Ивонин Ю. Е. Священная Римская империя в раннее Новое время (1495-1806 гг.)

   (0 отзывов)

Saygo

Двухсотлетний юбилей конца Священной Римской империи или, как ее чаще теперь называют, Старой империи, широко отмечавшийся в Германии в 2006 г., способствовал организации ряда выставок и публикации многочисленных обобщающих и специальных трудов, напомнивших о ее истории, как в целом, так и особенно в раннее Новое время. Для Германии и ее соседей объективная и научно обоснованная история Старой империи важна как показатель отказа от имперских амбиций и конца немецкой идеологии, в которой Старая империя фигурировала в качестве главного препятствия на пути создания национального немецкого государства, согласно критериям государственности эпохи модерна. Характеризуя работы последних лет, авторы обзорных статей В. Хехбергер и Х. Карл отмечают плюрализм мнений и концепций, существующих в современной историографии, которые оценивают Старую империю, то как основу миропорядка в Центральной Европе, то как ленную систему, то как носительницу "третьего пути" Германии, то с точки зрения двойной государственности, то есть дуализма Империи и территориальных государств. Во всяком случае, часто звучит мнение о Старой империи как предшественнице федеративной системы современной Германии. Постоянный рейхстаг в Регенсбурге рассматривается как "парламент Старой империи". После "печальных опытов" национал-социализма и второй мировой войны Старая империя стала более привлекательной, так как не была ни сильным централизованным, ни национальным государством. Представления о Священной Римской империи в раннее Новое время в последние три десятилетия прошлого столетия и в начале XXI в. подверглись радикальному пересмотру в немецкой историографии, во многом благодаря усилиям таких крупных историков, как К. О. фон Аретин, Ф. Шуберт, Ф. Пресс, Х. Шиллинг, Х. Духхардт, А. Шиндлинг, В. Циглер, Г. Шмидт, Б. Штольберг-Рилингер, А. Готтхард1.

Kaiser_im_Kreis_der_Kurf%C3%BCrsten.jpg
Император и курфюрсты
800px-Reichskrone.jpg
Императорская корона
Wappen_r%C3%B6m.kaiser.JPG
Императорский герб
1024px-1640_sitzung-des-immerwaehrenden-reichstags-regensburg-stich-merian_1-1560x1100.jpg
Рейхстаг в Регенсбурге
Reichskarte1705.jpg
Niederlegung_Reichskrone_Seite_1.jpg
Отречение Франца II

 

Последствия поражения Германии во второй мировой войне привели к переосмыслению и переоценке господствовавших в немецкой историографии второй половины XIX-первой половины XX в. постулатов малогерманской (боруссианистской или прусскоцентристской) историографии, негативно оценивавших Священную Римскую империю как препятствие на пути создания германского национального государства в форме нации-государства и апологетизировавших роль Пруссии как спасителя немецкого народа и объединителя Германии. "Национальный" блеск Священной Римской империи "германской нации" изрядно потускнел, и было выяснено, что национальное находилось в рудиментарном состоянии. В XVIII в. в документах имперского придворного суда (Reichshofrat) упоминались понятия "Священная империя", "Римская империя", "Священная Римская империя", но не "Германская империя", отмечает фон Аретин. По сути дела, не все проблемы Старой империи были решены в конце раннего Нового времени. Сохранившийся в XIX в. индивидуальный характер отдельных территорий это хорошо доказывает. Л. фон Ранке рассматривал созданный по инициативе прусского короля Фридриха II Княжеский Союз 1785 г, как предтечу малогерманской национально-государственной концепции под водительством Пруссии. Эта мысль была развита И. Г. Дройзеном, Г. фон Трейчке и другими апологетами малогерманской историографии.

 

Сама по себе длительность существования Священной Римской империи на протяжении восьми столетий доказывает ее способность приспосабливаться к меняющимся обстоятельствам, несмотря на стабильность политической системы и отсутствие революций. Сторонники имперского и германского федерализма рассматривали Империю как посредника в отношениях между территориями и защищали имперскую конституцию, особенно от посягательств на нее со стороны Австрии и Пруссии. Дискуссии, происходившие в последние десятилетия, достаточно ясно показали доминанту в определении Старой империи. Она не была государством, не была нацией, не была абсолютной монархией. Американский историк Д. Шихан настаивает на том, с чем не соглашается ряд германских историков, - что она не была "международной организацией", а была явлением ушедшего мира без политического значения. В XVIII в. наиболее четко сформировалось представление об идеале Старой империи как иерархической федерации различных типов малых государств2.

 

Это соображение тем более важно, что австрийская великогерманская школа рассматривала Австрию как носительницу средневековых имперских традиций. Разумеется, об объективности этой школы говорить не приходится, хотя ее представители указывали на то, что нельзя рассматривать имперскую политику средневековья и начала Нового времени исходя из представлений XIX в. о нациях и национальных интересах. Давая оценку состоянию немецкоязычной (германской и австрийской) историографии XIX- первой половины XX в. по интересующей нас проблеме, современный немецкий историк В. Шульце и американец Т. Брэди отмечают, что конфликт между протестантской Пруссией и католической Австрией, а также подъем Пруссии в значительной степени повлияли на оценки Реформации, Контрреформации и Тридцатилетней войны, суть которых сводилась к утверждениям о том, что без протестантского и антиимператорского происхождения прусского государства не было бы "нашей новой Германской империи". Мало того, во времена Третьего Рейха имело место отождествление Старой империи и германского национального государства. Как бы в противовес этим устаревшим идеям Брэди пишет, что Реформация не изменила характер немецкого партикуляризма и направления, в котором он развивался, не усилила германские национальные чувства за счет локального (территориального) патриотизма, а союз протестантских князей Германии эпохи Реформации (Шмалькальденский союз) никогда не выходил за рамки имперской конституции. Г. А. Винклер, в свою очередь, отмечает, что Германия стала позднее Франции и Англии национальным государством, а еще позднее-демократическим, вследствие ряда особенностей германской истории, главными из которых были Реформация и австро-прусский дуализм. Задавая вопрос, чем была Германия в 1800 г., Х.-У. Велер пишет, что Германия не была ни государством, ни даже географическим единством, тем более политической нацией наподобие тех, что образовались к тому времени в США и Франции. Так называемые "естественные границы" в фатальном мифе национализма и его псевдонаучной геополитики относительно Германии в то время отсутствовали, а языковое пространство "распространялось по всем небесным направлениям в неопределенность". Тем более, что немецкие интеллектуалы, например, Гёте и Шиллер, еще в 1796 г. скептически относились к возможности создания в Германии национального государства, а Шиллер писал, что Германская империя и германская нация-это две разные вещи. Тридцать лет назад Й. Виллмс в книге с характерным названием "Национализм без нации. Германская история от 1789 до 1914 г.", характеризуя национализм как великий исторический миф эпохи модерна, который оставил глубокую печать на германской истории XIX в., отметил в первую очередь универсализм Старой империи и ее роль как гаранта стабильности европейского порядка после Вестфальского мира 1648 года3.

 

Что же в реальности представляла собой Священная Римская империя в раннее Новое время в свете современных исследований? В 2006 г. на сайте Google было отмечено около 60 тыс. наименований работ по этой тематике, и за последние годы это число значительно увеличилось. С 1495 г. Старую империю нельзя рассматривать только с точки зрения дуализма между императором и имперскими чинами (сословиями) или как проблему "император и Империя", отмечают авторы предисловия и редакторы "Книги для чтения по Старой империи" С. Вендерот и З. Вестфаль. Но, может быть, пользуясь определениями ее современников в раннее Новое время (выдающийся немецкий юрист, историк и публицист Самуэль фон Пуфендорф и картограф Себастьян Мюнстер) называть ее или "бесформенным монстром" или "парадизом" соответственно? С какого времени можно говорить о движении Германии по западному пути развития государства или продолжать настаивать на ее "особом пути"? И можно ли называть Священную Римскую империю государством и, если не государством, то как? Насколько соответствовала истине сложная и неуклюжая формулировка "Священная Римская империя германской нации", если в Империю в разное время входили Нидерланды, Богемия (Чехия), Швейцарский союз, франкофонские территории по границам с Францией, итальянские лены и т. д.?4

 

Следует заметить, что для большинства современных немецких и австрийских историков, особенно католически ориентированных, Старая империя представляет собой образец федералистской государственности с политическим, культурным и религиозным разнообразием в отличие от национально ориентированного германского государства и германского национализма, принесшего, подчеркивает К. П. Хартманн, так много несчастья миру. Он же предлагает характеризовать Священную Римскую империю с 1648 г. Средней Европой регионов (Mitteleuropa der Regionen), для которой были свойственны конфессиональное, этническое и языковое разнообразие и связанные с этим культурный расцвет и культурные различия территорий. Но вследствие усиления региональных властей и Реформации, укрепившей их позиции, универсализм и единство веры были ослаблены, хотя это не означало упадка Империи, сумевшей существовать при конфессиональном многообразии, сохранившемся до нашего времени в Германии5.

 

Как замечает К. Малеттке, констатация того, что Империя не имела четко обозначенных границ, это анахронизм, исходящий из модели территориального суверенитета государства Нового времени, не учитывающий специфических структур политической организации Империи, тем более что ее властные структуры не были гомогенными. Многочисленные религиозные и правовые конфликты часто могли парализовать юрисдикцию Империи и рейхстага, в чем немалую роль играли противоречия между монархическим принципом и свободами имперских чинов, которые неоднократно могли консолидироваться, усиливая свои позиции за счет императора. Это обстоятельство лишний раз показывает очень сложные отношения между императорами и имперскими чинами, что исключало движение имперских властей к абсолютной монархии на уровне Империи, но оставляло свободу для формирования абсолютизма на территориальном уровне6.

 

Территориально-государственная структура Империи была такова, что по соседству оказывались республиканские (вольные и имперские города) и монархические формы правления. Территории объединялись в 10 имперских округов, решавших политические проблемы на территориальном уровне, но, вероятно, самое важное заключалось в том, что имперская конституция гарантировала безопасность средним и малым имперским чинам от посягательств со стороны крупных чинов, а постоянный рейхстаг и имперские суды являлись инстанциями, способными мирно улаживать спорные вопросы. Два конфликта Империи, то есть конфликт между князьями и императором и между князьями и городами, закончились достаточно эффектной победой князей, подчинивших города на своих территориях, ослабивших власть императоров, но сохранивших Империю как федеративную систему7.

 

Государственность раннего Нового времени развивалась в Империи на уровне территориальных государств, не только Австрии и Пруссии, но и Баварии и т. д. под общей крышей Империи. Другой чертой Империи являлась ее поликонфессиональность, позволявшая протестантскому меньшинству (имеется в виду количество имперских чинов в рейхстагах) сохранять свою религиозную идентичность, гарантированную имперской конституцией. Здесь нужно упомянуть о том, что часто приводимые сторонниками малогерманской историографии цитаты из произведений Ульриха фон Гуттена, Ипполитуса а Лапиде (Богислав фон Хемниц) и многих протестантских публицистов с критикой в адрес Империи можно сопоставить с не менее, если не более многочисленными цитатами из произведений имперских публицистов, например, Лазаря фон Швенди или Готфрида Вильгельма Лейбница, лютеранина по происхождению. Тем более, что с конца XVI в. в работах немецких профессоров права начинают теоретически обосновываться принципы федеративного устройства Империи, особенно в XVIII в. в трудах Иоганна Якоба Мозера8.

 

Необходимо подчеркнуть также, что опора на гуманистов в оценке "немецкости" истории Священной Римской империи в раннее Новое время оказывается довольно шаткой, поскольку, как отмечает современный немецкий историк Р. Бабель, она во многом отмечена знаком антагонизма между Францией и Габсбургами в XVI - первой половине XVII в., то есть между относительно сложившейся "национальной" монархией и верховным главой "европейского масштаба" династического союза государей, к которому принадлежала также и Империя. Противники императора Карла V оценивали концепцию универсальной монархии скорее с пропагандистских позиций, делая ее синонимом стремления к неограниченному господству. Поэтому для Франции ведущей линией разрушения основы державы Габсбургов была борьба против универсальной монархии вплоть до Вестфальского мира 1648 г. и Пиренейского мира 1659 года. Типичная для Франции сильно развитая идентичность монарха и нации для Империи не подходила. Но зато можно было говорить о "Германии" в культурном контексте XVI в., опираясь при этом на пример Франции, при том, что Империя имела значительную негерманскую часть, а ее чины, по крайней мере, наиболее сильные из них, могли стать участниками антигабсбургской и антиимператорской политики Франции. Действия Франции в первой половине XVII в., особенно во время министерства Ришелье, велись под знаменем борьбы против универсальной монархии Дома Габсбургов. Что касается Германии, то здесь, в отличие от Франции, не было полного равенства между политической организацией и нацией, но понятие "Священной Римской империи германской нации" указывало на тесную связь между Империей и германской нацией и гордость за Империю, ее сакральную легитимацию, а также призыв к солидарности имперских чинов с императором.

 

Концентрировавшаяся на австрийских родовых владениях, части бургундских земель и Испании держава Габсбургов была противоположностью французскому королевству. На рубеже XV-XVI вв. в трудах немецких гуманистов на примере Франции создавалась конструкция коллективной памяти нации на основе ее происхождения с исходным пунктом в виде "Германии" Тацита и идеей восходящей к древним германцам общей этнической, языковой и культурно-цивилизационной принадлежности. В трудах многих немецких гуманистов эта идея имела целью отделение от римского и вообще романского, с явным намеком на французское. А в произведениях гуманистов типа Ульриха фон Гуттена и Якоба Вимпфелинга идея тесного родства германцев Тацита и современных им жителей Германии носит откровенно антиримский характер. Чуть позже антиримские призывы зазвучали в лютеровской Реформации, в чем можно также увидеть национальные моменты.

 

Но самое главное в этих спорах заключалось, подчеркивает Бабель, не просто в поисках германской этнической идентичности, а в том, могут ли франки идентифицироваться с французами, поскольку император Карл Великий имел германское происхождение, и вообще галлы "не могли быть римскими королями", так как принадлежали к отличной от германцев нации, следовательно, французские короли не имели никаких прав на земли по течению Рейна. В итоге, пишет Бабель, "спор с историей вел немецких гуманистов не только к историческому портрету "германской нации" с двойной подкладкой, но там, где дело касалось общего корня германского и французского прошлого, к усиленному отграничению обоих обществ". В дополнение к подобному мифотворчеству немцы и французы начали создавать негативные образы друг друга. К этому добавился еще один, совсем не новый аргумент о том, что французский король подавляет свободы своих подданных, добавивший еще больше остроты в феномен "наследственной вражды" между немцами и французами, нашедшей еще более сильное выражение в эпоху Людовика XIV. Еще ранее, в XIV и XV вв., юристами была создана теория о передаче римским папой Львом III через Карла Великого титула римского императора от греков к немцам. Французские юристы доказывали "французскость" Карла Великого, тогда как немецкие, напротив, - идею передачи Римской империи (Translatio Imperii) немцам. Эти споры продолжались в первой половине XVI в., когда даже французского короля Франциска I называли потомком немцев на том основании, что франки вышли из Германии. Карл Габсбург, не будучи еще избранным императором, вынужден был доказывать свое происхождение от немцев. Таким образом, мифотворчество в концепции Священной Римской империи германской нации оказалось тесно связанным с политическим соперничеством9.

 

Можно также добавить суждение В. Демеля о том, что национализм, появившийся в результате Французской революции, преодолевал "Landespatriotismus" (земельный патриотизм) и космополитизм эпохи Просвещения. С другой стороны, срединное положение Старой империи и Германии в Европе оставляло две ее границы незащищенными, потенциально делая их и захватчицами, и жертвой. Кроме того, исторический опыт, пишет американский историк С. Озмент, заставлял немцев больше бояться анархии, чем тирании10.

 

В учениях имперских публицистов о Священной Римской империи германской нации "римское" занимало достаточно большое место, причем не столько в претензиях на континуитет от Римской империи или империи Карла Великого, сколько в представлениях об основах государственного римско-германского права. Именно в правовой сфере государственное римско-германское право становилось ответом на вопрос о характере Старой империи. Вопрос о так называемом "Translatio Imperii" многократно дискутировался в публицистике. Защитники католической церкви и имперского универсализма настаивали на том, что Священная Римская империя представляет собой наилучший образец политического и юридического устройства для всего мира11.

 

Обычно идею создания универсальной католической империи приписывают канцлеру императора Карла V (с 1518 г.) итальянцу, выходцу из Пьемонта Меркуриноди Гаттинаре, поклоннику идей Данте и Эразма Роттердамского. Идеология "универсальной монархии" и ее конкретная реализация была по большей части делом Гаттинаре при прямой и постоянной поддержке Карла V. Эта идея определенно строилась на представлениях Гаттинаре о Римской империи и христианском экуменизме, которые в сочетании друг с другом образовывали конструкцию универсализма и единства через римское право и образ мышления сторонников Империи в Италии. Центром ее, в видении Гаттинары, должна была быть Италия - "сад Империи". Защитником христианства, согласно идеям Гаттинаре, должен был стать император Священной Римской империи. Но как бы то ни было, Священная Римская империя была примером высокоорганизованного, широко интегрированного государственного сообщества, основанного на принципах международного права с четкой правовой природой как нетипичного союза государств, сохранявшего специфику средневекового ленного государства. В XVIII в. чаще стало появляться понятие "Германская империя" без приставки "священная", что означало очевидный процесс секуляризации Священной Римской империи, несмотря на претензии императоров на исполнение роли защитников христианства и церкви. Но вряд ли можно назвать, как это делает А. Бушманн, Старую империю действительным государством, хотя бы потому, что в ней отсутствовала эффективная исполнительная власть12.

 

После 1648 г. Империя не была ни союзным государством с федералистской конституцией, поскольку имперские чины были больше, чем автономными провинциями, ни союзом государств, поскольку даже крупные имперские чины не достигли полного суверенитета, подчеркивает Х. Духхардт. Другой немецкий историк Ф. Босбах назвал универсальную монархию ведущим политическим понятием раннего Нового времени и проследил историю его происхождения и эволюции от средневековья до конца эпохи Просвещения. Действительно, понятие универсальной монархии было существенным фактором в отношениях между коалициями европейских государств, играя ключевую роль в габсбургско-французских противоречиях и происходя из природы династического государства. Собственно, на династической основе формировалась в целом система габсбургских владений в Европе, корни которой возникли в средние века. Римское папство и Империя были воплощением универсалистских политических сил. Поэтому с избранием Карла V императором идея универсальной монархии приобрела конкретные очертания.

 

Интересный подход в духе своей миросистемной теории предлагает известный американский социологи. Валлерстайн, который считает, что политика Карла V была попыткой "поглотить всю европейскую мироэкономику в систему своей империи", то есть создать мир-империю. Но его противники увидели в этой идее средство установления господства императора над другими государями и тиранию и обвиняли Габсбургов в универсализме. Они считали стремление Дома Габсбургов к универсальной монархии главной причиной Тридцатилетней войны. После войны подобные обвинения служили средством интерпретации политики Людовика XIV и ее несправедливого характера, а затем, в начале второй половины XVIII в., в духе уже сложившейся традиции - как результат соперничества за преобладание между европейскими государствами13.

 

Но была ли Старая империя универсальной монархией в полном смысле этого слова? Отвечая на этот вопрос, надо, прежде всего, акцентировать внимание на типе ее государственности. Вообще Старая империя имела как бы трехуровневую государственность: Империя, которая не была государством в полном смысле этого слова, территориальные княжества и вольные имперские города, а также комплекс родовых владений Габсбургов, ставший основой Австрийской империи. На мой взгляд, прав Шиллинг, считающий Старую империю скорее частично модернизированной имперской системой, имперским союзом территориальных государств, то есть федерацией или конфедерацией с избираемым императором. Поэтому говорить об имперском государстве и о германской культурной нации как ее основе в духе Ф. Мейнеке или Шмидта было бы не совсем корректно14.

 

Упоминание работ Шмидта совсем не случайно, поскольку публикация им ряда статей и в 1999 г. книги "История Старой империи. Государство и нация 1495 - 1806 гг." вызвала не прекратившуюся до сих пор дискуссию, в ходе которой многие немецкие историки достаточно серьезно критиковали основные положения его концепции. Шмидт, развивая некоторые положения Мейнеке, отмечает, что Империя была идеей, иерархической структурой и государственно-политической программой, в которой сочетались и противоречили друг другу римская традиция и немецкая реальность. Он выделяет следующие представления о Священной Римской империи раннего Нового времени: 1) западноевропейская универсальная христианская империя как стоящий над государствами правовой орган; 2) имперский ленный союз в границах средневековой Германской империи, управляемый из императорского двора; 3) сконцентрированная на немецких чинах и землях Империя; 4) ядро Империи, сосредоточенное в землях Швабии, Франконии и рейнских территориях. Империя с немецким ядром, как пишет Шмидт, переживала в позднее средневековье процесс концентрации в территориях к северу от Альп: "Империя германской нации была в конце средневековья империей императора, курфюрстов и большинства верхненемецких чинов". Именно это образование Шмидт называет комплементарной государственностью, конкретизирующей государственность Германии и отличающей ее от других наций. На вопрос о том, была ли Реформация причиной раскола Империи, он отвечает следующим образом: у Лютера не было национальной немецкой программы, это была программа разрыва с Римом, требовавшая определенных религиозных правил для Германии. Но ее превратили в таковую радикалы и гуманисты вроде Ульриха фон Гуттена, рассматривавшего германцев Тацита как предшественников немцев15.

 

Книга Шмидта вызвала несколько болезненную реакцию многих немецких историков, прежде всего Шиллинга и Й. Буркхардта. Шиллинг решительно выступил против тезиса о комплементарном имперском государстве и национальном самосознании немцев раннего Нового времени. Очевидно, как подчеркивает Шиллинг, Шмидт и его помощники вдохновились идеями объединения Германии 1990 г. и преувеличили степень национального самосознания в Германии раннего Нового времени, тогда как правильнее было бы говорить о времени до середины XVIII в, как преобладании имперского, а не национального патриотизма. В итоге вырисовывается достаточно опасная тенденция к восстановлению некоторых постулатов малогерманской национально-государственной историографии XIX-первой половины XX в., смысл которых заключается в усматривании государства в предгосударственных формах Старой империи. Эта тенденция, замечает Шиллинг, может вызвать опасения со стороны европейских соседей Германии. Последнее замечание небезосновательно, так как в мае 2000 г. тогдашний министр внутренних дел Франции Жан-Пьер Шевенман в своем выступлении по поводу рассуждений министра иностранных дел ФРГ Йозефа Фишера о европейской федерации заметил, что немцы все еще мечтают о Священной Римской империи, что они еще не излечились от отклонения, которым в их истории был нацизм16.

 

Свои аргументы Шмидт повторил в выступлении на проходившей 25 - 27 сентября 2001 г. в Институте европейской истории в Майнце конференции. В следующем году вышел в свет объемистый сборник статей по материалам конференции, научный редактор которого М. Шнеттгер подчеркнул, что вследствие объединения Германии в 1990 г. наметилась некоторая смена приоритетов в изучении Старой империи. Поиски парламентаризма, правового государства и федерализма у ряда историков сменились акцентами на "немецкое" в Империи и рекламирование Старой империи как предшественницы объединенного германского государства, что особенно характерно для книги Шмидта. Большинство участников конференции не поддержало позицию Шмидта, считая, что Старая империя не была государством в полном смысле этого слова, тем более, национальным. В выступлениях Дюамеля, Шнеттгера, Буркхардта, Шиллинга, Вреде, Штольберг-Рилингер и др. подчеркивалось, что в итальянских ленах Империи существовало восприятие этих земель как части Империи, а не Германии, что французские и голландские современники Старой империи рассматривали ее как систему, отличную от западноевропейских государств.

 

Критика концепции Шмидта продолжается до сегодняшнего дня. Сам Шмидт в своих последних работах смягчил концепцию "комплементарного имперского государства", которое было "убито" после Семилетней войны 1756 - 1763 гг. немецким дуализмом (австро-прусским) и Наполеоном. Но все же, пишет он, усилился национальный дух и патриотизм, который сохранял немецкую нацию и ее федеративное единство. Однако Шмидт противоречит самому себе, когда в заключительных абзацах книги о Германии XVIII в. подчеркивает, что с концом Империи закончилась и Старая Пруссия, а Австрия начала выделяться из Германии. Суть дела заключается в том, что выделение Австрии началось раньше17.

 

Разумеется, и Германия, и германский национализм имели глубокие исторические и культурные корни, но до эпохи модернизации, согласно ставшему уже достаточно распространенному мнению, германского национализма не существовало. Следовательно, прав О. Данн, утверждая, что именно после 1806 г., когда объявили о своем суверенитете Бавария, Баден, Вюртемберг и ряд других средних германских княжеств и была распущена Священная Римская империя, идея централизации стала доминирующей силой Германии. Как подчеркивают Д. Лангевише и Данн, рождение германского национального государства в результате политики и войн эпохи Бисмарка и возникшего на этой почве мифа о единстве германской нации и германского государства отодвинули в конце XIX в. воспоминания о федеративных корнях немецкой нации. Даже в первой половине XIX в. немцы имели как бы двойную национальность - они были пруссаками, саксонцами, баварцами, гессенцами и только затем "немцами". Заметим, что все эти региональные самовосприятия сохраняются в германской политической культуре по сей день. Крупный историк права М. Штолльайс отмечает, что имперский патриотизм конца XVIII в. существенно отличался от энтузиазма гуманистов начала XVI в. и патриотизма времен Тридцатилетней войны и войн эпохи Людовика XIV, воплощаясь в империю не политическую, а в "империю в идее" (Фридрих Шиллер). Немудрено, что Шиллер в конце XVIII в. восклицал: "Германия? Но где она находится? Я не знаю, где найти эту страну..."18.

 

Сторонники кельнской школы во главе с Т. Шидером и его учениками особо подчеркивали, что носителями идеи "национального государства" в раннее Новое время были королевская власть, дворянство и находившиеся на государственной службе представители бюргерства и буржуазии. В то же время они отмечали, что не любивший немецкую литературу Фридрих II Прусский вряд ли мог стать воплощением национального духа и тем более идеи национального государства, а идея строительства культурной нации в творчестве Иоганна Готфрида Гердера и Фридриха Готлиба Клопштока впоследствии стала не только мифом, но и была сильно эстетизирована19. Данн и М. Грох акцентируют внимание, прежде всего, на том, что Священная Римская империя не была государством Нового времени. Как сама Старая империя не могла быть модернизирована в духе национального государства, так и Пруссия и Австрия не могли стать в конце ее существования основой для формирования национального государства по западной модели в силу преобладания имперского и территориального патриотизма, возможности и влияние которого долгое время не были исчерпаны. Мало того, национальная идентичность в Старой империи вплоть до начала XIX в. существовала преимущественно в кругах интеллигенции, тогда как для основной массы населения были характерны конфессиональная и территориальная самоидентификации20.

 

Любопытный факт: в XV в. в Риме воспринимали как немцев всех жителей Священной Римской империи, включая Нидерланды, Богемию, Швейцарский союз и так далее21. В современной литературе существует понятие "гипотеза Тацита", под которой подразумевается идущее от немецких гуманистов (Якоб Вимпфелинг, Ульрих фон Гуттен и др.) ложное мнение о том, что правильно понять часть германской истории, можно только возвращаясь к "Германии" Корнелия Тацита22. Примером того, как могли создаваться германские национальные исторические мифы, является творчество баварского гуманиста Иоганна Авентина23.

 

Действительно, в границах Священной Римской империи говорили на разных вариантах романских языков (французском, итальянском, ретороманском), нескольких вариантах нижненемецкого, славянских и т.д., что, как бы то ни было, создавало основу для универсалистских тенденций династии Габсбургов24. Сама идея универсальной христианской империи, которую в разные времена интерпретировали в совершенно различном духе, была построена на мечтах о восстановлении Римской империи, "садом" которой должна была стать Италия. Реформация и религиозные войны первой половины XVI в. подорвали эту идею, но причина крылась не в германском национальном движении, а в углублении тенденций территориализма. Вормский рейхстаг 1521 г., по мнению Шиллинга, на столетия вперед создал основу формирования политики, конституции и общества Нового времени, так как выросшие в течение средневековья основы укрепления структур земельных церквей в процессе создания автономных территориально-княжеских церквей были существенно усилены. Следующим шагом в формировании поликонфессионализма и федерализма в Германии стал Аугсбургский рейхстаг 1555 года. Тем самым, полагает Шиллинг, тот симбиоз религии и культуры, церкви и государства, который господствовал в латинско-христианской Европе, был разрушен, открыв путь к поликонфессионализму раннего Нового времени и плюрализму эпохи модерна. Такбюргерско-реформаторское движение, олицетворением которого был Лютер, стало решающим шагом на пути формирования государственности раннего Нового времени.

 

Шиллинг приходит к выводу, что вследствие Реформации произошло обновление христианства, а конец универсализма католической церкви в Европе наступил практически одновременно с концом универсализма Священной Римской империи, когда Карл V отрекся от испанской и императорской корон. Но в самой Империи установился поликонфессионализм, отнюдь не мешавший существованию основанной теперь, а особенно после Вестфальского мира 1648 г., на принципе равенства католической и протестантских конфессий имперской конституции и Империи как аристократической ассоциации имперских чинов. Этот же поликонфессионализм утвердился как в европейской, так и в имперской системе государств. В принципе, конфессиональный век, по замечанию Брэди, продолжался не только до 1870, но и до 1950 года25.

 

Религиозные конфликты после 1648 г. улаживались мирными средствами, хотя порой Старая империя находилась на грани новой религиозной войны. Священная Римская империя конца XVII-XVIII в., казалось бы, являлась воплощением германского мирного порядка и европейской стабильности, несмотря на ряд войн. Но это была только видимость. Австрийский историк Г. Хауг-Мориц, изучая отношения протестантских княжеств имперских властей, отметила, что, начиная с конституирования в постоянном рейхстаге в Регенсбурге партии протестантских княжеств и городов под названием Corpus Evangelicorum с 1716 г. и далее, конфликты между протестантскими и католическими чинами неоднократно могли перерастать в войны. Временами по этой причине деятельность рейхстага на несколько лет могла парализоваться. Католических чинов было больше, но большинство из них представляли собой маленькие княжества, тогда как протестантский лагерь возглавляли сильные княжества во главе с Бранденбургом-Пруссией. Именно подъем Бранденбурга-Пруссии, особенно после Семилетней войны, война за баварское наследство 1778 - 1779 гг., Княжеский союз 1785 г., а также все большая концентрация усилий Габсбургов по укреплению Австрии способствовали начавшемуся распаду Империи, который был ускорен политикой Наполеона. Австро-прусский дуализм стал платформой, на которой Австрия и Пруссия начали формироваться как великие европейские державы. Представитель австрийского императора Франца II в "немецком комитете" на Венском конгрессе 1814 - 1815 гг. Петер Антон фон Франк был прав, когда говорил, что с началом Реформации сформировались причины будущего распада Священной Римской империи в виде оппозиции императорам со стороны протестантов, хотя, с другой стороны, он пренебрег фундаментальными изменениями в мультиконфессиональной структуре Империи и соответственно их политическим подтекстом, за которым скрывалось формирование германской "федеративной нации"26.

 

Французская революция и наполеоновские войны привели к концу Священной Римской империи. Секуляризация 1803 г, подорвавшая опору Габсбургов в виде католических князей-епископов, создание Рейнского союза 1806 г. и провозглашение суверенитета ряда германских государств, вышедших из Империи, привели, в конечном счете, к отречению императора Франца II от короны Священной Римской империи и ее роспуску. Но говорить о том, что это произошло при полном равнодушии ее жителей, как это делалось в боруссианистской историографии, было бы неправомерно. Подъем Пруссии и возникновение австро-прусского дуализма создали соответственно образ нового имперского врага в лице Пруссии. С другой стороны, Вена и Париж вместе с римским папством в прусской протестантской пропаганде изображались как враги Империи и Германии. Во время Семилетней войны 1756 - 1763 гг. врагом германской нации усилиями прусской пропаганды становилась и Россия. А характеристика Франции как врага Империи и Германии перешла в XIX в., где к сонму врагов была позже присоединена и Великобритания27.

 

Суть дела заключалась еще и в том, что ни страны, ни тем более государства под названием "Германия" не существовало, а в географическом смысле она имела слишком неопределенные границы. Под понятием "нация" имелось в виду политическое сообщество немецких князей. Но вряд ли в силу самой государственно-политической структуры Империи и сильных тенденций территориализма, а не только Реформации, религиозного раскола и слабости имперского рыцарства и имперских городов, как считалось до недавнего времени, движение в направлении создания централизованного государства не получилось. Не совсем обоснованным представляется и утверждение о том, что Реформация расколола немцев и воспрепятствовала утверждению идеи национального единства. Скорее, сама Реформация произошла благодаря территориально-государственной структуре Империи, закрепив идею территориальных отдельных государств и способствовав государственному строительству раннего Нового времени. Три доминирующих черты Священной Римской империи заключались, по замечанию Брэди, в традиционном, ненациональном характере управления, преобладании малых государств и активном участии в политической жизни трех основных конфессий. По его мнению, "особый путь" ("Sonderweg") Германии заключался в том, что только с 1800 г. началось ее движение по образцу западного национального правового государства Нового времени, хотя эта идея оспаривается рядом современных немецких историков, считающих "особый путь" Германии историческим мифом. В итоге, как стоит еще раз повторить, идея культурной общности сформировалась в среде дворянско-буржуазной образованной элиты, начиная с гуманистов конца XV-начала XVI века28. Наиболее значительный интерес к национальному, хотя и в условиях сохранения влияния имперского патриотизма, отмечается со второй половины XVIII века29.

 

Священная Римская империя так никогда и не стала государством - ни в момент своего возникновения, ни в последующие века30. Более реальным явлением были малые государства (Kleinstaaten) раннего Нового времени как в Германии, так и в имперской Италии, получившие в результате роспуска Старой империи в 1806 г. полный суверенитет, который, вследствие их ограниченных ресурсов и малой территории, был пониженным суверенитетом31. Поэтому сохраняет свою актуальность известная фраза Т. Ниппердея - "в начале был Наполеон" - как обозначение водораздела между негосударственной Священной Римской империей германской нации и движением к формированию национального немецкого государства. После ратификации генерального постановления о секуляризации 1803 г. встал вопрос о преобразовании имперской церкви в церкви отдельных земель. Одна из главных опор Габсбургов рухнула, открыв дорогу к светскому суверенитету духовным княжествам.

 

Уже в тексте Пресбургского мира 26 декабря 1805 г., подписанного вскоре после поражения австро-русской армии при Аустерлице 2 декабря, ни словом не упоминалась Священная Римская империя, а говорилось только о "германской конфедерации". Состоявшееся в Париже 12 июля 1806 г. заключение Рейнского союза открывало его участникам выход из Священной Римской империи. Францем II при отречении от короны императора Священной Римской империи руководили как чувство долга перед Империей, так и страх перед Наполеоном и стремление к миру, а также намерение получить от Франции "наибольшие преимущества для моей монархии".

 

6 августа 1806 г. Франц II объявил о своем отречении и роспуске рейхстага в Регенсбурге, имперского суда в Вецларе и имперского придворного совета в Вене. "Княжеская" или "территориальная" революция на германской почве привела к новому территориальному порядку под протекторатом двух великих континентальных держав - Франции и России. Но тут надо сделать замечание. Если в XVIII в. два источника власти, экономический и военный, отличали структуры западного общества, то в XIX в., как пишет М. Манн, ими были классы и нации. После наполеоновских войн мир изменился32.

 

Всплеск интереса к характеру Священной Римской империи усилился в 2006 г. в связи с двухсотлетним юбилеем ее роспуска. Он вызвал волну публикаций в Германии и Австрии. Их главным содержанием и пафосом было стремление окончательно избавиться от наследия малогерманских концепций и взглядов второй половины XIX-первой половины XX в., согласно которым Империя играла негативную роль в истории Германии. Имперское право и имперская конституция претерпели глубокую трансформацию в начале XIX в., замечает К. Хертер в статье для специального юбилейного номера "Новой истории права". Безусловно, продолжает автор, конституция Старой империи едва ли годится для сегодняшней политической аргументации. Но дело в том, что новые исследования показали европейское значение правовой и конституционной системы Старой империи через ее дезинтеграцию в 1806 году. Долгое время в исторической науке конец Империи рассматривался как глубокий разрыв в германской истории, так как Австрия и Пруссия не присоединились к Рейнскому союзу, а имперская конституция потеряла силу. В этом смысле влияние Французской революции, особенно "революционная экспансия", имперская война с Францией и гегемонистская политика Наполеона были внешними факторами разрушения Старой империи. Внутренними факторами являлись австро-прусский дуализм и стремление многочисленных светских чинов к приобретению суверенитета33.

 

Тот ренессанс изучения Старой империи, который имел место в последние четыре десятилетия, привел не только к значительным переоценкам ее роли и места в германской и европейской истории, но и в известной мере к изменениям в историческом сознании немецкоязычных народов. Непосредственно темы конца Священной Римской империи касаются статьи В. Бургдорфа "Finis Imperii-Старая империя в конце. Результат долговременных изменений?" и Готтхарда "Император и Империя". Обратим внимание на статью Готтхарда. В ней подчеркивается, что понятие "немецкая нация" сплетено не из мифического германского первобытного времени, а формировалось постепенно и очень медленно, как чувство общей принадлежности. Сама же Старая империя, в рамках которой до 1806 г. существовала германская история, была не больше, чем союзной крышей, члены которой жили своей собственной жизнью, а понятие "германская свобода", относящееся к Империи, подразумевало защиту и возможность координации политики для региональных властей, курфюрстов, князей, графов и магистратов имперских городов. Поэтому имперская политика всегда встречалась с большими трудностями, порождая внутренние имперские кризисы еще до того, как под давлением наполеоновских армий Империя распалась. Но этот бесславный конец, замечает Готтхард, не следует смешивать со всей почти тысячелетней историей Старой империи34. Хартманн в статье в сборнике "Священная Римская империя и ее конец в 1806 г.", пишет, что Священная Римская империя представляла собой образец конфедерации на основе имперского мира и имперского порядка, а с 1648 г. была функционирующей Средней Европой регионов, в которой господствовало политическое, культурное и религиозное разнообразие. Заключительный вывод историка гласит, что распавшаяся в 1806 г. Старая империя представляет в силу своего культурного, политического и религиозного многообразия интересный и побуждающий к мысли объект для изучения в современной Европе35.

 

Важна и другая проблема, поднятая в уже упоминавшейся полемике Шмидта и Шиллинга. Это - проблема соотношения государства и нации в Священной Римской империи, которую Шмидт в соответствии со своей концепцией "комплементарного" имперского государства видит в существовании федеративного государства на основе немецких и австрийских областей. Его оппоненты во главе с Шиллингом, представляющие большинство современных германских историков, настаивают на том, что Старая империя была предгосударственной и многонациональной политической системой. Пытаясь доказать свою точку зрения, Шмидт подчеркивает, что с такими территориями, как Бургундия, Верхняя Италия и Богемия (Чехия), принадлежавшими другим государствам или существовавшими самостоятельно, как Нидерланды или Швейцарский Союз, ленная система вела к политически бездейственной Империи. Мало того, историк считает, что концепция предгосударственной системы является мифом. Но "комплементарное" имперское государство не зафиксировано в каких-либо правовых и государственных документах, тогда как ленно-правовые отношения между императорами и имперскими чинами четко прослеживаются во всех официальных документах.

 

Это противоречие Шмидт пытается обойти с помощью старой концепции "германской культурной нации", созданной столетие назад Ф. Мейнеке. Он подвергает сомнению правильность разделения понятий "Империя" и "нация" в современной германской историографии, утверждая, что германская нация сформировалась на основе языка и этногенеза, и ей соответствовало "комплементарное" государство, по сути германское. Эту идею национального государства, по мнению йенского историка, как раз и использовал "дитя революции" Наполеон, хорошо понимавший важность национальной идеи, хотя, как можно было убедиться, Наполеоном скорее использовалась идея территориального суверенитета36. В принципе, в статье Шиллинга с полным основанием утверждается, что Германия раннего нового времени не была готова к государственному строительству на национальном уровне. Идея Шиллинга заключается в том, что международная система государств раннего Нового времени как, собственно, и государственное строительство, относится к особенностям латинско-европейского, то есть западного цивилизационного типа. Продолжая свою мысль, он пишет, что внутреннее государственное строительство, внешняя политика и становление европейских великих держав раннего Нового времени происходили не только параллельно во времени, но и были тесно связаны между собой, отличаясь в корне от международных отношений эпохи сформировавшихся классических национальных государств XIX века. К критике концепции Шмидта присоединился также В. Рейнхард, решительно настаивавший на том, что Старая империя не была государством не только с точки зрения классических политических категорий, но и с точки зрения современных исследований, показавших, что предшественники германского государства находились на уровне территорий37.

 

Другой миф малогерманской историографии, как полагает Шиндлинг, заключается в утверждении, что конец Священной Римской империи был неизбежным. Ученый задает кажущийся неисторичным, но в принципе небезосновательный вопрос: а если бы Наполеон потерпел поражение при Аустерлице, последовали бы тогда Пресбургский мир и конец Старой империи? И еще один вопрос: имела ли Империя после генерального заключения имперской депутации 1803 г. о секуляризации церковных княжеств шанс на выживание? Вопросы эти звучат вполне логично, поскольку парадигма малогерманской историографии с 1871 г. была канонизирована в университетах, школьных учебниках и в официальной культурной памяти38.

 

В отечественной историографии последних лет образ Старой империи в раннее Новое время не имеет одинаковой оценки, что связано как с расхождениями в методологических подходах, так и в степени осведомленности о состоянии современной зарубежной историографии, в результате чего наши историки иногда пользуются далеко не лучшими ее образцами. Не понятно, в частности, чем мотивировалось издание книги малоизвестного французского историка Ф. Раппа, который настаивает на том, что германцы во все время Священной Римской империи ощущали себя единой нацией, а князья "хотели быть частью большого государства", тогда как "триумфальный успех Лютера и выборы Карла V ярко доказывали, что немецкая нация полностью сформировалась, она осознавала свои достоинства и не терпела, когда их недооценивали. Унижения только возбудили ее гордость, а империя стала ее божественным предназначением. Империя создала единый народ из множества народностей"39.

 

В первом томе трехтомной "Истории Германии" под редакцией Б. Бонвеча и Ю. В. Галактионова отмечается, что Священная Римская империя "оставалась особой формой государства в Европе", которое не было ни федеративным, ни в полной мере конфедеративным, а представляло собой государственно-правовую систему, которая "политически связывала всех ее участников" 40. А. И. Патрушев в своей книге "Германская история: через тернии тысячелетий" акцентировал конфедеративное устройство Священной Римской империи и формирование абсолютизма на уровне территориальных государств41. Уже упоминавшийся ранее Прокопьев позиционирует себя как сторонник концепции "комплементарного имперского государства" Шмидта, а в ряде своих последних работ дает оценки Священной Римской империи сточки зрения преимущественно социокультурного подхода, что создает не всегда достаточно адекватное представление о Старой империи. Например, в одной из своих статей он пишет, что "Империя в 1612 г. - содружество и сообщество курфюрстов, т.е. представителей относительно узкого круга влиятельных семейств, без которых немыслима сама монархия". Там же можно встретить еще одно определение: "Священная Римская империя - эластичная и очень прочная семейно-олигархическая структура...". И, наконец, "Священная Римская империя в позднее средневековье представляла собой многоступенчатую пирамиду сословий... Современники подразумевали под Империей собственно рейхстаг, собиравший знать и выступавший персональным воплощением Империи". Вряд ли можно признать понимание отношений императоров и чинов "как два базовых полюса общественной организации", так как речь идет о государственно-политической структуре Старой империи. Читатель может быть введен в заблуждение следующим заключением автора: "Германия встретила XVIII в. с окрепшими, испытавшими пробу на прочность структурами имперской организации, восстановленными после 1648 года. Немецкие земли были избавлены от тяжкого груза острых религиозных разногласий и получили возможность еще почти сто лет сосуществовать в рамках единого здания Священной Римской империи под державной десницей Габсбургов"42. С одной стороны, приведенные выше формулировки интересны, но, с другой стороны, они содержат не совсем адекватные представления о Старой империи. Против них говорят постоянные конфликты в рейхстагах между протестантскими и католическими чинами, два из которых едва не привели к войне, австро-прусский дуализм и Семилетняя война 1756 - 1763 гг., которую в последнее время стали называть "второй Тридцатилетней войной" и в которой по не совсем точным данным Пруссия потеряла 500 тыс. человек. Кроме того, в течение XVIII в. происходило укрепление Австрии как государства и выделение ее из Империи. Вестфальский мир 1648 г. открыл дорогу интернационализации внутриимперских конфликтов и ослабил позиции императоров в Империи, параллельно поспособствовав длительному переключению внимания Вены на юго-восток и формированию Дунайской монархии. Дипломатическая революция или "ниспровержение альянсов" 1756 г., то есть прекращение после более двух с половиной веков конфликта между Габсбургами и Францией, привела к окончательному утверждению Пентархии в европейской политике, в которой двумя крупными игроками из пяти были Австрия и Пруссия43. Translatio Imperii завершилось созданием Австрийской империи, унаследовавшей не только символы Священной Римской империи, но и ряд ее проблем.

 

Старая империя была композитарной, то есть смешанной имперской системой. Как показывают современные исследования в области государственно-правовых систем и государственного строительства Нового времени, ее лучше всего можно понять в терминах транснационального jus commune (общее или гражданское право) и наднациональных империй. И в этом смысле Старая империя представляет собой образцовый случай для изучения, поскольку она состояла из территорий с различными языками, религиями и культурами, связанных между собой феодально-ленными отношениями и имперской сословностью, то есть совокупностью и положением имперских чинов под универсальной властью Империи. Но положение их было неодинаковым, поскольку, например, Швейцарская конфедерация или Нидерланды были исключительно поверхностно связаны с имперской федерацией. Правовые системы в территориях были по большей части неравнозначными, поэтому имперская правовая система была в сущности многотерриториальной, что совпадало с общей тенденцией к формированию государственности на территориальном уровне. Источником права был не только император, но и каждый территориальный чин. Поэтому Старая империя не могла стать гомогенным национальным государством44. Участие в постоянном рейхстаге в Регенсбурге во все большей степени становилось не привилегией аристократии, а относилось к территории или княжеству, а императоры могли гарантировать только несколько новых мест в коллегии князей. В общем же постоянный рейхстаг был так или иначе "интегрирован в европейский контекст как модель мирного порядка, подчиненного правлению закона"45. Вместе с тем, пишет известный немецкий историк права М. Штолльайс, "сияние (солнца) князя стало затмевать все прочие. В свете этого сияния скоро зародились придворное государство, центральные органы управления земли, учреждения разных уровней, воинские части для обороны государства, финансовое управление земли. Они быстро росли. Все это вместе образовывало "модерное государство"46.

 

Следует сказать также несколько слов, относительно нередко используемых в отечественной литературе неточных терминов и определений, относящихся к государственно-политической жизни Старой империи. Они появились в XIX в. и используются до сих пор. Это бросается в глаза при чтении немецких работ в переводе на английский язык. Например, постоянный рейхстаг (Immerwahrende Reichstag) называется у нас часто вечным рейхстагом, хотя точный перевод слова immerwahrend с немецкого языка - постоянный, и в переводе с немецкого на английский звучит как permanent, но не eternal. Другой пример касается употребления слова "надворный" в отношении имперских учреждений. Хорошо еще, что Hofkriegsrat переводится как Придворный военный совет. А вот Reichshofrat переводится как имперский надворный совет. Между тем это высший судебный орган Империи, находившийся в Вене. При переводе на английский язык используется слово aulic, что означает принадлежащий к королевскому двору, придворный. Заметим, что Hofrat идентичен Тайному совету, то есть privy council, и уместно ли здесь называть его надворным советом, тем более, что в восприятии читателя слово "надворный" ассоциируется с надворным советником, то есть чиновником 7-го класса согласно Табели о рангах. Получается, что члены Тайного совета-высшего органа власти - приравнены к чиновникам средней руки.

 

Подводя краткие итоги, необходимо отметить, что Священная Римская империя в раннее Новое время была имперским ленным союзом территориальных государств, сочетая одновременно элементы монархического и демократического правления. Универсальное в концепции Священной Римской империи германской нации проистекало не столько из теории, сколько из политической практики, уходящей корнями в воспоминания о Римской империи и идее единой христианской Европы, тогда как национальное формировалось на уровне дискуссий гуманистов и просветителей в поисках национальной идентичности носителей континуитета от Римской империи и империи Карла Великого и в спорах за правопреемственность этой империи между германскими и французскими королями. Но поскольку носителями государственности в Священной Римской империи в раннее Новое время являлись территориальные государства, к тому же конфессионально ориентированные, самоидентификация их властей и проходила на уровне имперской, территориальной и конфессиональной принадлежности, а не германской. Национальная доминанта в Германии начнет стремительно развиваться со времени наполеоновских войн, укрепляясь за счет старых и новых национальных мифов. Что же касается соотношения Запада и Востока в развитии государственных и национальных идентичностей в Священной Римской империи германской нации, то, не присоединяясь к сторонникам "особого пути" государственно-политического и национального развития Германии, укажем лишь на срединное положение германских и австрийских земель в Европе при формировании в Старой империи все же суверенной правовой государственности западного типа. Эта государственность только в XIX в. трансформируется в западное "государство-нацию" Германию, запоздалое государство-нацию, в котором национальные мифы приобретут гипертрофированные формы.

 

Примечания

 

1. HECHBERGER W. Heilig - Romisch - Deutsch. Zur Bilanz einer Ausstellung. - Historische Zeitschrift. 2009, Hf. 1, S. 123 - 137; CARL H. "Schwerfalligen Andenkens" oder "Das Recht, interessant zu sein"? Das Alte Reich in der neueren Forschungsliteratur. - Zeitschrift fur Historische Forschung. 2010, Hf. 1, S. 73 - 97; SCHNETTGER M. Von der "Kleinstaaterei" zum "komplementaren Reichs-Staat". Die Reichsverfassungsgeschichtsschreibung seit dem Zweiten Weltkrieg. Geschichte der Politik. Alte und Neue Wege. Munchen. 2007, S. 136; ARETIN K.O. von. Das Reich. Friedensordnung und europaisches Gleichgewicht 1648 - 1806. Stuttgart. 1992 (1 Aufl. 1986), S. 12 passim; EJUSD. Das Alte Reich. Bd. 1 - 4. Stuttgart. 1993 - 2000; SCHUBERT F. Die deutsche Reichstage in der Staatslehre der Fruhen Neuzeit. Gottingen. 1966; PRESS V. Kriege und Krisen. Deutschland 1600- 1715. Munchen. 1991; EJUSD. Das Alte Reich. Berlin. 1997; SCHILLING H. Aufbruch und Krise. Deutschland 1517 - 1648. Berlin. 1988; EJUSD. Hofe und Allianzen. Deutschland 1648 - 1763. Berlin. 1989; Die Territorien des Reiches im Zeitalter der Reformation und Konfessionalisierung. Land und Konfession 1500 - 1650. Bd. 1 - 7. Munster. 1989 - 1995; ШИНДЛИНГ А., ЦИГЛЕР B. Кайзеры. Священная Римская империя, Австрия, Германия. Ростов-на-Дону. 1997; SCHMIDT G. Geschichte des Alten Reiches. Staat und Nation in der Fruhen Neuzeit 1495 - 1806. Munchen. 1999; DUCHHARDT H. Europa am Vorabend der Moderne 1650 - 1800. Stuttgart. 2003; GOTTHARD A. Das Alte Reich 1495 - 1806. Darmstadt, 2003; STOLLBERG-RIUNGER B. Das Heilige Romische Reich Deutscher Nation. Vom Ende des Mittelalters bis 1806. Munchen. 2006.
2. RANKE L. von. Die deutsche Machte und der Furstenbund. Deutsche Geschichte von 1780 bis 1790. Bd. 1 - 2. Leipzig. 1871 - 1872; DROYSEN J.G. Geschichte der Preussischen Politik. Erster Teil. Leipzig. 1868, S. 3 - 4; TREITSCHKE H. von. Deutsche Geschichte im Neunzehnten Jahrhundert. Erster Teil. Leipzig. 1927, S. 3 - 31. Ср.: UMBACH M. Reich, Region, und Foderalismus als Denkfiguren in politischen Diskursen der Fruhen und Spaten Neuzeit. In: Foderative Nation. Deutschlandkonzepte von der Reformation bis zum ersten Weltkrieg. Munchen. 2000, S. 191 - 214; EADEM. Federalism and Enlightenment in Germany 1740 - 1806. L. 2000, p. 2 - 3, 5, 129 - 134, 160 - 161, 192; SHEEHAN J. Der Ausklang des Alten Reiches. Deutschland seit dem Ende des Siebenjahrigen Krieges bis zur gescheiterten Revolution 1763 bis 1850. Berlin. 1994, S. 12; GREEN A. The Federal Alternative? A New View of Modern German History. - The Historical Journal. 2003, N 1, p. 189 - 192; SCHNETTGER M. Kleinstaaten in der Fruhen Neuzeit. Konturen eines Forschungsfeldes. - Historische Zeitschrift. Bd. 286, 2008, Heft 3, S. 605 - 640.
3. SCHULZE W. Deutsche Geschichte im 16. Jahrhundert 1500 - 1618. Frankfurt am Main. 1987, S. 18 - 19; BRADY TH. Zwischen Gott und Mammona. Protestantische Politik und deutsche Reformation. Berlin. 1996, S. 16, 292 - 293; WINKLER H.A. Der Lange Welt nach Westen. Bd. 1. Deutsche Geschichte vom Ende des Alten Reiches bis zum Untergang der Weimarer Republik. Munchen. 2000, S. 5, 19; WEHLER H. -U. Deutsche Gesellschaftsgeschichte. Bd. 1. Vom Feudalismus des Alten Reiches bis zur Defensiven Modernisierung der Reformare 1700 - 1815. Munchen. 1996 (1 Aufl. 1987), S. 44 - 45; WILLMS J. Nationalismus ohne Nation. Deutsche Geschichte von 1789 bis 1914. Dusseldorf. 1983, S. 9 - 11, 22.
4. См. также статьи M. Вреде, В. Шмале и А. Готтхарда в этом издании: Lesebuch Altes Reich. Munchen. 2006, S. 1 - 7, 53 - 66ff.
5. HARTMANN P.C. Das Heilige Romische Reich - ein foderalistisches Staatsgebilde. In: Das Heilige Romische Reich und sein Ende 1806. Zasur in der deutschen und europaischen Geschichte. Regensburg. 2006, S. 11 - 22; SCHILLING H. Hofe und Allianzen, S.99 - 100.
6. MALETTKE K. Les relations entre la France et le Saint. In: Empire au XVIIe siecle. Paris. 2001, p. 15, 32^9 ; DUCHHARDT H. Op. cit., S. 226, 230 - 231.
7. SCHILLING H. Hofe und Allianzen..., S. 119 - 129; ОЗМЕНТ С. Могучая крепость. Новая история германского народа. М. 2007, с. 97 - 103.
8. SCHILLING H. Op. cit., S. 95 - 100.
9. BABEL R. Deutschland und Frankreich in Zeichen der habsburgischen Universalmonarchie 1500- 1648. Darmstadt. 2005, S. 9 - 10, 76 - 77, 138, 143 - 148, 152 - 153, 164.
10. DEMEL W. Europaische Geschichte des 18. Jahrhunderts. Standische Gesellschaft und europaisches Machtesystem in beschleunigten Wandel (1689/1700 - 1789/1800). Stuttgart-Berlin-Koln. 2000, S. 281; ОЗМЕНТ С. Ук. соч., с. 17, 28.
11. HAMMERSTEIN N. Das Romische am Heiligen Romischen Reich Deutscher Nation in der Lehre der Reichs. Publicisten. Zeitschrift der Savigny. Stiftung fur Rechtsgeschichte. Bd. 100, Germanistische Abteilung, 1983, S. 119 - 144.
12. CZERNIN U. Gattinara und Italienpolitik Karls V. Grundlagen, Entwicklung und Scheitern eines politischen Programmes. Frankfurt am Main u.a. 1993, S. 32 - 181; KODEK I. Der Grosskanzler Kaiser Karls V zieht Bilanz. Die Autobiographie Merkurino Gattinaras aus dem Lateinisch ubersetzt. Minister. 2004, S. 3 - 105 (текст автобиографии см.: S. 106 - 249); RANDELZHOFER A. Volkerrechtliche Aspekte des Heiligen Romischen Reiches nach 1648. Berlin. 1967; BUSCHMANN A. Heiliges Romisches Reich. Reich, Verfassung, Staat. In: Zusammengesetzte Staatlichkeit in der Europaischen Verfassungsgeschichte. Berlin. 2006, S. 9 - 39.
13. DUCHHARDT H. Op. cit., S. 230; BOSBACH F. Monarchia universalis. Ein politischer Leitbegriff der fruhen Neuzeit. Gottingen. 1988, S. 9 - 11, 21, 35 - 36, 63, 105 - 106, 117, 121, 124; WALLERSTEIN I. The Modern World System I. Capitalist Agriculture and the Origins of the European World. In: Economy in the Sixteenth Century. San Diego. 1974, p. 170.
14. SCHILLING H. Reichs - Staat und fruhneuzeitliche Nation der Deutschen oder teilmodernisiertes Reichssystem. Uberlegungen zu Charakter und Aktualitat des Alten Reiches. - Historische Zeitschrift. Bd. 272 (2001), Hf. 2, S. 377 - 395; EJUSD. Wider den Mythos vom Sonderweg - die Bedingungen des deutschen Weges in die Neuzeit. In: Reich, Regionen und Europa in Mittelalter und Neuzeit. Festschrift fur Peter Moraw. Berlin. 2000, S. 699 - 714.
15. SCHMIDT G. Op. cit., S. 9 - 11, 17, 44, 55 - 61 passim; EJUSD. Friedrich Meinekes Kulturnation. Zum historischen Kontext nationaler Ideen in Weimar - Jena urn 1800. - Historische Zeitschrift. Bd. 284(2007), Hf. 3, S. 597 - 621.
16. Frankfurter Allgemeine Zeitung. 31.V.2000; Le Monde. 22.V.2000.
17. Altes Reich, Frankreich und Europa. Politische, philosophische und historische Aspekte des franzosischen Deutshlandbildes im 17 und 18 Jahrhundert. Berlin. 2001; Imperium Romanum - irregulare corpus - Teutscher Reichs - Staat. Das Alte Reich im Verstandnis der Zeitgenossen und der Historiographie. Mainz. 2002; SCHNETTGER M. "Principe sovrano" oder "civitas imperialis"? Die Republik Genua und das Alte Reich in der Fr'uhen Neuzeit (1556 - 1797). Mainz. 2006; EJUSD. Von der "Kleinstaaterei" zum "komplementaren Reichs-Staat", S. 129 - 154; JENDORFF A. Gemeinsam Herrschen. Das alteuropaische Kondominat und das Herrschaftsverstandnis der Moderne. - Zeitschrift fur Historische Forschung. 2007, Hf. 2, S. 215 - 242; SCHMIDT G. Wandel durch Vernunft. Deutsche Geschichte im 18. Jahrhundert. Miinchen. 2009, S. 18 - 19, 394 - 395. Тем более удивительно, что некоторые наши историки некритически и даже положительно восприняли концепцию Г. Шмидта. См.: ПРОКОПЬЕВ А. Ю. Германия в эпоху религиозного раскола 1555 - 1648. СПб. 2002, с. 10, 32 - 34, 42 - 43, 74, 94 - 95, 121, 276, 328, 358, 360.
18. DANN O. Der deutsche Weg zum Nationalstaat im Lichte des Foderalismus. Problem. Zentralismus und Foderalismus im 19. und 20. Jahrhundert. Berlin. 2000, S. 9 - 13, 55; LANGEWISCHE D. Foderative Nationalismus als Erbe der deutschen Reichsnation. Uber Foderalismus und Zentralismus in der deutschen Nationalgeschichte. Foderative Nation. Deutschlandkonzepte von der Reformation bis zum ersten Weltkrieg. Munchen. 2000, S. 215 - 242; STOLLEIS M. Public Law and Patriotism in the Holy Roman Empire. Infinite Boundaries. Order, Disorder and Reorder in Early Modern German Culture. Kirksville. 1998, p. 11 - 33; SCHULZE H. Staat und Nation in der europaischen Geschichte. Munchen. 1994, S.128.
19. DANN O. (Einleitung), SCHIEDER TH. Nationalismus und Nationalstat. Studien zum Nationalen Problem im modernen Europa. Gottingen. 1991, S. 7 - 13; EJUSD. Nationalismus in vorindustrieller Zeit. Nationalismus in vorindusrieller Staat. Munchen. 1986, S. 7 - 10; FRUHWALD W. Die Idee kultureller Nationsbildung und die Entstehung der Literatursprache. Ibid., S. 129 - 141; SCHIEDER TH. Friedrich der Grosse - eine Integrationsfigur des deutschen Nationalbewusstseins in 18. Jahrhunderts? Ibid., S. 113 - 127.
20. DANN O., HROCH M. (Einleitung). Patriotismus und Nationsbildung am Ende des Heiligen Romischen Reiches. Koln. 2003, S. 9 - 18; WALDMANN A. Reichspatriotismus im letzten Drittel des 18. Jahrhunderts. Ibid., S. 19 - 61; BONING H. Das Volk im Patriotismus der deutschen Aufklarung. Ibid., S. 63 - 98.
21. SCHULZ K. Was ist deutsch? Zum Selbstverstandnis deutscher Bruderschaften im Rom der Renaissance. Papste, Pilger, Ponitentiarie. Festschrift fur Ludwig Schmugge zum 65. Geburtstag. Tubingen. 2004, S. 135 - 179; SIEBER-LEHMANN С "Teutsche Nation" und Eidgenossenschaft. Der Zusammenhang zwischen Turken und Burgunderkriegen. - Historische Zeitschrift. 1991, Hf. 3, S. 561 - 602.
22. CRUZ L. Turning Dutch: Historical Myth on early Modern Netherlands. - The Sixteenth Century Journal. 2008, N 1, p. 3 - 22; ОЗМЕНТ С. Ук. соч., с. 12.
23. ДОРОНИН А. В. Историк и его миф. Иоганн Авентин (1477 - 1534). М. 2007.
24. PRESS V. Kriege und Krisen.., S. 13 - 15.
25. SCHILLING H. Hofe und Allianzen..., S. 99 - 100; EJUSD. Konfessionalisierung und Staatsbildung. Internationale Beziehungen 1559 - 1660. Paderborn u.a. 2007, S. 347 - 367, 385 - 395, 588 - 599; EJUSD. Der Augsburger Religionsfriede als deutsches und europaisches Ereignis. Festvortrag am 25. September 2005 in Augsburg. - Archiv fur Reformationsgeschichte. Jg. 98, 2007, S. 244 - 245; EJUSD. Martin Luther. Rebell in einer Zeit des Umbruchs. Munchen. 2012, S. 217, 225, 233 - 249, 612 - 636; BRADY TH. Confessionalisation: the Career of a Concept. - Confessionalisation in Europe 1550 - 1700. Essays in Honour and Memory of Bodo Nischan. Aldershot-Burlington. 2004, p. 13; SCHULZE W. Konfessionsfundamentalismus in Europa urn 1600: Zwischen discordia und composition. Konfessioneller Fundamenalismus. Religion als politischer Faktor in europaischen Machtesystem urn 1600. Munchen. 2007, S. 135 - 148.
26. GOTTHARD A. Der deutsche Konfessionskrieg seit 1619. Ein Resultat gestbrter politischer Kommunikation. - Historisches Jahrbuch. 122 Jg. 2002, S. 141 - 172; KLEINEHAGENBROCK F. Die Erhaltung des Religionsfriedens. Konfessionelle Konflikte und Ihre Beilegung im Alten Reich nach 1648. - Historisches Jahrbuch. 126 Jg. 2006, S. 135 - 156; WREDE M. Das Reich als deutsche Friedensordnung und europaischer Stabilitatsanker. - Lesebuch..., S. 97; HAUG-MORITZ G. Protestantisches Einungswesen und kaiserliche Macht. Die konfessionelle Pluralitat des fruhneuzeitlichen Reiches (16. bis 18. Jahrhundert). - Zeitschrift fur Historische Forschung. 2012, Hf. 2, S. 189 - 214.
27. См. подробнее: WREDE M. Das Reich und seine Feinde. Politische Feindbilder in der Reichspatriotischen Publizistik zwischen Westfalischem Frieden und Siebenjahrigem Krieg. Mainz. 2004; BURGDORF W. Ein Weltbild verliert seine Welt. Der Untergang des Men Reiches und die Generation 1806. M'unchen. 2006.
28. МЕДЯКОВ А. С. Национальная идея и национальное сознание немцев (конец XVIII в. - 1871 г.). В кн.: Национальная идея в Западной Европе в Новое время. Очерки. М. 2005, с. 392 - 401; Geschichtliche Grundbegriffe. Bd. 7. Stuttgart. 1992, S. 485; Ср.: SCHILLING H. Nationale Identitat und Konfession in der europaischen Neuzeit. In: Nationale und kulturelle Identitat-Studien zur Entwicklung des kollektiven Bewusstseins in der Neuzeit. Frankfurt. 1991, S. 200 - 207; BRADY TH. Some Peculiarities of German Histories in the Early Modern Era. In: Germania Illustrate. Essays on Early Modern Germany Presented to Gerald Strauss. Kirksville. 1992, p. 197 - 216.
29. МЕДЯКОВ А. С. Ук. соч., с. 403 - 405.
30. БАЛАКИН В. Творцы Священной Римской империи. М. 2004, с. 5 - 8; КОЛЕСНИЦКИЙ Н. Ф. "Священная Римская империя": притязания и действительность. М. 1977; ШИНДЛИНГ А., ЦИГЛЕР В. Кайзеры. Священная Римская империя. Австрия. Германия. Ростов-на-Дону. 1997, с. 8 - 16; ОЗМЕНТ С. Ук. соч., с. 211 - 212.
31. SCHNETTGER M. Kleinstaaten in der Fruhen Neuzeit. Konturen eines Forschungsfeldes....
32. NIPPERDEY TH. Deutsche Geschichte 1800 - 1866. Munchen. 1983, S. 11 - 12; ARETIN K.O. von. Das Alte Reich. Bd. 3 Das Reich und der osterreichisch-preussische Dualismus (1745 - 1806). Stuttgart. 1997, S. 516 - 527; EJUSD. Heiliges Romisches Reich. Teil II. Wiesbaden. 1967, S. 334 - 344; STRUCK B., GANTET C. Revolution, Krieg und Verflechtung 1789 - 1815. Darmstadt. 2008, S. 98 - 99; MANN M. Geschichte der Macht. Bd. 3, Teil 1. Frankfurt-New York. 1998, S. 14.
33. HARTER K. Reichsrecht und Reichsverfassung in der Auflosungsphase des Heiligen Romischen Reichs deutscher Nation: Funktionsfahigkeit, Desintegration und Transfer. - Zeitschrift fur Neuere Rechtsgeschichte, 28 Jg, 2006, N 3/4, S. 316 - 337.
34. Lesebuch Altes Reich, S. 80 - 86.
35. HARTMANN P. C. Das Heilige Romische Reich - ein foderalistisches Staatsgebilde. Das Heilige Romische Reich und sein Ende 1806. Zasur in der deutschen und europaischen Geschichte. Regensburg. 2006, S. 6 - 7, 10 - 22.
36. SCHMIDT G. Das Reich und deutsche Kulturnation. Heiliges Romisches Reich Deutscher Nation 962 bis 1806. Altes Reich und neue Staaten 1495 bis 1806. Essays. Dresden. 2006, S. 105 - 107.
37. SCHILLING H. Das Reich als Verteidigungs und Friedensorganisation. Ibid., S. 119 - 133; ARNDT J. Deutsche Territorien im europaischen Machtesystem. Ibid., S. 112; REINHARD W. Fruhmoderner Staat und deutsches Monstrum. Die Entstehung des modernen Staat und das Alte Reich. - Zeitschrift fur Historische Forschung. 2002, Hf. 3, S. 339 - 357.
38. SCHINDLING A. War das Scheitern des Men Reiches unausweichlich? - Ibid., S. 303 - 307.
39. РАПП Ф. Священная Римская империя германской нации. От Отгона Великого до Карла V. СПб. 2008, с. 7 - 12, 399 - 402.
40. История Германии. Т. 1. Кемерово. 2005, с.316.
41. ПАТРУШЕВ А. И. Германская история: через тернии тысячелетий. М. 2007, с. 107, 123.
42. ПРОКОПЬЕВ А. Ю. Дворянство Священной Римской империи: социо-культурный аспект. Вестник Санкт-Петербургского университета. Серия 2. История, вып. 4, с. 209, 213; Всемирная история. Т. 3. М. 2013, с. 217, 608, 611.
43. ВОЦЕЛКА К. История Австрии. М. 2007, с. 176; DUCHHARDT H. Balance of Power und Pentarchie. Internationale Beziehungen 1700 - 1785. Paderborn-Munchen-Wien-ZOrich. 1997, S. 322 - 333, 363 - 365; BRAUN G. Von der politischen zur kulturellen Gegemonie Frankreichs 1648 - 1789. Darmstadt. 2008, S. 93 - 94; STRUCK B., GANTET C. Revolution, Krieg und Verflechtung 1789 - 1815, S. 10.
44. HARTER K. The Early Modern Roman Empire of the German Nation (1495 - 1806): a multi-layered Legal System. Law and Empire. Ideas, Practices, Actors. Leiden-Boston. 2013, p. 111 - 130.
45. HARTER K. The Permanent Imperial Diet in European Context, 1663 - 1806. In: The Holy Roman Empire 1495 - 1806. Oxford. 2011, p. 115 - 135.
46. ШТОЛЛЬАЙС М. Око закона. История одной метафоры. М. 2012, с. 34.




Отзыв пользователя

Нет отзывов для отображения.




  • Категории

  • Файлы

  • Темы на форуме

  • Похожие публикации

    • Анисимов М. Ю. Российский дипломат А. П. Бестужев-Рюмин (1693-1766)
      Автор: Saygo
      Анисимов М. Ю. Российский дипломат А. П. Бестужев-Рюмин (1693-1766) // Новая и новейшая история. - 2005. - № 6. - С. 175 - 192.
      Алексей Петрович Бестужев-Рюмин принадлежит к числу выдающихся дипломатов России. Он оставил яркий след в истории международных отношений Европы, но, несмотря на это, не избалован вниманием историков.
      В XIX в. сведения о Бестужеве-Рюмине, в основном биографического характера, содержались в различных сборниках, как, например, в "Биографии российских генералиссимусов и генерал-фельдмаршалов" Д. Н. Бантыш-Каменского. Самой подробной биографией Бестужева является статья А. Преснякова в "Русском биографическом словаре" 1900 г., переизданном в 1992 г. В современный период оценивалось уже политическое наследие Бестужева - очерк А. Н. Шапкиной о его деятельности в первые годы нахождения на канцлерском посту, включенный в сборник "Российская дипломатия в портретах", и статьи Н. Н. Яковлева в сборнике "Британия и Европа". Внешнеполитическая концепция Бестужева рассматривалась в общих трудах, посвященных его эпохе, - работе Н. Н. Яковлева "Европа накануне Семилетней войны", двух монографиях Е. В. Анисимова - "Россия в середине XVIII века" и "Елизавета Петровна". Французская исследовательница Ф.-Д. Лиштенан, работа которой "Россия входит в Европу" получила в 1998 г. премию Французской академии, вообще не рассматривает Бестужева как политика, имевшего продуманную систему ориентиров, и считает, что "долгие годы Бестужев ставил внешнюю политику России в зависимость от состояния ее финансов и заключал союзы с теми, кто платил больше денег"1. В перечисленных работах не исследовалось отношение канцлера к сопредельным России государствам и возможностям территориального расширения страны. Нуждаются в уточнении и предпосылки падения влияния канцлера на внешнюю политику страны.

      Алексей Петрович Бестужев-Рюмин

      Жан-Арман де Лесток

      Степан Федорович Апраксин, союзник Бестужева-Рюмина

      Маркиз де Лопиталь, противник Бестужева-Рюмина
      ВЗЛЕТЫ И ПАДЕНИЯ БЕСТУЖЕВА-РЮМИНА
      22 мая (1 июня) 1693 г. в семье московского дворянина Петра Михайловича Бестужева и его супруги Евдокии Ивановны родился третий ребенок, получивший имя Алексей. Род его, по легенде, происходил от выехавшего в Россию в 1403 г. англичанина Гавриила Беста, сын которого, Яков Рюма, был боярином Ивана III. В действительности Алексей Петрович был потомком новгородцев, выведенных в Москву Иваном III после ликвидации независимости Новгорода. Фамилия его имеет русские корни: "бесстуж" - не докучающий ничем. С 1701 г. Бестужевы стали писаться Бестужевыми-Рюмиными. Отец будущего канцлера служил воеводой в Симбирске, выполнял дипломатические поручения в Вене и Берлине, а в 1712 г. стал обер-гофмейстером у герцогини курляндской Анны Иоанновны. Затем безуспешно пытался помочь побочному сыну польского короля Августа II графу Морицу Саксонскому получить герцогский престол в Курляндии. В 1728 г. Анна Иоанновна обвинила его в хищениях, в 1730 г. он был сослан в деревню, но в 1737 г. освобожден. От взошедшей на престол 25 ноября 1741 г. Елизаветы Петровны Петр Михайлович (вместе с сыновьями) в 1742 г. получил графский титул. В следующем году он скончался.
      Оба его сына, старший - Михаил (1688 - 1760) и младший - Алексей в 1708 г. были отправлены Петром I в числе многих дворянских детей на учебу за границу. Алексей учился в Копенгагене, затем в Берлине. Показал прекрасное знание иностранных языков (латинского, французского и немецкого), завершил образование путешествием по Европе ив 1712 г., в возрасте 19 лет, получил первое дипломатическое поручение - назначение "дворянином посольства" в русское представительство в Гааге и на Утрехтском конгрессе, тогдашнем средоточии европейской политики, завершившем войну за Испанское наследство (1700 - 1713 гг.). Посольством руководил знаменитый петровский дипломат князь Б. И. Куракин.
      В 1713 г. курфюрст Ганновера Георг-Людвиг обратил внимание на молодого человека в свите русского посланника в Гааге и пригласил его к себе на службу. Петр I не возражал против перехода Бестужева на иностранную службу, надеясь, что подающий надежды молодой дипломат приобретет при европейском дворе новые умения. В 1714 г. Георг-Людвиг стал английским королем Георгом I и отправил Бестужева в Россию с извещением об этом событии, с тем, чтобы тот стал посланником Англии в России, что с радостью было принято Петром I. Когда в 1716 г. царевич Алексей бежал из России, Бестужев отправил к нему письмо, в котором заявлял, что всегда был готов ему служить, но, находясь в России, не мог этого сделать, а теперь царевич может им располагать2. Если бы Петр I узнал об этом, повествование об Алексее Бестужеве на этом и закончилось бы, но Бестужеву повезло. В 1717 г. Петр отозвал его с английской службы, в 1718 г. он стал обер-камер-юнкером при дворе Анны Иоанновны, где тогда служил его отец; а в 1720 г. - резидентом в Дании. Здесь он сумел отличиться, когда 1 декабря 1721 г. устроил торжества по случаю заключения Ништадтского мира. Он хотел отчеканить на датском монетном дворе по этому поводу медали с портретом Петра I. Однако датчане заявили, что фраза на медали: "даровав Северу давно ожиданное спокойствие"3 предосудительна для их страны, и чеканить медали отказались. Тогда Бестужев выбил их в Гамбурге и раздал иностранным дипломатам и датским политикам, вынужденным их принять. Петр, находившийся на Каспии, узнав об этом, лично написал резиденту в Копенгагене благодарственное письмо. В 1723 г. наградил его в Ревеле своим нагрудным портретом, осыпанным бриллиантами (в те времена очень высокая награда), а в 1724 г., на коронации своей супруги Екатерины, император произвел Бестужева в действительные камергеры.
      В 1725 г. Петр I умер, и карьера Бестужева застопорилась. Всесильный тогда А. Д. Меншиков помнил противодействие со стороны П. М. Бестужева своим планам стать герцогом в Курляндии и не собирался покровительствовать его сыну. После прихода к власти Анны Иоанновны в 1730 г. Алексей Петрович покинул Копенгаген. Он занял куда менее престижную должность резидента в Гамбурге и Нижнем Саксонском округе, но уже в следующем году получил полномочия чрезвычайного посланника. В 1733 г. он сумел оказать редкую услугу императрице, изъяв из архива в городе Киль (Шлезвиг-Гольштейн) находившееся там завещание Екатерины I, по которому в случае, если Петр II не оставит наследников, престол переходил к Анне Петровне (матери будущего Петра III), затем Елизавете Петровне, при условии преимущества их потомков-мужчин перед женщинами. Дальше карьера Бестужева снова пошла в гору. В конце 1734 г. его опять переводят в Данию, но уже с награждением орденом Св. Александра Невского. Он сохраняет и прежний пост в Гамбурге. В 1736 г. получает чин тайного советника, а 25 марта 1740 г. - действительного тайного советника и призывается ко двору в Петербург. Анне Иоанновне оставалось жить несколько месяцев, и ее фавориту Э. И. Бирону нужен был союзник в борьбе против графа А. И. Остермана, руководившего тогда внешнеполитическими делами. Бирон познакомился с Бестужевым в Петербурге, куда тот привез похищенное завещание Екатерины I. Вероятно, он уже тогда заметил ловкого дипломата, и дальнейшие повышения Алексея Петровича в Копенгагене - дело его протекции.
      После смерти Анны Иоанновны 17 октября 1740 г. Бирон становится регентом при малолетнем Иоанне Антоновиче. Автором манифеста об этом событии был Бестужев-Рюмин, который после казни противника Бирона кабинет-министра А. П. Волынского занял его место и получил орден Белого Орла.
      Когда регента Бирона сверг фельдмаршал граф Б. Х. Миних, Алексей Петрович сразу же оказался в тюрьме, растерялся и дал показания против Бирона. Затем, при очной ставке с ним, отказался от своих показаний, сославшись на угрозы и жестокое обращение в тюрьме. Его приговорили к четвертованию, потом помиловали, но лишили должностей и наград и отправили в ссылку. В октябре 1741 г. российская правительница Анна Леопольдовна, мать Иоанна Антоновича, позволила Бестужеву находиться в столице.
      Переворот 25 ноября 1741 г. возвел на русский престол Елизавету Петровну. Она вернула ко двору и бывших опальных соратников ее отца, и жертв прежнего режима, исключая Бирона. Миних и Остерман отправились в ссылку. Одному из организаторов заговора - лейб-медику Елизаветы французу И. Г. Лестоку понадобился опытный и умный дипломат, обязательно русский по происхождению, так как переворот 25 ноября, по мысли заговорщиков, должен был показать всем, что теперь с немецким засильем покончено. Бестужев-Рюмин был человеком умным, опытным дипломатом, русским по происхождению, сыном соратника Петра I, сам служил императору, безвинно пострадал при прежнем правлении, и казался Лестоку, который мог с ним познакомиться еще до переворота, лучшей кандидатурой на смену сосланных руководителей внешней политики страны.
      Бестужеву поддержка Лестока дала многое: он стал соавтором манифеста о восшествии на престол Елизаветы, 30 ноября 1741 г., через пять дней после переворота, в день св. Андрея Первозванного и ордена его имени, получил эту высшую награду Российской империи. Затем он становится сенатором, Главным директором над почтами, 12 декабря 1741 г. занимает пост вице-канцлера, а в июле 1744 г. - высший государственный пост канцлера. Остается на этом посту долгих 14 лет, до 1758 г., несмотря на противодействие некоторых европейских дворов и своих недругов при дворе Елизаветы.
      БЕСТУЖЕВ-РЮМИН И ЕЛИЗАВЕТА ПЕТРОВНА
      Еще с XIX в. было принято считать, что Бестужев являлся полновластным хозяином внешней политики России при ленивой и легкомысленной Елизавете, которая во всем доверяла канцлеру и позволяла ему делать все, что он пожелает, не имея возможности и желания противостоять его воле. Однако при знакомстве с подлинными документами того времени эта точка зрения постепенно пересматривалась, хотя и до сих пор можно встретить утверждения, будто все успехи и неудачи внешней политики Елизаветы принадлежат именно Бестужеву.
      В 1863 г. в "Русском архиве" было напечатано письмо голштинского принца Августа (Фридриха-Августа), двоюродного дяди наследника русского престола Петра Федоровича (будущего Петра III), где он просил Елизавету поддержать его отказ от женитьбы, которую устраивают ему датчане, чтобы обеспечить себе беспроблемное сосуществование с герцогством Шлезвиг-Гольштейном (вернее, только Гольштейном, так как Шлезвиг давно был захвачен Данией). Дания тем самым надеялась держать принца и его потомков под своим контролем. Бестужев добавил к письму собственное мнение: ради спокойствия на Балтике и союза России с Данией в этом споре следует поддержать Копенгаген. Елизавета отказала Бестужеву. Этот факт заставил издателя "Русского архива" П. И. Бартенева написать в примечаниях: "Императрица Елизавета Петровна не вовсе же чуждалась занятий государственными делами, как у нас думают"4.
      Дела Шлезвиг-Гольштейна вообще были постоянной головной болью Бестужева, для которого это небольшое северогерманское герцогство, управляемое наследником российского престола, было тем же, чем для английской парламентской оппозиции являлся Ганновер, наследственное владение английских королей, - т.е. ненужным довеском к государству, постоянно создающим проблемы и мешающим налаживать европейскую политику страны.
      У Шлезвиг-Гольштейна имелись территориальные претензии к Дании (упоминавшийся выше захват Данией Шлезвига), которая вынуждена была обращать на них особое внимание, так как за герцогством стояла Россия. С герцогом Шлезвиг-Гольштейна - племянником Елизаветы, русским великим князем Петром Федоровичем - Копенгагену никак не удавалось договориться. Датский король Фредрик V предложил наследнику российского престола обменять его родовые владения на Ольденбург и Дельменгорст, добавив к ним крупную сумму денег. Переговоры ни к чему не привели и к маю 1751 г. были сорваны. Бестужев пытался в этой ситуации повлиять на Елизавету, сначала лично, затем с помощью других влиятельных сановников. Они представили императрице свое мнение, заключавшееся в том, что в случае срыва переговоров Дания перейдет в лагерь противников России, т.е. пойдет на союз с Францией, Пруссией и Швецией, а это чревато потерей российского влияния в стратегически важном регионе. Елизавета созвала Конференцию, или Императорский Совет, состоявший из главных действующих лиц ее царствования. Совет поддержал мнение Бестужева. После этого императрица обратилась к трем членам Коллегии иностранных дел, одним из которых был вице-канцлер М. И. Воронцов, и запросила их мнение. Они также поддержали решение Конференции, по мнению Ф. -Д. Лиштенан, "из страха перед канцлером"5, хотя тот же Воронцов никогда не стеснялся не соглашаться с Бестужевым. Тогда Елизавета решила вывести голштинские дела из ведения Коллегии и полностью передать их в управление своего наследника. Она, вероятно, считала, что таким образом ее ребячливый племянник быстрее научится защищать государственные интересы на международной арене. Не только русские придворные были единодушны в вопросе о Шлезвиг-Гольштейне, но и союзные австрийцы. Очевидно, не зная российских реалий, они через российского посла графа Г. К. Кейзерлинга советовали канцлеру Бестужеву уладить голштинскую проблему: "Ибо де дацкий двор только по сему делу находится с Францией в союзе"6. Родственные чувства Елизаветы явно вредили положению России в Европе, но Бестужев был бессилен.
      Его ждала и еще одна неудача: курляндское дело. В 1740 г. герцог Курляндии, вассальной территории Речи Посполитой, Бирон был сослан, и престол в Митаве оказался вакантным. В начале лета 1749 г. в Саксонию, к своему сводному брату, польскому королю Августу III, приехал прежний претендент на Курляндию граф Мориц Саксонский, ставший французским маршалом. Он побывал также и в Берлине, где его хорошо принял Фридрих II, который заявил о своей поддержке его притязаний на Курляндию и предложил графу руку своей сестры. В самой Речи Посполитой стали раздаваться голоса в пользу освобождения Елизаветой Бирона. Польско-саксонский резидент генерал К. З. Арним, прибывший в Петербург 5 апреля 1750 г., 31 мая отправил письмо Бестужеву с просьбой об освобождении Бирона, приложив к нему копию обращения об этом Августа III. Резиденту нужно было вручить обращение лично Елизавете, но его аудиенция постоянно откладывалась, и первый министр Августа III граф Брюль нервничал, так как надеялся уладить вопрос до открытия польского сейма. 25 июля, 29 августа, 5 и 26 сентября Арним вновь предъявлял Бестужеву письма графа Брюля об "умножающейся в нации нетерпеливости" в деле освобождения Бирона. В это же время все союзные России государства - Австрия, Англия и Голландия - передали совместное ходатайство российскому двору об освобождении герцога Курляндского. 21 ноября 1750 г. генерал Арним опять показывал Бестужеву новое письмо Брюля, в котором тот предписывал еще раз просить аудиенции у императрицы, поскольку наступила зима, Елизавета перестала совершать увеселительные поездки и у нее появилось время для приема иностранных дипломатов7. В конце 1750 - начале 1751 г. Арниму, видимо, удалось вручить грамоту своего короля, так как 29 декабря (9 января н.с.) он спрашивал Бестужева об ответе императрицы8. В начале мая 1751 г. польско-саксонский посланник снова обратился к Бестужеву в многостраничном письме, советуя отпустить Бирона и выдвигая аргумент, что, мол, многие в Польше, да и в Европе думают, будто Россия собирается присвоить Курляндию. Ничего не добившись, 29 июля Арним сообщил русскому канцлеру о своем отзыве.
      Что же происходило в это время при петербургском дворе и в чем причина упорного молчания русских официальных лиц? Сам канцлер Бестужев был активным сторонником освобождения Бирона. Он представил Елизавете Петровне реляцию русского посланника в Дрездене графа Кейзерлинга, рекомендовавшего освободить Бирона, с собственными доводами: возвращение опального герцога в Курляндию сможет избавить Россию от вероятных денежных претензий Речи Посполитой (Петербург получал с Курляндии 80 тыс. талеров в год), выбьет оружие из рук недоброжелателей России - Франции, Пруссии и Швеции, прекратит их интриги по этому поводу в Польше и укрепит позиции Российской империи в Прибалтике9. Для обеспечения безопасности нахождения Бирона за пределами России Бестужев предлагал взять его сыновей в русскую службу, чтобы они тем самым являлись заложниками (Бирон, клявшийся в верности Елизавете, и сам предлагал это в письмах к вице-канцлеру М. И. Воронцову10). Императрица ответила канцлеру решительным отказом, и его дальнейшие попытки повлиять на Елизавету через ее фаворита А. Г. Разумовского успеха не имели.
      Несомненно, причиной злоключений "несчастливого" Бирона явилась позиция Елизаветы, вызванная сугубо личными причинами. В письме Бестужева Разумовскому ничего не говорится о причинах отказа11, следовательно, дело было не в политической логике. Неизвестно, поддерживал ли кто-нибудь императрицу в ее намерениях относительно Бирона, скорее всего, она в одиночку противостояла беспрецедентному давлению не только со стороны своего канцлера, но и всех союзных России держав, обеспокоенных возможным усилением в Прибалтике враждебных им и России государств - Франции и Пруссии, а также дестабилизацией в Речи Посполитой. Елизавету вряд ли интересовали 80 тыс. талеров в год, которые получал ее двор с секвестрированных владений Бирона, - ради принципов императрица с легкостью жертвовала доходами казны. Скажем, в 1742 г. она распорядилась выслать из России всех евреев и не впускать их больше в страну, несмотря на то, что еврейская торговля приносила государству весомую прибыль. На представлении об этом Сената она наложила резолюцию: "От врагов Христовых не желаю интересной прибыли"12.
      Таким образом Елизавета Петровна вполне соответствовала императорскому титулу, доставшемуся ей в наследство от отца. Она сама принимала решения, умела не поддаваться никакому давлению, так что и в успехах России того времени, и в неудачах немаловажную роль сыграл не только Бестужев-Рюмин, но и сама императрица.
      И все-таки решения Елизаветы Петровны по внешнеполитическим вопросам в основном зависели от канцлера Бестужева. Он приходил к императрице на доклад с выписками из реляций русских представителей при иностранных дворах, зачитывал то, что считал важным, добавлял к этому свой письменный вариант действий, снабженный пространным обоснованием. Обычно Бестужев приводил сразу несколько разносторонних доводов (лишнее доказательство того, что Елизавете было непросто навязать свое мнение), обширность которых утомляла государыню и делала ее более покладистой. Тем не менее императрица всегда помнила, что она дочь Петра Великого, и никому не позволяла предписывать ей решения. Иностранные посланники часто обвиняли ее в лени и любви к развлечениям, но императрица избегала общения, как в случае с польско-саксонским резидентом Арнимом, не потому, что не могла найти для него времени, - она не хотела портить отношения с его двором, отказываясь выполнить просьбу. К чести Елизаветы, она никогда не поддавалась первому впечатлению и принимала решения, только тщательно обдумав их, что опять же требовало времени. Она могла спросить мнение других лиц, выслушивала их советы лично, так как знала, что у Бестужева при дворе множество недругов. Главным аргументом для Елизаветы было то, как в данной ситуации действовал ее отец. Если же дело касалось важнейших для страны внешнеполитических вопросов, Елизавета созывала упоминавшийся выше Императорский Совет, являвшийся наследником Верховного тайного совета Екатерины I и Кабинета Анны Иоанновны. Совет (или Конференция) обсуждал, к примеру, не только ситуацию с Голыптейном и Данией, но и вопросы о том, готовить ли войну с Пруссией в 1753 г., продолжать ли строительство крепости Св. Елизаветы на южных рубежах страны, против чего в 1755 г. активно возражала Турция. Мнение канцлера там не всегда было решающим. Да и Елизавета, как в случае с Голыптейном, не всегда следовала рекомендациям своих советников.
      БЕСТУЖЕВ-РЮМИН В ПРИДВОРНОЙ БОРЬБЕ
      При дворе всегда существовала группировка, оппозиционная Бестужеву. Он много раз одерживал над ней победы, часто проигрывал сам, но эта система двух придворных партий никогда не менялась, а это свидетельствует о том, что такая "система сдержек и противовесов" была выгодна Елизавете Петровне, поддерживалась и поощрялась ею.
      Если "партию" Бестужева по внешнеполитической ориентации можно назвать "англо-австрийской", то его противников - "французской партией", первоначально - "франко-прусской". В начале правления Елизаветы эта партия господствовала при дворе, так как именно она принимала активное участие в возведении на престол новой императрицы. Ее составляли французский посол маркиз де Ла Шетарди, воспитатель великого князя Петра Федоровича О. Ф. фон Брюммер и уже упоминавшийся лейб-медик императрицы француз Лесток. Впрочем, влияние этой группировки было относительным. Несмотря на помощь в подготовке переворота шведского резидента Э. М. Нолькена и его союзника Шетарди, Елизавета всегда, даже во время подготовки заговора, отказывалась уступать Швеции (начавшей войну с Россией незадолго до ее воцарения) какую-либо часть завоеванной Петром Прибалтики.
      Именно Лесток и Шетарди привлекли ко двору Елизаветы Бестужева-Рюмина, помогли ему стать вице-канцлером и потом всю жизнь жалели об этом. Он оказался противником их курса на сближение с Францией, поскольку видел, что Версаль желает оттеснить Россию обратно в глубь Евразии. Маркиз Шетарди и Лесток, на правах друзей императрицы, стали советовать ей отстранить Бестужева. Елизавета выслушивала их, но Бестужев сохранял свой пост. Постепенно влияние прежних соратников на Елизавету слабело. Еще в 1742 г. служивший Бестужеву немецкий математик из Российской академии наук Х. Гольдбах раскрыл дипломатический шифр французского посольства, и Бестужев, накопив материал, представил императрице выписки из перехваченной переписки Шетарди. Шетарди писал о том, что Елизавета ленива, никогда не размышляет, предпочитая предаваться развлечениям с фаворитами. Такого Елизавета простить не могла. 6 (17) июня 1744 г. маркиз Шетарди был выслан из России. Затем без особого шума страну покинули остальные соратники маркиза. В марте 1748 г. Лесток, переписку которого Бестужев также показал Елизавете, был подвергнут пыткам и сослан в Великий Устюг. Но влияние Бестужева не стало от этого абсолютным. Партию противников возглавил его заместитель, вице-канцлер граф М. И. Воронцов (1714 - 1767), бывший паж цесаревны Елизаветы и один из активнейших участников переворота 25 ноября 1741 г. Он был женат на двоюродной сестре Елизаветы, графине Анне Карловне Скавронской. Отсутствие особых способностей уравновешивалось в нем отсутствием амбиций. Воронцов был честным, тихим и спокойным человеком. Один из немногих придворных, он оставил о себе хорошую память у всех, кто его знал. Если Бестужева можно с полным правом назвать "западником", то Воронцов был "почвенником". Он вырос в России, был далек от иностранных дворов с их интригами, ценил родственные связи, искренне помогал православным сербам и черногорцам, обращавшимся в Россию за помощью и при всем этом любил французскую культуру и саму Францию, где однажды побывал. Бестужев пытался лишить его влияния на императрицу, в частности, используя эпизод, когда Воронцов, путешествуя по Европе в 1745 г., заехал к Фридриху П. Это не понравилось Елизавете, но она быстро простила Воронцова. Сам Воронцов, не испытывавший склонности к интригам, понял, что Бестужев на своем посту надолго, и прежние яростные придворные баталии сменились "холодной войной".
      Вторым лидером "французской партии" был молодой фаворит императрицы И. И. Шувалов (1727 - 1797), начавший службу при дворе в 1742 г. и вошедший в фавор в 1749 г. Человек явно неординарный, он отказался от графского титула, крупных земельных пожалований и даже поста вице-канцлера, когда занимавший его Воронцов сменил Бестужева. Кроме того, И. И. Шувалов известен как покровитель М. В. Ломоносова и первый куратор Московского университета. Он был одним из образованнейших людей своего времени и, как и Воронцов, галломаном.
      Видным противником Бестужева-Рюмина стал его старший брат Михаил, перешедший в "партию" Воронцова, скорее всего, по личным мотивам. Он был обижен на младшего Бестужева: тот не помог ему ни тогда, когда его супруга А. Г. Ягужинская в 1743 г. за участие в заговоре против Елизаветы была с "урезанным" языком сослана в Сибирь, а он сам три месяца просидел в тюрьме, ни тогда, когда в 1749 г. решил жениться вторично (хотя Ягужинская была жива) и тайно обвенчался в Дрездене с саксонкой Гаугвиц. Елизавета была возмущена, долго не признавала этот брак, и канцлер присоединился к ее мнению.
      А. П. Бестужев не мог найти общий язык не только с группировкой Воронцова-Шувалова, но и с "молодым двором" наследника российского престола. Он понимал, что приход Петра Федоровича к власти разрушит его "систему" и повредит России. Великий князь Петр Федорович, поклонник Фридриха II, не скрывал своей ненависти к канцлеру. Супруга наследника Екатерина Алексеевна вначале боролась с Бестужевым, считавшим ее агентом Фридриха II (Бестужев предлагал женить Петра Федоровича на саксонской принцессе), но в 1756 г. канцлер и великая княгиня нашли общий язык, планируя после ожидавшейся смерти Елизаветы провозгласить императором малолетнего Павла Петровича и управлять страной от его имени.
      На придворную борьбу Бестужев, один против всех, тратил очень много сил. В его окружении не было ни одной хоть сколько-нибудь значительной фигуры. Однако его голос при дворе не заглушался злословием и нашептыванием придворных и различными внешнеполитическими предложениями многочисленных противников.
      "СИСТЕМА ПЕТРА ВЕЛИКОГО"
      Когда в 1742 г. Бестужев-Рюмин получил пост вице-канцлера, он фактически уже выполнял работу своего начальника, так как тогдашний канцлер князь А. М. Черкасский постоянно болел и делами не занимался. Таким образом, Бестужев 16 лет руководил внешней политикой Российской империи. Примерно к середине 40-х годов XVIII в. в его представлении окончательно сложилась концепция российской внешней политики. Он оставался верен ей до конца своей карьеры, несмотря на то, что она уже не отвечала духу времени. Он излагал ее в представлениях к императрице и письмах к Воронцову, назвав "системой Петра Великого", тем самым подчеркивая верность и преемственность идеям отца Елизаветы, которая и сама считала, что призвана продолжать дело своего "вечнодостойной памяти родителя".
      Суть этой "системы" состояла в следующем13. Бестужев писал, что у Петра всегда были постоянные союзники, с помощью которых он контролировал благоприятное для России положение дел в Европе и спокойствие на границах. Союзниками России являлись "морские державы" - Англия и Голландия. С ними велась выгодная торговля, они обеспечивали русскую армию субсидиями, а также помогали контролировать ситуацию на севере Европы, в Балтийском регионе. С Россией у них не должно быть территориальных споров, считал Бестужев. Еще более важным союзником была Австрия. С Веной канцлер заключил союзный договор в 1746 г. Австрия была необходима России для борьбы с общим противником - Османской империей, а также для обеспечения контроля над протяженной и нестабильной Польшей. Бестужев помнил, что только при поддержке Вены Петербургу в 1735 г. удалось утвердить на польском престоле русского кандидата - курфюрста Саксонии Августа III, который являлся еще одним союзником России. Конечно, Россию интересовала не Саксония как таковая - слабое и небогатое германское курфюршество, а именно ее монарх, король Речи Посполитой. На рубеже 40 - 50-х годов Россию и Австрию сблизила еще одна общая забота - Пруссия.
      Пруссии, "потаенному неприятелю", Бестужев уделял много внимания. В 1743 г. Россия подписала с прусским королем Фридрихом II договор об оборонительном союзе, но поведение этого монарха во время войны за Австрийское наследство (1740 - 1748 гг.), когда Фридрих II постоянно нарушал все свои договоры, то заключая союз с Францией против Австрии, то выходя из него и подписывая мир с Веной, то вновь начиная войну против нее в союзе с французами и т.д., показало, что у России появился агрессивный и вероломный сосед, с которым договориться трудно. В результате этой войны Пруссия захватила принадлежавшую Австрии многонаселенную Силезию, отрезавшую Саксонию от Польши. Более того, тогда же Фридрих II захватил Дрезден и изгнал оттуда в Польшу короля Августа III. Польша могла стать ареной действий прусского короля, что, учитывая огромное протяжение не защищенной естественными преградами русско-польской границы, заставило бы Россию надолго отвлечься от других внешнеполитических дел. Сестра прусского короля была женой наследника шведского престола. Опираясь на поддержку шурина, он мог вновь поднять вопрос о пересмотре итогов Северной войны, как Стокгольм уже пытался сделать это в 1741 - 1743 гг. К концу войны за Австрийское наследство Бестужеву стало ясно, что нужно любыми средствами "сократить силы" Фридриха II.
      Хотя Бестужев не мог знать замыслов прусского короля, он оценил его действия и сделал абсолютно правильные выводы. В 1752 г. Фридрих II написал свое "Первое политическое завещание", с которым дореволюционным историкам так и не удалось ознакомиться. Фридрих II считал, что у России и Пруссии нет глубинных причин для вражды, но - характерная логика - Россия всегда будет таить угрозу, войны с ней следует избегать, а для этого Пруссии необходимы: прочное влияние в Польше, опора в сильной Швеции и нестабильность в самой России, желательно даже гражданская война14. Фридрих целеустремленно проводил политику упреждения России, налаживал тайные контакты со Стамбулом, с почетом принимал представителей крымского хана, пытался усилить Швецию, заигрывал с польскими лютеранами и Курляндией. Но прусский король взялся за то, что оказалось ему не по силам. Бестужев имел многочисленных информаторов по всей Европе, был осведомлен практически обо всех антироссийских замыслах Фридриха II и сумел их предотвратить. В то же время благодаря стараниям русского канцлера в Петербурге не было ни одного прусского информатора (о политике России король имел только те сведения, которое поставляли ему подкупленные австрийский и саксонский дипломаты). Фридрих II был уверен, что английское влияние в России абсолютно, и это стало едва ли не основной причиной заключенного им в 1756 г. Вестминстерского договора с Англией. К началу Семилетней войны 1756 - 1763 гг. его политика полностью обанкротилась - он не добился согласия Турции выступить против России, не получил никакой поддержки в Польше, а попытки его сестры, королевы шведской, совершить антипарламентский переворот в Стокгольме в июне 1756 г. и усилить королевскую власть привели Швецию в стан его врагов. Возможно, откажись Фридрих II от "превентивной" геополитической борьбы против России, русские и пруссаки не встретились бы на полях Семилетней войны.
      Ведя дипломатическое противоборство с Пруссией, Бестужев не имел целью прекращение отношений с ней (это произошло 25 октября 1750 г., когда был отозван русский посланник в Берлине Г. Гросс). Характерно, что менее чем за два года до отзыва Гросса, 9 декабря 1748 г., Елизавета подписала рескрипт в Берлин русскому посланнику Кейзерлингу, сообщая ему о переводе в Дрезден и приказывая дождаться своего преемника Гросса, ибо место русского посланника при прусском дворе "всегда, и наипаче при нынешних обстоятельствах, ни на малое время порожним оставить не надлежит"15. Два года пребывания Гросса в Берлине были для него фактически бесполезны. После отъезда из Пруссии Гросс составил отчет, где указал, что прусские власти всегда относились к нему холодно, избегали общения и за два года лишь четыре раза провели с ним официальные встречи16, на которых в основном высказывали свое недовольство политикой России. Более того, сам король намеренно оскорбил представителя Елизаветы, на одном из праздников пригласив за свой стол всех иностранных посланников, кроме Гросса. Тот безуспешно ждал извинений, пока не получил из Петербурга приказ об отъезде.
      Противником Петербурга в построениях Бестужева являлась и Франция, "исторический враг" Австрии и союзник всех соперников России - Турции, Швеции и антирусских политиков в Польше. Однако разрыв отношений с Францией в декабре 1748 г. не был инициативой Бестужева и Елизаветы. Наоборот, после отъезда последнего французского представителя они полгода ждали, что Версаль пришлет в Петербург хоть кого-нибудь, но безуспешно. Тогда Россия отозвала своих дипломатов. Французы не ожидали разрыва. Они, вероятно, хотели лишь проучить Россию за то, что она отправила против них свой корпус в конце войны за Австрийское наследство. Французский министр маркиз Пюизьё потом вел официальную переписку с бывшим посланником России во Франции (все тем же Гроссом), когда Гросс уже был в Берлине, и даже укорял его за поспешный отъезд. Затем Пюизьё оказывал большое внимание князю А. М. Голицыну, которого Петербург отправил в Париж неофициально, в свите австрийского посла (из-за двусмысленного положения Голицына его быстро отозвали). Бестужев всеми силами противился приезду любого французского эмиссара в Петербург, поэтому французы в 1755 г. прислали с тайным поручением шотландца Дугласа. Так же тайно, действуя на этот раз через голову канцлера, Елизавета поручила вести переговоры с Дугласом вице-канцлеру Воронцову. Бестужева страшило не восстановление дипломатических отношений как таковое, а скорее приезд французского дипломата в Петербург. Канцлер знал, что для Франции он враг еще со времен Шетарди и новый французский посол обязательно будет интриговать против него. Когда в Петербурге в ранге поверенного в делах Франции в России находился Дуглас, которого затем должен был сменить посол маркиз де Лопиталь, Бестужев в беседе с ним говорил, что маркиз везет с собой инструкции, предписывающие свергнуть канцлера, рассказывал о действиях его предшественников и добавлял, что "пусть маркиз Лопиталь, коли он посол, помнит, кто канцлер"17. Интуиция Бестужева не подвела. Именно позиция французов, союзников России в Семилетней войне, настаивавших на отрешении его от должности как проанглийского политика, считает П. П. Черкасов, и стала главной причиной его падения в 1758 г.18
      Е. В. Анисимов прав, когда называет "систему Петра Великого" "мистификацией Бестужева-Рюмина"19, в том смысле, что она не могла во всем соответствовать политике Петра в Европе - Петр I не всегда находился в ровных отношениях с Англией, Австрией и Саксонией-Польшей. Это название было ориентировано на Елизавету, для которой ссылки на дела и планы ее отца оказывали магическое воздействие, хотя в целом Бестужев действительно продолжал курс Петра Великого на интеграцию России в Европу и обеспечение безопасности ее границ. Вот чего ждал от своей "системы" сам Бестужев: "Сие ... империю в такой кредит приведет, что никто впредь не осмелится оную задрать; сверх того же мы сим других держав дружбу себе приобретем"20.
      Бестужева часто обвиняют во взяточничестве. Действительно, он охотно принимал крупные денежные суммы от иностранных держав, что по тем временам не считалось чем-то из ряда вон выходящим, хотя факты взяток и не афишировались. Но не стоит вслед за К. Валишевским и Ф.-Д. Лиштенан утверждать о продажности Бестужева и его беспринципности и о том, что англичане сумели предложить канцлеру такие суммы, которые позволили ему с легкостью отказываться от прусских или французских денег. Бестужев брал деньги от иностранных посланников в точном соответствии с изложенной выше системой и ни разу не отступил от нее. Если деньги предлагали те, кого он считал союзниками России, то он брал их, а иногда даже вымогал у английских, австрийских и польско-саксонских представителей в Петербурге. Но никогда не принимал денег от пруссаков и французов, хотя постоянно нуждался в средствах. Скажем, когда Курляндия после ссылки Бирона осталась без герцога, к Бестужеву в Петербург в октябре 1749 г. прибыл граф Туровский, представитель претендента на Курляндию графа Морица Саксонского. Он привез для русского канцлера 25 тыс. червонных в качестве возможной "благодарности" за поддержку кандидатуры графа Морица на курляндский престол. Бестужев отказал ему и использовал свой отказ как лишний повод добиться освобождения Бирона и его восстановления на курляндском престоле. Канцлер писал фавориту императрицы Разумовскому, что мог бы с легкостью взять деньги графа Саксонского, "но я весьма верный ее импер. величества раб и сын отечества, чтоб я помыслить мог и против будущих интересов ее и государства малейшее поступить"21. Враги Бестужева знали, что деньгами привлечь его на свою сторону невозможно. Это признал и бывший прусский посол в России А. фон Мардефельд: "Впрочем, как канцлера ни обхаживай, от всех щедрот никакого иного плода не будет"22.
      Бестужев ничего не писал о политике, которую должен был проводить Петербург по отношению к своим соседям, являвшимся в то же время историческими противниками России. Систему его взглядов по этому вопросу можно выявить, обратившись к инструкциям канцлера русским дипломатам в этих странах. У канцлера была уже подготовлена надежная стартовая площадка: война за Польское наследство 1733 - 1735 гг. утвердила на польском престоле русского ставленника - Августа III, русско-турецкая война 1737 - 1739 гг. и русско-шведская война 1741 - 1743 гг. отбили у турок и шведов охоту встречаться с русскими на поле боя. Бестужев старался, не допуская перемен у соседей, попутно вывести их из-под влияния Франции и Пруссии.
      В Польше, где существовала шляхетская республика, больше похожая на анархию, так как любой депутат сейма мог отменить его решение, Россия стремилась сохранить прежний порядок. Сильная Польша, пусть даже ей и управлял союзник России - Август III, Бестужеву была не нужна. Кроме того, самого короля следовало удерживать от попыток усиления центральной власти, что могло бы привести к гражданской войне с местными магнатами. Учитывая огромную протяженность русско-польской границы и ее незащищенность, усобицы в Польше заставили бы Петербург отложить столь важные для Бестужева и Елизаветы общеевропейские дела. Также нужно было поддерживать в республике дееспособную прорусскую партию. Ситуация была сложной - союзный России двор (Август III и его министр граф Генрих фон Брюль) в 1753 г. поссорился со своими бывшими соратниками - сторонниками России, ведущими магнатами князьями Чарторыйскими. Обе стороны апеллировали к Петербургу, обвиняя друг друга. Одни в стремлении утеснить вольность, другие - свергнуть короля. Бестужев долго колебался, и все же склонился к тому, чтобы поддержать "русскую партию" Чарторыйских. Решительный шаг был сделан в 1755 г., когда за Чарторыйских выступил Лондон. С началом Семилетней войны 1756 - 1763 гг. ситуация изменилась, Август III стал несчастной жертвой "ирода" - Фридриха II, и Елизавета однозначно поддержала его. Младшему сыну Августа, принцу Карлу, она даже позволила занять долго пустовавший курляндский престол. Чарторыйские сориентировались на Лондон. Племянником князей М. и А. Чарторыйских был граф Станислав Понятовский, прибывший в Петербург в свите английского посла Уильямса, а затем ставший польско-саксонским посланником в России и любовником Екатерины II. Новая русская императрица лишила Карла курляндского престола и исключила потомков умершего в 1763 г. Августа III из числа претендентов на польскую корону, отдав ее Понятовскому. Бестужев пытался этому помешать, но не был услышан. Польша была нужна ему как буфер между Россией и Европой.
      Одной из основных внешнеполитических целей России считается воссоединение с ней украинских и белорусских земель. У Бестужева этой цели не было, как не было ее и у его противника, покровителя заграничных православных, вице-канцлера Воронцова, и как не было ее у Елизаветы. Православных, конечно, защищали, как защищали их в Австрии, Турции и даже на острове Минорка, но никогда не думали об их вхождении в Россию. Единственным шагом в этом направлении при Елизавете кажется решение Конференции при высочайшем дворе о целях России в войне с Пруссией в 1756 г.: Петербург намеревался захватить Прусское королевство (т.е. Восточную Пруссию) и обменять с Польшей на Курляндию (явно не славянскую и не православную территорию) и рассчитывал на "округление границ" на Украине и в Белоруссии для пресечения пограничных жалоб23. Мысли о разделе Польши здесь нет, и Россия до этого всегда отказывалась от подобных планов других стран. Задача "округления границ" была обусловлена тем, что русско-польская граница, установленная Вечным миром 1686 г., фактически отсутствовала. Т.е. где-то проходила, но где именно, никто сказать не мог. Россия пыталась провести демаркацию в начале 50-х годов XVIII в., чтобы наконец прекратить массовое бегство в Польшу крестьян и старообрядцев, установить таможни и урегулировать споры русских и польских помещиков, но вынуждена была отступить, так как не могла делать это односторонне, а польские сеймы тоже не могли дать разрешение на это, ибо их работа была парализована. Более того, польские шляхтичи, не знавшие на себя управы, с помощью своих крестьян пытались захватывать русские приграничные форпосты, разрушали дорожные засеки, избивали и забирали в плен целые отряды солдат. Так, например, в 1755 г. на одном из русских форпостов поляки захватили и увезли с собой в Ржищев унтер-офицера и 12 солдат24. Русские жалобы и невнятные угрозы последствий практически не имели. Неслучайно, что в 1763 г. вице-президент Военной коллегии граф З. Г. Чернышев предложил провести русско-польскую границу по естественным преградам - Днепру и Западной Двине25, что прекратило бы территориальные споры и значительно сократило поток беглых.
      Во времена Бестужева не была окончательно проведена и граница между Россией и Швецией, установленная Абосским миром 1743 г. Сам канцлер практически не участвовал в его заключении, что подтверждает и Екатерина II26. А. Н. Шапкина ошибается, когда утверждает, что оставить шведам почти всю занятую русскими войсками Финляндию предложил именно Бестужев: "Хорошо зная, что Швеция постоянно становится объектом интриг французской и прусской дипломатии, Бестужев-Рюмин предпочитал заключить длительный мир на умеренных условиях, чем подписывать договор, который вызовет желание пересмотреть его сразу же после подписания"27. Наоборот, Бестужев, в то время вице-канцлер, настаивал на сохранении всех завоеванных земель с выплатой крупной компенсации шведам либо на создании из Финляндии буферного княжества28. На умеренных условиях настояла именно Елизавета, заинтересованная в том, чтобы шведы избрали в наследники престола двоюродного дядю Петра Федоровича, Адольфа-Фридриха Гольштейн-Готторпского. Бестужев был против этого, и оказался прав - Адольф-Фридрих стремился усилить свою власть, придерживаясь ориентации на Пруссию. "Буферное" положение Финляндии могло бы окончательно снять угрозу Петербургу со стороны Швеции, которая попытается вернуть отвоеванные Петром I земли и при Екатерине II, в русско-шведской войне 1788 - 1790 гг. Бестужев, в отличие от посланника в Швеции в 1748 - 1760 гг. Н. И. Панина, не надеялся привлечь Швецию к России и не поддерживал попытки посланника помочь сторонникам Адольфа-Фридриха, просившим русской помощи в восстановлении королевского абсолютизма, считая, что шведские власти все равно будут стремиться к реваншу. Как он выразился, "сколько волка не корми, все в лес смотрит"29. Благодаря этому Россия осталась непричастной к неудачной попытке монархического переворота, организованного в 1756 г. теми, кого и просил поддержать тогда Панин, и сохранила дружественные отношения со Швецией в самом начале Семилетней войны. В случае успеха переворота в Стокгольме объективно усиливалось бы влияние не России, а прусского короля Фридриха II.
      Третьим порубежным государством являлась Османская империя, все еще представлявшая реальную силу. Бестужев понимал, что Турция - самый опасный противник из всех соседей и считал главной задачей не провоцировать Порту на антироссийские действия. Он не одобрял заселения причерноморских степей, вблизи турецких и крымских границ, сербами и черногорцами, считая, что Порта может расценить это как агрессивные действия и попытки переманить в Россию ее подданных. В 1755 г. он склоняется к тому, чтобы прекратить строительство там крепости Св. Елизаветы, которое Турция восприняла как нарушение Белградского мира 1739 г. Ситуация была крайне щекотливой: с одной стороны, остановка строительства крепости была бы в глазах Европы дипломатическим поражением России, с другой - быстро приближающаяся новая европейская война диктовала необходимость сохранения мирных отношений с Турцией. На остановке строительства настаивали и союзники России - Австрия и Англия, тоже опасавшиеся, что Турция пойдет на союз с их общими противниками - Пруссией и Францией.
      После бурных прений Императорский совет в 1755 г. согласился с предложением Бестужева временно остановить строительство, хотя Россия имела полное право на возведение крепости на своей территории. Турция осталась в стороне от военных союзов Семилетней войны.
      Бестужев недооценивал значения налаживания контактов с балканскими православными, в отличие от своего брата, М. П. Бестужева-Рюмина, который в бытность посланником в Вене писал Елизавете: "Потом оные народы всегда прибежище свое возимеют к покровительству и защищению вашего императорского величества". А слух о мудрости императрицы в деле заступления за сербов "как до некоторых вольных народов, так и македонцов, болгаров и волохов уже дошел и сие со временем изрядный плод принести может"30.
      Таким образом, политика Бестужева-Рюмина по отношению к соседним странам не носила агрессивного характера и была направлена лишь на безопасность русских границ и избавление соседей от враждебного России влияния.
      КРАХ "СИСТЕМЫ ПЕТРА ВЕЛИКОГО"
      Бестужев реализовывал свою "систему" на практике, став организатором англо-русских субсидных конвенций. Суть их состояла в том, что англичане выдавали определенную сумму денег на содержание русской армии, а русская армия направлялась им на помощь. Англичане вынуждены были делать это, так как имели на континенте слабозащищенное владение своего короля - Ганновер. Сначала они нанимали войска в германских государствах, а затем в России. Бестужев оправдывал "продажу" войск тем, что они все равно действуют в интересах России, а если англичане согласны платить за них, то тем лучше. Лондон, в свою очередь, считал, что "кто платит, тот и заказывает музыку" и рассчитывал применять русских солдат в том месте, где ему заблагорассудится, и против того противника, которого он сам назначит. В 1746 г. 30-тысячный русский корпус было решено отправить на Рейн, помогать терпящим поражения от французов английским и голландским войскам. Однако тревожным сигналом для России стал категорический отказ Франции допустить русских представителей за стол переговоров в Ахене, объясняя это наемным статусом ее войск. Англия промолчала, и русские представители не были допущены на конгресс. На отношениях Лондона и Петербурга этот факт не сказался, и они оставались союзниками.
      В 1753 г. обострились отношения Великобритании и Пруссии. В апреле 1753 г. англичане запросили Санкт-Петербург, окажет ли Россия военную помощь Британии, если пруссаки нападут на Ганновер31. 7 мая 1753 г. Бестужев подал свое "слабейшее мнение" по этому вопросу Елизавете Петровне. Как обычно, он рисовал пугающую картину России, окруженной враждебными государствами, которых подталкивает против нее Франция. Союзник Франции - воинственный Фридрих П, захватив Ганновер, не только увеличит число своих подданных и, как следствие, своих солдат, но и получит в свои руки распоряжение крупными финансовыми ресурсами этого курфюршества. Оказать военную помощь англичанам необходимо ради спокойствия России: "Можно смело ручаться, что ежели какая-либо на свете Российской империи опасность настоит, то только и единственно от усиления злобою дышащего к ней короля прусского"32. Елизавета согласилась с доводами канцлера и поручила составить проект англо-русской конвенции. Англичане предложили свой контрпроект. Дальнейшие переговоры привели к рождению той самой англо-русской субсидной конвенции 1755 г., которую Н. Н. Яковлев назвал "главной предпосылкой перемены внешнеполитических союзов"33. Помимо расхождения договаривающихся сторон о сумме самой субсидии и понятном желании англичан сэкономить, оба проекта изначально расходились в тех пунктах, которые и спровоцировали "дипломатическую революцию" 1755 - 1756 гг., когда прежние европейские блоки - Англия, Австрия, Россия против Франции и Пруссии - преобразовались в австро-франко-русский и англо-прусский союзы.
      Бестужевский проект конвенции с Англией был предельно конкретен, полностью соответствуя международной обстановке весны 1753 г. В нем предлагался подробный план действий при нападении Фридриха II на Ганновер и возможной помощи при этом Франции. Англичане в ответ не стали вносить поправок, а предложили новый проект, составленный в обычных дипломатических выражениях, соответствующих международной практике. Он не содержал упоминаний о Фридрихе II и Франции. Вероятнее всего, Елизавету и ее окружение сразу это насторожило - поскольку канцлер Бестужев стал настойчиво доводить до сведения императрицы свое "слабейшее мнение", "предлагая" либо продолжить англо-русские переговоры, либо усилить прусского короля отказом от них. Россия должна пойти на уступки, считал он, если англичане также будут согласны на компромисс. Бестужев переделал свой проект конвенции и составил замечания для Елизаветы. По предложению англичан были удалены все частности (упоминания о Пруссии и Франции), поскольку конвенцию должен был утверждать парламент, следовательно, она будет обнародована. В этом случае Фридрих II узнал бы, что она направлена против него, и сразу предпринял агрессивные действия. Петербург согласился, и антипрусская направленность исчезла из официального текста конвенции. В первом русском проекте содержался артикул о запрете сепаратных переговоров с противником. Не встретив его в английском проекте, Бестужев вновь внес его в свой, заметив императрице, что у англичан этот пункт "конечно, только ошибкою выпущен"34, и выделил его в отдельный артикул (вероятно, чтобы англичане не решили его снова "забыть"). Но английские дипломаты при составлении проекта международного договора не могли быть столь "забывчивы". Лондон намеренно оставлял России роль "наемной державы", предоставляющей свои войска ради чужих интересов, что могло исключить ее участие при заключении мира, и Бестужев не желал повторения того, что было на переговорах в Ахене. В следующем, 1755 г., англичане получили новый русский проект, а 7 сентября 1755 г. английский ответ был рассмотрен в Петербурге. В английском проекте "секретного и сепаратного артикула" было сказано, что, поскольку Елизавета обещала подать военную помощь и, следовательно, "в случающейся войне великое уже будет иметь участие", то договаривающиеся стороны обязуются "откровенно друг другу все то сообщать, что до какой-либо с общим неприятелем негоциации касаться может"35. Внешне англичане пошли на уступки, обязуясь сообщать о переговорах с общим противником, но суть документа осталась неизменной - Англия могла начинать сепаратные переговоры в любой момент, невзирая на желание России. Лондон не воспринимал Петербург как равного партнера. В таком виде конвенция была заключена 19 сентября 1755 г.
      Однако неожиданно для англичан с ратификацией конвенции русской стороной возникли проблемы. Противодействие оказала антибестужевская группа вице-канцлера Воронцова и фаворита императрицы Шувалова, которая стремилась наладить отношения с Францией, прекращенные в 1748 г. Считая английскую конвенцию детищем Бестужева, они выражали Елизавете опасения, что англичане потребуют перехода русского корпуса в Нидерланды для боев с французами. В декабре 1755 г. в ответ на высказанное английским послом Уильямсом удивление по поводу задержки с ратификацией ему ответили, что "ее величество, недомогая несколько ручкою, оную по нещастию и паки повредила"36, а потому подписать бумаги не в состоянии. Одновременно с этим послу предлагалось принять записку для сведения его двора, в которой рассматривались меры на случай перенесения в Европу англо-французской войны, начавшейся в колониях в этом же, 1755 г., и вмешательства в нее Фридриха II. Уильямс наотрез отказался принимать записку до тех пор, пока Елизавета не ратифицирует договор. Впрочем, посол, после "несколько успокоясь", заметил, что поданная ему записка не содержит невыполнимых для его страны условий, а сам он может устно декларировать, что Лондон "ничего важного без согласия императорского величества предпринимать не будет"37. Поскольку "болезнь руки" императрицы не могла быть достаточно веской причиной для задержки с ратификацией, Уильямсу дали понять, что в действительности останавливает Елизавету. Вице-канцлер Воронцов завел с Уильямсом частный разговор. Затронув вопрос о ратификации, Воронцов высказал мнение, что, "может быть, ее величество какое-нибудь правильное сумнение в сем деле иметь изволит, и затем трактат не ратификуется, что я токмо думаю, может быть, не то ли причиною, что ее величество неохотно свои войска так далеко, как в Германию или в Нидерланды послать изволит, но оные токмо в случае замешания в войну короля прусского". Уильямс ответил, что сразу же после ратификации он пошлет запрос в Лондон по этому поводу, но сам же согласился с тем, что цель конвенции - "короля прусского воздержать"38. Воронцов сразу же запросил письменного заверения английской стороны. Уильямс снова поставил условием этого русскую ратификацию конвенции.
      Сам канцлер, понимая причины задержки, продолжал настойчиво заверять императрицу, что русский корпус будет действовать только против Пруссии и только на ее территории. В подтверждение своего мнения канцлер приводил слова из текста конвенции, опровергающие опасения Елизаветы и ее советников. Например, для чего, кроме как действий против Пруссии, предназначена присылка английских галер в Балтийское море? А если англичане намереваются использовать корпус против Франции, то почему они не позаботились заранее добиться права прохода через германские земли?39
      В конце концов Елизавета пришла к компромиссному решению. 1 февраля 1756 г. конвенция была ратифицирована, но вместе с грамотами посол Уильямс получил тайную декларацию о том, что конвенция имеет силу только для действий против прусского короля. Уильямс принял ее, хотя и заявил, что его король будет сожалеть. На следующий день Уильямс безуспешно попытался вернуть декларацию. Поскольку он не мог узнать о реакции своих властей в столь короткий срок, вероятно, он уже знал о заключении англо-прусского соглашения и просто опасался того, что, если он не примет декларацию, Россия вообще откажется от ратификации40. 3 февраля 1756 г. Уильямс официально сообщил о заключенном Вестминстерском (Уайтхоллском) договоре между Великобританией и Пруссией, предусматривающем защиту Ганновера прусской армией. Потрясение в Петербурге было сильным, о чем свидетельствует пауза в общении Уильямса и русских канцлеров. 22 февраля 1756 г. посол прочитал текст самого договора. Через пять дней Уильямс попытался объяснить, что "трактат их с королем прусским заключен по необходимости, дабы Францию лишить толь сильного союзника и Ганновер в безопасность привести, что тем никакого нарушения не наносится имеющимся с прежними союзниками обязательствам"41. На вопрос о том, почему тогда эти переговоры сохранялись в тайне от союзников, Уильямс ответил, что договор был заключен очень быстро, после коротких переговоров. Очевидно, сознавая, что это слабое оправдание, англичанин добавил, что он, по крайней мере, ничего о переговорах не знал.
      Не понимая, что происходит с англичанами, только что подписавшими договор с общим противником, Бестужев поначалу отказывался верить в жизнеспособность этого немыслимого альянса. Русскому посланнику в Англии князю А. М. Голицыну велено было напомнить Лондону о прошлом отношении прусского короля к заключаемым им договорам, о его продолжающихся переговорах с Францией. Наряду с этим Бестужев решил наладить личный контакт с Голицыным (назначенным в Лондон по рекомендации Воронцова), написав посланнику письмо с просьбой сообщать важнейшие известия ему лично. Чтобы убедить Голицына принять предложение, в следующем письме канцлер сообщал, что принято решение послать дополнительные средства на наем его дома в Лондоне. (Об этом безуспешно просил Петербург еще граф П. Г. Чернышев, предшественник Голицына). Почти одновременно со вторым письмом Бестужева Голицын получил официальный рескрипт с предписанием оказывать особое внимание французскому послу в Лондоне. Канцлер все более терял контроль над внешней политикой страны. Поэтому он снова писал Голицыну, по-прежнему надеясь на разрыв Лондона и Берлина. Трудно сказать, почему именно, но он сообщил посланнику, что английский премьер-министр герцог Ньюкасл решил использовать Голицына, а не Уильямса в переговорах с Россией. Скорее всего, Голицын, его действия и доверие к нему герцога Ньюкасла были последней надеждой Бестужева на сохранение его "системы" и, как следствие, положения при дворе. Для этого были необходимы предельное доверие и откровенность между посланником и канцлером. Бестужев постоянно вставлял многозначительные фразы в свои письма: "я вашему сиятельству в большую, нежели когда-либо, доверенностью открою", а также в отправляемые в Лондон официальные рескрипты: "правда, не будут еще объяснять всей системы, но здесь давно принято правилом министрам сообщать только части, им принадлежащие, но я для вас скрытен не буду42.
      Надеждам Бестужева на сохранение союза с Англией не суждено было сбыться. Князь Голицын мог только благодарить его за увеличение жалования и передавать оправдания англичан. В частности, он сообщил, что граф Холдернесс, отвечавший в английском правительстве за отношения с северными странами и Россией, заявил ему, что не говорил о контактах с Пруссией потому, что ему известна политика русского правительства - не сообщать своим представителям за границей о важнейших делах43. Бестужев понял, что заведенные им порядки оборачиваются против него, сосредоточение всех переговоров в Петербурге тоже не оправдывает себя. Когда же Фридрих II, не дожидаясь, пока австрийцы и русские будут готовы начать совместные действия, вторгся в Саксонию и опубликовал свое объяснение этого шага, этот документ не был передан Бестужеву после получения его в Петербурге. Канцлеру пришлось самому просить Коллегию иностранных дел прислать ему перевод заявления прусского короля44. Эпоха Бестужева подошла к концу. Из его "системы" выпал главный элемент - союз с Великобританией. Это событие оказалось неожиданным не только для русского канцлера, но и для всей остальной Европы. У России и Англии не было столкновения интересов, и все же они оказались в противостоящих друг другу блоках Семилетней войны.
      Причиной распада англо-русского союза стала изначально заложенная в нем неравноправность сторон и зависимая роль России. Опыт участия России в войне за Австрийское наследство, скорее всего, был воспринят Елизаветой как отрицательный. Повторения подобного она не желала, что искусно использовали противники канцлера Бестужева при дворе. Сам канцлер допустил крупнейший политический просчет, по-прежнему мысля категориями 1740-х годов. Тогда ему удалось ввести Россию в Европу, но теперь его позиция стала мешать быстрому превращению страны в полноправного партнера международных отношений. Характерно, что, находясь на покое, Бестужев готовился к смерти и чеканил медали о себе, используя на них два девиза: "immobilis in mobili" (неподвижный в движении) и "semper idem" (всегда одинаков)45. Европа менялась, а русский канцлер - нет. Несмотря на это, Бестужев оставался канцлером, Елизавета по-прежнему нуждалась в его советах. Бестужев всегда был против коллегиальности (кстати, нарушая завет Петра I), а Коллегия иностранных дел занималась при нем в основном хозяйственными и канцелярскими делами, но 3 марта 1756 г. именно Бестужев предложил императрице учредить постоянную Конференцию, которая решала бы вопросы ослабления Пруссии, и Елизавета это предложение утвердила. Е. В. Анисимов считает, что канцлер пошел на такой шаг, чтобы не брать на себя единоличную ответственность за новую внешнеполитическую концепцию46. В действительности Бестужев опасался, что его мнение в новых обстоятельствах не будет услышано, и сделал все, чтобы не остаться в дальнейшем в стороне от событий, как это произошло при переговорах о восстановлении русско-французских отношений.
      Во время Семилетней войны 1756 - 1763 гг. и постоянно ухудшавшегося состояния здоровья императрицы Бестужев вновь решил обезопасить свое будущее (как и много лет назад, при бегстве царевича Алексея Петровича) и снова рискованно поставил на наследников действующего монарха. Великий князь Петр Федорович давно ненавидел канцлера, и Бестужев знал, что переход власти в руки этого человека приведет к кардинальной смене внешней политики страны и к неминуемой опале его самого. Он решил наладить отношения с супругой великого князя, Екатериной Алексеевной: предложил ей сместить мужа, когда тот взойдет на престол, провозгласить императором малолетнего Павла Петровича, регентом назначить Екатерину, а для себя канцлер зарезервировал председательство в Военной, Адмиралтейской и Иностранной коллегиях.
      Тем временем русский фельдмаршал С. Апраксин, соратник Бестужева, нанеся поражение прусским войскам при Гросс-Егерсдорфе, неожиданно отвел свои войска обратно к границам России. Возможно, это объяснялось неопределенностью ситуации в связи с ухудшением здоровья Елизаветы. Выздоровевшая императрица расценила это как измену, Апраксина собирались судить, но он умер во время первого же допроса. Елизавета решила выяснить подробности подозрительной переписки канцлера и фельдмаршала и планы Бестужева в отношении великой княгини. 27 февраля (10 марта) 1758 г. канцлер был арестован, лишен всех чинов и наград. Он отказался отдать только портрет Петра I. Обвинение так и не смогло доказать измену, но в следующем году Бестужев все-таки был приговорен к отсечению головы. Императрица, не утвердившая ни одного смертного приговора, осталась верна себе и заменила казнь ссылкой в одну из принадлежащих Бестужеву деревень, Горетово, Можайского уезда. Елизавета, очевидно, понимала, что предъявленные канцлеру обвинения достаточно зыбки, и поэтому он не был отправлен в Сибирь, как другие, проходившие по делу Апраксина, его не пытали, имение не конфисковали, с него были только взысканы казенные долги. Впрочем, сумма была огромной. В Горетово Бестужев жил вначале в дымной избе, отрастил бороду, читал Священное Писание, затем ему позволили построить для себя дом, который он назвал "обителью печали". Тем временем умерла Елизавета Петровна, а затем и Петр III был свергнут Екатериной. Екатерина II помнила услуги Бестужева и вызвала его в Петербург. Ему возвратили все награды (а в 1763 г. девятилетний Павел Петрович пожаловал ему последний - голштинский орден Св. Анны). Поскольку канцлером уже был граф Воронцов, императрица 3 июля 1762 г. произвела Бестужева в генерал-фельдмаршалы (чин, соответствовавший в армии канцлерскому). Правда, Бестужев никогда не надевал военной формы. Его дело было пересмотрено, бывшего канцлера полностью оправдали, однако к прежней роли он больше не вернулся. Последний раз Бестужев пытался повлиять на внешнеполитические дела, когда предложил поддержать саксонского курфюрста на выборах польского короля. Екатерина II и бывший протеже Бестужева Н. И. Панин предпочли кандидатуру С. Понятовского. Бестужев-Рюмин был с почетом отправлен в отставку по старости и скончался от каменной болезни 10 (21) апреля 1766 г.
      И при жизни, и после смерти Бестужев неоднократно удостаивался нелицеприятных оценок. Он был типичным деятелем своего века - признанным мастером закулисных придворных интриг, коварным и хитрым царедворцем. Будь он другим, он вряд ли сумел бы удержаться при елизаветинском дворе, так как не имел отношения к перевороту 25 ноября 1741 г., не пользовался симпатиями императрицы, не был, как Воронцов, женат на ее родственнице.
      Еще беспристрастные современники канцлера разграничивали его деловые и личные качества. Прусский генерал Х. Г. Манштейн, выросший в России и покинувший ее в 1744 г., писал в своих мемуарах о Бестужеве: "У него нет недостатка в уме, он знает дела по долгому навыку и очень трудолюбив; но в то же время надменен, корыстолюбив, скуп, развратен, до невероятности лжив, жесток и никогда не прощает"47. Екатерина II, хорошо знавшая Бестужева, интриговавшая сначала против него, а затем вместе с ним, отмечала: "Он внушал к себе гораздо больше страха, нежели привязанности, был до чрезвычайности пронырлив и подозрителен, тверд и неколебим в своих мнениях, довольно жесток с подчиненными, враг непримиримый, но друг друзей своих, которых не покидал, пока они сами не изменяли ему; в прочем неуживчив и во многих случаях мелочен... а характером своим неизмеримо превышал дипломатов царской передни"; "его трудно было водить за нос"48.
      Сам Бестужев никогда не позволял своим недостаткам и порокам влиять на профессиональную деятельность на посту канцлера Российской империи. Составленные Бестужевым рескрипты к русским дипломатам, личные письма к ним, записки для Елизаветы показывают нам умного, проницательного человека, не совершавшего во внешней политике (в отличие от своей жизни царедворца) необдуманных и опасных поступков.
      Бестужев-Рюмин внес значительный вклад в становление внешней политики России. Он первым предложил продуманную и логичную программу, направленную на активное обеспечение спокойствия России на границах и ослабления ее вероятных врагов (ранее А. И. Остерман призывал "искать дружбу и союз" со всеми соседями без исключения49), превращение ее в ключевого игрока на европейской арене, активного участника европейских союзов. Он был организатором отлаженной системы российской разведки, в результате чего имел четкое представление о действительных целях противников страны как в самом Петербурге, так и за границей. Из Швеции посланник Панин, подкупивший целый ряд шведских чиновников, сообщал ему о подробностях дипломатической переписки со Стокгольмом Версаля и Берлина, а также о планах шведских политиков и состоянии шведской армии. Из Польши о политических делах русским представителям сообщал сам великий коронный канцлер граф Ян Малаховский, а также другие влиятельные магнаты, ориентировавшиеся на Россию. В Турции российскими агентами были сразу несколько чиновников, в том числе имевшие доступ к важнейшим дипломатическим документам помощники реис-эфенди (министра, заведовавшего внешнеполитическими делами Османской империи). Контрразведка Бестужева также оказалась на высоте - даже мастер шпионажа Фридрих II не имел из Петербурга никаких важных известий, а русский дипломатический шифр не удалось раскрыть никому, к тому же он часто менялся. И в русских представительствах за рубежом не было никого, кто работал бы на врагов России (к слову, секретарь австрийского посольства в Дрездене и чиновник саксонского министерства сообщали прусскому королю Фридриху II все известные им сведения). Бестужев принял все меры на случай вербовки дипломатов - запретил принимать подарки и взятки, адресованные им лично, не сообщал дипломатам о секретных переговорах, проводимых с иностранными посланниками в Петербурге, о чем, кстати, ничего не знала и Коллегия иностранных дел.
      При Бестужеве Россия действительно вошла в Европу, стала участником всех общеевропейских дел, и все же канцлер не смог добиться того, чтобы европейские державы считали Россию равным партнером. Он переоценил прочность англо-русских связей, и политика Лондона доказала, что Россия в Европе в дальнейшем может рассчитывать только на собственные силы.
      Примечания
      1. Лиштенан Ф.-Д. Россия входит в Европу: Императрица Елизавета Петровна и война за Австрийское наследство, 1740 - 1750. М., 2000, с. 201.
      2. Русский биографический словарь, т. 2. М., 1992, с. 770.
      3. Бантыш-Каменский Д. Н. Биографии российских генералиссимусов и генерал-фельдмаршалов, ч. 1 - 2. М., 1991; ч. 2, с. 4.
      4. Письмо принца Августа Голштинского с замечаниями императрицы Елизаветы и канцлера гр. Бестужева-Рюмина. - Русский архив, 1863, с. 364 - 367.
      5. Лиштенан Ф.-Д. Указ. соч., с. 196.
      6. Архив внешней политики Российской империи (далее - АВПРИ), ф. 32, Сношения России с Австрией, оп. 1, 1752, д. 6, л. 170.
      7. Там же, ф. 79. Сношения России с Польшей, оп. 1, 1750, д. 7, л. 322, 326.
      8. Там же, 1751, д. 8, л. 9.
      9. Соловьев С. М. История России с древнейших времен. 1749 - 1761, кн. XII. М. -Харьков, 2003, с. 78.
      10. Архив князя Воронцова, т. 2. М., 1871, с. 534 - 535.
      11. Соловьев С. М. Указ. соч., с. 79.
      12. Наумов В. Л. Елизавета Петровна. - Вопросы истории, 1993, N 5, с. 64.
      13. Архив князя Воронцова, кн. 2, с. 18 - 23.
      14. Впервые "Первое политическое завещание" было напечатано в Германии в 1920 г. См. Фрейзер Д. Фридрих Великий. М., 2003, с. 260 - 261.
      15. АВПРИ, ф. 79. Сношения России с Польшей, оп. 1, 1749, д. 2, л. 21 об.
      16. Там же, ф. 74. Сношения России с Пруссией, оп. 1, 1750, д. 6, л. 461 - 461 об.
      17. Щепкин Е. Н. Русско-австрийский союз во время Семилетней войны. 1746 - 1758. СПб., 1902, с. 604 - 605.
      18. См. Черкасов П. П. Двуглавый орел и королевские лилии: становление русско-французских отношений в XVIII веке, 1700 - 1775. М., 1995, с. 145 - 153.
      19. Анисимов Е. В. Елизавета Петровна. М., 2001, с. 184.
      20. Архив князя Воронцова, кн. 2, с. 21.
      21. Соловьев С. М. Указ. соч., с. 79.
      22. Лиштенан Ф.-Д. Указ. соч., с. 278.
      23. Соловьев С. М. Указ. соч., с. 423 - 424.
      24. АВПРИ, ф. 79. Сношения России с Польшей, он. 1, 1755, д. 3, л. 220.
      25. Черкасов П.П. Указ. соч., с. 309.
      26. Записки императрицы Екатерины II. М., 1990, с. 7.
      27. Российская дипломатия в портретах. Под ред. А.В. Игнатьева, И.С. Рыбаченок, Г.А. Санина. М., 1992, с. 55; История внешней политики России. XVIII век. М., 2000, с. 91.
      28. Соловьев С.М. Сочинения. Кн. XI. История России с древнейших времен. М., 1993, с. 208.
      29. АВПРИ, ф. 96. Сношения России с Швецией, оп. 1, 1755, д. 1, л. 112 об.
      30. Там же, ф. 32. Сношения России с Австрией, оп. 1, 1752, д. 8, л. 11 об., 51 - 51 об.
      31. Там же, ф. 35. Сношения России с Англией, оп. 1, 1753, д. 758, л. 55.
      32. Там же, л. 63 об.
      33. Яковлев Н. Н. Британия и Европа. М., 2000, с. 129.
      34. АВПРИ, ф. 35. Сношения России с Англией, оп. 1, 1754, д. 764, л. 37.
      35. Там же, 1755, д. 770, л. 226.
      36. Там же, л. 281.
      37. Там же.
      38. Там же, л. 291 - 291 об.
      39. Там же, 1756, д. 779, л. 13 - 13 об.
      40. Яковлев Н. Н. Указ. соч., с. 81.
      41. АВПРИ, ф. 35, Сношения России с Англией, оп. 1, 1756, д. 779, л. 44.
      42. Там же, д. 776, л. 77, 77 об.
      43. Там же, д. 777, л. 192 об.
      44. Там же, д. 779, л. 180 - 181 об.
      45. Бантыш-Каменский Д. Н. Указ. соч., с. 12.
      46. Анисимов Е. В. Елизавета Петровна, с. 328.
      47. Манштейн Х. Г. Записки Манштейна о России. СПб., 1875, с. 244.
      48. Записки императрицы Екатерины II, с. 6, 224.
      49. История внешней политики России. XVIII век, с. 72.
    • Елизавета Петровна
      Автор: Saygo
      Наумов В. П. Елизавета Петровна // Вопросы истории. - 1993. - № 5. - С. 51-72.
    • Виноградов В. Н. Последний Крестовый поход христианской Европы
      Автор: Saygo
      Виноградов В. Н. Последний Крестовый поход христианской Европы // Новая и новейшая история. - 2011. - № 1. - C. 177-190.
      1683 год - дата знаменательная в истории Османской империи, Европы и всего тогдашнего мира: турецкие завоеватели осадили Вену, добрались до сердца европейского континента и собирались утвердиться здесь прочно и надолго. В соседней Венгрии они хозяйничали уже полтора века, со времени правления султана Сулеймана Великолепного, учредившего в стране Будайский эялет. Но терпение Европы иссякло, в 1684 г. появилась Священная лига в составе Священной Римской империи германской нации, Польского королевства и Венецианской республики. Начался последний крестовый поход христианского мира против представлявшейся безудержной османской экспансии. Собрались лучшие воинские силы того времени во главе с великим полководцем Евгением Савойским и польским королем Яном Собеским. Венецианский флот господствовал в Средиземном море.
      Но и Русь не могла остаться в стороне от европейского крестового похода.
      * * *
      Еще в 1475 г. произошло событие, имевшее далеко идущие последствия, предопределившее неизбежность русско-турецких войн: в Крыму высадились османские войска, ханство превратилось в вассала Турецкой державы, а Черное море - в ее внутреннее озеро. Произошло это накануне падения татаро-монгольского ига в 1480 г., во время колоссального усиления Великого княжества Московского при Иване III Васильевиче, присоединившем к своим владениям псковские, ростовские, новгородские, тверские, вятские земли, распространившем свою власть на удельные княжества. Не упускал он возможности и сеять раздоры между татарами. В 1502 г. его союзник, крымский хан Менгли Гирей, разгромил Большую Орду, наследницу Золотой, необходимость лавирования между ордами отпала, и соседство с Крымом обернулось своими неприятными сторонами, которых было множество. Разбойничьи набеги на порубежные русские земли крымчане превратили в государственную политику, грабя жителей, сжигая села и города, уводя в полон население для продажи на невольничьих рынках Востока (по подсчетам, только в первой половине XVII в. - 200 тыс. душ). Княжеская, а потом и царская власть пошла на разорительные траты, соорудив Засечную черту, систему укреплений из лесных завалов и крепостей на стратегически важных направлениях по всему южному пограничью. Гиреев задабривали немалыми "поминками" (подарками), по сути данью. "Поминки" принимались - набеги продолжались. К югу от черты лежало Дикое поле - широкая полоса плодородного чернозема, не знавшая сохи пахаря. И никакие набеги не могли пресечь "вторжение" крестьян на эти земли и их усилий превратить Дикое поле в обрабатываемое и цивилизованное. Это не рассматривалось как поползновение на нечто чужое. В историческом сознании не только в России, но и в Польше Причерноморье воспринималось как древнерусское владение. Опубликованный в конце XVI в. трактат Ю. Верещиньского был озаглавлен "Верный путь к скорейшему и простейшему заселению земель в русских краях..." По договору гетмана И. А. Выгодского (1658 г.) они входили в состав Речи Посполитой как великое княжество Русское1.
      Движение на юг являлось закономерностью отечественной истории. Инициатива же в освоении Дикого поля нередко принадлежала пахарю. Южное направление внешней политики зародилось не только в Боярской думе и царском совете, но и в вольной казачьей среде. Отнюдь не случайным представляется эпизод, произошедший в 1637 г. и поставивший на ноги дипломатию Турции, Польши и России. Донские казаки лихим налетом захватили крепость Азов в устье Дона. Кроме казачьей удали в захвате наличествовало и государственное начало, ибо, как справедливо заметил войсковой круг, "и с того де града Азова чинитца многие пакости Российскому государству". В ожидании неизбежного ответного удара со стороны османов донцы сели в осаду и послали гонца к царю Михаилу Федоровичу с радостной вестью о присовокуплении города к его державе.
      В Боярской думе и Посольском приказе воцарилась не радость, а тревога: еще не зажили раны Смутного времени, очередная война с Польшей закончилась неудачей, Смоленск вернуть не удалось, а тут атаманы вовлекают в ссору с Османской империей. На созванном Земском соборе голоса разделились, возобладало мнение благоразумных и осторожных: конфликт следует погасить2. Пять лет длились переговоры с Высокой Портой, столько времени потребовалось, чтобы распутать завязанный предприимчивыми казаками в одночасье узел. Думе удалось, задобрив донцов ружьями, порохом и сукном на кафтаны, уговорить их покинуть полуразрушенный Азов. До вооруженного столкновения с турками тогда дело не дошло. Одолевали заботы и хлопоты в другом направлении. За вхождением Левобережной Украины в состав России (1654 г.) последовала тринадцатилетняя война с Польшей (1654 - 1667 гг.), в которой в 1656 - 1658 гг. пришлось сражаться и со Швецией. Война выдалась затяжная, изматывающая, сопровождавшаяся татарскими набегами. Гетман Юрий Хмельницкий, сын Богдана, переметнулся на польскую сторону. И все же по Андрусовскому договору Москве удалось добиться возвращения Смоленска, Дорогобужа, Невеля, Чернигова, Стародуба. Польша признала вхождение Левобережной Украины в состав России3, но ее обладание Киевом ограничивалось двумя годами, а Запорожье подлежало совместному управлению двух государств. Обе стороны давали себе отчет в том, что в плане стратегическом они заинтересованы в отпоре османской экспансии. Идя по этому пути, Москва в 1681 г., после новой войны с турками, добилась согласия Порты на присоединение Левобережной Украины и Киева к России. Но обусловленный Андрусовским договором срок владения Киевом истек, передача его Польше не состоялась, и в отношениях Москвы и Варшавы появилось яблоко раздора. А в России после смерти Алексея Михайловича и его сына Федора десятилетний царь Петр делил престол со слабым телом и хилым умом братом Иваном, бразды правления взяла в свои руки сестра Софья, клан Нарышкиных ссорился с кланом Милославских, стрельцы своевольничали и бунтовали.
      В это время на Западе готовился последний крестовый поход христианской Европы, назревала война с Османской империей, раздвинувшей свои границы до Венгрии (эялеты Будайский и Темешварский). Россия была кровно заинтересована в отпоре турецкой державе, ее участие в Священной лиге представлялось не только закономерным, но и просто неизбежным. Однако вступление в альянс задерживалось по причине напряженных отношений с Польшей.

      Леопольд I

      Кара-Мустафа


      Янычары

      Спахи

      Ян Собеский в битве под Веной

      Битва при Сланкамене
       


      Взятие Азова


      Азовский флот
      Турецкое вторжение несколько опередило готовность Москвы к участию в отпоре ему. Ситуация представлялась великому визирю Кара Мустафе, человеку решительному, честолюбивому и тщеславному, вполне благоприятной для нанесения удара: Венеция еще не оправилась от поражения в ходе 24-летней войны (1645 - 1669 гг.) и утратила остров Крит; Венгрии как единого целого не существовало, ее делили Турция, Римский император и мятежный магнат Имре Теколи. Могущественный французский король-солнце Людовик XIV являлся смертельным врагом австрийского кайзера Леопольда и потенциальным союзником Высокой Порты. Его войска во главе со знаменитыми полководцами А. Тюренном, С. Вобаном и А. Конде сражались в разных комбинациях с армиями Англии, Голландии, Швеции, Испании, Бранденбурга, Австрии и отдельных немецких княжеств. Людовику удалось присоединить Лилль, девять бельгийских городов, Мец, Туль, Верден, столицу Эльзаса Страсбург, они выгнали из Нанси герцога Лотарингии, входившей тогда в Германскую империю. Людовик был заинтересован в том, чтобы отвлечь силы императора Леопольда на восток. Тайком он науськивал Порту на Австрию: "Решение султана выступить против Венгрии может прекрасно способствовать сохранению мира во всей Германии, или, по крайней мере, воспрепятствует тому, чтобы император бросил все войска на Рейн"4.
      Не от хорошей жизни османы решились воевать. Империя находилась в жесточайшем системном кризисе, разваливалась тимарная система землевладения, основа основ сельского и всего хозяйства и экономический фундамент вооруженных сил султаната. Вся земля принадлежала падишаху и делилась на участки, тимары и зеаметы, которые предоставлялись спахи, кавалеристам, за службу и на ее срок. Крестьян с земли не сгоняли, их обязанности по отношению к тимариоту до конца XVI в. были строго регламентированы: трудовая повинность - три дня в год. При приезде "хозяина" община содержала его самого и его боевого коня три дня, на слуг эта повинность не распространялась. В его пользу шла также часть взимаемых с крестьян поборов. Пока завоевывались все новые и новые земли, пока империя расширялась, система функционировала гладко. Но в XVII столетии завоевания стали сокращаться, а потом и прекратились, и сельское хозяйство, базировавшееся на сохе, косе и мотыге, забуксовало. Поскольку все сущее устанавливалось Аллахом и смене не подлежало, идея развития и усовершенствования средств производства даже не приходила на ум, понятия "прогресс" и "обновление" отсутствовали. Ревнители старины давали отпор любой попытке выйти за рамки привычных представлений, рассматривая это как посягательство на предначертания свыше. Усомнившихся в истинах корана ожидала смерть.
      Экономический прогресс обошел Османскую империю стороной. Открытие Ост-Индии и Америки переместило основные пути транзитной торговли из Средиземного моря в Атлантический и Тихий океаны. Таможенные поступления снизились вдвое. Поток золота и серебра, хлынувший из Латинской Америки, привел к революции цен. Началась порча монеты. Поступления в казну упали, то же самое, в миниатюре, происходило в хозяйстве каждого тимариота, получавшего фиксированную, пересматривавшуюся только раз в 20 - 30 лет ренту. И конные спахи утрачивали интерес к походам - ни побед, ни завоеваний, ни добычи - и стремились превратить тимар в частную собственность, в чифтлик, отлынивали от военной службы, становились домоседами. В XVI в. Порта могла выставить на поле боя 230 тыс. первоклассных кавалеристов, в XVIII - всего 50 тыс.5, которые по-прежнему предпочитали сражаться холодным оружием и неохотно переходили на чадящий самопал, их эффективность в боях с вымуштрованной, обученной строю немецкой и венгерской пехотой резко упала. Изживал себя страшный налог на мальчиков из христианских семей, девширме, которых воспитывали в духе мусульманского фанатизма и превращали в янычар, составлявших ударную силу пехоты. К середине XVII столетия к девширме стали прибегать все реже. Могучее янычарское войско переродилось. Был предан забвению обет безбрачия. В корпус хлынули турки в погоне за полагавшимися привилегиями, включая освобождение от налогов. Жалование выдавалось нерегулярно, янычары стали обзаводиться лавочками и мастерскими, многие из них увиливали даже от явки на смотры, не говоря уже об участии в походах. При Селиме III в списках числилось 400 тыс. янычар, а служили едва 50 тыс.6
      Но Высокая Порта не видела иного способа восстановить боеспособность войска иначе, как расширив его состав, пополнив запас тимарных земель. В качестве добычи особо лакомыми представлялись австрийские владения - хорошо обработанные, тщательно ухоженные земли. Раем для гяуров называл хронист X. Хезарфен окрестности Вены. Попытки насадить тимарную систему в малонаселенной Подолии с целинными землями с треском провалились, слишком больших затрат трудом и деньгами они требовали. Предаваясь завоевательным расчетам, радетели системы как-то забывали, что даже на прежнем пространстве империи не хватало сил для установления прямого султанского правления и распространения тимаров по всему периметру соприкосновения с внешним миром. В Европе той или иной степенью автономии и самостоятельности обладали Дубровник (Рагуза), Дунайские княжества, Молдавия и Валахия, Трансильвания, черногорцы упорно отстаивали свою фактическую независимость, жители горных районов Греции вообще редко соприкасались с турецкими властями. Существование православного миллета (общины) признавалось официально, и главой ее являлся Константинопольский патриарх, имевший чин трехбунчужного паши (полного генерала по-европейски) и звание визиря. Но духовно христиане никогда не смирялись с мусульманским владычеством. Весь прежний строй жизни, верований и идеалов по заветам Евангелия и нормам обычного права оставался в силе. Великая заслуга православной церкви заключалась в том, что она способствовала сохранению языка, культуры, этнического лица сербов, черногорцев, болгар, греков, молдаван и валахов. Они слушали в храмах проповеди и молились на родном языке. В монастырях составлялись летописи, напоминавшие о прошлом величии, о Византийской империи, о двух болгарских царствах, о державе Неманичей у сербов, о правлении Штефана Великого в Молдавии и Михая Витязя в Валахии. А теперь - райа ("стадо" по-арабски) у агареян. Поэтому, когда вспыхивали восстания, пастыри с крестом в руке шли в рядах борцов. И не случайно очаги волнений возникали прежде всего в контактных с внешним миром зонах - у сербов, многочисленные сородичи которых проживали в австрийских владениях, у греков, они рассеялись по всей Европе от Лондона до Нежина, у молдаван и валахов, мечтавших скрыться под крылом двуглавого российского орла. Насадить в империи повсеместно тимарную систему представлялось невозможным. Оставалось искать выхода из кризиса в новых завоеваниях.
      Внимательно следя за непрекращающимися междоусобицами в христианском лагере, в Стамбуле пришли к выводу, что объединенного отпора опасаться нечего. И в этом состоял грубейший просчет. Утверждения знамени пророка в Вене, укрепление османов в сердце Европы не желал допускать никто. Даже Людовик XIV не решился примерить амплуа их пособника и отклонил предложение Порты о союзе. Кайзер Леопольд предпринял в 1682 г. осторожный мирный зондаж в Стамбуле. Турки в качестве платы за сохранение мира потребовали передать им ряд пограничных крепостей, в том числе твердыню Дьер на пути к Вене.
      31 марта 1683 г. император Леопольд и польский король Ян III Собеский заключили оборонительный и наступательный союз против Высокой Порты, обязавшись выставить каждый армию в 60 и 40 тыс. человек. Действовать стороны предполагали на разных участках, совместные операции предусматривались лишь в случае угрозы Вене или Варшаве. И, что важно отметить, договор содержал статью, запрещавшую заключение сепаратного мира.
      Кипучую деятельность по сплочению сил христианского мира развил папа Иннокентий XI, в молодости сражавшийся с османами с мечом в руке. Его можно назвать крестным отцом Священной лиги. Папские легаты способствовали сближению между Леопольдом и Яном Собеским, рассеивали недоверие между Австрией и Венецией, примиряли Речь Посполитую с Московским государством. Иннокентий щедро финансировал союзников, Леопольд получил по подписании договора 400 тыс. талеров, Собеский - на 100 тыс. больше7. Папа разрешил продажу трети церковного имущества в габсбургских землях и получил кредиты от итальянских, немецких и нидерландских банкиров под церковные доходы.
      В самый день заключения австро-польского союза Высокая Порта объявила ему войну с соблюдением всего полагавшегося церемониала: чтением фетвы шейх-уль-ислама, вручением Кара-Мустафе зеленого знамени пророка. Вену весть застала врасплох, шли споры насчет жалования солдатам и хлебных рационов и, что еще важнее, фигуры главнокомандующего. У Леопольда хватило благоразумия не искать лавров полководца, в военном деле он слыл профаном. Выбор пал на Карла Лотарингского, изгнанного Людовиком XIV из своих владений, выдающегося стратега и военачальника, обладавшего обманчивой внешностью: невысокий, тщедушный, длинный нос нависал у него над подбородком, ходил обычно скромно одетым во все коричневое.
      200-тысячная армия Кара-Мустафы представлялась грозной силой, он спешил (воевали тогда только по октябрь, потом отправлялись на зимние квартиры) и двинулся прямо на Вену, не обременяя себя осадой попутных крепостей. Стамбульские стратеги недооценили преобразований европейцев в военном деле. На смену тяжелому, редко стрелявшему мушкету пришло кремневое ружье со штыком. Прежнее деление пехоты на стрелков и копейщиков изжило себя. Широкое распространение получили ручные гранаты, в полках появились рослые солдаты-гренадеры. Облегчались и усовершенствовались пушки. Высокой степени развития достигло фортификационное искусство, вокруг крепостных стен сооружались редуты и бастионы. Бешеному натиску кавалерии спахиев стали противопоставлять эшелонированную в четыре ряда пехоту, поддерживаемую с флангов перекрестным артиллерийским огнем. Против янычар использовалась тяжелая кавалерия кирасиров.
      Османское войско впечатляло своей численностью, но и на нем лежала печать отживавшей державы. Исследователи полагают, что боеспособного состава насчитывалось 90 тыс. человек. В арьергарде шли вспомогательные отряды молдаван и валахов, несшие хоругви с изображением Богородицы, в ни малой степени не расположенные защищать знамя с полумесяцем. Фланги охранялись крымской конницей, опустошавшей окрестности на много верст вокруг и лишавшей тем самым войско необходимого ему продовольствия и фуража.
      Император Леопольд с семьей загодя покинул столицу, провожаемый недобрыми взглядами, а то и язвительными замечаниями подданных. Августейшие беглецы погостили в Линце, а затем перебрались в Пассау. Оставшимся в Вене гарнизоном командовал опытный и отважный граф Р. Штаремберг, сердца жителей дрогнули, когда они с высоты крепостных стен увидели десятки тысяч костров и палаток.
      Осада началась в июле, один приступ следовал за другим, Кара-Мустафа хотел одержать победу до того, как к Вене подтянутся союзные силы. 3 августа удалось пробить брешь в стене, Штаремберг стал готовиться к уличным боям. Но и турки устали от постоянных схваток, болезни уносили больше людей, чем сражения, убыль в личном составе достигла 50 тыс. человек, но в строю еще оставались 150 тыс. А к союзникам подтягивались полки саксонцев, баварцев, баденцев, швабов, франконцев, всего удалось собрать 70 тыс. солдат и офицеров. 12 сентября Карл Лотарингский и Ян Собеский дали бой. Карл пробился к лагерю осаждающих, разметав охранявших подступы к нему татар, молдаван и валахов, особого упорства не проявивших. Решающую роль сыграла атака польской кавалерии во главе с королем, врезавшейся в ряды янычар и опрокинувшей их строй. Кара-Мустафа отступал до Белграда, где его ждали палачи. Казнили его, как полагалось особе столь высокого ранга, задушив шелковым шнурком.
      В Европе воцарилось воодушевление: неужели рассеялся кошмар нашествий, висевший над христианами 300 лет? А фронт союзников стал давать трещины, всплыли старые ссоры и раздоры. Поляки, баварцы и саксонцы удалились в свои края. Испанские Габсбурги оказывали сильное давление на Леопольда, требуя замирения с турками, авось те после разгрома успокоятся, надо сосредоточить силы на Рейне для противодействия притязаниям Людовика XIV. Антиосманское крыло в австрийской правящей элите имело сильного покровителя в лице папы Иннокентия XI. После долгих колебаний император принял судьбоносное решение - продолжать борьбу. К союзу удалось привлечь Венецию.
      5 марта 1684 г. в Линце был подписан договор между Австрией, Польшей и Венецианской республикой, четвертым участником выступал римский папа. Родилась Священная лига. Ее члены обязались воевать против Высокой Порты до подписания с ней почетного мира и не идти на сепаратные сделки. Австрийцы должны были вести операции в Венгрии, поляки - в Подолии, венецианцы - в Адриатическом и Эгейском морях и Далмации. Иннокентий XI участвовал в войне своими галерами, а главное - деньгами и авторитетом. Россия примкнула к лиге через два года, уладив дела с Польшей.
      Целью операций в Венгрии являлось взятие Буды, оплота турок в Центральной Европе, стратегической позиции, на которую опиралась цепь крепостей. С ее взятием рушилась вся система османской обороны, а австрийцы становились хозяевами судоходства по Дунаю, Леопольд устанавливал контроль над всей Венгрией и выполнял обещание своего предка Фердинанда, данное за полтора столетия до описываемых событий - изгнать турок из страны и объединить ее.
      Бои затянулись, взять с ходу Буду не удалось. Потеряв 24 тыс. человек убитыми, ранеными и умершими от болезней, австрийцы и баварцы сняли осаду крепости. Не принес успеха и 1685 г., хотя имперские войска получили пополнения из немецких княжеств и их численность достигла 120 тыс. Контингент польских войск, действовавших на Украине и в Молдавии, напротив, уменьшился до 20 - 25 тыс. по причине финансовой слабости Речи Посполитой, раздоров между короной и магнатами и особой позиции литовской знати, выступавшей за мир и союз с Москвой. Венгрия подверглась страшному опустошению, армии обеих сторон как бы состязались в жестокости и лихоимстве. Особенно свирепствовал имперский генерал Э. Караффа, называвший себя "бичом мадьяр". Его солдаты "предавали всех мечу, не разбирая возраста и пола, не обращая внимания на стоны и слезы, не щадя несчастных, умолявших их на коленях о пощаде"8.
      Решающие успехи принес 1686 г., удача избрала Карла Лотарингского своим фаворитом. Имперский рейхстаг выделил Леопольду "турецкую помощь" в 2 млн. 750 тыс. флоринов. К лиге примкнула Россия. Военная слабость и внутренние раздоры в Речи Посполитой привели к тому, что союзники все менее считались с королем Яном Собеским. В Варшаве росло стремление урегулировать отношения с восточным соседом и с его помощью оторвать Крымское ханство от Высокой Порты и прекратить татарские набеги. Пришлось пойти далеко навстречу требованиям Москвы. В апреле был подписан договор о "вечном мире" между Россией и Польшей, по которому Варшава согласилась, наконец, признать не временный, а безусловный переход Киева с округой в состав Российского государства. Москва закрепила за собой Смоленск, Левобережную Украину, Киев с землями между реками Ирпень и Стугна с городками Васильков, Стайки, Треполье, Запорожье. Россия выплачивала Речи Посполитой 146 тыс. рублей. Православные епископы в Польше и Литве подчинялись киевскому митрополиту, предусматривалась свобода православия в Речи Посполитой. Что касается католиков в России, их права обрисовывались скромнее, предусматривалась свобода отправления культа в домах. Стороны заключили наступательный союз против Крымского ханства и Османской империи на время войны и оборонительный навечно. Попытки Яна Собеского побудить царевну Софью и князя Василия Васильевича Голицына предпринять в том же 1686 г. поход против Крыма успехом не увенчались, те ссылались на необходимость тщательной подготовки операции и обещали лишь препятствовать татарским набегам на польско-литовские земли. Полномасштабное выступление против Крыма намечалось на 1687 г., что и было зафиксировано в договоре9.
      В июне 1686 г. Карл Лотарингский двинулся к Буде во главе армии в 40 тыс. штыков, состоявшей из имперских контингентов, бранденбургских, швабских и франконских полков. Отдельной колонной и по другой дороге шел баварский корпус (22 тыс. бойцов) Макса-Эммануила, не желавшего подчиняться Карлу. Прибывали волонтеры - итальянцы, испанцы, португальцы, французы, голландцы, англичане. Английский король Яков II приказал своему сыну прервать учебу в Сорбонне и надеть мундир.
      18 июня союзные войска окружили Буду. Кольцо осады постепенно сжималось. Удалось захватить господствующую над городом гору Геллерт. Крепостные стены были разрушены артиллерийским огнем до такой степени, что турки не решались устанавливать на них пушки. Великий визирь Сулейман, двигавшийся с войском на выручку городу, по пути потерпел поражение, пробиваться к Буде не решился и в бессилии наблюдал за общим штурмом 2 сентября.
      Хотя от гарнизона осталось всего 5 тыс. человек, он сопротивлялся упорно, резня на улицах состоялась страшная, комендант Абдурахман с горсткой уцелевших сражался до конца и пал с саблей в руке.
      Назвать происшедшее освобождением невозможно. Озверевшая солдатня предала Буду мечу и огню, особенно свирепствовали ворвавшиеся в нее первыми баварцы. Грабили и убивали всех подряд, мусульман, христиан, иудеев. Многие евреи хотели скрыться на кораблях, стоявших на Дунае, но их схватили и предали смерти, а их имущество присвоили. Часть своих единоверцев спас банкир С. Оппенгеймер за большой выкуп.
      Впечатление от победы было потрясающим, наконец-то избавились от турецкой угрозы, висевшей дамокловым мечом сотни лет, некоторые оптимисты стали мечтать об изгнании османов в Азию. Карл Лотарингский взял Шипош, Печ, Капошвар, Сегед. В 1687 г. успехи продолжались. В августе полководец разгромил армию великого визиря в битве у местечка Надьхаршань, в которой особо отличился Евгений Савойский. Во главе полка цесарской конницы он ворвался в ряды стойко оборонявшейся неприятельской пехоты и обратил ее в бегство. После этой победы оставшиеся в Венгрии крепости почти все сдались без сопротивления. Мадьярское дворянство спешило загладить грех неповиновения. Леопольд вырывал оппозицию с корнем. Венгрию он рассматривал как неприятельскую страну, и "свои" грабили и опустошали ее так же беспощадно, как "чужие". На объявленную еще в 1684 г. амнистию власти не обращали внимания: "Эпоха реконкисты имела свои теневые стороны, - признавал В. Тапье, - офицеры и солдаты армии обращались с освобожденным населением с неслыханной жестокостью, занимались вымогательством, грабежом в такой степени, что, как это ни парадоксально, не раз заставляло жалеть (об уходе) турок"10. На этом мрачном фоне Леопольд утвердил свою власть в стране. Государственное собрание в Пожони (ныне Братислава) безропотно подчинилось его воле: был отменен обычай избрания венгерских королей, престол был утвержден за родом Габсбургов по мужской линии, сословия отказались от древнего (с 1222 г.) права оказывать сопротивление монарху, который освободил себя от обязанности регулярно созывать собрание.
      В 1687 г. Россия, связанная с лигой договором с одной только Польшей, внесла свой вклад в общее христианское дело. Еще в конце прошедшего года по городам огласили указ "великих государей" Ивана и Петра, от имени которых правила царевна Софья, о сборе ратных людей для похода на Крым. Призванные под знамена не спешили, многие оказались в нетчиках (беглецах). Воеводой большого полка (главнокомандующим) назначили князя Василия Васильевича Голицына, царевнина фаворита, крупного государственного деятеля и дипломата, но полководца никудышного.
      В романе Алексея Толстого "Петр Первый" Русь времен Алексея Михайловича и его сына Федора преподносится как совершенно отсталая. Это далеко не так. Именно тогда произошло объединение с Украиной и велось освоение Сибири. Преобразования коснулись и вооруженных сил. Собравшееся в поход войско на две трети состояло из полков иноземного строя, солдатских, рейтарских и гусарских. Но и прорех в организации обнаружилось предостаточно. По разрядной росписи войско насчитывало 113 тыс. пеших и конных плюс 50 тыс. донских казаков и запорожцев11. На самом деле в пунктах сбора на реке Самаре собралось 100 тыс. С советом гетмана И. Самойловича - выступать ранней весной, когда в степи зеленеет травка, подножный корм для конского состава, - не посчитались, через реку Конские Волы рать переправилась и вступила на землю Крымского ханства лишь в середине июня 1687 г. Солнце палило нещадно, кругом - безводная степь да силуэты конных крымчан на горизонте. Вскоре степь заволокло дымом - татары подожгли сухую траву. Выгорела полоса растительности в 200 верст шириной, образовав своего рода оборонительный рубеж на подступах к Перекопу. Конница, обозные и артиллерийские лошади лишились корма. Военный совет высказался за прекращение похода, и большой воевода В. В. Голицын приказал отступать. Итог - десятки тысяч ратников умерли больше всего не от ядер, пуль и стрел, а от жажды, истощения и болезней.
      В 1689 г. князь вторично пытался пробиться в Крым. Выступили рано, в марте. Весна выдалась дождливая. Люди с трудом шли по грязи, колеса артиллерийских лафетов и обозных телег увязали в ней по ступицу. Узкий (всего семь верст) Перекопский перешеек татары превратили в мощный оборонительный рубеж: глубокий ров, за ним -земляной вал с семью опорными башнями обороны, за которыми - цитадель с десятками пушек. Наступила жара, люди маялись от недостатка хлеба и пресной воды. Князь Голицын спросил воевод - что делать? Те отвечали: "Служить и кровь свою пролить готовы, только от безводья и бесхлебья занедужились, промышлять под Перекопом нельзя, и отступить бы прочь"12. На штурм перешейка Голицын не решился и распорядился отходить. Татары восемь дней преследовали войско. Царевна Софья попыталась было наградить своего любимца. Юный царь Петр отказался подписать соответствующий указ. Он уже обретал самостоятельность.
      Несмотря на неудачу, крымские походы внесли весомый вклад в общие усилия членов Священной лиги. Они отвлекли 100-тысячное крымское войско от операций на Балканах и тем способствовали успеху армий Австрии, Польши и Венеции. Однако в глазах кайзера Леопольда, короля Яна Собеского и венецианского дожа московиты выглядели неудачниками.
      Успехи союзников на Балканах продолжались. В 1687 г. кайзер Леопольд обратился с воззванием к жителям полуострова, призывая их выступить против угнетателей. Обращение встретило отклик в Боснии, Сербии и Болгарии. Сербы, по словам патриарха Арсения Черноевича, "выставили 19 тыс. конного и пешего войска" и развернули партизанскую войну в тылу османской армии13. Сопротивление турок слабело, осенью 1688 г. сравнительно легко был взят Белград, важнейший стратегический пункт, место сосредоточения войск султаната для удара в сердце Европы. В городе удалось захватить много складов со снаряжением и продовольствием. Путь в глубь Балкан был открыт. Армией лиги в Сербии командовал Макс Эммануил Баварский. Людвиг Баденский прорвался из Венгрии в Боснию. Венецианцы заняли Афины, что произвело большое впечатление на всю Европу, хотя прославленный город превратился к тому времени в захудалое местечко. На севере Болгарии вспыхнуло Второе Тырновское восстание. В Вене планировали занять Герцеговину и Далмацию. Но тут в события вмешался неуемный Людовик XIV, развязавший третью в его царствование завоевательную войну, на сей раз за Пфальцское наследство. Его поползновение на европейскую гегемонию привело к созданию Аугсбургской лиги (Голландия, германский император, Швеция, Испания, Бавария, Саксония, с 1689 г. - Англия). Война растянулась на девять лет, на границу с Францией пришлось перебросить многие полки с Балкан, на Рейн отправились опытные полководцы Карл Лотарингский и Макс Баварский. Но самым тяжелым ударом для Священной лиги явилась смерть Иннокентия XI, ее вдохновителя и казначея. Преемник, Александр VII, выдающимися качествами не обладал. Денежный поток из Рима нельзя сказать, чтоб иссяк, но обмелел, что отразилось пагубным образом на численности и состоянии боевого духа христианского воинства.
      Турки оправились. Новый великий визирь Мустафа из знаменитого албанского рода Кепрюлю в 1690 г. вытеснил неприятеля с Балкан. Начался террор, особенно жестокий в Старой Сербии, в Косове. "Все эти земли опустели, - печалился летописец, - церкви Божии сожжены, монастыри ограблены и разорены совершенно, люди перебиты, женщины и юноши взяты в плен, настало худшее разорение и пленение". Самой тяжелой потерей явилась сдача Белграда, в души робких вселился страх - а не придется ли снова думать о защите Вены?
      Произошел великий исход сербского населения, охваченного ужасом перед неминуемой местью турок. 40 тыс. семей, с детьми, домашним скарбом и скотом, всего более 100 тыс. душ, покинули родные места и двинулись в неведомые края14. Шли пастыри, несли кресты и иконы. Возглавлял переселение Печский патриарх Арсений Черноевич. А на покинутые земли, в Старую Сербию, ныне именуемые обычно Косовом, мигрировали албанцы. Далеко в глубь истории уходят корни конфликтов, сотрясающих ныне Сербию!
      Император Леопольд благосклонно принял переселенцев, обещал предоставить им землю, уважать православную веру, разрешил им жить по прежним законам и обычаям. Венский двор получал двойную выгоду: заселял и возрождал хозяйственную жизнь в опустошенных и обезлюдевших южных комитатах Венгрии; приобретал первоклассную воинскую силу. Новоприбывшие становились граничарами, военными поселенцами, охранявшими порубежье с Турцией. Они освобождались от всех налогов и несли лишь охранную службу. Жалованье полагалось только офицерам.
      Остановить османский натиск удалось в сражении при Саланкеменце в августе 1691 г., одном из самых кровопролитных в жестоком XVII в. Турки потеряли в нем 19 тыс. человек, в том числе великого визиря Мустафу-пашу, у христиан число павших и раненых достигало 7 тыс., а Людвиг Баденский увенчал себя лаврами полководца.
      Наступило затишье до 1695 г., стороны истощили свои силы. Первыми пришли в себя османы и в битве при Лугоже (Лугоше) разгромили имперские войска. Леопольду пришлось обратиться за помощью к курфюрсту Саксонскому Фридриху Августу. Тот дал согласие, однако потребовал для себя пост главнокомандующего, хотя даром полководца не обладал. Но Вене повезло: курфюрст был избран на польский престол под именем Августа II, с легкостью перейдя для этого из лютеранства в католичество. Генералиссимусом союзных армий стал Евгений Савойский, участник обороны Вены, чье полководческое дарование сомнений не вызывало. Полуфранцуз-полуитальянец с примесью немецкой крови (он даже подписывался "Эугенио фон Савоя"), пятый сын Олимпии Манчини, племянницы кардинала Д. Мазарини, он от родителей не унаследовал ничего, даже прославленной красоты матери - небольшого роста, невзрачный, хотя и державшийся с большим достоинством, смолоду бедный. Увлеченный борьбой с османским нашествием, он бежал из Парижа и сделал блестящую карьеру под знаменами императора15.
      К тому времени война за Пфальцское наследство затухала, одолеть пол Европы маршалы Людовика XIV оказались не в состоянии. Участники Священной лиги получили возможность сосредоточить на Балканах большие силы. Имперский сейм ввел налог на войну по всей Германии, Саксония, Швабия, Бранденбург, Бавария выделили контингенты. Духовенство пожертвовало часть своих доходов. Венеция строила суда и спешно подбирала экипажи.
      Армия двинулась вниз по течению Дуная. 11 сентября 1697 г. у местечка Зента, у моста через Тису, произошло генеральное сражение. Принц Евгений воспользовался тем, что силы противника оказались разделенными рекой, обрушил артиллерийский огонь на пехоту, оставшуюся за Тисой, а сам атаковал тех, кто успел переправиться. 20 тыс. турок пали в битве, в числе их и великий визирь. Султан Ахмед в бессилии наблюдал с другого берега реки за гибелью армии и ударился в бегство, оставив в добычу победителям даже личные вещи. На следующий день Евгений Савойский проснулся признанным великим полководцем. Король Людовик XIV, получив вести о Зенте, перестал затягивать мирные переговоры и по Рисвикскому миру (сентябрь-ноябрь 1697 г.) уступил большую часть прежде завоеванных земель, включая Лотарингию.
      Ободряющие вести приходили и из Москвы. Азовские походы Петра I окружены легендой: начало великих дел. Мы здесь намерены строго придерживаться истины - ни восторгов, ни уничижительных оценок. Итоги первой кампании 1695 г. - взяты две "каланчи", башни по берегам Дона, между которыми протянута цепь, препятствующая выходу судов в море. Всю зиму на верфях в Воронеже стучали топоры, визжали пилы, корабль за кораблем спускался на воду и отплывал вниз по реке. Азов в 1696 г. был занят. В Москве торжествовали. Но ведь Азов - всего лишь провинциальная крепость на далекой периферии Османской империи. Сколько их надо взять, чтобы пробиться к открытому морю - Кинбурн, Очаков, Бендеры, Хотин, Измаил, Брэила (Браилов), Джурджу (Журжево), Силистрия.
      Умом государственного деятеля Петр сознавал: необходима акция европейского значения, следует влить свежие силы в Священную лигу, доказать свою необходимость для победы, чтобы добиться цели. Прозорливость молодого царя, его способность масштабно мыслить и ставить стратегические задачи на много лет вперед проявились в том, что он уже тогда включал в состав антиосманских сил балканские, и прежде всего южнославянские, народы. Весь юг и даже центр России в плане экономическом заинтересован в прорыве к Черному морю и далее, через проливы Босфор и Дарданеллы, к открытому океану. Этим путем на западные рынки должно хлынуть зерно с плодородных причерноморских полей. Прорыв мыслился в сочетании с богоугодным делом освобождения христиан Юго-Восточной Европы. Царь писал патриарху Адриану о своих трудах 10 сентября 1697 г.: "Чиним не от нужды, но доброго ради приобретения морского пути, дабы искусяся совершенно, возвратяся против врагов имени Иисуса Христа победителями, а христиан тамо будущъщ освободителеми благодатию Его быть"16.
      Нащупывались пути проникновения на Балканы, к тамошним христианам направлялись эмиссары. В головах у дьяков, сочинявших "наказные статьи", царил еще туман. Так, капитану Г. Островскому в октябре 1697 г. велено было ехать "в земли и места, ближе и податнее до Славенской или до Словацкой и до Шклявонской земли". Островский до таинственной Шклявонии добираться не стал, а осел в Венеции и там собирал сведения о Балканах.
      Гораздо больший интерес представляют путевые дневники стольника П. А. Толстого, в будущем графа, видного государственного деятеля и дипломата. Он осел в Дубровнике (Рагузе). Его послания можно рассматривать и как впечатления путешественника, и как размышления разведчика о стратегическом значении Дубровника17.
      Великое посольство 1697 - 1698 гг. - выдающееся событие в летописи сношений отечества с Западом, по словам британского историка Г. Маколея - эпоха в истории всего человечества18. Но нельзя забывать, что непосредственной целью посольства являлось упрочение антитурецкого союза, "подтверждение дружбы и любви, ослабление врагов Креста Господня, султана турецкого, хана Крымского и всех бусурманских орд"19. Послы информировали союзников об операциях российских войск в низовьях Днепра, взятии Таванской и еще трех небольших крепостей. Весть о великой победе при Зенте Петр встретил неоднозначно. Он отправил Леопольду полагавшееся поздравление, но заподозрил, что австрийцы воспользуются триумфом для заключения мира на благоприятных для себя условиях, при том что Россия оставалась еще очень далека от желаемых результатов, а султан "мыслит иметь миру", дабы "себе отдохновенье учинить и связь христианских государей прервать"20.
      И он был прав. Россия была соединена долгие годы со Священной лигой только договором с Польшей, игравшей в союзе вторую скрипку. В 1697 г. спохватились, и в феврале поспешно заключили союзный договор с Австрией и Венецией. Но он не содержал ключевого для Москвы пункта, обязательства заключать мир лишь с ее согласия, предусматривались только консультации с нею по ходу переговоров. В акте говорилось витиевато, но в то же время определенно: о турецких предложениях о мире - иным союзникам (России) полагалось "ведомо чинити, и купно всем тем разговором объяти и вместити и им обо всем, что ни есть делалось бы, от времени до времени ведомость чинити"21. Обязательства согласовывать с Москвой условия мира союзники на себя не брали. После Зенты охотников продолжать войну с турками, помимо Москвы, не обнаруживалось, просьбы с российской стороны "позадержаться" с миром, чтобы "могли все довольство воспринять", не встретили отклика. Открылась неприятная истина - Россию использовали, но с ее интересами не считались. Царь тщетно выразил надежду на то, что его просьбы "презренными" не останутся. В другой раз он заметил: "основание мира положено по воле цесарского величества", а следовало уточнить условия с общего совета всех союзников. Канцлер королевства Богемского, чешский аристократ граф Ф. Кинский, разъяснил Петру, что цесарь влез "в великие долги, а поляки и венеты ненадежны"22. Впрочем, посольство в объяснениях и оправданиях не нуждалось: Европа готовилась к очередному переделу сфер влияния, вошедшему в историю под именем войны за испанское наследство (1701 - 1714 гг.). Французский король Людовик XIV, используя родственные связи давно умершей жены, собирался посадить на освободившийся престол Испании своего внука. Австрия, Англия, Нидерланды готовились выступить против, и не существовало силы, способной склеить заново Священную лигу.
      С просьбой о личном свидании с кайзером Леопольдом Петру пришлось обращаться трижды, прежде чем он получил согласие. Австрийцы оговорили условия: четверть часа на беседу, но никаких дел, ими занимаются министры, лишь обмен любезностями. В зал монархи зашли с разных сторон, двинулись навстречу друг другу, остановились у окна и проявили живейший интерес к взаимному здоровью. Император не произвел на Петра впечатления: невысокий, хилый, дряхлый, с неприятно отвисшей нижней губой и преисполненный сознания собственного величия.
      На конгрессе в Карловице (Сремски Карловцы, 1698 - 1699 гг.) российские союзники добились крупного успеха. Цесарь присоединил к своим владениям Центральную Венгрию и Трансильванию, Речь Посполитая - Подолию с крепостью Каменец, Венеция - Морею (Южную часть Балканского полуострова), причем каждая страна заключила с Высокой Портой отдельный договор. Россия осталась если не в стороне, то на обочине конгресса. Партнеры охотно предоставили бы ей возможность продолжать войну с Турцией в одиночку. Понадобилось большое упорство со стороны думного дьяка П. Б. Возницына, чтобы добиться перемирия на два года на основе принципа uti possedites ("чем владеешь"). А мечталось о многом. В качестве желательных условий "пристойного и во всех наших ползах и прибытках мира" значились: присоединение Керчи, прекращение татарских набегов, свобода торговли сухим путем и морем "до Константинополя и далее до Синопа и далее до Трапезона". Не были забыты и христианские народы: "Греком, Сербом, Болгаром, Словаком и иным всем, тоежъ веру употребляющим, да будет всякая свобода и водности без всякого отягчения и лишних податей"23.
      Изменился весь баланс сил: христианская Европа из стороны обороняющейся превратилась в наступающую, мусульманская Турция перешла к обороне (хотя временами и в дальнейшем противоборстве добивалась успеха). Произошел великий перелом в отношениях Востока и Запада, Азии и Европы, мусульманского и христианского мира. Европа перешла в наступление, Османская империя медленно, но верно теряла позиции. Были в ходе христианского натиска перерывы, осечки, даже временные неудачи, в XIX столетии одна Россия продолжала прежде общеевропейское дело. Долог и тяжек был путь к конечному успеху, но через 215 лет Османская держава была прижата в Европе к проливам Босфор и Дарданеллы, а после Первой мировой войны превратилась в Турецкую республику. На рубеже XVII и XVIII вв. о чем-то подобном можно было лишь грезить. Но надлежит говорить об осознании стратегических задач российской политики на южном направлении на столетие вперед. Вице-адмирал Корнелий Крюйс обратил внимание посольства на желательность того, "дабы все корабли московские свободно и без помешательства... во все турские пристанища (порты. - В. В.) заходить могли"24 Поскольку "пристанища" находились и на Средиземном море, Крюйс ставил вопрос о проходе судов через Босфор и Дарданеллы.
      Усилиями Возницына Турция признала вхождение Азова в состав России, но перемирие заключалось лишь на два года. Перед московской дипломатией встала задача добиться прочного мира, а внимание ее было отвлечено на север, где вырисовывалась перспектива укрепления ее позиций на Балтике.
      Могущество Швеции тревожило соседей. Замаячила возможность сотрудничества с Данией, Польшей, Саксонией, Пруссией с тем, чтобы совместными усилиями если не изгнать, то хотя бы потеснить шведов в Прибалтике, да и в Германии. Из Москвы приходили вести о стрелецких волнениях, и Петр заспешил домой. Как он ни торопился, но все же задержался на несколько дней в Раве-Русской и Томашеве (Томашуве-Мазовецком) для свидания с курфюрстом Саксонским и королем Польши Августом II. Молодые люди приглянулись друг другу, пировали от зари и до зари, проводили смотры войск, Петр мастерски бил в драгунский барабан. Атмосфера загула создавала у окружающих обманчивое впечатление, они не сознавали, что в Раве-Русской в августе 1698 г. были заложены основы союза трех стран, России, Польши и Саксонии, против Швеции. Петр был в восторге от нового друга. Август, прозванный Сильным, легко гнул подковы, на ниве галантных похождений превзошел Дон Жуана, побочным детям его не было числа, его сын Мориц Саксонский стал маршалом Франции. Но сам Август был посредственным правителем, бездарным полководцем и вероломным союзником. Тщательно изучавший его деяния и делишки Н. Н. Молчанов именовал его коронованным проходимцем. Знал бы царь о советах Августу его доверенного лица И. Р. Паткуля: надо "крепко связать руки этому могущественному союзнику (Петру. - В. В.), чтобы он не съел перед нашими глазами обжаренного нами куска (Лифляндию. - В. В.)"25. На август и ноябрь 1699 г. пришлось заключение союзных договоров с Данией и Польшей, потом последовал указ о формировании 30 новых полков.
      Но руки у царя были связаны, прежде, чем заняться северными делами, следовало заменить зыбкое двухгодичное перемирие с Турцией солидной договоренностью, нечего было и думать о войне на Балтике без обеспечения безопасности на юге от возможных ударов Порты. В Стамбул на переговоры снарядили опытного дипломата Е. Украинцева, в помощь ему дали дьяка И. Чередеева. Прибыли на место они 3 сентября 1699 г. (ст. ст.). на корабле "Крепость". Девять месяцев длилось их "сидение" в османской столице. О программе максимум, включая обретение Керчи, россияне не заикнулись, и без того "мест притыкания", как тогда говорили, было предостаточно.
      С потерей Азова турки смирились. Удалось избавиться от унизительной дани крымскому хану. Правда, ведший переговоры с османской стороны грек А. Маврокордат, занимавший пост драгомана Порты, советовал "подарки" время от времени все же делать, изъясняясь на странном для высокого турецкого сановника языке, более близкого христианам: "и псов кормят же, чтобы сыты были и голодом не издыхали". Попытка добиться свободы судоходства по Черному морю натолкнулась на жесткий отпор: "По Черному морю иных государств кораблям ходить будет свободно тогда, когда Турское государство падет и вверх ногами обратится". Жаркий спор разгорелся вокруг днепровских городков, селений близ устья реки, занятых российскими войсками уже после взятия Азова. Обе стороны сознавали их большое стратегическое значение; отстояв их, Москва обеспечивала себе контроль над низовьями Днепра и плацдарм на подступах к Крыму. Украинцев пытался придать притязаниям оборонительную видимость - здесь сподручно задерживать татарские набеги. Турки возражали - еще сподручнее использовать городки для наступления на Крым, всего несколько переходов до Перекопа. Реис-эфенди говорил с "великим гневом": султан никого на свете не боится, Аллах создал турок "со всеми творить войну и побеждать мечем". Произошла резкая перепалка. Территория, занятая городками, осталась за Крымским ханством, но они подлежали срытию, от Перекопа до Азова и от Запорожской сечи до Очакова сохранялись земли "пустые и порожние и всяких жильцов да лишены будут"26. К концу "сидения" послы устали, их мучила жара и бесконечные проволочки турок. Много хлопот доставлял командир корабля "Крепость" П. Памбург, один из тех авантюристов, которые тогда стаями слетались в Россию. Прибытие в Стамбул он отметил пушечным салютом, перепугавшим обитательниц сераля. Затем последовали стычки с поставщиками продовольствия на судно, которых Памбург пригрозил повесить на реях. С трудом совместными усилиями послов и турецких властей удалось вывести судно в устье Босфора, и выходки буйного капитана прекратились. А царь сгорал от нетерпения и требовал от Украинцева: "Токмо конечно учини мир, зело нужен"27.
      3 июля 1700 г. мир с турками на 30 лет был подписан. 6 августа гонец с вестью о нем прискакал в Москву. На следующий день наспех собранная и плохо снаряженная армия двинулась в поход на Прибалтику, навстречу нарвскому поражению. Но брать реванш Россия начала невиданно быстро. Уже осенью 1701 г. обозначились крупные успехи на поле боя ее войск под командованием Бориса Петровича Шереметева. Через 20 лет война завершилась победоносным Ништадтским миром. Руки России на южном, пока еще крымском, направлении внешней политики, переросшим в дальнейшем в балканское, были развязаны. А Петр смотрел далеко вперед. В его обращениях к "турецким христианам" обозначились контуры внешней политики державы на юго-западном направлении. Его цель - не завоевание, а освобождение балканских христиан от ига "поганского": "Никакого властолюбия и распространения областей своих и какого-либо обогащения не желаем, ибо и своих древних и от неприятелей своих завоеванных земель, городов и сокровищ по Божьей милости предостаточно имеем". Далее следовал важнейший постулат о возрождении под российским покровительством, попранной османскими завоевателями их государственности: "Позволим под нашею протекциею избрать себе начальников от народа своего и возвратим и подтвердим их права и привилегии древние, не желая себе от них никакой прибыли, но содержа их яко под протекциею нашею"28.
      XVIII столетие ознаменовалось четырьмя русско-турецкими войнами и установлением покровительства России над православным населением Балкан; поддержка нашей страной его национального движения превратилась в постоянный фактор, в решающей степени способствовавший краху османского господства в регионе. Но нельзя забывать, что последний крестовый поход христианской Европы, подорвавший военную мощь турецкой державы, укрепил связи балканцев с христианским зарубежьем и привел к зарождению перспективы их пока еще отдаленного и мучительно трудного освобождения.
      Примечания
      1. Аршакова А. М. Турецкий вопрос в польской публицистике конца XVI века. М., 2000, с. 8; История внешней политики России XV-XVIII в. М., 2000, с. 317.
      2. Разин Е. А. История военного искусства, т. 3. М., 1962, с. 230 - 235.
      3. Савин Г. А. Порта, Крым и страны Восточной Европы. - Османская империя и страны Центральной, Восточной и Юго-Восточной Европы в XVII в. М., 2001, с. 70 - 71.
      4. Гусарова Т. П. Австрийские Габсбурги во главе войны с османами 1683 - 1699 г. - Там же, с. 243.
      5. Sugar P. Southeastern Europe under Ottoman Rule. Seattle-London, 1977, p. 193, 241.
      6. Inalcik H. The Ottoman Empire. The Classical Period 1300 - 1600. London, 1973, p. 98.
      7. Gaber S. Et Charles V arreta la marche des turks. Nancy, 1986, p. 77.
      8. Ibid., p. 90.
      9. Артамонов В. А. Страны Восточной Европы в войне с Османской империей (1683 - 1699). - Османская империя и страны..., с. 300.
      10. Tapie V.S. Monarchie et les peoples du Danube. Paris, 1969, p. 165.
      11. Разин Е. А. Указ. соч., с. 253 - 256.
      12. Там же, с. 262.
      13. Политические и культурные отношения России с югославянскими землями в XVIII веке. М., 1986, с. 22.
      14. Достян И. С. Балканские народы во время войны Священной лиги с Османской империей. - Османская империя и страны..., с. 367; Богословский М. М. Петр I, т. 2. М., 1941, с. 507 - 508.
      15. Подробнее, см.: Priesdorf K. Prinz Eugen. Hamburg, 1940.
      16. Письма и бумаги императора Петра Великого, т. 1. СПб., 1887, с. 193 - 194.
      17. Там же, с. 199 - 201; Политические и культурные отношения..., с. 11, 12, 16, 17.
      18. Молчанов Н. Н. Дипломатия Петра Великого. М., 1991, с. 131.
      19. О посольстве см.: Соловьев С. М. История России с древнейших времен, кн. 18. М., 1963, с. 542; Орешкова С. Ф. Русско-турецкие отношения в начале XVIII в. М., 1971, с. 28; Письма и бумаги..., с. 205, 209, 211, 213.
      20. Письма и бумаги..., с. 210.
      21. Памятники сношений древней России с державами иностранными, т. 8. СПб., 1867, с. 417.
      22. Письма и бумаги..., с. 257, 259, 261, 262, 260.
      23. Там же, с. 295 - 299, 304 - 309.
      24. Богословский М. М. Указ. соч., т. 5. М., 1948, с. 108.
      25. Молчанов Н. Н. Указ. соч., с. 302.
      26. Богословский М. М. Указ. соч., т. 5, с. 198, 110, 113; Славянские народы Юго-Восточной Европы и Россия в XVIII в. М., 2003, с. 252. Текст Константинопольского мирного договора см.: Письма и бумаги..., с. 368 - 376.
      27. Письма и бумаги..., с. 332, 310, 353.
      28. Там же, с. 226 - 227.
    • Великая Турецкая война
      Автор: Saygo
      Виноградов В. Н. Последний Крестовый поход христианской Европы // Новая и новейшая история. - 2011. - № 1. - C. 177-190.
    • Игнатьев А. Б. А. М. Горчаков - министр иностранных дел (1856-1882 гг.)
      Автор: Saygo
      Игнатьев А. Б. А. М. Горчаков - министр иностранных дел (1856-1882 гг.) // Отечественная история. - 2000. - № 2. - С. 3-15.
      На дипломатическом небосклоне второй половины XIX в. звезда Александра Михайловича Горчакова не уступала по яркости ни одному из выдающихся современников, будь то Наполеон III, Б. Дизраэли или сам О. Бисмарк. Общеизвестна его роль в упрочении позиций России в мире, подорванных крымским поражением. Но малоосвещенными остаются попытки Горчакова восстановить на новой основе стабильность международных отношений в целом. Между тем одно было тесно связано с другим.
      Дореволюционная отечественная литература о Горчакове-министре характеризовала его прежде всего как добросовестного исполнителя воли Александра II1, что естественно принижало роль дипломата. В советской историографии подход к Горчакову менялся в зависимости от идеологических установок в оценке внешней политики России. То его представляли как одного "из наиболее видных руководителей агрессивной внешней политики царизма во 2-й пол. 19 в."2, то, напротив, характеризовали с патриотических позиций как защитника страны, униженной Парижским миром (биографические книги С. К. Бушуева и С. Н. Семанова3). Последняя линия продолжена и в новейшей биографической работе Г. Л. Кессельбреннера "Светлейший князь" (М., 1998).
      В некоторых работах (не посвященных специально Горчакову) давался критический анализ тех или иных сторон его внешнеполитической деятельности. Чаще всего его обвиняли, не без некоторых оснований, в ошибочной линии в германском вопросе и даже в вольной или невольной "германофильской политике", противоречившей интересам России4. Горчакову-министру действительно приходилось считаться с пропрусскими симпатиями Александра II и его придворного окружения. Но все же, как увидим далее, нет оснований утверждать, что он пошел на сближение с Пруссией, а потом Германией вопреки собственным воззрениям, из-за недостатка гражданского мужества.
      Были и другие критические стрелы в адрес Горчакова, мало убедительные, с моей точки зрения. Так, довольно странно обвинять этого весьма умеренного либерала в отсутствии симпатий к революционно-демократическому по духу гарибальдийскому движению. А с Кавуром он сумел найти общий язык. В румынском вопросе дипломатия России - единственной из государств, подписавших Парижский трактат, - выступила, хотя бы формально, против нарушения этого договора объединением Молдавского и Валашского княжеств. Отказ России от присоединения к франко-английским интригам, направленным против американского правительства, в период борьбы Севера и Юга вообще не может рассматриваться как ошибочный5.
      С научной точки зрения наиболее интересны исследования о внешней политике России второй половины XIX в., в которых роль Горчакова раскрывается в связи с теми или иными крупными событиями в международных отношениях. Здесь нужно отметить две работы Л. И. Нарочницкой, книги В. Г. Ревуненкова, Н. С. Киняпиной, О. В. Серовой и, конечно же, коллективный труд "История внешней политики России. Вторая половина XIX в." под ред. В. М. Хевролиной6.
      200-летие со дня рождения А. М. Горчакова выявило значительный интерес к нему как современного российского общества, так и властных структур, более всего объясняемый, по-видимому, известным сходством положения страны после Крымской войны и теперешней ситуацией в России. Юбилейный сборник "Канцлер A. M. Горчаков. 200 лет со дня рождения" (М., 1998) заметно расширил спектр наших представлений о выдающемся русском дипломате, в том числе и о его взглядах на международный правопорядок. И все же роль Горчакова как архитектора новой, складывавшейся после Крымской войны системы связей, несомненно, требует более пристального внимания, тем более что в западной литературе с ее преобладающей антироссийской направленностью она нередко принижается7.
      A. M. Горчаков возглавил Министерство иностранных дел, имея за плечами почти 40-летний опыт дипломатической работы, в том числе на весьма ответственных постах представителя России при Германском союзе и при австрийском дворе. Он обладал отличной профессиональной подготовкой, которую неустанно углублял, изучая историю русской внешней политики и международных отношений. Ему приходилось контактировать с многими выдающимися дипломатами своего времени, у которых было чему поучиться.
      Все это позволило Горчакову-министру подняться на вершину "тогдашней европейской внешнеполитической мысли", "существенно обогатить и развить ее"8. Рациональный прагматизм Горчакова исключал как нигилистическое отрицание прошлого международного опыта, так и его абсолютизирование. Министр считал полезным использовать плюсы ушедшей Венской системы, но вместе с тем сознавал их недостаточность в изменившихся условиях и необходимость новых подходов.
      Основой основ политики России Горчаков считал осуществление внутренних преобразований, призванных устранить корни пороков в системе управления страной, выявившихся в ходе Крымской войны, и сблизить Россию с остальной Европой. Он имел в виду широкий спектр реформ, направленных на развитие сельского хозяйства и промышленности, торговли и банковского дела, образования и путей сообщения9. Это, в свою очередь, требовало сплотить русское общество и оградить Россию от внешнеполитических осложнений, которые могли бы отвлечь ее силы от решения внутренних проблем. Одновременно в Европе надлежало предотвратить такие изменения границ, равновесия сил и влияния, которые нанесли бы большой ущерб интересам и положению нашей страны.
      Но обстановка отнюдь не благоприятствовала осуществлению этих задач. Русское общество было деморализовано поражением, казалось, непобедимой империи. Крымская система обрекала униженную Россию на изоляцию. Международный баланс сил оказался нарушенным. Союз европейских держав фактически перестал существовать, и все это грозило новыми осложнениями. В такой ситуации Горчаков (что вообще характерно для его деятельности) предпринимает усилия сразу в нескольких направлениях: пытается найти понимание у общественности, расширяет круг политических и экономических связей России, борется за восстановление европейского порядка на правовых основах и ищет пути к новому равновесию, основанному не только на балансе сил.



      Берлинский конгресс
      * * *
      После крымского поражения в русском обществе преобладали, с одной стороны, "чувство стыда и злобы, обиды, чувство побежденного народа, до сих пор привыкшего только побеждать"10, а с другой - апатия, неверие в будущее, признание превосходства политики западных держав. На такой почве легко могли произрасти идеи реваншизма или космополитического капитулянтства.
      Горчаков не пошел ни по одному из этих крайних путей, а предложил в своем программном "московском" циркуляре иной рецепт: "Восстановить в Европе нормальный порядок международных отношений", основанный "на уважении прав и независимости правительств", и для этого укрепить силы и влияние России ("Россия сосредоточивается")11.
      В то же время он решительно отрицал какое-либо превосходство политики западных держав над русской. Горчаков напоминал, что Россия в союзе с некоторыми другими государствами отстаивала принципы, обеспечивавшие Европе сохранение мира на протяжении более четверти века. Она поднимала свой голос всякий раз, когда считала необходимым стать на защиту справедливости. Но это было ложно истолковано западными державами как стремление к всеобщему господству. Против России была поднята искусственная шумиха. Утверждали, будто ее действия не согласуются ни с правом, ни со справедливостью. А какой оказалась политика самих обвинителей России? Греция оккупирована иностранной державой вопреки воле ее монарха и желанию нации. На неаполитанского короля оказывают давление, вмешиваясь во внутренние дела его страны. А ведь такое давление - "это неприкрытое провозглашение права сильного над слабым".
      Обращаясь к будущему, Горчаков прокламировал, что русский император "хочет жить в полном согласии со всеми правительствами", так как решил посвятить свои заботы внутренним вопросам - благосостоянию своих подданных и развитию ресурсов страны. Но Россия не отгораживается и от международных дел. Она будет поднимать свой голос всякий раз, когда он сможет оказаться полезным правому делу или когда того настоятельно потребуют интересы и достоинство страны. Стремясь ободрить впавших в уныние, Горчаков утверждал, что поражение России в минувшей войне не было окончательным и что место страны среди других европейских государств отведено ей самим Провидением и не может быть оспорено12. Горчаков продолжит эту линию правового и морального обоснования русской политики на протяжении всей своей дальнейшей деятельности - во время польского восстания 1863 г., при отмене "нейтрализации" Черного моря в 1870-1871 гг., в период ближневосточного кризиса 70-х гг.
      Для расширения контактов с обществом была использована периодическая печать (Journal de S-t Petersbourg). Стал издаваться "Дипломатический ежегодник", где наряду с ведомственной информацией печатались материалы по истории международных отношений и русской внешней политики, публиковались важнейшие дипломатические материалы. В частности, с 1874 г. началось издание знаменитой многотомной публикации Ф. Ф. Мартенса "Собрание трактатов и конвенций, заключенных Россиею с иностранными державами". Популярности русской внешней политики должны были служить меры по совершенствованию организации ведомства иностранных дел. В 1859 г. для желающих поступить на службу в МИД ввели строгие вступительные экзамены. В министерство принимали преимущественно русских. В новых зарубежных дипломатических назначениях замелькали русские фамилии: П. Д. Киселев, М. И. Хрептович, В. П. Балабин, А. П. Бутенев, Н. П. Игнатьев. Возрос удельный вес русских в консульствах и консульских агентствах, сеть которых была расширена, особенно на Ближнем Востоке. В некоторых европейских столицах были построены или приобретены новые внушительные здания для русских посольств. В 1868 г. вступила в действие разработанная Горчаковым новая структура МИДа, более соответствовавшая задачам того времени. Она просуществовала до начала XX в.
      Разумеется, перелом в общественных настроениях России был достигнут далеко не сразу. Понадобились осязаемые доказательства успехов горчаковской политики как в Европе, так и на Дальнем Востоке, и в Средней Азии. Пиком его славы стала отмена в 1870 г. "нейтрализации" Черного моря, угрожавшей безопасности страны.
      * * *
      Горчаков, как и его предшественники на министерском посту, оставался европоцентристом. Вместе с тем сфера активных международных связей России при нем заметно расширилась. Это объясняется рядом причин - стремлением ослабить изоляцию и поднять престиж российского правительства, поисками новых рынков и источников сырья для перестраивавшейся на капиталистических началах промышленности, желанием не отстать от других великих держав в борьбе за раздел мира.
      Отношения с Японией при Горчакове сначала базировались на заключенном еще в 1855 г. Симодском трактате. Министр полагал, что этим документом для политической и торговой деятельности России "открыто новое поприще, на котором дальнейшие успехи несомненны при благоразумии и постоянстве". В инструкции русскому консулу в Хакодате И. А. Гошкевичу он подчеркивал: "Мы желаем единственно упрочения и распространения нашей торговли с Японией. Всякие другие виды, всякая мысль о вмешательстве во внутренние дела чужды нашей политике"13. Договор 1858 г. в Иедо, подтвердив основные положения Симодского трактата, расширил возможности для взаимной торговли и разрешил вопрос об обмене постоянными дипломатическими миссиями. На значительно более долгий срок растянулось территориальное разграничение. Многоэтапные дипломатические переговоры завершились только в 1875 г. компромиссным соглашением об обмене Курильских островов на о. Сахалин, находившийся до того в совместном владении.
      Подход Горчакова к отношениям с Китаем был сформулирован в инструкции посланному туда с особой миссией генерал-адъютанту Е. В. Путятину. Министр ясно сознавал различие интересов России и западных держав в Поднебесной империи, а потому очень осторожно относился к возможности совместных действий с Францией и Англией. Он допускал определенное взаимодействие с ними лишь как крайнюю меру, причем Россия могла использовать только свое нравственное влияние, но ни в коем случае не оказывать западным странам материальной поддержки. Горчаков ставил перед русской дипломатией в Китае две задачи: во-первых, отстоять права России на реку Амур, добиться проведения границы по течению этой реки и утверждения фактического обладания Россией устьем Амура; во-вторых, предусмотреть меры по дальнейшему развитию русско-китайской сухопутной и морской торговли и добиться обмена постоянными дипломатическими миссиями. При этом министр проявил готовность ради удовлетворения указанных целей пойти на ответные уступки Китаю материального и иного характера (помощь в обучении войск и защите Маньчжурии и др.)14. Указания Горчакова были успешно реализованы в русско-китайских договорах 1858-1860 гг., заключенных Е. В. Путятиным и Н. П. Игнатьевым.
      Важное значение Горчаков придавал укреплению отношений с САСШ - единственной великой державой, занявшей в годы Крымской войны позицию благожелательного по отношению к России нейтралитета15. В депеше русскому посланнику в Вашингтоне Э. А. Стеклю он писал, что рассматривает Североамериканский Союз как существенный элемент мирового политического равновесия. По мнению министра, Россия и Соединенные Штаты уже в силу географического положения "как бы призваны к естественной солидарности интересов и симпатий, чему они уже давали взаимные доказательства"16.
      Осуждая гражданскую войну Севера и Юга, Горчаков считал необходимым "предохранить от какого бы то ни было урона наши добрые отношения с правительством Соединенных Штатов"17. Россия была заинтересована в сохранении единой и сильной североамериканской республики, которая могла бы служить определенным противовесом западноевропейским державам. Поэтому он отказался поддержать Англию и Францию, готовивших вмешательство на стороне рабовладельческого Юга. В сентябре - октябре 1963 г. две небольшие русские эскадры прибыли в Нью-Йорк и Сан-Франциско. Хотя главной целью этого похода было создание угрозы морским коммуникациям западноевропейских держав на случай их войны против России, появление русских кораблей было встречено как дружественная демонстрация в отношении правительства А. Линкольна, что способствовало упрочению международных позиций Вашингтона и улучшению русско-американских отношений. На дальнейшее развитие связей двух государств положительное влияние оказала продажа Аляски в 1867 г. Это позволило сгладить некоторые противоречия между ними, особенно по проблемам рыболовства в северной части Тихого океана. В отчете МИД за 1870 г. Горчаков дал весьма трезвую оценку отношениям с заокеанской республикой. Он писал, что симпатии Соединенных Штатов к России реальны, хотя несколько афишированы и ограничены неуклонным соблюдением собственных интересов. Но и такая позиция, считал министр, оказывает очень выгодное для России давление на английскую политику18.
      Расширение горизонтов русской внешней политики при Горчакове не в последнюю очередь коснулось Латинской Америки. Отказавшись от устаревшего принципа легитимизма, Россия устранила препятствия к установлению нормальных отношений со странами Западного полушария. В 1857-1880 гг. последовало признание Венесуэлы, Уругвая, Коста-Рики, Перу, Гондураса и Гватемалы. Горчаков подчеркивал важность новых связей прежде всего с точки зрения развития русской внешней торговли19.
      Наконец, именно при Горчакове в основном совершилось присоединение к России Средней Азии. Оно стимулировалось различными мотивами: стремлением воздействовать на Англию и ограничить ее экспансию в регионе, экономическими интересами русской промышленности и торговли, желанием стабилизировать положение на среднеазиатской границе, покончить с набегами и феодальными распрями. Сознавая важность этих задач, министр считал необходимым решать их постепенно и осторожно. Началось с посылки дипломатических миссий Н. П. Игнатьева, Н. В. Ханыкова, Ч. Валиханова, носивших разведывательный характер. На правительственных совещаниях по среднеазиатским делам 1859-1861 гг. Горчаков еще выступал против наступательных действий, аргументируя необходимостью общего смягчения международной обстановки. Только в феврале 1863 г. министр согласился с мнением Особого комитета о желательности прибегнуть к военным мерам с целью соединения Оренбургской и Сибирской укрепленных линий. При этом он подчеркивал, что нужно действовать "с крайней осторожностью, избегать излишней огласки, могущей возбудить в Европе толки, неблагоприятные для общей нашей политики"20.
      Летом и осенью 1864 г. задача соединения Оренбургской и Сибирской линий была решена, а в ноябре того же года Александр II утвердил совместный доклад МИД и Военного министерства, в котором говорилось: "Дальнейшее распространение наших владений в Средней Азии не согласно с интересами России и ведет только к ослаблению и раздроблению ее сил. Нам необходимо установить на вновь приобретенном пространстве земли прочную, неподвижную границу и придать оной значение настоящего государственного рубежа"21. Это заключение вполне соответствовало подходу Горчакова.
      Но экспансия России в Средней Азии не остановилась на достигнутом. Антирусская политика Англии в период польского восстания 1863 г. усилила позиции военного министра Д. А. Милютина, Н. П. Игнатьева и их сторонников в правительстве, видевших в активных действиях в среднеазиатском регионе средство воздействия на Лондон. Окончание Кавказской войны высвободило силы. Наконец, продолжению активной политики способствовала борьба между самими государствами Средней Азии. Действия местных русских военных властей также подчас выходили из-под контроля центра. В результате во второй половине 60-70-х гг. военные и дипломатические акции России в Средней Азии продолжались и привели к тому, что значительная часть ее территории была или присоединена к русским владениям, или попала в зависимость от Петербурга. В таких условиях Горчаков предпринял шаг, призванный смягчить противоречия с Англией. В конце 1872 - начале 1873 г. между двумя странами состоялись переговоры. Оба правительства признали своей задачей установление в странах среднеазиатского региона прочного мира под их гарантией. С этой целью они договорились "оставить между их обоюдными владениями известную промежуточную зону, которая предохраняла бы их от непосредственного соприкосновения"22. Речь шла прежде всего об Афганистане. Дальнейшие события внесли новые коррективы в расстановку сил в Средней Азии. Летом 1873 г. был установлен протекторат России над Хивой, а в 1875-1876 гг. Россия присоединила Кокандское ханство. Горчаков не одобрял этих шагов, которые вели к новому обострению ситуации. Характерно, что решение о присоединении Коканда было принято царем по докладу Милютина в обход Горчакова, поставленного перед фактом23.
      * * *
      Вернемся к главному для России европейскому внешнеполитическому театру. Что понимал Горчаков под восстановлением нормального порядка международных отношений в Европе? Речь не могла, разумеется, идти о реставрации отжившей Венской системы, так как этого не хотели ни победители, ни побежденные. Но некоторые оправдавшие себя ее элементы русский министр стремился сохранить и развить. Прежде всего имеется в виду стабильность европейских границ. Еще в 1853 г. Горчаков, тогда посланник при Германском союзном сейме и Вюртембергском дворе, в беседе с принцем Жеромом Наполеоном в ответ на зондаж последним возможности благожелательного отношения России к экспансионистским планам Франции в Европе твердо заявил: "Никаких территориальных перемен в Европе, Ваше Высочество; для нас карта Европы уже установлена. Она утверждена потоками крови"24.
      Крымская война выявила стремление западных держав если не к расчленению России, то во всяком случае к оттеснению ее на восток и лишению важных стратегических позиций на Балтике, в Центральной Европе (Польша), на балканском направлении и на Кавказе. В результате Парижского мирного конгресса эти замыслы были реализованы лишь в небольшой мере. Но окончание войны не остановило антирусские устремления Лондона, Парижа и Вены. Англия исподволь поддерживала борьбу горских народов под руководством Шамиля, делая ставку на затягивание Кавказской войны, чтобы истощить военные и экономические ресурсы России и склонить ее к уступчивости. В 1863 г. западные державы воспользовались восстанием в Польше, конечной целью которого было восстановление Королевства Польского из российских земель, для дипломатической интервенции. Горчаков выступил сторонником быстрого силового решения северокавказской проблемы, не оставившего противникам России надежд на вмешательство25. В 1863 г. он сумел дипломатическими маневрами затруднить и оттянуть вмешательство западных держав, а когда наступил благоприятный момент - и вовсе отклонить дальнейшие переговоры с ними по польскому вопросу26. Министр способствовал, таким образом, сохранению целостности территории России, хотя болезненный польский вопрос остался неразрешенным.
      В соответствии с традициями русской дипломатии Горчаков выступал за твердое соблюдение принципов международного права, основой которого он считал уважение к трактатам27. Показательна в этом смысле позиция России в отношении статуса Валахского и Молдавского княжеств. Парижский трактат подтвердил, как известно, их автономные права под верховной властью Порты, заменив прежний русский протекторат равным "ручательством" всех держав, подписавших мир. Движение демократических слоев общества Дунайских княжеств за их объединение побудило европейские державы, включая Россию, допустить там некоторые перемены. Международная конвенция 1858 г. провозгласила создание Соединенных княжеств, хотя реальная власть сохранялась в руках князя и правительства каждого из них. Их борьба за объединение на этом не прекратилась, на господарский престол и в Молдове, и в Валахии был избран А. Й. Куза, а вслед за этим возникло единое государство Румыния. Россия была единственной державой, протестовавшей против такого развития событий. Русская дипломатия в принципе сочувствовала объединению, но считала, что оно должно было бы явиться следствием общего соглашения между державами и Портой, основанного на началах, которые могли бы быть применены ко всему христианскому населению Турции. Исключение же, по мнению Горчакова, нарушало одну из существенных частей Парижского трактата и подрывало уважение к совместным постановлениям держав28.
      Еще одним правовым аспектом взглядов Горчакова служило признание принципа равенства и независимости правительств (правителей) и невмешательства в их внутренние дела. Министр ясно и довольно обстоятельно изложил его в уже упоминавшемся "московском" циркуляре. Он писал: "Сегодня менее чем когда-либо позволительно забывать, что правители равны между собой и что не обширность территории, а священность прав каждого из них обусловливает те отношения, которые могут между ними существовать". И в том же документе: "Мы могли бы понять, если бы в качестве дружеского предупреждения одно правительство давало советы другому, исходя из благих побуждений, даже если советы эти имели бы характер нравоучений. Однако мы считаем, что это является крайней чертой, на которой они должны остановиться"29.
      Наконец, Горчаков выступал сторонником широкого единения, концерта великих европейских держав, не направленного против одной из них, а призванного содействовать решению вопросов, затрагивающих их общие интересы, прежде всего Восточного. В записке-отчете Горчакова о внешней политике России с 1856 по 1862 г. подчеркивалось: "Мы призвали правительства прийти к соглашению и предпринять совместные дипломатические действия в целях примирения, успокоения и гуманности"30. В ходе восточного кризиса второй половины 70-х гг. он утверждал: "До тех пор, пока Европа не объединится на основе умеренной программы, но с положительными гарантиями при энергичном нажиме, - от турок не удастся ничего добиться"31.
      Горчаков не скрывал ни особой заинтересованности России в урегулировании Восточного вопроса, ни ее специальной миссии на Балканах. По его мнению, только Россия "в силу своих бескорыстных национальных интересов может послужить связующим звеном между этими столь разными (балканскими. - А. И.) народами, либо чтобы обеспечить обретение ими права на политическую жизнь, либо для того, чтобы помочь им сохранить ее. Без этого они впадут в разброд и анархию, которые приведут их под господство турок, либо под эксплуатацию Западом"32. Вместе с тем он считал, что "этот жизненно важный для России вопрос не противоречит ни одному из интересов Европы, которая со своей стороны страдает от шаткого положения на Востоке"33.
      * * *
      Поддерживая идею европейского концерта в вопросах, представлявших общий интерес, Горчаков вместе с тем следовал рациональной и прагматичной политике баланса сил. При этом он стремился дополнить старую схему новым существенным элементом - балансом интересов. Крымская война и ее последствия резко нарушили равновесие сил в Европе. Россия - его важнейший компонент - была ослаблена и унижена "нейтрализацией" Черного моря, демилитаризацией Аландских островов, потерей южной Бессарабии. Она оказалась в изоляции перед блоком западных держав. Нарушение баланса сил не замедлило сказаться не только на положении ее самой, но и на состоянии европейских отношений в целом. Войны на континенте следовали одна за другой: 1859 г. - война Австрии против Сардинии и Франции против Австрии,1864 г. - Пруссии и Австрии против Дании, 1966 г. - австро-прусская война с участием Италии, 1870-1871 гг. - франко-прусская война. Задача сохранявшей нейтралитет России состояла в том, чтобы избежать новых неблагоприятных для нее изменений, а по возможности добиться пересмотра наиболее тяжелых статей Парижского трактата. Но для этого нужно было прорвать изоляцию и найти опору у одной из держав-победительниц.
      Старый союз с Австрией и Пруссией, покоившийся на консервативно-монархических началах, не выдержал испытаний Крымской войны. Пруссия в то время еще не могла служить достаточной опорой, хотя пропрусские симпатии Александра II и его двора до некоторой степени сковывали свободу действий Горчакова. В сложившейся обстановке он избрал курс на сближение с Францией, к которому располагали русско-французские контакты в ходе парижских мирных переговоров. Это было не простым решением, если учесть, что речь шла о недавнем противнике, но Горчаков считал, что политика не может строиться на чувствах, и злопамятность была бы плохим советчиком. Гораздо важнее было то, что геостратегическое положение двух держав, находящихся на противоположных концах Европы, и новая европейская ситуация делали их сближение "естественным". Достигаемый путем сближения баланс сил дополнялся, таким образом, балансом интересов. В самом деле, Англия, опасавшаяся европейской гегемонии Франции и традиционно враждебная России, являлась для них общим противником. Обе державы были заинтересованы в сохранении раздробленности Германии и недопущении одностороннего преобладания там Австрии или Пруссии. Выявились и определенные возможности взаимодействия на Балканах.
      В то же время между Парижем и Петербургом существовали серьезные расхождения, способные торпедировать их партнерство, что в конечном счете и случилось. Наполеон III стремился к военной перекройке карты Европы, к утверждению Франции не только в северной Италии, но и на левом берегу Рейна, а в перспективе - к ее безусловной гегемонии на континенте. В задуманных им войнах России отводилась роль вспомогательного союзника, оттягивавшего на себя силы противников Франции. Но русское правительство не собиралось отказываться от мирной политики сосредоточения сил, тем более в угоду не отвечавшей его интересам французской гегемонии. Горчаков, со своей стороны, надеялся использовать союз с Францией для пересмотра Парижского трактата, причем Россия могла бы посодействовать партнеру в аннулировании антибонапартовских статей Венского урегулирования. Но стремления Петербурга не отвечали расчетам Наполеона III, желавшего держать Россию под контролем с помощью договоров Крымской системы. Наконец, камнем преткновения в отношениях двух держав с самого начала был вопрос о Польше.
      Первое время русско-французское сближение при активном участии Горчакова прогрессировало. Итоги штутгартского свидания двух императоров министр оценивал не без сдержанного оптимизма: "Наши отношения с Францией остались в неопределенном состоянии, но со стремлением к движению вперед. Важно, чтобы слова перешли в дела и завершились некоторым общим действием"34. Если речь шла о том, чтобы проявить терпение и выдержку, то это Горчаков умел.
      Результатом последовавших за этим длительных и сложных переговоров стал заключенный в преддверии франко-австрийской войны секретный договор 1859 г. о нейтралитете и сотрудничестве. Если его и можно считать шагом вперед, то лишь весьма робким и половинчатым. Россия сумела сохранить за собой свободу решения. Франции пришлось обещать, что территориальная неприкосновенность Германии не будет нарушена. В ходе последовавшей быстротечной кампании Россия не успела сосредоточить внушительные силы на австрийской границе, но ее дипломатическая позиция благожелательного в отношении Франции нейтралитета и советы Пруссии и некоторым другим германским государствам удержали их от выступления на стороне Австрии.
      Наполеон III не оценил этой услуги и был разочарован. Французская дипломатия, как бы в отместку, не стала содействовать пересмотру болезненных для России статей Парижского трактата. Российскому правительству пришлось отказаться от выдвижения этого вопроса, так что разочарование оказалось обоюдным.
      Посол в Париже П. Д. Киселев опасался, что доверие Наполеона к России поколеблено. Горчаков отвечал ему, что французам придется принимать вещи такими, какие они есть. Россия желает оставаться в отношениях с Францией искренней и лояльной, "но не следует рассчитывать на нас как на орудие в комбинациях личного честолюбия, из которых Россия не извлечет никаких выгод, а еще меньше - в таких, которые могли бы нанести ей вред"35.
      Тяжелый удар по сближению с Францией нанесла антирусская позиция Парижа в 1863 г. Горчаков не спешил отказываться от уже намеченного блока, но вынужден был считаться с реальностью. В сентябре 1865 г. он представил царю доклад об изменении политического положения России в Европе после польского восстания. Министр с горечью констатировал, что, "несмотря на отсутствие антагонизма в интересах наших и Франции и несмотря на возможность и выгоду соглашения между двумя странами, это соглашение не имело достаточной цены в глазах императора Наполеона III, чтобы пересилить его приверженность к революционному «принципу народностей»". Поведение других великих держав в этом кризисе было, по мнению Горчакова, продиктовано желанием разрушить внушающую им подозрение близость России с Францией. Таким образом, продолжение прежнего курса "доставило бы нам противников, не принеся верных друзей". И все же Горчаков предлагал, сохраняя предосторожность, оставить двери для русско-французского сближения открытыми36.
      Министр считал, что Россия в своей европейской политике должна и впредь придерживаться двух принципов: "Устранить все, что могло бы нарушить работу в области реформы, преобразования; это является главнейшей задачей страны. Препятствовать, поскольку это зависит от нас и не противоречит нашей основной задаче, чтобы в это время политическое равновесие не было нарушено в ущерб нам"37.
      Исходя из этих принципов, Горчаков негативно относился к перспективе русско-прусского альянса. Он писал, что отношения с Пруссией "остаются дружественными, но та цель, которую преследует берлинский кабинет (объединение Германии под своей эгидой. - А. И.) и характер его политики, ни перед чем не останавливающейся, чтобы достичь своего, исключает возможность тесного сближения"38.
      Горчакову приходилось искать выход из положения, когда надежды на союз с Францией рушились, а тесное сближение с Пруссией представлялось неприемлемым. На Австрию, считал он, полагаться нельзя. С Англией существует согласие в принципах (стремление к миру и равновесию в Европе, сохранение статус-кво на Востоке), но на деле английский кабинет больше опасается России, чем Франции. В такой сложной ситуации Горчаков предложил "оборонительный консервативный союз между Россией, Пруссией, Австрией и Англией, направленный против революционного духа и личных вожделений"39. Под последними подразумевалась честолюбивая политика Наполеона III. Еще одной основой такого союза могло стать сохранение статус-кво в Центральной Европе.
      Но обострение в 1863 г. датского вопроса и последовавшая затем война Пруссии и Австрии против Дании вскрыли непрочность комбинации четырех держав. Англия в интересах сохранения европейского статус-кво предложила России совместное вмешательство с одновременным обращением к общегерманскому сейму. На это Горчаков не пошел. Он пояснял свою линию так: "В этот решительный момент мы отклонили предложения Англии о вмешательстве, потому что они имели целью морские действия, для которых английские силы являлись вполне достаточными, тогда как наше участие неизбежно повлекло бы осложнения на суше, которых мы должны были избежать"40.
      Дальнейшие усилия дипломатии Горчакова были направлены на сохранение и развитие наметившегося было соглашения между четырьмя великими европейскими державами. На первое место при этом он ставил поддержание равновесия между Пруссией и Австрией41. Но успеха эта политика не имела, и в 1866 г. прусская армия в быстротечной войне победила австрийскую, Горчаков предложил воспользоваться моментом и выступить с декларацией об отмене нейтрализации Черного моря. Но правительство Александра II на этот шаг тогда не решилось.
      Между тем значение Пруссии на европейском континенте в результате ее побед значительно выросло. Это побуждало Горчакова к постепенному пересмотру своей позиции. В августе 1866 г. в Россию с предложением о военном союзе приезжал посланец Бисмарка генерал Мантейфель. За это Пруссия обещала России содействие в пересмотре Парижского трактата. Горчаков от союза уклонился, ограничившись обещанием нейтралитета. Тем не менее осенью 1866 г. он писал послу в Берлине: "Чем больше я изучаю политическую карту Европы, тем более я убеждаюсь, что серьезное и тесное согласие с Пруссией есть наилучшая комбинация, если не единственная"42.
      Прежде чем решиться на новое сближение Горчаков последний раз попытался использовать другие возможные комбинации. Очередной раунд переговоров с Наполеоном III не принес желаемых результатов. Горчаков писал о нем: "В настоящее время мы могли бы надеяться на союз с Францией на Востоке только ценой войны с Германией. Мы должны были бы растратить наши ресурсы и отдалить от себя нашего единственного союзника, на которого хоть немного можно положиться, - Пруссию. Это слишком дорого". Отказывался он от своей давней идеи не без сожаления: "Если бы появилась возможность сближения с Францией, не ставя слишком много на карту, мы не пренебрегли бы ею"43.
      Содействия ослабленной поражением Австрии для пересмотра Парижского договора было явно недостаточно, тем более что она требовала за него непомерную цену - Герцеговину и Боснию. Англия, как и Франция, держалась за Крымскую систему. В конечном счете в 1868 г. между Россией и Пруссией было достигнуто устное соглашение о нейтралитете первой в случае франко-прусской войны и ее демонстрации на австрийской границе с целью удержать Вену от вмешательства в конфликт. Бисмарк, со своей стороны, обещал России поддержку в пересмотре Парижского трактата. Нужно заметить, что правительство Александра II, да и не оно одно, переоценивало военную силу Франции и не ожидало ни столь быстрого разгрома армии Наполеона, ни такого резкого изменения соотношения сил в Европе, которое произошло к невыгоде самой России. Правда, дипломатия Горчакова сумела использовать момент для отмены нейтрализации Черного моря. Но это не снимало с повестки дня возникшей на западной границе угрозы, сразу же осознанной и общественным мнением России.
      Горчаков стремился изыскать средства восстановить баланс сил в Европе и укрепить позиции России. Отношения с Англией и Австро-Венгрией за последнее время еще ухудшились. Франция была повержена и преодолевала серьезные внутренние трудности. Напротив, Германия во главе с Пруссией обрела дополнительные силы в единстве. Традиционные связи последней с Россией упрочились вследствие оказанных друг другу услуг. В такой ситуации приходилось искать гарантий европейского равновесия в соглашении с Берлином на почве прежде всего общего стремления "укрепить позиции власти в центре континента", т.е. на консервативно-монархической основе. Парижская коммуна всерьез обеспокоила русских политиков, укрепив пропрусские симпатии Александра II и его придворного окружения.
      Горчаков продолжал относиться к идее русско-германского альянса как к вынужденной необходимости. Он сознавал, что гегемонистская политика Бисмарка, считавшаяся образцом "реальной политики", находится в противоречии с задачами европейского равновесия. Правда, министру казалось возможным извлечь выгоду для России в договоренности с Германией, а через нее и с Австро-Венгрией по балканским вопросам. Русская дипломатия нуждалась также в поддержке своего толкования статуса Черноморских проливов по конвенции 1871 г. в противоположность английскому. Германия надеялась получить свободу рук в своих отношениях с Францией. Австро-Венгрия рассчитывала на германскую поддержку своей экспансии на Балканах. До некоторой степени объединяло три державы отношение к польскому вопросу. Так возник непрочный блок, получивший громкое название Союза трех императоров.
      Горчаков не преувеличивал его устойчивости. Министра не покидала мысль о возврате в будущем к союзу с Францией, которую он рассматривал "как главный элемент всеобщего равновесия"44. В инструкции новому послу России во Франции Н. А. Орлову, датированной декабрем 1871 г., он выражал убеждение, что "две страны, вовсе не имеющие неизбежно враждебных интересов и имеющие, напротив, много схожего, могли и должны были найти взаимную выгоду в согласии, которое способствовало бы их безопасности, их процветанию и поддержанию разумного равновесия в Европе". Горчаков подчеркивал, что такая система основывалась бы "на национальных и целесообразных интересах двух стран", причем имелась в виду Франция, независимо от партий, лиц и династий: "Подобные принципы имеют постоянный характер. Они выше всех превратностей"45. В отчете МИД за 1872 г. он писал: "Для нас важно, чтобы она (Франция. - А. И.) в целях равновесия вновь заняла свое законное место в Европе46. Неудивительно, что Россия неизменно вставала на пути неоднократных попыток Бисмарка вторичным разгромом низвести Францию в разряд второсортных держав. Германский канцлер как бы в отместку поддерживал на Балканах Австро-Венгрию против России. Тяжелый удар по Союзу трех императоров нанес ближневосточный кризис 70-х гг. Горчаков тщетно пытался склонить партнеров поддержать свой план автономии для Боснии и Герцеговины. Назревавшая война с Турцией противоречила стратегическому курсу министра, который всячески старался избежать ее и в крайнем случае соглашался на небольшую войну с ограниченными целями. Стремясь заручиться нейтралитетом Австро-Венгрии, Горчаков вынужден был согласиться с ее территориальными притязаниями в западной части Балкан.
      Русско-турецкая война приняла, как известно, широкий размах и затяжной характер. Это побудило русское правительство расширить свои первоначальные задачи. Против новых планов России, нашедших воплощение в Сан-Стефанском прелиминарном договоре, решительно выступила не только Англия, но и партнер по тройственному блоку - Австро-Венгрия. Горчаков некоторое время еще надеялся на Германию, но на Берлинском конгрессе Бисмарк фактически содействовал противникам России. Горчаков объяснял тяжелое положение своей страны на этом форуме объединением против нее "злой воли почти всей Европы"47. После Берлинского конгресса он писал царю, что "было бы иллюзией рассчитывать в дальнейшем на союз трех императоров" и делал вывод, что "придется вернуться к известной фразе 1856 г.: России предстоит сосредоточиться"48.
      Свидетельствовала ли неудача попыток Горчакова добиться стабилизации положения в Европе на новых основаниях о превосходстве реальной политики Бисмарка? Ближайшие последствия Берлинского конгресса как будто говорили в пользу этого. В 1879 г. Бисмарк заключил антирусский союз с Австро-Венгрией, в 1880 г. перестраховался новым договором с Россией и Австро-Венгрией о нейтралитете, а в 1882 г. привлек к австро-германскому союзу Италию. Но он тщетно пытался создать условия для нового разгрома Франции и подтолкнуть Россию на новую ближневосточную войну. Петербург предпочитал сосредоточивать силы, а позже осуществил еще один из заветов Горчакова - заключил союз с Францией. Тенденция к правовому регулированию международных отношений нашла свое продолжение в Гаагских конференциях мира, от которых тянется нить к принципам Лиги Наций и ООН и к современным шагам в формировании мирового сообщества, к сожалению, подорванным акциями НАТО в Ираке и в Югославии.
      * * *
      В международных отношениях 50-70-х гг. XIX в. Горчаков-министр играл конструктивную роль, добиваясь их перестройки на основах права, баланса сил и интересов, коллективных действий держав в вопросах общего значения. Он исходил из того, что подобная политика отвечала бы интересам не одной России, но Европы в целом.
      К сожалению, призывы Горчакова не встречали должного понимания. В них видели только следствие слабости России. Западные державы стремились реализовать свои преимущества, закрепленные договорами Крымской системы, для утверждения собственного преобладания. "Реальная политика" Бисмарка сводилась на практике к обеспечению гегемонии объединяющейся под эгидой Пруссии Германии. Североамериканские Соединенные Штаты еще воздерживались от вмешательства в европейские дела. Общее же соотношение сил было не в пользу потерпевшей поражение России и менялось медленно. К тому же Горчакову одновременно приходилось защищать национально-государственные интересы России, требовавшие длительной мирной передышки, выхода из изоляции, защиты территориальной целостности страны, отмены антирусских статей Парижского мира. В этой части его усилия оказались более успешными, но порой вступали в противоречие с общими принципами желаемой перестройки.
      В конечном счете восстановить на новой основе стабилизацию международных отношений в период министерской деятельности Горчакова не удалось, но это не означает бесплодности самих его идей, опережавших время и в той или иной степени реализованных позднее.
      Примечания
      1. Татищев С.С. Император Александр II. Его жизнь и царствование. Т. 1. СПб., 1903.
      2. Советская историческая энциклопедия. Т. 4. М., 1963. С. 600.
      3. Бушуев С. К. A. M.Горчаков: дипломат. 1798-1883. М., 1961; его же. A. M. Горчаков. Из истории русской дипломатии. Т. 1. М., 1944; Семенов С. Н. A. M. Горчаков - русский дипломат XIX в. М., 1962.
      4. См.: Зайончковский П. А. Правительственный аппарат самодержавной России в XIX в. М., 1978. С. 191.
      5. См.: История внешней политики и дипломатии США 1775-1877 / Под ред. Н. Н. Болховитинова. М., 1994. С. 296-319.
      6. См.: История внешней политики России. Вторая половина XIX века / Под ред. В. М. Хевролиной. М. 1997; Киняпина Н. С. Внешняя политика России второй половины XIX века. М., 1974; Нарочницкая Л. И. Россия и войны Пруссии в 60-х годах XIX в. за объединение Германии "сверху". М., 1960; ее же. Россия и отмена нейтрализации Черного моря 1856-1871. К истории Восточного вопроса. М., 1989; Ревуненков В. Г. Польское восстание 1863 г. и европейская дипломатия. М.; Л., 1957; Серова О. В. Горчаков, Кавур и объединение Италии. М., 1997.
      7. См.: Киссинджер Г. Дипломатия. Пер. с англ. М., 1997.
      8. Злобин A. A. A. M. Горчаков: вклад во внешнеполитическую мысль и практику // Канцлер A. M. Горчаков. 200 лет со дня рождения. М., 1998 (далее - Канцлер A. M. Горчаков...). С. 189.
      9. Там же. С. 321.
      10. Шелгунов Н. В. Воспоминания. М.; ПГ., 1923. С. 67.
      11. Канцлер A. M. Горчаков... С. 209-210, 212.
      12. Там же. С. 209-212.
      13. Там же. С. 222, 223.
      14. Там же. С. 213-220.
      15. См.: Пономарев В. Н. Крымская война и русско-американские отношения. М., 1993.
      16. Канцлер A. M. Горчаков... С. 270-272.
      17. Там же. С. 274.
      18. История внешней политики и дипломатии США 1867-1918. М., 1997. С. 98.
      19. Сизоненко А. И. A. M. Горчаков и Латинская Америка // Канцлер A. M. Горчаков... С. 177-183.
      20. Киняпина Н. С. Дипломаты и военные. Генерал Д. А. Милютин и присоединение Средней Азии // Российская дипломатия в портретах. М., 1992. С. 227.
      21. Там же. С. 229.
      22. Сборник договоров России с другими государствами 1856-1917. М., 1952. С. 111-123.
      23. Российская дипломатия в портретах. С. 234.
      24. Кессельбреннер Г. Л. Светлейший князь. М., 1998. С. 179-180.
      25. Бушуев С. К. A. M. Горчаков: дипломат. 1798-1883. С. 85; История народов Северного Кавказа (конец XVIII в. - 1917 г. / Отв. ред. А. Л. Нарочницкий. М., 1988. С. 193, 196.
      26. Ревуненков В. Г. Указ. соч.
      27. Канцлер A. M. Горчаков... С. 336.
      28. Там же. С. 336-337.
      29. Там же. С. 211, 210.
      30. Там же. С. 330.
      31. Там же. С. 346.
      32. Там же. С. 327.
      33. Там же. С. 351.
      34. Киняпина Н. С. A. M. Горчаков: личность и политика // Канцлер A. M. Горчаков... С. 57.
      35. Там же. С. 258.
      36. Там же. С. 312, 317.
      37. Красный архив. 1939. Т. 2 (93). С. 107-109.
      38. Там же. С. 109.
      39. Канцлер A. M. Горчаков... С. 307.
      40. Красный архив. 1939. Т. 2 (93). С. 108.
      41. Канцлер A. M. Горчаков... С. 313.
      42. Нарочницкая Л. И. Россия и войны Пруссии в 60-х годах XIX в. за объединение Германии - "сверху". С. 80.
      43. Ее же. Россия и отмена нейтрализации Черного моря. 1856-1871. С. 149.
      44. Канцлер A. M. Горчаков... С. 340.
      45. Там же. С. 339.
      46. Рубинский Ю. И. Отношения России с Францией в политике A. M. Горчакова // Канцлер A. M. Горчаков... С. 163.
      47. Там же. С. 368.
      48. Там же. С. 369, 370.