское правительство встречало противодействие также и Франции19. Ближний Восток, по словам Сазонова, "был той областью, где даже после вступления России и Франции в союзные отношения нам не всегда удавалось достигнуть полного согласования наших политических взглядов и целей"20. Это отсутствие "полного согласования" Генеральный штаб оценивал более определенно. В преамбуле к "Плану обороны России на случай общеевропейской войны" (1912 г.) говорилось: "Современная политика Франции ясно показывает, что прежде всего она будет считаться с собственными интересами, а не с интересами союза"21.
      На внутриполитический фактор обратил внимание председатель Совета министров Столыпин при обсуждении балкано-ближневосточной программы правительства в Особом совещании 21 января 1908 года. "Новая мобилизация в России придала бы силы революции, из которой мы только что начали выходить, - заявил он. - В такую минуту нельзя решаться на авантюры"22.
      Таковы были главные причины, заставившие царское правительство взять курс не на обострение, а на нормализацию отношений с Турцией. Учитывалось также, что в ней имеются силы, заинтересованные в сближении с Россией и опасавшиеся порабощения страны германским империализмом. Аннексия Австро-Венгрией бывших турецких провинций Боснии и Герцеговины (1908 г.) вызвала охлаждение отношений Турции с союзницей Германии Австро-Венгрией. Война Турции с другим членом Тройственного союза - Италией также, казалось, способствовала укреплению позиций России в ее отношениях с Османской империей23.
      Царское правительство надеялось, что ему удастся добиться сближения Турции с балканскими государствами и создать на этой основе военно-политический блок, направленный против Австро-Венгрии, а в перспективе - и против Германии24. Были намечены две программы формирования этого блока: минимальная и максимальная. Первая предусматривала создание Балканского союза из Болгарии, Сербии, Черногории и Греции, а вторая - еще и Турции, и Румынии. Максимальная программа была более трудной: Турция находилась под сильным влиянием Германии, Румыния же и формально состояла в Центральной коалиции. Надежды возлагались на изменение ориентации этих государств. Четырнадцать правительственных переворотов, происшедших в Турции за какие-нибудь пять лет, свидетельствовали о неустойчивости внутриполитического положения этой страны25; из-за Трансильвании в Румынии были сильны антиавстрийские настроения, и дело шло к ее сближению с державами Тройственного согласия26.
      В рамках этих программ царизм предполагал решить и проблему проливов. При этом предусматривалось две возможности: восстановление на новой основе Ункяр-Искелесийского договора 1833 г. России с Турцией, который позволил бы России участвовать в обороне проливов, либо пересмотр дипломатическим путем Лондонской морской конвенции 1871 г. о проливах, фактически запрещавшей русским военным кораблям проход через Босфор и Дарданеллы. Исходя из планов создания всебалканского союза, царское правительство поднимало вопрос об изменении статуса проливов в пользу не только России, но и других государств - Болгарии, Греции и Румынии, а также Сербии и Черногории. Для них это имело большое политическое и экономическое значение.
      Однако решение проблемы в значительной мере зависело от Порты, которая вопреки утверждению турецкого реакционного историка И. Курата, не ограничивалась ролью "пассивного наблюдателя"27, а вела активную политику, вступив в конце концов в тайный антирусский союз с Германией, и уже участвовала в трех военных конфликтах: в 1911 - 1912 гг. - с Италией, в 1912 - 1913 гг. - с Балканским союзом, в 1913 г. - с Болгарией. Прибытие в 1913 г. в Константинополь германской военной миссии генерала Лимана фон Сандерса в корне изменило ситуацию в районе проливов, заставив царское правительство внести коррективы в свою политику.
      В целом же "новый курс" Сазонова - Коковцова был ориентирован на поддержание мира с Турцией. Рассматривая обстоятельства возникновения нового направления во внешней политике России на Балканах и на Ближнем Востоке, некоторые историки28 связывают эти изменения с именем министра иностранных дел Извольского, который уже в 1906 г. призвал к пересмотру политики своих предшественников А. Б. Лобанова-Ростовского и В. Н. Ламздорфа и пытался направить усилия к ревизии статуса проливов. Извольский пустил в обращение фразу: "Вернем Россию в Европу", что означало перенесение усилий с Дальнего Востока на европейские страны и Ближний Восток. Министр надеялся на возможность изменить ограничительные статьи Лондонской морской конвенции 1871 г. о проливах. Однако Извольский, как показала М. И. Гришина29, продолжал придерживаться старой тактики: соглашения с Австро-Венгрией о разделе Балкан на сферы влияния, рассчитывая, что в русскую сферу попадут проливы, и одновременно - давления на Турцию, хотя изменившаяся международная обстановка диктовала иные методы решения проблемы.
      Существенные коррективы в эту политику внесло Особое совещание 21 января 1908 г., которое и заложило основы "нового курса". С критикой внешнеполитических принципов Извольского на этом совещании выступил Столыпин, ранее соглашавшийся с министром по ряду пунктов. Он прежде всего подверг сомнению ту часть внешнеполитической программы, которая допускала возможность конфронтации России с Турцией. "Иная политика, кроме строго оборонительной, была бы в настоящее время бредом ненормального правительства, и она повела бы за собой опасность для династии", - заявил Столыпин. Он привел три аргумента: неподготовленность России к войне, неблагоприятная международная обстановка, не позволяющая ставить вопрос о проливах с позиции силы, и угроза нового революционного подъема в России. План Извольского он назвал "рычагом без точки опоры", указав на необходимость создать сначала достаточный военный потенциал и лишь тогда диктовать свои условия Турции. "России, - сказал он, - нужна "передышка", после которой она укрепится и снова займет принадлежащий ей ранг великой державы". Особое совещание поддержало Столыпина, отклонив план Извольского. Совет государственной обороны также пришел к выводу о необходимости "избегать таких действий, которые могут вызвать политические осложнения", и высказался за решение проблемы проливов дипломатическим путем30.
      Правительство дезавуировало решение, принятое на встрече Извольского с Эренталем в Бухлау о согласии России на аннексию Австро-Венгрией Боснии и Герцеговины, а 21 октября Столыпин представил царю доклад, в котором предлагалось отменить режим капитуляций и обременительную для Турции систему экстерриториальности почтового сообщения, а также считать погашенной ее финансовую задолженность России в размере 500 млн. франков. Взамен турецкое правительство, по расчетам Столыпина, должно было признать независимость Болгарии и начать переговоры с Петербургом об изменении статуса проливов31. По свидетельству российского посла в Турции Н. В. Чарыкова, эта программа в принципе встретила понимание в Константинополе32. Турецкое правительство официально признало болгарскую монархию, что открывало путь для их сближения; по-видимому, не исключалась возможность вступления Турции в состав всебалканского союза33. Царская дипломатия, преследуя те же цели, повела кампанию по налаживанию отношений с Турцией других балканских государств.
      Важным событием того периода был т. н. демарш Чарыкова, обстоятельно исследованный в трудах И. С. Галкина34. Выполняя неофициальные указания товарища министра иностранных дел А. А. Нератова, посол в частном порядке предложил великому визирю Саидпаше заключить русско-турецкое соглашение, в известной мере повторяющее Ункяр-Искелесийский оборонительный договор 1833 года. Россия, по этому проекту, обязывалась поддерживать существующее положение в районе проливов, а Турция соглашалась не препятствовать проходу через них русских военных судов. Против программы Чарыкова выступили и Англия, и Франция (скрытно), и Германия, которая ранее на словах обещала России свою поддержку в решении проблемы проливов35. Особые усилия для срыва плана Нератова - Чарыкова приложил посол Германии в Константинополе А. Марешаль фон Биберштейн, убедивший министра иностранных дел Турции отклонить план Чарыкова. "Если бы России удалось достичь этой цели, - телеграфировал он в Берлин, - это было бы ошеломляющим успехом для славянства и тяжелым ударом для германизма в Турции"36.
      После отставки Чарыкова ту же линию вел новый посол России в Турции М. Н. Гирс. В литературе 20-х годов его называли сторонником захвата проливов военной силой и противником "нового курса" Сазонова37, но это не подтверждается документами. Отношение Гирса к этому вопросу можно проследить по его замечаниям на меморандум советника МИД М. А. Таубе, составленный еще в 1905 году. Отвергая предложение последнего подготовить десант в Босфор, Гире считал такое решение задачи "весьма спорным с точки зрения общей политики". Кроме того, писал он, захват проливов "равнозначен изгнанию турок из Европы после кровопролитной войны, причем можно быть заранее уверенным, что европейские державы никогда не допустят замены турецкой власти в проливах русской"38.
      Большое внимание Гире уделял экономическим связям с Турцией. Это дело было нелегким, т. к. по сравнению с Англией, Францией, Германией и другими странами Запада Россия имела весьма слабые позиции на турецком рынке. Она находилась на 7 - 8-м месте по экспорту и импорту, а ее капиталовложения в экономику Турции были минимальными39. Впервые царское правительство активизировало свою экономическую политику в Османской империи в период Боснийского кризиса 1908 - 1909 гг., воспользовавшись бойкотом в Турции австро-венгерских товаров, затем предприняло аналогичные усилия во время итало-турецкой войны 1911 -1912 годов40. Через неделю после начала этой войны, 2 октября 1911 г., Коковцов возбудил вопрос о том, чтобы воспользоваться обстановкой для расширения торговли с Турцией. В связи с этим торгово-промышленное ведомство образовало специальную комиссию для изучения ближневосточного рынка, в состав которой вошли представители нефтяной, горной, мукомольной, сахарной и лесной промышленности, а также крупнейших банков. В ноябре 1911 г. было созвано Особое совещание, наметившее ряд мероприятий: понизить железнодорожные тарифы и пароходные фрахты на товары турецкого происхождения; установить прямое железнодорожное сообщение между обеими странами; упростить таможенные формальности и расширить таможенные льготы для турецких товаров41.
      В феврале 1912 г. в Одессе было создано юго-западное отделение Российской экспортной палаты. "Мы должны развивать, культивировать Восток, не допуская на него иностранных конкурентов", - призывал председатель палаты М. В. Довнар-Запольский42. В Турции открыли свои филиалы Русский для внешней торговли и Русско-Азиатский банки, причем последний установил связи с Национальным банком Турции и, купив у Салоникского банка часть его акций, ввел своих представителей в состав его совета. На рынки Балкан и Ближнего Востока проникли компания "Треугольник", банк братьев Маврокордато, вложивший капитал в угольные шахты и медные рудники, банк А. И. Манташева, фирма "Братья Нобель" и другие43.
      В октябре 1913 г. был подписан торговый договор, обеспечивавший участие российского капитала в турецких монополиях по добыче нефти, производству сахара, спичек, папиросной бумаги и многих других товаров. В Константинополе был создан русско-турецкий комитет для разработки программы экономического и культурного сотрудничества Турции с Россией, подписано новое соглашение с Турцией о железнодорожном строительстве. Связи России с Турцией, писал Гире, развиваются "при общем уважении совместных интересов". Он полагал, что достигнутое соглашение будет иметь для России и стратегическое значение. Было предусмотрено строительство железных дорог русскими подрядчиками от Эрзингяна и Хапура - Диарбекира к границам России, что, как ожидалось, должно было ослабить значение железных дорог, прокладываемых на северо-востоке Турции французами44.
      В период Балканских войн 1912 - 1913 гг. начался новый, крайне сложный этап отношений России с Турцией. С одной стороны, Россия, являвшаяся покровительницей и верховным арбитром Балканского союза, была заинтересована в его успехах, с другой - столкновения между Турцией и Балканским союзом, а во время Второй Балканской войны - Турции с Болгарией разрушали планы царского правительства, стремившегося создать всебалканский союз. Россия была противницей этих войн, пыталась сгладить межбалканские противоречия и примирить противников, а когда это не удалось, объявила нейтралитет и прекратила выдачу военной субсидии Черногории, на время прервав действие русско-черногорской секретной военной конвенции 1910 года. 15 ноября 1912 г. Сазонов писал послу во Франции Извольскому: "Для России, оставшейся в стороне во время войны, представится возможность, с одной стороны, упрочить свое влияние среди балканских государств, со включением в их число, если возможно, Румынии, а с другой стороны, укрепить свое положение относительно Турции, которой придется, более чем когда-либо, считаться с нашим к ней отношением"45. Эта линия позволяла России предотвратить вмешательство в военный конфликт Австро-Венгрии, которая ожидала лишь благоприятного момента для нападения на Сербию46. "Ценность наших нынешних отношений с венским кабинетом, - указывал Сазонов Извольскому 10 октября того же года, - обусловливается главным образом возможностью сойтись на условии чисто отрицательного характера, а именно, невмешательства в войну с своекорыстными целями"47.
      Те же мотивы лежали в основе позиции царского правительства по вопросу о принципе статус-кво. До начала балканских войн оно настаивало на сохранении незыблемости государственных границ балканских монархий, т. к. опасалось, что в случае победы Турции или вмешательства в войну Австро-Венгрии будут ущемлены территориальные права балканских государств. Когда же стала ясна победа Балканского союза в войне, Россия первой из великих держав выступила с предложением пересмотреть устаревшие статьи Берлинского трактата 1878 г. о границах балканских стран, имея в виду воссоединить с ними территории Европейской Турции, населенные народами, единоплеменными с балканскими. "Статус-кво мертв и похоронен", - заявил Сазонов сербскому посланнику в Петербурге Д. Поповичу 24 октября 1912 г., на следующий день после победы сербских войск над турками под Куманово48.
      Вместе с тем петербургский кабинет был противником такого раздела "турецкого наследства", при котором Турция лишилась бы проливов или утратила часть своих основных территорий. 18 октября 1912 г. Сазонов известил посланников России, аккредитованных в балканских странах, что правительство будет готово отступиться от принципа статус-кво на Балканах при трех условиях: отказ великих держав от территориальных приобретений в этом регионе; признание балканскими государствами принципа равновесия сил и соблюдение ими достигнутой ранее договоренности не прибегать к военному переделу вновь приобретенных земель; сохранение за Турцией суверенитета над проливами и прилегающей территорией49.
      Поражение Турции в Первой Балканской войне побудило германское и австро-венгерское правительства приступить к составлению секретных планов о разделе не только европейских, но и азиатских территорий Османской империи. Новый посол Германии в Константинополе Г. Вангенгейм во второй половине января 1913 г. писал: "Малая Азия уже теперь во многих отношениях похожа на Марокканскую империю до Алжесирасской конференции: быстрее, чем думают, на повестку дня может стать вопрос о ее разделе... Если мы не хотим при этом разделе остаться с пустыми руками, то мы должны уже теперь прийти к взаимному согласию с заинтересованными державами, а именно с Англией". Того же мнения придерживался канцлер Германии Т. Бетман-Гольвег. Он предложил немецкому послу в Лондоне М. Лихновскому выяснить позицию Э. Грея50.
      Царское правительство, напротив, было заинтересовано в неприкосновенности малоазиатских территорий Османской империи. "Скорое распадение Турции не может быть для нас желанным", - говорилось в записке Сазонова царю от 23 ноября 1912 года51. Попытки Австро-Венгрии и Германии вовлечь Россию в раздел Балкан и Ближнего Востока на сферы влияния (предлагая ей контроль над проливами в обмен на согласие передать Центральным державам контроль над западными Балканами) не имели успеха. 16 ноября 1912 г. Сазонов, сообщая об этих предложениях Извольскому, предупреждал его об опасности: весь расчет Вены и Берлина, писал он, строится на попытке подорвать доверие Балканского союза и Турции к России; Австро-Венгрия "хочет получить свободу рук на западе Балкан", выдвигая иллюзорную для России приманку в районе проливов. "Мы не можем становиться на почву компенсаций, которые невыгодно отразились бы на положении балканских государств". Сазонов подчеркивал, что позиция России в отношении Турции остается в силе: проливы и достаточная для их обороны зона на Балканском полуострове должны принадлежать Турции52.
      Для понимания стратегии Петербурга в тот период важны предложения России по пересмотру системы оттоманского долга53. После поражения в Первой Балканской войне Турция потеряла ряд территорий на Балканском полуострове, и перед державами-кредиторами встал вопрос, как быть с оттоманским долгом. Еще в декабре 1912 г. его поставил Р. Пуанкаре, ссылаясь на Мухаремский договор 1881 г., установивший ежегодное взимание с Турции 3% ее таможенных доходов. Из этой суммы на ее балканские территории приходился 21% от общего платежа. Франция, доля которой в оттоманском долге была равна 63%, стремилась перенести соответствующую часть платежей на балканские страны, хотя они освободились от османского ига. Аналогичную позицию заняла Англия, а Австро-Венгрия потребовала уплаты балканскими государствами компенсации даже частным компаниям, потерявшим здесь свои позиции54. Россия встала на сторону балканских стран, одновременно предлагая облегчить положение Турции. Сазонов выступил против введения над нею финансового контроля европейских держав и за то, чтобы преобразовать Совет оттоманского долга, предоставив пост председателя в нем туркам и включив в его состав представителя России55. Конечно, царизм преследовал при этом корыстные цели укрепления своего влияния на Балканах и на Ближнем Востоке, но объективно политика России была выгодна как балканским странам, так и Турции.
      В конце 1913 г. начался еще один этап в развитии русско-турецких отношений, продолжавшийся до вступления Турции в войну с Россией в ноябре 1914 года. Усиление напряженности в отношениях с Турцией было вызвано ее переориентацией на союз с Германией. Вехой послужило прибытие в Константинополь германской военной миссии О. Лимана фон Сандерса, которая стала оказывать сильное влияние на политику Османской империи56. 23 декабря 1913 г. под впечатлением от известия о назначении турецким правительством Сандерса командующим войсками Константинопольского военного округа, куда входил и Босфор, Сазонов направил царю взволнованное письмо. "Что же делать, - спрашивал он, - решать ли вопрос в плане военных осложнений, или искать другой выход?" Не было сомнений в том, что дело не ограничится войной с одной Турцией - ей на помощь придет Германия. "Решение вопроса, - писал Сазонов, - может быть перенесено из Константинополя на нашу западную границу со всеми последствиями, отсюда вытекающими. Вашему императорскому величеству принадлежит принятие столь ответственного решения"57.
      31 декабря 1913 г. (13 января 1914 г.) было созвано особое совещание под председательством главы правительства Коковцова. Сазонов предложил не раздувать конфликт и найти компромиссное решение, вступив в весьма доверительный обмен мнениями с Англией и Францией о возможности осуществления совместного давления на Турцию. Крайними допустимыми мерами он считал финансовый бойкот Турции державами Тройственного согласия и временное занятие ими Трапезунда и Бейрута, а также усиление войск Кавказского военного округа58. Коковцов нашел и эти меры опасными. Он выразил сомнение в готовности Франции поддержать финансовый бойкот, потому что ущерб, который нанесло бы ей прекращение платежей Турции по купонам, "способен охладить самые пылкие патриотические стремления французов".
      Еще больше сомнения вызывала позиция Англии. Грей дал уклончивый ответ Сазонову на его запрос, а непосредственный руководитель английского министерства иностранных дел А. Никольсон сделал следующую помету на телеграмме российского посла в Лондоне А. К. Бенкендорфа Сазонову от 9 января 1914 г.: "Я боюсь, что Сазонов считает безусловным, будто Франция и мы примем активное участие в любых мерах, которые русское правительство может выдумать или наметить. Это слишком смелое предположение"59. Царское правительство не решилось действовать в одиночестве. Подводя итоги совещания, Коковцов заявил: "Считая в настоящее время войну величайшим бедствием для России, совещание высказывается о крайней нежелательности ее вовлечения в европейский конфликт"60.
      В результате переговоров царского и германского министров иностранных дел было принято компромиссное решение о переводе генерала Сандерса на должность инспектора турецкой армии, который не имел прямого отношения к проливам. Сазонов писал по этому поводу: "Новое назначение Лимана, очевидно, не уменьшило значение его как высшего начальника турецкой армии, но дальше достигнутого успеха нам идти было нельзя без риска обострить наши отношения с Германией"61.
      8 февраля 1914 г. в Петербурге было созвано совещание, в котором приняли участие представители трех ведомств - дипломатического, военного и морского. Большинство его участников высказалось против военных акций в районе проливов, аргументируя эти соображения неподготовленностью России к войне на два фронта. "Сколько бы у нас ни было войск и даже гораздо больше, чем сейчас, мы всегда будем предусматривать необходимость направлять свои силы на Запад против Германии и Австро-Венгрии", - заявил генерал-квартирмейстер Генерального штаба К. Н. Данилов62. Это мнение разделяли и остальные высшие руководители армии и флота.
      Выработанная таким образом линия оставалась в силе вплоть до вступления Турции в войну, хотя султанское правительство все более стремительно скатывалось на путь военного противостояния. 2 августа 1914 г., т. е. на второй день после начала русско-германской войны, Турция присоединилась к коалиции центральных держав, заключив секретное соглашение с Германией и Австро-Венгрией о пополнении своего морского флота германскими и австрийскими кораблями. В Черное море были присланы германские крейсеры "Гебен" и "Бреслау", что еще больше изменило соотношение сил в пользу Турции.
      Однако царское правительство, недооценивая возникшую угрозу, все еще сохраняло надежду на нейтралитет Турции. 10 августа Сазонов заверил турок в готовности России, Англии и Франции гарантировать Порте независимость при условии ее нейтралитета. 16 августа, когда стало известно о выходе турецко-германской эскадры во главе с "Гебеном" и "Бреслау" в Черное море, Сазонов дал указание директору дипломатической канцелярии при Ставке Н. А. Кудашеву предостеречь командующего Черноморским флотом адмирала А. А. Эбергарда от ответных действий. "Продолжаю придерживаться мнения, что нам важно сохранить мирные отношения с Турцией", - писал министр63. Английское правительство также сочло момент неподходящим для войны с Турцией.
      17 августа между Сазоновым и французским послом М. Палеологом состоялась беседа о планах царского правительства относительно проливов. Сазонов, не отрицая намерения России решить "исторический вопрос" о проливах в свою пользу, отметил тем не менее, что правительство не собирается нарушать суверенитет Турции "даже в случае победы", при условии, что она останется нейтральной в этой войне. "Самое большее, мы потребуем установления нового режима для проливов, который будет одинаково применим ко всем государствам, лежащим на берегах Черного моря, к России, Болгарии и Румынии"64, - заявил он. Гире также предостерегал от действий, которые могли бы спровоцировать Турцию на войну. 21 августа он писал Сазонову: "Блокада Босфора означает немедленный разрыв и военные действия. Если теперь имеются еще хоть какие-либо шансы избегнуть войны, то мы их сразу порываем"65.
      10 сентября Сазонов провел совещание с представителями МГШ по вопросу о позиции России в случае перехода Турции к более активным действиям на Черном море. Было решено соблюдать крайнюю осторожность. 11 сентября Сазонов просил Эбергарда при определении военно-стратегических планов принять во внимание политические соображения. "Сложность задач на европейских театрах войны, - писал он, - побуждает нас сделать все возможное для предотвращения столкновения с Турцией, которое отвлекло бы часть наших сил и могло бы захватить весь Балканский полуостров, препятствуя совместным с нами действиям в Сербии против Австрии". По мнению Сазонова, неудача боевых операций против турецкого флота привела бы к "роковым последствиям", обеспечив "безраздельное господство Турции в Черном море" и парализуя то впечатление, которое было произведено "на доселе нейтральные государства" успехом наступления русских войск в Галиции66.
      Учитывался и другой, "моральный фактор". Сазонов считал крайне важным, чтобы зачинщиком военного конфликта была не Россия, а противник. "С общей политической точки зрения... весьма важно, чтобы война с Турцией, если бы она оказалась неизбежной, была бы вызвана самой Турцией", - писал он Кудашеву 16 августа67. В соответствии с этой установкой строились и военные планы. 27 декабря 1913 г. командование Черноморского флота направило морскому министру на утверждение "План операций Черноморского флота на 1914 г.". Он был основан на предположении, что в случае войны инициатива активных действий будет принадлежать Турции68. В преамбуле к проекту плана говорилось: "Россия, не усилив своей армии параллельно с усилением в 1913 г. германской и австрийской армий, не имея на Черном море ни сильного флота, ни достаточных средств для перевозки крупного десанта, а также боясь внутренних потрясений, сама войны не начнет"69. Начальник МГШ адмирал А. И. Русин на совещании 10 сентября раскритиковал этот план, однако добиваться его изменения не стал, т. к. сам был сторонником оттягивания конфликта с Турцией. За месяц до начала войны он писал морскому министру, что Россия будет готова к войне на Черном море только после 1917 г., т. е. в то время, когда, по мнению МГШ, русский флот будет сильнее турецкого и сможет обеспечить операцию в отношении проливов70.
      Но развитие событий в Турции опрокинуло все расчеты царского правительства. Германофильская группировка в турецком правительстве взяла курс на войну, и 27 сентября 1914 г. Турция в нарушение международного морского права объявила о закрытии проливов для торговых кораблей. 16 октября турецко-германская эскадра под командованием германского адмирала В. Сушона без объявления войны бомбардировала Одессу и другие черноморские порты. Сазонов попытался и на этот раз разрешить конфликт дипломатическим путем. Пригласив поверенного в делах Турции Фахреддинбея, он сделал ему следующее заявление: "Если бы Турция заявила о немедленной высылке всех немцев - военных и моряков, то тогда можно еще было бы приступить к переговорам об удовлетворении за вероломное нападение на наши берега и причиненный от этого ущерб"71. Но это предложение было отклонено турецким правительством. Война с Турцией стала неизбежной. 2 ноября ее объявила Россия, 5 ноября - Англия, 6 ноября - Франция.
      Союзники России, заинтересованные в активизации ее военных действий против Центральной коалиции, весной 1915 г. подписали с царским правительством секретное соглашение, пообещав после окончания войны решить в пользу России вопрос о Босфоре, Дарданеллах и Константинополе72. Однако фактически это обещание ничем не было гарантировано. Разоблачая сговор империалистических государств против Турции, Ленин писал в 1916 г. в статье "О сепаратном мире": "Между Россией и Англией, несомненно, есть тайный договор, между прочим, о Константинополе. Известно, что Россия надеется получить его и что Англия не хочет дать его, а если даст, то либо постарается затем отнять, либо обставит "уступку" условиями, направленными против России"73.
      В ходе войны Англия и Франция предприняли Дарданелльскую экспедицию с целью захвата проливов и удержания их в своих руках, а в начале ноября 1918 г., после подписания Мудросского перемирия с Турцией, английский флот поставил под угрозу своих пушек Константинополь. Через два года турецкая столица была оккупирована войсками Антанты, а Севрский мирный договор 1920 г. обрек Турцию на закабаление и расчленение империалистическими державами. Принципиально иным было отношение к Турции Советского государства, которое отменило тайные договоры царизма и последовательно проводило по отношению к ней миролюбивый курс.
      Примечания
      1. Granvill F. Russia, the Balkans and the Dardanelles. Lnd. 1915; Helfferich K. Die deutsche Turkenpolitik. Brl. 1921; Howard H. The Partition of Turkey. A Diplomatic History 1913 - 1923. University of Oklahoma. 1931; Muhlmann C Der Eintritt der Turkei in den Weltkrieg. - Berliner Monatshefte, 1934, N 11; Gooch G. Before the War. Studies in Diplomacy. Vol. 1 - 2. Lnd. 1938.
      2. Geyer D. Der russische Imperialismus. Studien iiber den Zusammenhang von innerer und auswartiger Politik. 1860 - 1914. Gottingen. 1977; Linke H. Das zaristische Russland und der Erste Weltkrieg. Diplomatic und Kriegsziele. 1914 - 1917. Munchen. 1982; Crampton R. The Balkans as a Bufer in German Foreign Policy. 1912 - 1914. - Slavonic and East European Review, 1977, vol. 55, N 3; Cunnigham A. The Wrong Horse: A Study of Anglo-Turkish Relations before the World War. Oxford. 1965; Trumpper U. Turkey's Entry into World War. - Journal of Modern History, vol. 34, N 4, 1962.
      3. Покровский М. Н. Как русский империализм готовился к войне. - Большевик, 1924, N 9; Захер Я. М. Константинополь и проливы. - Красный архив, 1924, т. 7; История дипломатии. Т. 2. М. 1963 (автор тома В. М. Хвостов); Нотович Ф. И. Дипломатическая борьба в годы первой мировой войны. Т. 1. М. 1947; Шацилло К. Ф. Русский империализм и развитие флота накануне первой мировой войны (1906 - 1914 гг.). М. 1968.
      4. См. Проливы. М. 1923, с. 62 - 63.
      5. Струве П. Б. Великая Россия. - Русская мысль, 1908, N 1, с. 146; Шебунин А. Н. Россия на Ближнем Востоке. Л. 1926, с. 97; АВПР, ф. Политический архив (ПА), д. 134, л. 66.
      6. Цит. по: Писарев Ю. А. Великие державы и Балканы накануне первой мировой войны. М. 1985, с. 43.
      7. Lambsdorff G. Die Militarbevollmachtigten Kaiser Wilhelms II. am Zarenhoffe 1904 - 1914. Brl. 1937, S. 316.
      8. См. Гришина М. И. Империалистические планы кадетской партии по вопросам внешней политики России. 1907 - 1914. - Ученые записки Московского пединститута им. В. И. Ленина. 1967, вып. 286.
      9. Ленин В. И. ПСС. Т. 9, с. 156; т. 26, с. 241, 273, 318.
      10. Нотович Ф. И. Ук. соч., с. 82 - 103; Силин А. С. Экспансия германского империализма на Ближнем Востоке накануне первой мировой войны. М. 1976.
      11. Григорович - Сазонову, 20.XII.1913 (ЦГВИА СССР, ф. 2000, оп. 1, д. 631, л. 22).
      12. Пономарев В. Н. Русско-английские отношения 90-х годов XIX в. В кн.: Исторические записки. Т. 99, с. 342 - 349; Гришина М. И. Ук. соч.; Остальцева А. Ф. Англо-русское соглашение 1907 года. Саратов. 1977.
      13. Тейлор А. Борьба за господство в Европе. 1848 - 1918. М. 1958, с. 450.
      14. Churchill R. The Anglo-Russian Convention of 1907. Chicago. 1939, p. 157. См. также: Гришина М. А. Ук. соч., с. 178, 182.
      15. ЦГАВМФ СССР, ф. 418, оп. 1, д. 4289, л. 76.
      16. ЦГИА СССР, ф. 776, оп. 32, д. 132, л. 311.
      17. АВПР, ф. ПА, д. 134, л. 66.
      18. Красный архив, 1924, т. 7, с. 33.
      19. См.: Бовыкин В. И. Русско-французские противоречия на Балканах и на Ближнем Востоке накануне первой мировой войны. В кн.: Исторические записки. Т. 59; Боев Ю. А. Ближний Восток во внешней политике Франции (1898 - 1914). Киев. 1964.
      20. Сазонов С. Д. Воспоминания. Берлин. 1927, с. 266, 302 - 303.
      21. ЦГВИА СССР, ф. 2000, оп. 2, д. 1079, л. 2.
      22. Цит. по: Шебунин А. Н. Ук. соч., с. 93 - 97.
      23. См. Яхимович З. П. Итало-турецкая война. 1911 - 1912. М. 1967.
      24. См. Писарев Ю. А. Балканский союз и Россия. - Советское славяноведение, 1985, N 3.
      25. Подробнее см.: Алиев Г. З. Турция в период правления младотурок (1908-1918). М. 1972.
      26. Виноградов В. Н. Внешнеполитическая ориентация Румынии накануне первой мировой войны. - Новая и новейшая история, 1960, N 5; Кросс Б. Б. Предпосылки отхода Румынии от Тройственного союза накануне первой мировой войны. - Вопросы истории, 1971, N 10.
      27. Kurat J. T. How Turkey Drifted into World War. In: Studies in International History. Medlecott. 1967.
      28. См., напр., Бестужев И. В. Борьба в России по вопросам внешней политики. 1906 - 1911. М. 1961, с. 180 - 182.
      29. Гришина М. И. Черноморские проливы во внешней политике России. 1904 - 1907 гг. В кн.: Исторические записки. Т. 99.
      30. Цит. по: Шебунин А. Н. Ук. соч., с. 93 - 97.
      31. ЦГИА СССР, ф. 1276, оп. 4, д. 641, лл. 10 - 11.
      32. Tcharykow N. V. Reminiscences of Nisolas II. - The Contemporary Review, 1928, vol. 134, N 754, p. 445.
      33. Statelova E. Sur la question des relations Bulgaro-Turques an cours de la periode 1909 - 1911. - Etudes Balkaniques. T. 5. Sofia, 1970, pp. 433 - 440.
      34. Галкин И. С. Демарш Чарыкова в 1911 г. и позиция европейских держав. В кн.: Из истории общественных движений и международных отношений. М. 1957. См. также: Международные отношения в эпоху империализма (МОЭИ). Т. 18, ч. 2. М. -Л. 1938, N 570.
      35. British Documents on the Origins of the War. 1898 - 1914 (BD). Vol. 9. Lnd. 1933, N 336; Documents diplomatiques Francais (1871 - 1914) (DDF). 3me serie. T. 14, N 443.
      36. Die Grosse Politik der Europaischen Kabinette (GP), Bd. 30, N10998. S. 242 - 245.
      37. См. Захер Я. М. Ук. соч., с. 45 - 47.
      38. Цит. по: Хвостов В. М. Царское правительство о проблеме проливов 1898- 1911 гг. - Красный архив, 1933, т. 61, с. 135 - 140.
      39. ЦГИА СССР, ф. 23, оп. 18, д. 241, лл. 250 - 253; Лисенко В. К. Ближний Восток как рынок сбыта русских товаров. СПб. 1913, с. 1 - 30.
      40. ЦГИА СССР, ф. 22, оп. 3, д. 131, лл. 52 - 53; ф. 909, оп. 1, д. 403, л. 24.
      41. См. Писарев Ю. А. Великие державы и Балканы накануне первой мировой войны, с. 52 - 54.
      42. Довнар-Запольский М. В. Русский вывоз и мировой рынок. Киев. 1914, с. 1.
      43. Новичев А. Д. Очерк экономики Турции до мировой войны. М. 1937, с. 236; МОЭИ. Т. 2. М.-Л. 1933, с. 385. Подробнее см.: Никонов А. Д. Вопрос о Константинополе и проливах во время первой мировой войны. Канд. дисс. М. 1948, с. 23 - 37.
      44. См. Константинополь и проливы. Т. 1. М. 1925, с. 61 - 64.
      45. ЦГИА СССР, ф. 105, оп. 1, д. 193, л. 9.
      46. 5 декабря 1912 г. начальник генерального штаба Австро-Венгрии генерал К. фон Гетцендорф обратился к императору с предложением начать военный поход против Сербии "несмотря ни на что" (Chumencky L. Erzherzog Franz-Ferdinand. Wien. 1929. S. 138).
      47. АВПР, ф. Комиссия по изданию документов эпохи империализма (Комиссия), оп. 910, д. 1079, л. 140.
      48. АВПР, ф. Комиссия, оп. 910, д. 194, л. 11.
      49. Там же, л. 339. На тех же условиях 23 октября Сазонов предложил заключить мир между Турцией и Балканским союзом в беседе с болгарским посланником в Петербурге С. Бобчевым (там же, ф. ПА, д. 3700, л. 28).
      50. GP, Bd. 34, S. 1, N 12737, 12744.
      51. АВПР, ф. ПА, д. 134, л. 66.
      52. Там же, д. 131, лл. 110 - 112 (Сазонов - Извольскому, 16.XI.1912); там же, ф. Комиссия, оп. 910, д. 194, лл. 338 - 339.
      53. Этот вопрос исследован В. И. Бовыкиным (ук. соч., с. 111), что позволяет в данной статье ограничиться приведением некоторых дополнительных материалов,
      54. DDF, 3me serie. Т. 5, pp. 9 - 18. См. подробнее: Дамянов С. Европейската дипломация и България в навечерието и по време на първата Балканската война (1912 - 1913). - Военноисторически сборник, 1982, N 4, с. 43 - 45.
      55. АВПР, ф. ПА, д. 3048, лл. 151 - 155.
      56. Истягич Л. Г. Германское проникновение в Турцию и кризис русско- германских отношений зимой 1913 - 1914 гг. - Ученые записки Института международных отношений, серия истории, 1962, вып. 8; Силин А. С. Германская военная миссия Лимана фон Сандерса в Турции в декабре 1913 - июле 1914 г. - Ученые записки Кишиневского университета, 1964, т. 72; Аветян А. С. Германский империализм на Ближнем Востоке. Колониальная политика германского империализма и миссия Лимана фон Сандерса. М. 1966.
      57. ЦГИА СССР, ф. 1276, оп. 9, д. 622, лл. 6 - 7, 66; АВПР, ф. Канцелярия, 1914 г., д. 158, л. 571.
      58. Сухомлинов В. А. Воспоминания. Берлин. 1926, с. 200.
      59. BD. Vol. 10, Pt. 1. Lnd. 1933, N 403.
      60. Константинополь и проливы. Т. 1, с. 68.
      61. Сазонов С. Д. Ук. соч., с. 148.
      62. АВПР, ф. ПЛ, д. 4203, л. 10; Вестник НКИД, 1919, N 1.
      63. Константинополь и проливы. Т. 1, с. 92 - 93.
      64. Цит. по: Пуанкаре Р. На службе Франции. Т. 1. М. 1936, с. 64.
      65. АВПР, ф. ПА, д. 1142, л. 4.
      66. МОЭИ. Т. 6, ч. 1. М. - Л. 1935, N 245.
      67. Константинополь и проливы. Т. 1, с. 93.
      68. Симоненко В. Г. Морской генеральный штаб русского флота (1906 - 1917). Автореф. канд. дис. Л. 1975, с. 85.
      69. ЦГАВМФ СССР, ф. 418, оп. 1, д. 531, л. 102.
      70. Красный архив, 1924, т. 7, с. 53 - 54.
      71. Цит. по: Миллер А. Ф. Очерки новейшей истории Турции. М. 1947, с. 44.
      72. Константинополь и проливы. Т. 1, с. 295. "Ленин В. И. ПСС. Т. 30, с. 187.