Ивонин Ю. Е. Священная Римская империя в раннее Новое время (1495-1806 гг.)

   (0 отзывов)

Saygo

Двухсотлетний юбилей конца Священной Римской империи или, как ее чаще теперь называют, Старой империи, широко отмечавшийся в Германии в 2006 г., способствовал организации ряда выставок и публикации многочисленных обобщающих и специальных трудов, напомнивших о ее истории, как в целом, так и особенно в раннее Новое время. Для Германии и ее соседей объективная и научно обоснованная история Старой империи важна как показатель отказа от имперских амбиций и конца немецкой идеологии, в которой Старая империя фигурировала в качестве главного препятствия на пути создания национального немецкого государства, согласно критериям государственности эпохи модерна. Характеризуя работы последних лет, авторы обзорных статей В. Хехбергер и Х. Карл отмечают плюрализм мнений и концепций, существующих в современной историографии, которые оценивают Старую империю, то как основу миропорядка в Центральной Европе, то как ленную систему, то как носительницу "третьего пути" Германии, то с точки зрения двойной государственности, то есть дуализма Империи и территориальных государств. Во всяком случае, часто звучит мнение о Старой империи как предшественнице федеративной системы современной Германии. Постоянный рейхстаг в Регенсбурге рассматривается как "парламент Старой империи". После "печальных опытов" национал-социализма и второй мировой войны Старая империя стала более привлекательной, так как не была ни сильным централизованным, ни национальным государством. Представления о Священной Римской империи в раннее Новое время в последние три десятилетия прошлого столетия и в начале XXI в. подверглись радикальному пересмотру в немецкой историографии, во многом благодаря усилиям таких крупных историков, как К. О. фон Аретин, Ф. Шуберт, Ф. Пресс, Х. Шиллинг, Х. Духхардт, А. Шиндлинг, В. Циглер, Г. Шмидт, Б. Штольберг-Рилингер, А. Готтхард1.

Kaiser_im_Kreis_der_Kurf%C3%BCrsten.jpg
Император и курфюрсты
800px-Reichskrone.jpg
Императорская корона
Wappen_r%C3%B6m.kaiser.JPG
Императорский герб
1024px-1640_sitzung-des-immerwaehrenden-reichstags-regensburg-stich-merian_1-1560x1100.jpg
Рейхстаг в Регенсбурге
Reichskarte1705.jpg
Niederlegung_Reichskrone_Seite_1.jpg
Отречение Франца II

 

Последствия поражения Германии во второй мировой войне привели к переосмыслению и переоценке господствовавших в немецкой историографии второй половины XIX-первой половины XX в. постулатов малогерманской (боруссианистской или прусскоцентристской) историографии, негативно оценивавших Священную Римскую империю как препятствие на пути создания германского национального государства в форме нации-государства и апологетизировавших роль Пруссии как спасителя немецкого народа и объединителя Германии. "Национальный" блеск Священной Римской империи "германской нации" изрядно потускнел, и было выяснено, что национальное находилось в рудиментарном состоянии. В XVIII в. в документах имперского придворного суда (Reichshofrat) упоминались понятия "Священная империя", "Римская империя", "Священная Римская империя", но не "Германская империя", отмечает фон Аретин. По сути дела, не все проблемы Старой империи были решены в конце раннего Нового времени. Сохранившийся в XIX в. индивидуальный характер отдельных территорий это хорошо доказывает. Л. фон Ранке рассматривал созданный по инициативе прусского короля Фридриха II Княжеский Союз 1785 г, как предтечу малогерманской национально-государственной концепции под водительством Пруссии. Эта мысль была развита И. Г. Дройзеном, Г. фон Трейчке и другими апологетами малогерманской историографии.

 

Сама по себе длительность существования Священной Римской империи на протяжении восьми столетий доказывает ее способность приспосабливаться к меняющимся обстоятельствам, несмотря на стабильность политической системы и отсутствие революций. Сторонники имперского и германского федерализма рассматривали Империю как посредника в отношениях между территориями и защищали имперскую конституцию, особенно от посягательств на нее со стороны Австрии и Пруссии. Дискуссии, происходившие в последние десятилетия, достаточно ясно показали доминанту в определении Старой империи. Она не была государством, не была нацией, не была абсолютной монархией. Американский историк Д. Шихан настаивает на том, с чем не соглашается ряд германских историков, - что она не была "международной организацией", а была явлением ушедшего мира без политического значения. В XVIII в. наиболее четко сформировалось представление об идеале Старой империи как иерархической федерации различных типов малых государств2.

 

Это соображение тем более важно, что австрийская великогерманская школа рассматривала Австрию как носительницу средневековых имперских традиций. Разумеется, об объективности этой школы говорить не приходится, хотя ее представители указывали на то, что нельзя рассматривать имперскую политику средневековья и начала Нового времени исходя из представлений XIX в. о нациях и национальных интересах. Давая оценку состоянию немецкоязычной (германской и австрийской) историографии XIX- первой половины XX в. по интересующей нас проблеме, современный немецкий историк В. Шульце и американец Т. Брэди отмечают, что конфликт между протестантской Пруссией и католической Австрией, а также подъем Пруссии в значительной степени повлияли на оценки Реформации, Контрреформации и Тридцатилетней войны, суть которых сводилась к утверждениям о том, что без протестантского и антиимператорского происхождения прусского государства не было бы "нашей новой Германской империи". Мало того, во времена Третьего Рейха имело место отождествление Старой империи и германского национального государства. Как бы в противовес этим устаревшим идеям Брэди пишет, что Реформация не изменила характер немецкого партикуляризма и направления, в котором он развивался, не усилила германские национальные чувства за счет локального (территориального) патриотизма, а союз протестантских князей Германии эпохи Реформации (Шмалькальденский союз) никогда не выходил за рамки имперской конституции. Г. А. Винклер, в свою очередь, отмечает, что Германия стала позднее Франции и Англии национальным государством, а еще позднее-демократическим, вследствие ряда особенностей германской истории, главными из которых были Реформация и австро-прусский дуализм. Задавая вопрос, чем была Германия в 1800 г., Х.-У. Велер пишет, что Германия не была ни государством, ни даже географическим единством, тем более политической нацией наподобие тех, что образовались к тому времени в США и Франции. Так называемые "естественные границы" в фатальном мифе национализма и его псевдонаучной геополитики относительно Германии в то время отсутствовали, а языковое пространство "распространялось по всем небесным направлениям в неопределенность". Тем более, что немецкие интеллектуалы, например, Гёте и Шиллер, еще в 1796 г. скептически относились к возможности создания в Германии национального государства, а Шиллер писал, что Германская империя и германская нация-это две разные вещи. Тридцать лет назад Й. Виллмс в книге с характерным названием "Национализм без нации. Германская история от 1789 до 1914 г.", характеризуя национализм как великий исторический миф эпохи модерна, который оставил глубокую печать на германской истории XIX в., отметил в первую очередь универсализм Старой империи и ее роль как гаранта стабильности европейского порядка после Вестфальского мира 1648 года3.

 

Что же в реальности представляла собой Священная Римская империя в раннее Новое время в свете современных исследований? В 2006 г. на сайте Google было отмечено около 60 тыс. наименований работ по этой тематике, и за последние годы это число значительно увеличилось. С 1495 г. Старую империю нельзя рассматривать только с точки зрения дуализма между императором и имперскими чинами (сословиями) или как проблему "император и Империя", отмечают авторы предисловия и редакторы "Книги для чтения по Старой империи" С. Вендерот и З. Вестфаль. Но, может быть, пользуясь определениями ее современников в раннее Новое время (выдающийся немецкий юрист, историк и публицист Самуэль фон Пуфендорф и картограф Себастьян Мюнстер) называть ее или "бесформенным монстром" или "парадизом" соответственно? С какого времени можно говорить о движении Германии по западному пути развития государства или продолжать настаивать на ее "особом пути"? И можно ли называть Священную Римскую империю государством и, если не государством, то как? Насколько соответствовала истине сложная и неуклюжая формулировка "Священная Римская империя германской нации", если в Империю в разное время входили Нидерланды, Богемия (Чехия), Швейцарский союз, франкофонские территории по границам с Францией, итальянские лены и т. д.?4

 

Следует заметить, что для большинства современных немецких и австрийских историков, особенно католически ориентированных, Старая империя представляет собой образец федералистской государственности с политическим, культурным и религиозным разнообразием в отличие от национально ориентированного германского государства и германского национализма, принесшего, подчеркивает К. П. Хартманн, так много несчастья миру. Он же предлагает характеризовать Священную Римскую империю с 1648 г. Средней Европой регионов (Mitteleuropa der Regionen), для которой были свойственны конфессиональное, этническое и языковое разнообразие и связанные с этим культурный расцвет и культурные различия территорий. Но вследствие усиления региональных властей и Реформации, укрепившей их позиции, универсализм и единство веры были ослаблены, хотя это не означало упадка Империи, сумевшей существовать при конфессиональном многообразии, сохранившемся до нашего времени в Германии5.

 

Как замечает К. Малеттке, констатация того, что Империя не имела четко обозначенных границ, это анахронизм, исходящий из модели территориального суверенитета государства Нового времени, не учитывающий специфических структур политической организации Империи, тем более что ее властные структуры не были гомогенными. Многочисленные религиозные и правовые конфликты часто могли парализовать юрисдикцию Империи и рейхстага, в чем немалую роль играли противоречия между монархическим принципом и свободами имперских чинов, которые неоднократно могли консолидироваться, усиливая свои позиции за счет императора. Это обстоятельство лишний раз показывает очень сложные отношения между императорами и имперскими чинами, что исключало движение имперских властей к абсолютной монархии на уровне Империи, но оставляло свободу для формирования абсолютизма на территориальном уровне6.

 

Территориально-государственная структура Империи была такова, что по соседству оказывались республиканские (вольные и имперские города) и монархические формы правления. Территории объединялись в 10 имперских округов, решавших политические проблемы на территориальном уровне, но, вероятно, самое важное заключалось в том, что имперская конституция гарантировала безопасность средним и малым имперским чинам от посягательств со стороны крупных чинов, а постоянный рейхстаг и имперские суды являлись инстанциями, способными мирно улаживать спорные вопросы. Два конфликта Империи, то есть конфликт между князьями и императором и между князьями и городами, закончились достаточно эффектной победой князей, подчинивших города на своих территориях, ослабивших власть императоров, но сохранивших Империю как федеративную систему7.

 

Государственность раннего Нового времени развивалась в Империи на уровне территориальных государств, не только Австрии и Пруссии, но и Баварии и т. д. под общей крышей Империи. Другой чертой Империи являлась ее поликонфессиональность, позволявшая протестантскому меньшинству (имеется в виду количество имперских чинов в рейхстагах) сохранять свою религиозную идентичность, гарантированную имперской конституцией. Здесь нужно упомянуть о том, что часто приводимые сторонниками малогерманской историографии цитаты из произведений Ульриха фон Гуттена, Ипполитуса а Лапиде (Богислав фон Хемниц) и многих протестантских публицистов с критикой в адрес Империи можно сопоставить с не менее, если не более многочисленными цитатами из произведений имперских публицистов, например, Лазаря фон Швенди или Готфрида Вильгельма Лейбница, лютеранина по происхождению. Тем более, что с конца XVI в. в работах немецких профессоров права начинают теоретически обосновываться принципы федеративного устройства Империи, особенно в XVIII в. в трудах Иоганна Якоба Мозера8.

 

Необходимо подчеркнуть также, что опора на гуманистов в оценке "немецкости" истории Священной Римской империи в раннее Новое время оказывается довольно шаткой, поскольку, как отмечает современный немецкий историк Р. Бабель, она во многом отмечена знаком антагонизма между Францией и Габсбургами в XVI - первой половине XVII в., то есть между относительно сложившейся "национальной" монархией и верховным главой "европейского масштаба" династического союза государей, к которому принадлежала также и Империя. Противники императора Карла V оценивали концепцию универсальной монархии скорее с пропагандистских позиций, делая ее синонимом стремления к неограниченному господству. Поэтому для Франции ведущей линией разрушения основы державы Габсбургов была борьба против универсальной монархии вплоть до Вестфальского мира 1648 г. и Пиренейского мира 1659 года. Типичная для Франции сильно развитая идентичность монарха и нации для Империи не подходила. Но зато можно было говорить о "Германии" в культурном контексте XVI в., опираясь при этом на пример Франции, при том, что Империя имела значительную негерманскую часть, а ее чины, по крайней мере, наиболее сильные из них, могли стать участниками антигабсбургской и антиимператорской политики Франции. Действия Франции в первой половине XVII в., особенно во время министерства Ришелье, велись под знаменем борьбы против универсальной монархии Дома Габсбургов. Что касается Германии, то здесь, в отличие от Франции, не было полного равенства между политической организацией и нацией, но понятие "Священной Римской империи германской нации" указывало на тесную связь между Империей и германской нацией и гордость за Империю, ее сакральную легитимацию, а также призыв к солидарности имперских чинов с императором.

 

Концентрировавшаяся на австрийских родовых владениях, части бургундских земель и Испании держава Габсбургов была противоположностью французскому королевству. На рубеже XV-XVI вв. в трудах немецких гуманистов на примере Франции создавалась конструкция коллективной памяти нации на основе ее происхождения с исходным пунктом в виде "Германии" Тацита и идеей восходящей к древним германцам общей этнической, языковой и культурно-цивилизационной принадлежности. В трудах многих немецких гуманистов эта идея имела целью отделение от римского и вообще романского, с явным намеком на французское. А в произведениях гуманистов типа Ульриха фон Гуттена и Якоба Вимпфелинга идея тесного родства германцев Тацита и современных им жителей Германии носит откровенно антиримский характер. Чуть позже антиримские призывы зазвучали в лютеровской Реформации, в чем можно также увидеть национальные моменты.

 

Но самое главное в этих спорах заключалось, подчеркивает Бабель, не просто в поисках германской этнической идентичности, а в том, могут ли франки идентифицироваться с французами, поскольку император Карл Великий имел германское происхождение, и вообще галлы "не могли быть римскими королями", так как принадлежали к отличной от германцев нации, следовательно, французские короли не имели никаких прав на земли по течению Рейна. В итоге, пишет Бабель, "спор с историей вел немецких гуманистов не только к историческому портрету "германской нации" с двойной подкладкой, но там, где дело касалось общего корня германского и французского прошлого, к усиленному отграничению обоих обществ". В дополнение к подобному мифотворчеству немцы и французы начали создавать негативные образы друг друга. К этому добавился еще один, совсем не новый аргумент о том, что французский король подавляет свободы своих подданных, добавивший еще больше остроты в феномен "наследственной вражды" между немцами и французами, нашедшей еще более сильное выражение в эпоху Людовика XIV. Еще ранее, в XIV и XV вв., юристами была создана теория о передаче римским папой Львом III через Карла Великого титула римского императора от греков к немцам. Французские юристы доказывали "французскость" Карла Великого, тогда как немецкие, напротив, - идею передачи Римской империи (Translatio Imperii) немцам. Эти споры продолжались в первой половине XVI в., когда даже французского короля Франциска I называли потомком немцев на том основании, что франки вышли из Германии. Карл Габсбург, не будучи еще избранным императором, вынужден был доказывать свое происхождение от немцев. Таким образом, мифотворчество в концепции Священной Римской империи германской нации оказалось тесно связанным с политическим соперничеством9.

 

Можно также добавить суждение В. Демеля о том, что национализм, появившийся в результате Французской революции, преодолевал "Landespatriotismus" (земельный патриотизм) и космополитизм эпохи Просвещения. С другой стороны, срединное положение Старой империи и Германии в Европе оставляло две ее границы незащищенными, потенциально делая их и захватчицами, и жертвой. Кроме того, исторический опыт, пишет американский историк С. Озмент, заставлял немцев больше бояться анархии, чем тирании10.

 

В учениях имперских публицистов о Священной Римской империи германской нации "римское" занимало достаточно большое место, причем не столько в претензиях на континуитет от Римской империи или империи Карла Великого, сколько в представлениях об основах государственного римско-германского права. Именно в правовой сфере государственное римско-германское право становилось ответом на вопрос о характере Старой империи. Вопрос о так называемом "Translatio Imperii" многократно дискутировался в публицистике. Защитники католической церкви и имперского универсализма настаивали на том, что Священная Римская империя представляет собой наилучший образец политического и юридического устройства для всего мира11.

 

Обычно идею создания универсальной католической империи приписывают канцлеру императора Карла V (с 1518 г.) итальянцу, выходцу из Пьемонта Меркуриноди Гаттинаре, поклоннику идей Данте и Эразма Роттердамского. Идеология "универсальной монархии" и ее конкретная реализация была по большей части делом Гаттинаре при прямой и постоянной поддержке Карла V. Эта идея определенно строилась на представлениях Гаттинаре о Римской империи и христианском экуменизме, которые в сочетании друг с другом образовывали конструкцию универсализма и единства через римское право и образ мышления сторонников Империи в Италии. Центром ее, в видении Гаттинары, должна была быть Италия - "сад Империи". Защитником христианства, согласно идеям Гаттинаре, должен был стать император Священной Римской империи. Но как бы то ни было, Священная Римская империя была примером высокоорганизованного, широко интегрированного государственного сообщества, основанного на принципах международного права с четкой правовой природой как нетипичного союза государств, сохранявшего специфику средневекового ленного государства. В XVIII в. чаще стало появляться понятие "Германская империя" без приставки "священная", что означало очевидный процесс секуляризации Священной Римской империи, несмотря на претензии императоров на исполнение роли защитников христианства и церкви. Но вряд ли можно назвать, как это делает А. Бушманн, Старую империю действительным государством, хотя бы потому, что в ней отсутствовала эффективная исполнительная власть12.

 

После 1648 г. Империя не была ни союзным государством с федералистской конституцией, поскольку имперские чины были больше, чем автономными провинциями, ни союзом государств, поскольку даже крупные имперские чины не достигли полного суверенитета, подчеркивает Х. Духхардт. Другой немецкий историк Ф. Босбах назвал универсальную монархию ведущим политическим понятием раннего Нового времени и проследил историю его происхождения и эволюции от средневековья до конца эпохи Просвещения. Действительно, понятие универсальной монархии было существенным фактором в отношениях между коалициями европейских государств, играя ключевую роль в габсбургско-французских противоречиях и происходя из природы династического государства. Собственно, на династической основе формировалась в целом система габсбургских владений в Европе, корни которой возникли в средние века. Римское папство и Империя были воплощением универсалистских политических сил. Поэтому с избранием Карла V императором идея универсальной монархии приобрела конкретные очертания.

 

Интересный подход в духе своей миросистемной теории предлагает известный американский социологи. Валлерстайн, который считает, что политика Карла V была попыткой "поглотить всю европейскую мироэкономику в систему своей империи", то есть создать мир-империю. Но его противники увидели в этой идее средство установления господства императора над другими государями и тиранию и обвиняли Габсбургов в универсализме. Они считали стремление Дома Габсбургов к универсальной монархии главной причиной Тридцатилетней войны. После войны подобные обвинения служили средством интерпретации политики Людовика XIV и ее несправедливого характера, а затем, в начале второй половины XVIII в., в духе уже сложившейся традиции - как результат соперничества за преобладание между европейскими государствами13.

 

Но была ли Старая империя универсальной монархией в полном смысле этого слова? Отвечая на этот вопрос, надо, прежде всего, акцентировать внимание на типе ее государственности. Вообще Старая империя имела как бы трехуровневую государственность: Империя, которая не была государством в полном смысле этого слова, территориальные княжества и вольные имперские города, а также комплекс родовых владений Габсбургов, ставший основой Австрийской империи. На мой взгляд, прав Шиллинг, считающий Старую империю скорее частично модернизированной имперской системой, имперским союзом территориальных государств, то есть федерацией или конфедерацией с избираемым императором. Поэтому говорить об имперском государстве и о германской культурной нации как ее основе в духе Ф. Мейнеке или Шмидта было бы не совсем корректно14.

 

Упоминание работ Шмидта совсем не случайно, поскольку публикация им ряда статей и в 1999 г. книги "История Старой империи. Государство и нация 1495 - 1806 гг." вызвала не прекратившуюся до сих пор дискуссию, в ходе которой многие немецкие историки достаточно серьезно критиковали основные положения его концепции. Шмидт, развивая некоторые положения Мейнеке, отмечает, что Империя была идеей, иерархической структурой и государственно-политической программой, в которой сочетались и противоречили друг другу римская традиция и немецкая реальность. Он выделяет следующие представления о Священной Римской империи раннего Нового времени: 1) западноевропейская универсальная христианская империя как стоящий над государствами правовой орган; 2) имперский ленный союз в границах средневековой Германской империи, управляемый из императорского двора; 3) сконцентрированная на немецких чинах и землях Империя; 4) ядро Империи, сосредоточенное в землях Швабии, Франконии и рейнских территориях. Империя с немецким ядром, как пишет Шмидт, переживала в позднее средневековье процесс концентрации в территориях к северу от Альп: "Империя германской нации была в конце средневековья империей императора, курфюрстов и большинства верхненемецких чинов". Именно это образование Шмидт называет комплементарной государственностью, конкретизирующей государственность Германии и отличающей ее от других наций. На вопрос о том, была ли Реформация причиной раскола Империи, он отвечает следующим образом: у Лютера не было национальной немецкой программы, это была программа разрыва с Римом, требовавшая определенных религиозных правил для Германии. Но ее превратили в таковую радикалы и гуманисты вроде Ульриха фон Гуттена, рассматривавшего германцев Тацита как предшественников немцев15.

 

Книга Шмидта вызвала несколько болезненную реакцию многих немецких историков, прежде всего Шиллинга и Й. Буркхардта. Шиллинг решительно выступил против тезиса о комплементарном имперском государстве и национальном самосознании немцев раннего Нового времени. Очевидно, как подчеркивает Шиллинг, Шмидт и его помощники вдохновились идеями объединения Германии 1990 г. и преувеличили степень национального самосознания в Германии раннего Нового времени, тогда как правильнее было бы говорить о времени до середины XVIII в, как преобладании имперского, а не национального патриотизма. В итоге вырисовывается достаточно опасная тенденция к восстановлению некоторых постулатов малогерманской национально-государственной историографии XIX-первой половины XX в., смысл которых заключается в усматривании государства в предгосударственных формах Старой империи. Эта тенденция, замечает Шиллинг, может вызвать опасения со стороны европейских соседей Германии. Последнее замечание небезосновательно, так как в мае 2000 г. тогдашний министр внутренних дел Франции Жан-Пьер Шевенман в своем выступлении по поводу рассуждений министра иностранных дел ФРГ Йозефа Фишера о европейской федерации заметил, что немцы все еще мечтают о Священной Римской империи, что они еще не излечились от отклонения, которым в их истории был нацизм16.

 

Свои аргументы Шмидт повторил в выступлении на проходившей 25 - 27 сентября 2001 г. в Институте европейской истории в Майнце конференции. В следующем году вышел в свет объемистый сборник статей по материалам конференции, научный редактор которого М. Шнеттгер подчеркнул, что вследствие объединения Германии в 1990 г. наметилась некоторая смена приоритетов в изучении Старой империи. Поиски парламентаризма, правового государства и федерализма у ряда историков сменились акцентами на "немецкое" в Империи и рекламирование Старой империи как предшественницы объединенного германского государства, что особенно характерно для книги Шмидта. Большинство участников конференции не поддержало позицию Шмидта, считая, что Старая империя не была государством в полном смысле этого слова, тем более, национальным. В выступлениях Дюамеля, Шнеттгера, Буркхардта, Шиллинга, Вреде, Штольберг-Рилингер и др. подчеркивалось, что в итальянских ленах Империи существовало восприятие этих земель как части Империи, а не Германии, что французские и голландские современники Старой империи рассматривали ее как систему, отличную от западноевропейских государств.

 

Критика концепции Шмидта продолжается до сегодняшнего дня. Сам Шмидт в своих последних работах смягчил концепцию "комплементарного имперского государства", которое было "убито" после Семилетней войны 1756 - 1763 гг. немецким дуализмом (австро-прусским) и Наполеоном. Но все же, пишет он, усилился национальный дух и патриотизм, который сохранял немецкую нацию и ее федеративное единство. Однако Шмидт противоречит самому себе, когда в заключительных абзацах книги о Германии XVIII в. подчеркивает, что с концом Империи закончилась и Старая Пруссия, а Австрия начала выделяться из Германии. Суть дела заключается в том, что выделение Австрии началось раньше17.

 

Разумеется, и Германия, и германский национализм имели глубокие исторические и культурные корни, но до эпохи модернизации, согласно ставшему уже достаточно распространенному мнению, германского национализма не существовало. Следовательно, прав О. Данн, утверждая, что именно после 1806 г., когда объявили о своем суверенитете Бавария, Баден, Вюртемберг и ряд других средних германских княжеств и была распущена Священная Римская империя, идея централизации стала доминирующей силой Германии. Как подчеркивают Д. Лангевише и Данн, рождение германского национального государства в результате политики и войн эпохи Бисмарка и возникшего на этой почве мифа о единстве германской нации и германского государства отодвинули в конце XIX в. воспоминания о федеративных корнях немецкой нации. Даже в первой половине XIX в. немцы имели как бы двойную национальность - они были пруссаками, саксонцами, баварцами, гессенцами и только затем "немцами". Заметим, что все эти региональные самовосприятия сохраняются в германской политической культуре по сей день. Крупный историк права М. Штолльайс отмечает, что имперский патриотизм конца XVIII в. существенно отличался от энтузиазма гуманистов начала XVI в. и патриотизма времен Тридцатилетней войны и войн эпохи Людовика XIV, воплощаясь в империю не политическую, а в "империю в идее" (Фридрих Шиллер). Немудрено, что Шиллер в конце XVIII в. восклицал: "Германия? Но где она находится? Я не знаю, где найти эту страну..."18.

 

Сторонники кельнской школы во главе с Т. Шидером и его учениками особо подчеркивали, что носителями идеи "национального государства" в раннее Новое время были королевская власть, дворянство и находившиеся на государственной службе представители бюргерства и буржуазии. В то же время они отмечали, что не любивший немецкую литературу Фридрих II Прусский вряд ли мог стать воплощением национального духа и тем более идеи национального государства, а идея строительства культурной нации в творчестве Иоганна Готфрида Гердера и Фридриха Готлиба Клопштока впоследствии стала не только мифом, но и была сильно эстетизирована19. Данн и М. Грох акцентируют внимание, прежде всего, на том, что Священная Римская империя не была государством Нового времени. Как сама Старая империя не могла быть модернизирована в духе национального государства, так и Пруссия и Австрия не могли стать в конце ее существования основой для формирования национального государства по западной модели в силу преобладания имперского и территориального патриотизма, возможности и влияние которого долгое время не были исчерпаны. Мало того, национальная идентичность в Старой империи вплоть до начала XIX в. существовала преимущественно в кругах интеллигенции, тогда как для основной массы населения были характерны конфессиональная и территориальная самоидентификации20.

 

Любопытный факт: в XV в. в Риме воспринимали как немцев всех жителей Священной Римской империи, включая Нидерланды, Богемию, Швейцарский союз и так далее21. В современной литературе существует понятие "гипотеза Тацита", под которой подразумевается идущее от немецких гуманистов (Якоб Вимпфелинг, Ульрих фон Гуттен и др.) ложное мнение о том, что правильно понять часть германской истории, можно только возвращаясь к "Германии" Корнелия Тацита22. Примером того, как могли создаваться германские национальные исторические мифы, является творчество баварского гуманиста Иоганна Авентина23.

 

Действительно, в границах Священной Римской империи говорили на разных вариантах романских языков (французском, итальянском, ретороманском), нескольких вариантах нижненемецкого, славянских и т.д., что, как бы то ни было, создавало основу для универсалистских тенденций династии Габсбургов24. Сама идея универсальной христианской империи, которую в разные времена интерпретировали в совершенно различном духе, была построена на мечтах о восстановлении Римской империи, "садом" которой должна была стать Италия. Реформация и религиозные войны первой половины XVI в. подорвали эту идею, но причина крылась не в германском национальном движении, а в углублении тенденций территориализма. Вормский рейхстаг 1521 г., по мнению Шиллинга, на столетия вперед создал основу формирования политики, конституции и общества Нового времени, так как выросшие в течение средневековья основы укрепления структур земельных церквей в процессе создания автономных территориально-княжеских церквей были существенно усилены. Следующим шагом в формировании поликонфессионализма и федерализма в Германии стал Аугсбургский рейхстаг 1555 года. Тем самым, полагает Шиллинг, тот симбиоз религии и культуры, церкви и государства, который господствовал в латинско-христианской Европе, был разрушен, открыв путь к поликонфессионализму раннего Нового времени и плюрализму эпохи модерна. Такбюргерско-реформаторское движение, олицетворением которого был Лютер, стало решающим шагом на пути формирования государственности раннего Нового времени.

 

Шиллинг приходит к выводу, что вследствие Реформации произошло обновление христианства, а конец универсализма католической церкви в Европе наступил практически одновременно с концом универсализма Священной Римской империи, когда Карл V отрекся от испанской и императорской корон. Но в самой Империи установился поликонфессионализм, отнюдь не мешавший существованию основанной теперь, а особенно после Вестфальского мира 1648 г., на принципе равенства католической и протестантских конфессий имперской конституции и Империи как аристократической ассоциации имперских чинов. Этот же поликонфессионализм утвердился как в европейской, так и в имперской системе государств. В принципе, конфессиональный век, по замечанию Брэди, продолжался не только до 1870, но и до 1950 года25.

 

Религиозные конфликты после 1648 г. улаживались мирными средствами, хотя порой Старая империя находилась на грани новой религиозной войны. Священная Римская империя конца XVII-XVIII в., казалось бы, являлась воплощением германского мирного порядка и европейской стабильности, несмотря на ряд войн. Но это была только видимость. Австрийский историк Г. Хауг-Мориц, изучая отношения протестантских княжеств имперских властей, отметила, что, начиная с конституирования в постоянном рейхстаге в Регенсбурге партии протестантских княжеств и городов под названием Corpus Evangelicorum с 1716 г. и далее, конфликты между протестантскими и католическими чинами неоднократно могли перерастать в войны. Временами по этой причине деятельность рейхстага на несколько лет могла парализоваться. Католических чинов было больше, но большинство из них представляли собой маленькие княжества, тогда как протестантский лагерь возглавляли сильные княжества во главе с Бранденбургом-Пруссией. Именно подъем Бранденбурга-Пруссии, особенно после Семилетней войны, война за баварское наследство 1778 - 1779 гг., Княжеский союз 1785 г., а также все большая концентрация усилий Габсбургов по укреплению Австрии способствовали начавшемуся распаду Империи, который был ускорен политикой Наполеона. Австро-прусский дуализм стал платформой, на которой Австрия и Пруссия начали формироваться как великие европейские державы. Представитель австрийского императора Франца II в "немецком комитете" на Венском конгрессе 1814 - 1815 гг. Петер Антон фон Франк был прав, когда говорил, что с началом Реформации сформировались причины будущего распада Священной Римской империи в виде оппозиции императорам со стороны протестантов, хотя, с другой стороны, он пренебрег фундаментальными изменениями в мультиконфессиональной структуре Империи и соответственно их политическим подтекстом, за которым скрывалось формирование германской "федеративной нации"26.

 

Французская революция и наполеоновские войны привели к концу Священной Римской империи. Секуляризация 1803 г, подорвавшая опору Габсбургов в виде католических князей-епископов, создание Рейнского союза 1806 г. и провозглашение суверенитета ряда германских государств, вышедших из Империи, привели, в конечном счете, к отречению императора Франца II от короны Священной Римской империи и ее роспуску. Но говорить о том, что это произошло при полном равнодушии ее жителей, как это делалось в боруссианистской историографии, было бы неправомерно. Подъем Пруссии и возникновение австро-прусского дуализма создали соответственно образ нового имперского врага в лице Пруссии. С другой стороны, Вена и Париж вместе с римским папством в прусской протестантской пропаганде изображались как враги Империи и Германии. Во время Семилетней войны 1756 - 1763 гг. врагом германской нации усилиями прусской пропаганды становилась и Россия. А характеристика Франции как врага Империи и Германии перешла в XIX в., где к сонму врагов была позже присоединена и Великобритания27.

 

Суть дела заключалась еще и в том, что ни страны, ни тем более государства под названием "Германия" не существовало, а в географическом смысле она имела слишком неопределенные границы. Под понятием "нация" имелось в виду политическое сообщество немецких князей. Но вряд ли в силу самой государственно-политической структуры Империи и сильных тенденций территориализма, а не только Реформации, религиозного раскола и слабости имперского рыцарства и имперских городов, как считалось до недавнего времени, движение в направлении создания централизованного государства не получилось. Не совсем обоснованным представляется и утверждение о том, что Реформация расколола немцев и воспрепятствовала утверждению идеи национального единства. Скорее, сама Реформация произошла благодаря территориально-государственной структуре Империи, закрепив идею территориальных отдельных государств и способствовав государственному строительству раннего Нового времени. Три доминирующих черты Священной Римской империи заключались, по замечанию Брэди, в традиционном, ненациональном характере управления, преобладании малых государств и активном участии в политической жизни трех основных конфессий. По его мнению, "особый путь" ("Sonderweg") Германии заключался в том, что только с 1800 г. началось ее движение по образцу западного национального правового государства Нового времени, хотя эта идея оспаривается рядом современных немецких историков, считающих "особый путь" Германии историческим мифом. В итоге, как стоит еще раз повторить, идея культурной общности сформировалась в среде дворянско-буржуазной образованной элиты, начиная с гуманистов конца XV-начала XVI века28. Наиболее значительный интерес к национальному, хотя и в условиях сохранения влияния имперского патриотизма, отмечается со второй половины XVIII века29.

 

Священная Римская империя так никогда и не стала государством - ни в момент своего возникновения, ни в последующие века30. Более реальным явлением были малые государства (Kleinstaaten) раннего Нового времени как в Германии, так и в имперской Италии, получившие в результате роспуска Старой империи в 1806 г. полный суверенитет, который, вследствие их ограниченных ресурсов и малой территории, был пониженным суверенитетом31. Поэтому сохраняет свою актуальность известная фраза Т. Ниппердея - "в начале был Наполеон" - как обозначение водораздела между негосударственной Священной Римской империей германской нации и движением к формированию национального немецкого государства. После ратификации генерального постановления о секуляризации 1803 г. встал вопрос о преобразовании имперской церкви в церкви отдельных земель. Одна из главных опор Габсбургов рухнула, открыв дорогу к светскому суверенитету духовным княжествам.

 

Уже в тексте Пресбургского мира 26 декабря 1805 г., подписанного вскоре после поражения австро-русской армии при Аустерлице 2 декабря, ни словом не упоминалась Священная Римская империя, а говорилось только о "германской конфедерации". Состоявшееся в Париже 12 июля 1806 г. заключение Рейнского союза открывало его участникам выход из Священной Римской империи. Францем II при отречении от короны императора Священной Римской империи руководили как чувство долга перед Империей, так и страх перед Наполеоном и стремление к миру, а также намерение получить от Франции "наибольшие преимущества для моей монархии".

 

6 августа 1806 г. Франц II объявил о своем отречении и роспуске рейхстага в Регенсбурге, имперского суда в Вецларе и имперского придворного совета в Вене. "Княжеская" или "территориальная" революция на германской почве привела к новому территориальному порядку под протекторатом двух великих континентальных держав - Франции и России. Но тут надо сделать замечание. Если в XVIII в. два источника власти, экономический и военный, отличали структуры западного общества, то в XIX в., как пишет М. Манн, ими были классы и нации. После наполеоновских войн мир изменился32.

 

Всплеск интереса к характеру Священной Римской империи усилился в 2006 г. в связи с двухсотлетним юбилеем ее роспуска. Он вызвал волну публикаций в Германии и Австрии. Их главным содержанием и пафосом было стремление окончательно избавиться от наследия малогерманских концепций и взглядов второй половины XIX-первой половины XX в., согласно которым Империя играла негативную роль в истории Германии. Имперское право и имперская конституция претерпели глубокую трансформацию в начале XIX в., замечает К. Хертер в статье для специального юбилейного номера "Новой истории права". Безусловно, продолжает автор, конституция Старой империи едва ли годится для сегодняшней политической аргументации. Но дело в том, что новые исследования показали европейское значение правовой и конституционной системы Старой империи через ее дезинтеграцию в 1806 году. Долгое время в исторической науке конец Империи рассматривался как глубокий разрыв в германской истории, так как Австрия и Пруссия не присоединились к Рейнскому союзу, а имперская конституция потеряла силу. В этом смысле влияние Французской революции, особенно "революционная экспансия", имперская война с Францией и гегемонистская политика Наполеона были внешними факторами разрушения Старой империи. Внутренними факторами являлись австро-прусский дуализм и стремление многочисленных светских чинов к приобретению суверенитета33.

 

Тот ренессанс изучения Старой империи, который имел место в последние четыре десятилетия, привел не только к значительным переоценкам ее роли и места в германской и европейской истории, но и в известной мере к изменениям в историческом сознании немецкоязычных народов. Непосредственно темы конца Священной Римской империи касаются статьи В. Бургдорфа "Finis Imperii-Старая империя в конце. Результат долговременных изменений?" и Готтхарда "Император и Империя". Обратим внимание на статью Готтхарда. В ней подчеркивается, что понятие "немецкая нация" сплетено не из мифического германского первобытного времени, а формировалось постепенно и очень медленно, как чувство общей принадлежности. Сама же Старая империя, в рамках которой до 1806 г. существовала германская история, была не больше, чем союзной крышей, члены которой жили своей собственной жизнью, а понятие "германская свобода", относящееся к Империи, подразумевало защиту и возможность координации политики для региональных властей, курфюрстов, князей, графов и магистратов имперских городов. Поэтому имперская политика всегда встречалась с большими трудностями, порождая внутренние имперские кризисы еще до того, как под давлением наполеоновских армий Империя распалась. Но этот бесславный конец, замечает Готтхард, не следует смешивать со всей почти тысячелетней историей Старой империи34. Хартманн в статье в сборнике "Священная Римская империя и ее конец в 1806 г.", пишет, что Священная Римская империя представляла собой образец конфедерации на основе имперского мира и имперского порядка, а с 1648 г. была функционирующей Средней Европой регионов, в которой господствовало политическое, культурное и религиозное разнообразие. Заключительный вывод историка гласит, что распавшаяся в 1806 г. Старая империя представляет в силу своего культурного, политического и религиозного многообразия интересный и побуждающий к мысли объект для изучения в современной Европе35.

 

Важна и другая проблема, поднятая в уже упоминавшейся полемике Шмидта и Шиллинга. Это - проблема соотношения государства и нации в Священной Римской империи, которую Шмидт в соответствии со своей концепцией "комплементарного" имперского государства видит в существовании федеративного государства на основе немецких и австрийских областей. Его оппоненты во главе с Шиллингом, представляющие большинство современных германских историков, настаивают на том, что Старая империя была предгосударственной и многонациональной политической системой. Пытаясь доказать свою точку зрения, Шмидт подчеркивает, что с такими территориями, как Бургундия, Верхняя Италия и Богемия (Чехия), принадлежавшими другим государствам или существовавшими самостоятельно, как Нидерланды или Швейцарский Союз, ленная система вела к политически бездейственной Империи. Мало того, историк считает, что концепция предгосударственной системы является мифом. Но "комплементарное" имперское государство не зафиксировано в каких-либо правовых и государственных документах, тогда как ленно-правовые отношения между императорами и имперскими чинами четко прослеживаются во всех официальных документах.

 

Это противоречие Шмидт пытается обойти с помощью старой концепции "германской культурной нации", созданной столетие назад Ф. Мейнеке. Он подвергает сомнению правильность разделения понятий "Империя" и "нация" в современной германской историографии, утверждая, что германская нация сформировалась на основе языка и этногенеза, и ей соответствовало "комплементарное" государство, по сути германское. Эту идею национального государства, по мнению йенского историка, как раз и использовал "дитя революции" Наполеон, хорошо понимавший важность национальной идеи, хотя, как можно было убедиться, Наполеоном скорее использовалась идея территориального суверенитета36. В принципе, в статье Шиллинга с полным основанием утверждается, что Германия раннего нового времени не была готова к государственному строительству на национальном уровне. Идея Шиллинга заключается в том, что международная система государств раннего Нового времени как, собственно, и государственное строительство, относится к особенностям латинско-европейского, то есть западного цивилизационного типа. Продолжая свою мысль, он пишет, что внутреннее государственное строительство, внешняя политика и становление европейских великих держав раннего Нового времени происходили не только параллельно во времени, но и были тесно связаны между собой, отличаясь в корне от международных отношений эпохи сформировавшихся классических национальных государств XIX века. К критике концепции Шмидта присоединился также В. Рейнхард, решительно настаивавший на том, что Старая империя не была государством не только с точки зрения классических политических категорий, но и с точки зрения современных исследований, показавших, что предшественники германского государства находились на уровне территорий37.

 

Другой миф малогерманской историографии, как полагает Шиндлинг, заключается в утверждении, что конец Священной Римской империи был неизбежным. Ученый задает кажущийся неисторичным, но в принципе небезосновательный вопрос: а если бы Наполеон потерпел поражение при Аустерлице, последовали бы тогда Пресбургский мир и конец Старой империи? И еще один вопрос: имела ли Империя после генерального заключения имперской депутации 1803 г. о секуляризации церковных княжеств шанс на выживание? Вопросы эти звучат вполне логично, поскольку парадигма малогерманской историографии с 1871 г. была канонизирована в университетах, школьных учебниках и в официальной культурной памяти38.

 

В отечественной историографии последних лет образ Старой империи в раннее Новое время не имеет одинаковой оценки, что связано как с расхождениями в методологических подходах, так и в степени осведомленности о состоянии современной зарубежной историографии, в результате чего наши историки иногда пользуются далеко не лучшими ее образцами. Не понятно, в частности, чем мотивировалось издание книги малоизвестного французского историка Ф. Раппа, который настаивает на том, что германцы во все время Священной Римской империи ощущали себя единой нацией, а князья "хотели быть частью большого государства", тогда как "триумфальный успех Лютера и выборы Карла V ярко доказывали, что немецкая нация полностью сформировалась, она осознавала свои достоинства и не терпела, когда их недооценивали. Унижения только возбудили ее гордость, а империя стала ее божественным предназначением. Империя создала единый народ из множества народностей"39.

 

В первом томе трехтомной "Истории Германии" под редакцией Б. Бонвеча и Ю. В. Галактионова отмечается, что Священная Римская империя "оставалась особой формой государства в Европе", которое не было ни федеративным, ни в полной мере конфедеративным, а представляло собой государственно-правовую систему, которая "политически связывала всех ее участников" 40. А. И. Патрушев в своей книге "Германская история: через тернии тысячелетий" акцентировал конфедеративное устройство Священной Римской империи и формирование абсолютизма на уровне территориальных государств41. Уже упоминавшийся ранее Прокопьев позиционирует себя как сторонник концепции "комплементарного имперского государства" Шмидта, а в ряде своих последних работ дает оценки Священной Римской империи сточки зрения преимущественно социокультурного подхода, что создает не всегда достаточно адекватное представление о Старой империи. Например, в одной из своих статей он пишет, что "Империя в 1612 г. - содружество и сообщество курфюрстов, т.е. представителей относительно узкого круга влиятельных семейств, без которых немыслима сама монархия". Там же можно встретить еще одно определение: "Священная Римская империя - эластичная и очень прочная семейно-олигархическая структура...". И, наконец, "Священная Римская империя в позднее средневековье представляла собой многоступенчатую пирамиду сословий... Современники подразумевали под Империей собственно рейхстаг, собиравший знать и выступавший персональным воплощением Империи". Вряд ли можно признать понимание отношений императоров и чинов "как два базовых полюса общественной организации", так как речь идет о государственно-политической структуре Старой империи. Читатель может быть введен в заблуждение следующим заключением автора: "Германия встретила XVIII в. с окрепшими, испытавшими пробу на прочность структурами имперской организации, восстановленными после 1648 года. Немецкие земли были избавлены от тяжкого груза острых религиозных разногласий и получили возможность еще почти сто лет сосуществовать в рамках единого здания Священной Римской империи под державной десницей Габсбургов"42. С одной стороны, приведенные выше формулировки интересны, но, с другой стороны, они содержат не совсем адекватные представления о Старой империи. Против них говорят постоянные конфликты в рейхстагах между протестантскими и католическими чинами, два из которых едва не привели к войне, австро-прусский дуализм и Семилетняя война 1756 - 1763 гг., которую в последнее время стали называть "второй Тридцатилетней войной" и в которой по не совсем точным данным Пруссия потеряла 500 тыс. человек. Кроме того, в течение XVIII в. происходило укрепление Австрии как государства и выделение ее из Империи. Вестфальский мир 1648 г. открыл дорогу интернационализации внутриимперских конфликтов и ослабил позиции императоров в Империи, параллельно поспособствовав длительному переключению внимания Вены на юго-восток и формированию Дунайской монархии. Дипломатическая революция или "ниспровержение альянсов" 1756 г., то есть прекращение после более двух с половиной веков конфликта между Габсбургами и Францией, привела к окончательному утверждению Пентархии в европейской политике, в которой двумя крупными игроками из пяти были Австрия и Пруссия43. Translatio Imperii завершилось созданием Австрийской империи, унаследовавшей не только символы Священной Римской империи, но и ряд ее проблем.

 

Старая империя была композитарной, то есть смешанной имперской системой. Как показывают современные исследования в области государственно-правовых систем и государственного строительства Нового времени, ее лучше всего можно понять в терминах транснационального jus commune (общее или гражданское право) и наднациональных империй. И в этом смысле Старая империя представляет собой образцовый случай для изучения, поскольку она состояла из территорий с различными языками, религиями и культурами, связанных между собой феодально-ленными отношениями и имперской сословностью, то есть совокупностью и положением имперских чинов под универсальной властью Империи. Но положение их было неодинаковым, поскольку, например, Швейцарская конфедерация или Нидерланды были исключительно поверхностно связаны с имперской федерацией. Правовые системы в территориях были по большей части неравнозначными, поэтому имперская правовая система была в сущности многотерриториальной, что совпадало с общей тенденцией к формированию государственности на территориальном уровне. Источником права был не только император, но и каждый территориальный чин. Поэтому Старая империя не могла стать гомогенным национальным государством44. Участие в постоянном рейхстаге в Регенсбурге во все большей степени становилось не привилегией аристократии, а относилось к территории или княжеству, а императоры могли гарантировать только несколько новых мест в коллегии князей. В общем же постоянный рейхстаг был так или иначе "интегрирован в европейский контекст как модель мирного порядка, подчиненного правлению закона"45. Вместе с тем, пишет известный немецкий историк права М. Штолльайс, "сияние (солнца) князя стало затмевать все прочие. В свете этого сияния скоро зародились придворное государство, центральные органы управления земли, учреждения разных уровней, воинские части для обороны государства, финансовое управление земли. Они быстро росли. Все это вместе образовывало "модерное государство"46.

 

Следует сказать также несколько слов, относительно нередко используемых в отечественной литературе неточных терминов и определений, относящихся к государственно-политической жизни Старой империи. Они появились в XIX в. и используются до сих пор. Это бросается в глаза при чтении немецких работ в переводе на английский язык. Например, постоянный рейхстаг (Immerwahrende Reichstag) называется у нас часто вечным рейхстагом, хотя точный перевод слова immerwahrend с немецкого языка - постоянный, и в переводе с немецкого на английский звучит как permanent, но не eternal. Другой пример касается употребления слова "надворный" в отношении имперских учреждений. Хорошо еще, что Hofkriegsrat переводится как Придворный военный совет. А вот Reichshofrat переводится как имперский надворный совет. Между тем это высший судебный орган Империи, находившийся в Вене. При переводе на английский язык используется слово aulic, что означает принадлежащий к королевскому двору, придворный. Заметим, что Hofrat идентичен Тайному совету, то есть privy council, и уместно ли здесь называть его надворным советом, тем более, что в восприятии читателя слово "надворный" ассоциируется с надворным советником, то есть чиновником 7-го класса согласно Табели о рангах. Получается, что члены Тайного совета-высшего органа власти - приравнены к чиновникам средней руки.

 

Подводя краткие итоги, необходимо отметить, что Священная Римская империя в раннее Новое время была имперским ленным союзом территориальных государств, сочетая одновременно элементы монархического и демократического правления. Универсальное в концепции Священной Римской империи германской нации проистекало не столько из теории, сколько из политической практики, уходящей корнями в воспоминания о Римской империи и идее единой христианской Европы, тогда как национальное формировалось на уровне дискуссий гуманистов и просветителей в поисках национальной идентичности носителей континуитета от Римской империи и империи Карла Великого и в спорах за правопреемственность этой империи между германскими и французскими королями. Но поскольку носителями государственности в Священной Римской империи в раннее Новое время являлись территориальные государства, к тому же конфессионально ориентированные, самоидентификация их властей и проходила на уровне имперской, территориальной и конфессиональной принадлежности, а не германской. Национальная доминанта в Германии начнет стремительно развиваться со времени наполеоновских войн, укрепляясь за счет старых и новых национальных мифов. Что же касается соотношения Запада и Востока в развитии государственных и национальных идентичностей в Священной Римской империи германской нации, то, не присоединяясь к сторонникам "особого пути" государственно-политического и национального развития Германии, укажем лишь на срединное положение германских и австрийских земель в Европе при формировании в Старой империи все же суверенной правовой государственности западного типа. Эта государственность только в XIX в. трансформируется в западное "государство-нацию" Германию, запоздалое государство-нацию, в котором национальные мифы приобретут гипертрофированные формы.

 

Примечания

 

1. HECHBERGER W. Heilig - Romisch - Deutsch. Zur Bilanz einer Ausstellung. - Historische Zeitschrift. 2009, Hf. 1, S. 123 - 137; CARL H. "Schwerfalligen Andenkens" oder "Das Recht, interessant zu sein"? Das Alte Reich in der neueren Forschungsliteratur. - Zeitschrift fur Historische Forschung. 2010, Hf. 1, S. 73 - 97; SCHNETTGER M. Von der "Kleinstaaterei" zum "komplementaren Reichs-Staat". Die Reichsverfassungsgeschichtsschreibung seit dem Zweiten Weltkrieg. Geschichte der Politik. Alte und Neue Wege. Munchen. 2007, S. 136; ARETIN K.O. von. Das Reich. Friedensordnung und europaisches Gleichgewicht 1648 - 1806. Stuttgart. 1992 (1 Aufl. 1986), S. 12 passim; EJUSD. Das Alte Reich. Bd. 1 - 4. Stuttgart. 1993 - 2000; SCHUBERT F. Die deutsche Reichstage in der Staatslehre der Fruhen Neuzeit. Gottingen. 1966; PRESS V. Kriege und Krisen. Deutschland 1600- 1715. Munchen. 1991; EJUSD. Das Alte Reich. Berlin. 1997; SCHILLING H. Aufbruch und Krise. Deutschland 1517 - 1648. Berlin. 1988; EJUSD. Hofe und Allianzen. Deutschland 1648 - 1763. Berlin. 1989; Die Territorien des Reiches im Zeitalter der Reformation und Konfessionalisierung. Land und Konfession 1500 - 1650. Bd. 1 - 7. Munster. 1989 - 1995; ШИНДЛИНГ А., ЦИГЛЕР B. Кайзеры. Священная Римская империя, Австрия, Германия. Ростов-на-Дону. 1997; SCHMIDT G. Geschichte des Alten Reiches. Staat und Nation in der Fruhen Neuzeit 1495 - 1806. Munchen. 1999; DUCHHARDT H. Europa am Vorabend der Moderne 1650 - 1800. Stuttgart. 2003; GOTTHARD A. Das Alte Reich 1495 - 1806. Darmstadt, 2003; STOLLBERG-RIUNGER B. Das Heilige Romische Reich Deutscher Nation. Vom Ende des Mittelalters bis 1806. Munchen. 2006.
2. RANKE L. von. Die deutsche Machte und der Furstenbund. Deutsche Geschichte von 1780 bis 1790. Bd. 1 - 2. Leipzig. 1871 - 1872; DROYSEN J.G. Geschichte der Preussischen Politik. Erster Teil. Leipzig. 1868, S. 3 - 4; TREITSCHKE H. von. Deutsche Geschichte im Neunzehnten Jahrhundert. Erster Teil. Leipzig. 1927, S. 3 - 31. Ср.: UMBACH M. Reich, Region, und Foderalismus als Denkfiguren in politischen Diskursen der Fruhen und Spaten Neuzeit. In: Foderative Nation. Deutschlandkonzepte von der Reformation bis zum ersten Weltkrieg. Munchen. 2000, S. 191 - 214; EADEM. Federalism and Enlightenment in Germany 1740 - 1806. L. 2000, p. 2 - 3, 5, 129 - 134, 160 - 161, 192; SHEEHAN J. Der Ausklang des Alten Reiches. Deutschland seit dem Ende des Siebenjahrigen Krieges bis zur gescheiterten Revolution 1763 bis 1850. Berlin. 1994, S. 12; GREEN A. The Federal Alternative? A New View of Modern German History. - The Historical Journal. 2003, N 1, p. 189 - 192; SCHNETTGER M. Kleinstaaten in der Fruhen Neuzeit. Konturen eines Forschungsfeldes. - Historische Zeitschrift. Bd. 286, 2008, Heft 3, S. 605 - 640.
3. SCHULZE W. Deutsche Geschichte im 16. Jahrhundert 1500 - 1618. Frankfurt am Main. 1987, S. 18 - 19; BRADY TH. Zwischen Gott und Mammona. Protestantische Politik und deutsche Reformation. Berlin. 1996, S. 16, 292 - 293; WINKLER H.A. Der Lange Welt nach Westen. Bd. 1. Deutsche Geschichte vom Ende des Alten Reiches bis zum Untergang der Weimarer Republik. Munchen. 2000, S. 5, 19; WEHLER H. -U. Deutsche Gesellschaftsgeschichte. Bd. 1. Vom Feudalismus des Alten Reiches bis zur Defensiven Modernisierung der Reformare 1700 - 1815. Munchen. 1996 (1 Aufl. 1987), S. 44 - 45; WILLMS J. Nationalismus ohne Nation. Deutsche Geschichte von 1789 bis 1914. Dusseldorf. 1983, S. 9 - 11, 22.
4. См. также статьи M. Вреде, В. Шмале и А. Готтхарда в этом издании: Lesebuch Altes Reich. Munchen. 2006, S. 1 - 7, 53 - 66ff.
5. HARTMANN P.C. Das Heilige Romische Reich - ein foderalistisches Staatsgebilde. In: Das Heilige Romische Reich und sein Ende 1806. Zasur in der deutschen und europaischen Geschichte. Regensburg. 2006, S. 11 - 22; SCHILLING H. Hofe und Allianzen, S.99 - 100.
6. MALETTKE K. Les relations entre la France et le Saint. In: Empire au XVIIe siecle. Paris. 2001, p. 15, 32^9 ; DUCHHARDT H. Op. cit., S. 226, 230 - 231.
7. SCHILLING H. Hofe und Allianzen..., S. 119 - 129; ОЗМЕНТ С. Могучая крепость. Новая история германского народа. М. 2007, с. 97 - 103.
8. SCHILLING H. Op. cit., S. 95 - 100.
9. BABEL R. Deutschland und Frankreich in Zeichen der habsburgischen Universalmonarchie 1500- 1648. Darmstadt. 2005, S. 9 - 10, 76 - 77, 138, 143 - 148, 152 - 153, 164.
10. DEMEL W. Europaische Geschichte des 18. Jahrhunderts. Standische Gesellschaft und europaisches Machtesystem in beschleunigten Wandel (1689/1700 - 1789/1800). Stuttgart-Berlin-Koln. 2000, S. 281; ОЗМЕНТ С. Ук. соч., с. 17, 28.
11. HAMMERSTEIN N. Das Romische am Heiligen Romischen Reich Deutscher Nation in der Lehre der Reichs. Publicisten. Zeitschrift der Savigny. Stiftung fur Rechtsgeschichte. Bd. 100, Germanistische Abteilung, 1983, S. 119 - 144.
12. CZERNIN U. Gattinara und Italienpolitik Karls V. Grundlagen, Entwicklung und Scheitern eines politischen Programmes. Frankfurt am Main u.a. 1993, S. 32 - 181; KODEK I. Der Grosskanzler Kaiser Karls V zieht Bilanz. Die Autobiographie Merkurino Gattinaras aus dem Lateinisch ubersetzt. Minister. 2004, S. 3 - 105 (текст автобиографии см.: S. 106 - 249); RANDELZHOFER A. Volkerrechtliche Aspekte des Heiligen Romischen Reiches nach 1648. Berlin. 1967; BUSCHMANN A. Heiliges Romisches Reich. Reich, Verfassung, Staat. In: Zusammengesetzte Staatlichkeit in der Europaischen Verfassungsgeschichte. Berlin. 2006, S. 9 - 39.
13. DUCHHARDT H. Op. cit., S. 230; BOSBACH F. Monarchia universalis. Ein politischer Leitbegriff der fruhen Neuzeit. Gottingen. 1988, S. 9 - 11, 21, 35 - 36, 63, 105 - 106, 117, 121, 124; WALLERSTEIN I. The Modern World System I. Capitalist Agriculture and the Origins of the European World. In: Economy in the Sixteenth Century. San Diego. 1974, p. 170.
14. SCHILLING H. Reichs - Staat und fruhneuzeitliche Nation der Deutschen oder teilmodernisiertes Reichssystem. Uberlegungen zu Charakter und Aktualitat des Alten Reiches. - Historische Zeitschrift. Bd. 272 (2001), Hf. 2, S. 377 - 395; EJUSD. Wider den Mythos vom Sonderweg - die Bedingungen des deutschen Weges in die Neuzeit. In: Reich, Regionen und Europa in Mittelalter und Neuzeit. Festschrift fur Peter Moraw. Berlin. 2000, S. 699 - 714.
15. SCHMIDT G. Op. cit., S. 9 - 11, 17, 44, 55 - 61 passim; EJUSD. Friedrich Meinekes Kulturnation. Zum historischen Kontext nationaler Ideen in Weimar - Jena urn 1800. - Historische Zeitschrift. Bd. 284(2007), Hf. 3, S. 597 - 621.
16. Frankfurter Allgemeine Zeitung. 31.V.2000; Le Monde. 22.V.2000.
17. Altes Reich, Frankreich und Europa. Politische, philosophische und historische Aspekte des franzosischen Deutshlandbildes im 17 und 18 Jahrhundert. Berlin. 2001; Imperium Romanum - irregulare corpus - Teutscher Reichs - Staat. Das Alte Reich im Verstandnis der Zeitgenossen und der Historiographie. Mainz. 2002; SCHNETTGER M. "Principe sovrano" oder "civitas imperialis"? Die Republik Genua und das Alte Reich in der Fr'uhen Neuzeit (1556 - 1797). Mainz. 2006; EJUSD. Von der "Kleinstaaterei" zum "komplementaren Reichs-Staat", S. 129 - 154; JENDORFF A. Gemeinsam Herrschen. Das alteuropaische Kondominat und das Herrschaftsverstandnis der Moderne. - Zeitschrift fur Historische Forschung. 2007, Hf. 2, S. 215 - 242; SCHMIDT G. Wandel durch Vernunft. Deutsche Geschichte im 18. Jahrhundert. Miinchen. 2009, S. 18 - 19, 394 - 395. Тем более удивительно, что некоторые наши историки некритически и даже положительно восприняли концепцию Г. Шмидта. См.: ПРОКОПЬЕВ А. Ю. Германия в эпоху религиозного раскола 1555 - 1648. СПб. 2002, с. 10, 32 - 34, 42 - 43, 74, 94 - 95, 121, 276, 328, 358, 360.
18. DANN O. Der deutsche Weg zum Nationalstaat im Lichte des Foderalismus. Problem. Zentralismus und Foderalismus im 19. und 20. Jahrhundert. Berlin. 2000, S. 9 - 13, 55; LANGEWISCHE D. Foderative Nationalismus als Erbe der deutschen Reichsnation. Uber Foderalismus und Zentralismus in der deutschen Nationalgeschichte. Foderative Nation. Deutschlandkonzepte von der Reformation bis zum ersten Weltkrieg. Munchen. 2000, S. 215 - 242; STOLLEIS M. Public Law and Patriotism in the Holy Roman Empire. Infinite Boundaries. Order, Disorder and Reorder in Early Modern German Culture. Kirksville. 1998, p. 11 - 33; SCHULZE H. Staat und Nation in der europaischen Geschichte. Munchen. 1994, S.128.
19. DANN O. (Einleitung), SCHIEDER TH. Nationalismus und Nationalstat. Studien zum Nationalen Problem im modernen Europa. Gottingen. 1991, S. 7 - 13; EJUSD. Nationalismus in vorindustrieller Zeit. Nationalismus in vorindusrieller Staat. Munchen. 1986, S. 7 - 10; FRUHWALD W. Die Idee kultureller Nationsbildung und die Entstehung der Literatursprache. Ibid., S. 129 - 141; SCHIEDER TH. Friedrich der Grosse - eine Integrationsfigur des deutschen Nationalbewusstseins in 18. Jahrhunderts? Ibid., S. 113 - 127.
20. DANN O., HROCH M. (Einleitung). Patriotismus und Nationsbildung am Ende des Heiligen Romischen Reiches. Koln. 2003, S. 9 - 18; WALDMANN A. Reichspatriotismus im letzten Drittel des 18. Jahrhunderts. Ibid., S. 19 - 61; BONING H. Das Volk im Patriotismus der deutschen Aufklarung. Ibid., S. 63 - 98.
21. SCHULZ K. Was ist deutsch? Zum Selbstverstandnis deutscher Bruderschaften im Rom der Renaissance. Papste, Pilger, Ponitentiarie. Festschrift fur Ludwig Schmugge zum 65. Geburtstag. Tubingen. 2004, S. 135 - 179; SIEBER-LEHMANN С "Teutsche Nation" und Eidgenossenschaft. Der Zusammenhang zwischen Turken und Burgunderkriegen. - Historische Zeitschrift. 1991, Hf. 3, S. 561 - 602.
22. CRUZ L. Turning Dutch: Historical Myth on early Modern Netherlands. - The Sixteenth Century Journal. 2008, N 1, p. 3 - 22; ОЗМЕНТ С. Ук. соч., с. 12.
23. ДОРОНИН А. В. Историк и его миф. Иоганн Авентин (1477 - 1534). М. 2007.
24. PRESS V. Kriege und Krisen.., S. 13 - 15.
25. SCHILLING H. Hofe und Allianzen..., S. 99 - 100; EJUSD. Konfessionalisierung und Staatsbildung. Internationale Beziehungen 1559 - 1660. Paderborn u.a. 2007, S. 347 - 367, 385 - 395, 588 - 599; EJUSD. Der Augsburger Religionsfriede als deutsches und europaisches Ereignis. Festvortrag am 25. September 2005 in Augsburg. - Archiv fur Reformationsgeschichte. Jg. 98, 2007, S. 244 - 245; EJUSD. Martin Luther. Rebell in einer Zeit des Umbruchs. Munchen. 2012, S. 217, 225, 233 - 249, 612 - 636; BRADY TH. Confessionalisation: the Career of a Concept. - Confessionalisation in Europe 1550 - 1700. Essays in Honour and Memory of Bodo Nischan. Aldershot-Burlington. 2004, p. 13; SCHULZE W. Konfessionsfundamentalismus in Europa urn 1600: Zwischen discordia und composition. Konfessioneller Fundamenalismus. Religion als politischer Faktor in europaischen Machtesystem urn 1600. Munchen. 2007, S. 135 - 148.
26. GOTTHARD A. Der deutsche Konfessionskrieg seit 1619. Ein Resultat gestbrter politischer Kommunikation. - Historisches Jahrbuch. 122 Jg. 2002, S. 141 - 172; KLEINEHAGENBROCK F. Die Erhaltung des Religionsfriedens. Konfessionelle Konflikte und Ihre Beilegung im Alten Reich nach 1648. - Historisches Jahrbuch. 126 Jg. 2006, S. 135 - 156; WREDE M. Das Reich als deutsche Friedensordnung und europaischer Stabilitatsanker. - Lesebuch..., S. 97; HAUG-MORITZ G. Protestantisches Einungswesen und kaiserliche Macht. Die konfessionelle Pluralitat des fruhneuzeitlichen Reiches (16. bis 18. Jahrhundert). - Zeitschrift fur Historische Forschung. 2012, Hf. 2, S. 189 - 214.
27. См. подробнее: WREDE M. Das Reich und seine Feinde. Politische Feindbilder in der Reichspatriotischen Publizistik zwischen Westfalischem Frieden und Siebenjahrigem Krieg. Mainz. 2004; BURGDORF W. Ein Weltbild verliert seine Welt. Der Untergang des Men Reiches und die Generation 1806. M'unchen. 2006.
28. МЕДЯКОВ А. С. Национальная идея и национальное сознание немцев (конец XVIII в. - 1871 г.). В кн.: Национальная идея в Западной Европе в Новое время. Очерки. М. 2005, с. 392 - 401; Geschichtliche Grundbegriffe. Bd. 7. Stuttgart. 1992, S. 485; Ср.: SCHILLING H. Nationale Identitat und Konfession in der europaischen Neuzeit. In: Nationale und kulturelle Identitat-Studien zur Entwicklung des kollektiven Bewusstseins in der Neuzeit. Frankfurt. 1991, S. 200 - 207; BRADY TH. Some Peculiarities of German Histories in the Early Modern Era. In: Germania Illustrate. Essays on Early Modern Germany Presented to Gerald Strauss. Kirksville. 1992, p. 197 - 216.
29. МЕДЯКОВ А. С. Ук. соч., с. 403 - 405.
30. БАЛАКИН В. Творцы Священной Римской империи. М. 2004, с. 5 - 8; КОЛЕСНИЦКИЙ Н. Ф. "Священная Римская империя": притязания и действительность. М. 1977; ШИНДЛИНГ А., ЦИГЛЕР В. Кайзеры. Священная Римская империя. Австрия. Германия. Ростов-на-Дону. 1997, с. 8 - 16; ОЗМЕНТ С. Ук. соч., с. 211 - 212.
31. SCHNETTGER M. Kleinstaaten in der Fruhen Neuzeit. Konturen eines Forschungsfeldes....
32. NIPPERDEY TH. Deutsche Geschichte 1800 - 1866. Munchen. 1983, S. 11 - 12; ARETIN K.O. von. Das Alte Reich. Bd. 3 Das Reich und der osterreichisch-preussische Dualismus (1745 - 1806). Stuttgart. 1997, S. 516 - 527; EJUSD. Heiliges Romisches Reich. Teil II. Wiesbaden. 1967, S. 334 - 344; STRUCK B., GANTET C. Revolution, Krieg und Verflechtung 1789 - 1815. Darmstadt. 2008, S. 98 - 99; MANN M. Geschichte der Macht. Bd. 3, Teil 1. Frankfurt-New York. 1998, S. 14.
33. HARTER K. Reichsrecht und Reichsverfassung in der Auflosungsphase des Heiligen Romischen Reichs deutscher Nation: Funktionsfahigkeit, Desintegration und Transfer. - Zeitschrift fur Neuere Rechtsgeschichte, 28 Jg, 2006, N 3/4, S. 316 - 337.
34. Lesebuch Altes Reich, S. 80 - 86.
35. HARTMANN P. C. Das Heilige Romische Reich - ein foderalistisches Staatsgebilde. Das Heilige Romische Reich und sein Ende 1806. Zasur in der deutschen und europaischen Geschichte. Regensburg. 2006, S. 6 - 7, 10 - 22.
36. SCHMIDT G. Das Reich und deutsche Kulturnation. Heiliges Romisches Reich Deutscher Nation 962 bis 1806. Altes Reich und neue Staaten 1495 bis 1806. Essays. Dresden. 2006, S. 105 - 107.
37. SCHILLING H. Das Reich als Verteidigungs und Friedensorganisation. Ibid., S. 119 - 133; ARNDT J. Deutsche Territorien im europaischen Machtesystem. Ibid., S. 112; REINHARD W. Fruhmoderner Staat und deutsches Monstrum. Die Entstehung des modernen Staat und das Alte Reich. - Zeitschrift fur Historische Forschung. 2002, Hf. 3, S. 339 - 357.
38. SCHINDLING A. War das Scheitern des Men Reiches unausweichlich? - Ibid., S. 303 - 307.
39. РАПП Ф. Священная Римская империя германской нации. От Отгона Великого до Карла V. СПб. 2008, с. 7 - 12, 399 - 402.
40. История Германии. Т. 1. Кемерово. 2005, с.316.
41. ПАТРУШЕВ А. И. Германская история: через тернии тысячелетий. М. 2007, с. 107, 123.
42. ПРОКОПЬЕВ А. Ю. Дворянство Священной Римской империи: социо-культурный аспект. Вестник Санкт-Петербургского университета. Серия 2. История, вып. 4, с. 209, 213; Всемирная история. Т. 3. М. 2013, с. 217, 608, 611.
43. ВОЦЕЛКА К. История Австрии. М. 2007, с. 176; DUCHHARDT H. Balance of Power und Pentarchie. Internationale Beziehungen 1700 - 1785. Paderborn-Munchen-Wien-ZOrich. 1997, S. 322 - 333, 363 - 365; BRAUN G. Von der politischen zur kulturellen Gegemonie Frankreichs 1648 - 1789. Darmstadt. 2008, S. 93 - 94; STRUCK B., GANTET C. Revolution, Krieg und Verflechtung 1789 - 1815, S. 10.
44. HARTER K. The Early Modern Roman Empire of the German Nation (1495 - 1806): a multi-layered Legal System. Law and Empire. Ideas, Practices, Actors. Leiden-Boston. 2013, p. 111 - 130.
45. HARTER K. The Permanent Imperial Diet in European Context, 1663 - 1806. In: The Holy Roman Empire 1495 - 1806. Oxford. 2011, p. 115 - 135.
46. ШТОЛЛЬАЙС М. Око закона. История одной метафоры. М. 2012, с. 34.




Отзыв пользователя

Нет отзывов для отображения.




  • Категории

  • Файлы

  • Темы на форуме

  • Похожие публикации

    • Игнатьев А. Б. А. М. Горчаков - министр иностранных дел (1856-1882 гг.)
      Автор: Saygo
      Игнатьев А. Б. А. М. Горчаков - министр иностранных дел (1856-1882 гг.) // Отечественная история. - 2000. - № 2. - С. 3-15.
      На дипломатическом небосклоне второй половины XIX в. звезда Александра Михайловича Горчакова не уступала по яркости ни одному из выдающихся современников, будь то Наполеон III, Б. Дизраэли или сам О. Бисмарк. Общеизвестна его роль в упрочении позиций России в мире, подорванных крымским поражением. Но малоосвещенными остаются попытки Горчакова восстановить на новой основе стабильность международных отношений в целом. Между тем одно было тесно связано с другим.
      Дореволюционная отечественная литература о Горчакове-министре характеризовала его прежде всего как добросовестного исполнителя воли Александра II1, что естественно принижало роль дипломата. В советской историографии подход к Горчакову менялся в зависимости от идеологических установок в оценке внешней политики России. То его представляли как одного "из наиболее видных руководителей агрессивной внешней политики царизма во 2-й пол. 19 в."2, то, напротив, характеризовали с патриотических позиций как защитника страны, униженной Парижским миром (биографические книги С. К. Бушуева и С. Н. Семанова3). Последняя линия продолжена и в новейшей биографической работе Г. Л. Кессельбреннера "Светлейший князь" (М., 1998).
      В некоторых работах (не посвященных специально Горчакову) давался критический анализ тех или иных сторон его внешнеполитической деятельности. Чаще всего его обвиняли, не без некоторых оснований, в ошибочной линии в германском вопросе и даже в вольной или невольной "германофильской политике", противоречившей интересам России4. Горчакову-министру действительно приходилось считаться с пропрусскими симпатиями Александра II и его придворного окружения. Но все же, как увидим далее, нет оснований утверждать, что он пошел на сближение с Пруссией, а потом Германией вопреки собственным воззрениям, из-за недостатка гражданского мужества.
      Были и другие критические стрелы в адрес Горчакова, мало убедительные, с моей точки зрения. Так, довольно странно обвинять этого весьма умеренного либерала в отсутствии симпатий к революционно-демократическому по духу гарибальдийскому движению. А с Кавуром он сумел найти общий язык. В румынском вопросе дипломатия России - единственной из государств, подписавших Парижский трактат, - выступила, хотя бы формально, против нарушения этого договора объединением Молдавского и Валашского княжеств. Отказ России от присоединения к франко-английским интригам, направленным против американского правительства, в период борьбы Севера и Юга вообще не может рассматриваться как ошибочный5.
      С научной точки зрения наиболее интересны исследования о внешней политике России второй половины XIX в., в которых роль Горчакова раскрывается в связи с теми или иными крупными событиями в международных отношениях. Здесь нужно отметить две работы Л. И. Нарочницкой, книги В. Г. Ревуненкова, Н. С. Киняпиной, О. В. Серовой и, конечно же, коллективный труд "История внешней политики России. Вторая половина XIX в." под ред. В. М. Хевролиной6.
      200-летие со дня рождения А. М. Горчакова выявило значительный интерес к нему как современного российского общества, так и властных структур, более всего объясняемый, по-видимому, известным сходством положения страны после Крымской войны и теперешней ситуацией в России. Юбилейный сборник "Канцлер A. M. Горчаков. 200 лет со дня рождения" (М., 1998) заметно расширил спектр наших представлений о выдающемся русском дипломате, в том числе и о его взглядах на международный правопорядок. И все же роль Горчакова как архитектора новой, складывавшейся после Крымской войны системы связей, несомненно, требует более пристального внимания, тем более что в западной литературе с ее преобладающей антироссийской направленностью она нередко принижается7.
      A. M. Горчаков возглавил Министерство иностранных дел, имея за плечами почти 40-летний опыт дипломатической работы, в том числе на весьма ответственных постах представителя России при Германском союзе и при австрийском дворе. Он обладал отличной профессиональной подготовкой, которую неустанно углублял, изучая историю русской внешней политики и международных отношений. Ему приходилось контактировать с многими выдающимися дипломатами своего времени, у которых было чему поучиться.
      Все это позволило Горчакову-министру подняться на вершину "тогдашней европейской внешнеполитической мысли", "существенно обогатить и развить ее"8. Рациональный прагматизм Горчакова исключал как нигилистическое отрицание прошлого международного опыта, так и его абсолютизирование. Министр считал полезным использовать плюсы ушедшей Венской системы, но вместе с тем сознавал их недостаточность в изменившихся условиях и необходимость новых подходов.
      Основой основ политики России Горчаков считал осуществление внутренних преобразований, призванных устранить корни пороков в системе управления страной, выявившихся в ходе Крымской войны, и сблизить Россию с остальной Европой. Он имел в виду широкий спектр реформ, направленных на развитие сельского хозяйства и промышленности, торговли и банковского дела, образования и путей сообщения9. Это, в свою очередь, требовало сплотить русское общество и оградить Россию от внешнеполитических осложнений, которые могли бы отвлечь ее силы от решения внутренних проблем. Одновременно в Европе надлежало предотвратить такие изменения границ, равновесия сил и влияния, которые нанесли бы большой ущерб интересам и положению нашей страны.
      Но обстановка отнюдь не благоприятствовала осуществлению этих задач. Русское общество было деморализовано поражением, казалось, непобедимой империи. Крымская система обрекала униженную Россию на изоляцию. Международный баланс сил оказался нарушенным. Союз европейских держав фактически перестал существовать, и все это грозило новыми осложнениями. В такой ситуации Горчаков (что вообще характерно для его деятельности) предпринимает усилия сразу в нескольких направлениях: пытается найти понимание у общественности, расширяет круг политических и экономических связей России, борется за восстановление европейского порядка на правовых основах и ищет пути к новому равновесию, основанному не только на балансе сил.



      Берлинский конгресс
      * * *
      После крымского поражения в русском обществе преобладали, с одной стороны, "чувство стыда и злобы, обиды, чувство побежденного народа, до сих пор привыкшего только побеждать"10, а с другой - апатия, неверие в будущее, признание превосходства политики западных держав. На такой почве легко могли произрасти идеи реваншизма или космополитического капитулянтства.
      Горчаков не пошел ни по одному из этих крайних путей, а предложил в своем программном "московском" циркуляре иной рецепт: "Восстановить в Европе нормальный порядок международных отношений", основанный "на уважении прав и независимости правительств", и для этого укрепить силы и влияние России ("Россия сосредоточивается")11.
      В то же время он решительно отрицал какое-либо превосходство политики западных держав над русской. Горчаков напоминал, что Россия в союзе с некоторыми другими государствами отстаивала принципы, обеспечивавшие Европе сохранение мира на протяжении более четверти века. Она поднимала свой голос всякий раз, когда считала необходимым стать на защиту справедливости. Но это было ложно истолковано западными державами как стремление к всеобщему господству. Против России была поднята искусственная шумиха. Утверждали, будто ее действия не согласуются ни с правом, ни со справедливостью. А какой оказалась политика самих обвинителей России? Греция оккупирована иностранной державой вопреки воле ее монарха и желанию нации. На неаполитанского короля оказывают давление, вмешиваясь во внутренние дела его страны. А ведь такое давление - "это неприкрытое провозглашение права сильного над слабым".
      Обращаясь к будущему, Горчаков прокламировал, что русский император "хочет жить в полном согласии со всеми правительствами", так как решил посвятить свои заботы внутренним вопросам - благосостоянию своих подданных и развитию ресурсов страны. Но Россия не отгораживается и от международных дел. Она будет поднимать свой голос всякий раз, когда он сможет оказаться полезным правому делу или когда того настоятельно потребуют интересы и достоинство страны. Стремясь ободрить впавших в уныние, Горчаков утверждал, что поражение России в минувшей войне не было окончательным и что место страны среди других европейских государств отведено ей самим Провидением и не может быть оспорено12. Горчаков продолжит эту линию правового и морального обоснования русской политики на протяжении всей своей дальнейшей деятельности - во время польского восстания 1863 г., при отмене "нейтрализации" Черного моря в 1870-1871 гг., в период ближневосточного кризиса 70-х гг.
      Для расширения контактов с обществом была использована периодическая печать (Journal de S-t Petersbourg). Стал издаваться "Дипломатический ежегодник", где наряду с ведомственной информацией печатались материалы по истории международных отношений и русской внешней политики, публиковались важнейшие дипломатические материалы. В частности, с 1874 г. началось издание знаменитой многотомной публикации Ф. Ф. Мартенса "Собрание трактатов и конвенций, заключенных Россиею с иностранными державами". Популярности русской внешней политики должны были служить меры по совершенствованию организации ведомства иностранных дел. В 1859 г. для желающих поступить на службу в МИД ввели строгие вступительные экзамены. В министерство принимали преимущественно русских. В новых зарубежных дипломатических назначениях замелькали русские фамилии: П. Д. Киселев, М. И. Хрептович, В. П. Балабин, А. П. Бутенев, Н. П. Игнатьев. Возрос удельный вес русских в консульствах и консульских агентствах, сеть которых была расширена, особенно на Ближнем Востоке. В некоторых европейских столицах были построены или приобретены новые внушительные здания для русских посольств. В 1868 г. вступила в действие разработанная Горчаковым новая структура МИДа, более соответствовавшая задачам того времени. Она просуществовала до начала XX в.
      Разумеется, перелом в общественных настроениях России был достигнут далеко не сразу. Понадобились осязаемые доказательства успехов горчаковской политики как в Европе, так и на Дальнем Востоке, и в Средней Азии. Пиком его славы стала отмена в 1870 г. "нейтрализации" Черного моря, угрожавшей безопасности страны.
      * * *
      Горчаков, как и его предшественники на министерском посту, оставался европоцентристом. Вместе с тем сфера активных международных связей России при нем заметно расширилась. Это объясняется рядом причин - стремлением ослабить изоляцию и поднять престиж российского правительства, поисками новых рынков и источников сырья для перестраивавшейся на капиталистических началах промышленности, желанием не отстать от других великих держав в борьбе за раздел мира.
      Отношения с Японией при Горчакове сначала базировались на заключенном еще в 1855 г. Симодском трактате. Министр полагал, что этим документом для политической и торговой деятельности России "открыто новое поприще, на котором дальнейшие успехи несомненны при благоразумии и постоянстве". В инструкции русскому консулу в Хакодате И. А. Гошкевичу он подчеркивал: "Мы желаем единственно упрочения и распространения нашей торговли с Японией. Всякие другие виды, всякая мысль о вмешательстве во внутренние дела чужды нашей политике"13. Договор 1858 г. в Иедо, подтвердив основные положения Симодского трактата, расширил возможности для взаимной торговли и разрешил вопрос об обмене постоянными дипломатическими миссиями. На значительно более долгий срок растянулось территориальное разграничение. Многоэтапные дипломатические переговоры завершились только в 1875 г. компромиссным соглашением об обмене Курильских островов на о. Сахалин, находившийся до того в совместном владении.
      Подход Горчакова к отношениям с Китаем был сформулирован в инструкции посланному туда с особой миссией генерал-адъютанту Е. В. Путятину. Министр ясно сознавал различие интересов России и западных держав в Поднебесной империи, а потому очень осторожно относился к возможности совместных действий с Францией и Англией. Он допускал определенное взаимодействие с ними лишь как крайнюю меру, причем Россия могла использовать только свое нравственное влияние, но ни в коем случае не оказывать западным странам материальной поддержки. Горчаков ставил перед русской дипломатией в Китае две задачи: во-первых, отстоять права России на реку Амур, добиться проведения границы по течению этой реки и утверждения фактического обладания Россией устьем Амура; во-вторых, предусмотреть меры по дальнейшему развитию русско-китайской сухопутной и морской торговли и добиться обмена постоянными дипломатическими миссиями. При этом министр проявил готовность ради удовлетворения указанных целей пойти на ответные уступки Китаю материального и иного характера (помощь в обучении войск и защите Маньчжурии и др.)14. Указания Горчакова были успешно реализованы в русско-китайских договорах 1858-1860 гг., заключенных Е. В. Путятиным и Н. П. Игнатьевым.
      Важное значение Горчаков придавал укреплению отношений с САСШ - единственной великой державой, занявшей в годы Крымской войны позицию благожелательного по отношению к России нейтралитета15. В депеше русскому посланнику в Вашингтоне Э. А. Стеклю он писал, что рассматривает Североамериканский Союз как существенный элемент мирового политического равновесия. По мнению министра, Россия и Соединенные Штаты уже в силу географического положения "как бы призваны к естественной солидарности интересов и симпатий, чему они уже давали взаимные доказательства"16.
      Осуждая гражданскую войну Севера и Юга, Горчаков считал необходимым "предохранить от какого бы то ни было урона наши добрые отношения с правительством Соединенных Штатов"17. Россия была заинтересована в сохранении единой и сильной североамериканской республики, которая могла бы служить определенным противовесом западноевропейским державам. Поэтому он отказался поддержать Англию и Францию, готовивших вмешательство на стороне рабовладельческого Юга. В сентябре - октябре 1963 г. две небольшие русские эскадры прибыли в Нью-Йорк и Сан-Франциско. Хотя главной целью этого похода было создание угрозы морским коммуникациям западноевропейских держав на случай их войны против России, появление русских кораблей было встречено как дружественная демонстрация в отношении правительства А. Линкольна, что способствовало упрочению международных позиций Вашингтона и улучшению русско-американских отношений. На дальнейшее развитие связей двух государств положительное влияние оказала продажа Аляски в 1867 г. Это позволило сгладить некоторые противоречия между ними, особенно по проблемам рыболовства в северной части Тихого океана. В отчете МИД за 1870 г. Горчаков дал весьма трезвую оценку отношениям с заокеанской республикой. Он писал, что симпатии Соединенных Штатов к России реальны, хотя несколько афишированы и ограничены неуклонным соблюдением собственных интересов. Но и такая позиция, считал министр, оказывает очень выгодное для России давление на английскую политику18.
      Расширение горизонтов русской внешней политики при Горчакове не в последнюю очередь коснулось Латинской Америки. Отказавшись от устаревшего принципа легитимизма, Россия устранила препятствия к установлению нормальных отношений со странами Западного полушария. В 1857-1880 гг. последовало признание Венесуэлы, Уругвая, Коста-Рики, Перу, Гондураса и Гватемалы. Горчаков подчеркивал важность новых связей прежде всего с точки зрения развития русской внешней торговли19.
      Наконец, именно при Горчакове в основном совершилось присоединение к России Средней Азии. Оно стимулировалось различными мотивами: стремлением воздействовать на Англию и ограничить ее экспансию в регионе, экономическими интересами русской промышленности и торговли, желанием стабилизировать положение на среднеазиатской границе, покончить с набегами и феодальными распрями. Сознавая важность этих задач, министр считал необходимым решать их постепенно и осторожно. Началось с посылки дипломатических миссий Н. П. Игнатьева, Н. В. Ханыкова, Ч. Валиханова, носивших разведывательный характер. На правительственных совещаниях по среднеазиатским делам 1859-1861 гг. Горчаков еще выступал против наступательных действий, аргументируя необходимостью общего смягчения международной обстановки. Только в феврале 1863 г. министр согласился с мнением Особого комитета о желательности прибегнуть к военным мерам с целью соединения Оренбургской и Сибирской укрепленных линий. При этом он подчеркивал, что нужно действовать "с крайней осторожностью, избегать излишней огласки, могущей возбудить в Европе толки, неблагоприятные для общей нашей политики"20.
      Летом и осенью 1864 г. задача соединения Оренбургской и Сибирской линий была решена, а в ноябре того же года Александр II утвердил совместный доклад МИД и Военного министерства, в котором говорилось: "Дальнейшее распространение наших владений в Средней Азии не согласно с интересами России и ведет только к ослаблению и раздроблению ее сил. Нам необходимо установить на вновь приобретенном пространстве земли прочную, неподвижную границу и придать оной значение настоящего государственного рубежа"21. Это заключение вполне соответствовало подходу Горчакова.
      Но экспансия России в Средней Азии не остановилась на достигнутом. Антирусская политика Англии в период польского восстания 1863 г. усилила позиции военного министра Д. А. Милютина, Н. П. Игнатьева и их сторонников в правительстве, видевших в активных действиях в среднеазиатском регионе средство воздействия на Лондон. Окончание Кавказской войны высвободило силы. Наконец, продолжению активной политики способствовала борьба между самими государствами Средней Азии. Действия местных русских военных властей также подчас выходили из-под контроля центра. В результате во второй половине 60-70-х гг. военные и дипломатические акции России в Средней Азии продолжались и привели к тому, что значительная часть ее территории была или присоединена к русским владениям, или попала в зависимость от Петербурга. В таких условиях Горчаков предпринял шаг, призванный смягчить противоречия с Англией. В конце 1872 - начале 1873 г. между двумя странами состоялись переговоры. Оба правительства признали своей задачей установление в странах среднеазиатского региона прочного мира под их гарантией. С этой целью они договорились "оставить между их обоюдными владениями известную промежуточную зону, которая предохраняла бы их от непосредственного соприкосновения"22. Речь шла прежде всего об Афганистане. Дальнейшие события внесли новые коррективы в расстановку сил в Средней Азии. Летом 1873 г. был установлен протекторат России над Хивой, а в 1875-1876 гг. Россия присоединила Кокандское ханство. Горчаков не одобрял этих шагов, которые вели к новому обострению ситуации. Характерно, что решение о присоединении Коканда было принято царем по докладу Милютина в обход Горчакова, поставленного перед фактом23.
      * * *
      Вернемся к главному для России европейскому внешнеполитическому театру. Что понимал Горчаков под восстановлением нормального порядка международных отношений в Европе? Речь не могла, разумеется, идти о реставрации отжившей Венской системы, так как этого не хотели ни победители, ни побежденные. Но некоторые оправдавшие себя ее элементы русский министр стремился сохранить и развить. Прежде всего имеется в виду стабильность европейских границ. Еще в 1853 г. Горчаков, тогда посланник при Германском союзном сейме и Вюртембергском дворе, в беседе с принцем Жеромом Наполеоном в ответ на зондаж последним возможности благожелательного отношения России к экспансионистским планам Франции в Европе твердо заявил: "Никаких территориальных перемен в Европе, Ваше Высочество; для нас карта Европы уже установлена. Она утверждена потоками крови"24.
      Крымская война выявила стремление западных держав если не к расчленению России, то во всяком случае к оттеснению ее на восток и лишению важных стратегических позиций на Балтике, в Центральной Европе (Польша), на балканском направлении и на Кавказе. В результате Парижского мирного конгресса эти замыслы были реализованы лишь в небольшой мере. Но окончание войны не остановило антирусские устремления Лондона, Парижа и Вены. Англия исподволь поддерживала борьбу горских народов под руководством Шамиля, делая ставку на затягивание Кавказской войны, чтобы истощить военные и экономические ресурсы России и склонить ее к уступчивости. В 1863 г. западные державы воспользовались восстанием в Польше, конечной целью которого было восстановление Королевства Польского из российских земель, для дипломатической интервенции. Горчаков выступил сторонником быстрого силового решения северокавказской проблемы, не оставившего противникам России надежд на вмешательство25. В 1863 г. он сумел дипломатическими маневрами затруднить и оттянуть вмешательство западных держав, а когда наступил благоприятный момент - и вовсе отклонить дальнейшие переговоры с ними по польскому вопросу26. Министр способствовал, таким образом, сохранению целостности территории России, хотя болезненный польский вопрос остался неразрешенным.
      В соответствии с традициями русской дипломатии Горчаков выступал за твердое соблюдение принципов международного права, основой которого он считал уважение к трактатам27. Показательна в этом смысле позиция России в отношении статуса Валахского и Молдавского княжеств. Парижский трактат подтвердил, как известно, их автономные права под верховной властью Порты, заменив прежний русский протекторат равным "ручательством" всех держав, подписавших мир. Движение демократических слоев общества Дунайских княжеств за их объединение побудило европейские державы, включая Россию, допустить там некоторые перемены. Международная конвенция 1858 г. провозгласила создание Соединенных княжеств, хотя реальная власть сохранялась в руках князя и правительства каждого из них. Их борьба за объединение на этом не прекратилась, на господарский престол и в Молдове, и в Валахии был избран А. Й. Куза, а вслед за этим возникло единое государство Румыния. Россия была единственной державой, протестовавшей против такого развития событий. Русская дипломатия в принципе сочувствовала объединению, но считала, что оно должно было бы явиться следствием общего соглашения между державами и Портой, основанного на началах, которые могли бы быть применены ко всему христианскому населению Турции. Исключение же, по мнению Горчакова, нарушало одну из существенных частей Парижского трактата и подрывало уважение к совместным постановлениям держав28.
      Еще одним правовым аспектом взглядов Горчакова служило признание принципа равенства и независимости правительств (правителей) и невмешательства в их внутренние дела. Министр ясно и довольно обстоятельно изложил его в уже упоминавшемся "московском" циркуляре. Он писал: "Сегодня менее чем когда-либо позволительно забывать, что правители равны между собой и что не обширность территории, а священность прав каждого из них обусловливает те отношения, которые могут между ними существовать". И в том же документе: "Мы могли бы понять, если бы в качестве дружеского предупреждения одно правительство давало советы другому, исходя из благих побуждений, даже если советы эти имели бы характер нравоучений. Однако мы считаем, что это является крайней чертой, на которой они должны остановиться"29.
      Наконец, Горчаков выступал сторонником широкого единения, концерта великих европейских держав, не направленного против одной из них, а призванного содействовать решению вопросов, затрагивающих их общие интересы, прежде всего Восточного. В записке-отчете Горчакова о внешней политике России с 1856 по 1862 г. подчеркивалось: "Мы призвали правительства прийти к соглашению и предпринять совместные дипломатические действия в целях примирения, успокоения и гуманности"30. В ходе восточного кризиса второй половины 70-х гг. он утверждал: "До тех пор, пока Европа не объединится на основе умеренной программы, но с положительными гарантиями при энергичном нажиме, - от турок не удастся ничего добиться"31.
      Горчаков не скрывал ни особой заинтересованности России в урегулировании Восточного вопроса, ни ее специальной миссии на Балканах. По его мнению, только Россия "в силу своих бескорыстных национальных интересов может послужить связующим звеном между этими столь разными (балканскими. - А. И.) народами, либо чтобы обеспечить обретение ими права на политическую жизнь, либо для того, чтобы помочь им сохранить ее. Без этого они впадут в разброд и анархию, которые приведут их под господство турок, либо под эксплуатацию Западом"32. Вместе с тем он считал, что "этот жизненно важный для России вопрос не противоречит ни одному из интересов Европы, которая со своей стороны страдает от шаткого положения на Востоке"33.
      * * *
      Поддерживая идею европейского концерта в вопросах, представлявших общий интерес, Горчаков вместе с тем следовал рациональной и прагматичной политике баланса сил. При этом он стремился дополнить старую схему новым существенным элементом - балансом интересов. Крымская война и ее последствия резко нарушили равновесие сил в Европе. Россия - его важнейший компонент - была ослаблена и унижена "нейтрализацией" Черного моря, демилитаризацией Аландских островов, потерей южной Бессарабии. Она оказалась в изоляции перед блоком западных держав. Нарушение баланса сил не замедлило сказаться не только на положении ее самой, но и на состоянии европейских отношений в целом. Войны на континенте следовали одна за другой: 1859 г. - война Австрии против Сардинии и Франции против Австрии,1864 г. - Пруссии и Австрии против Дании, 1966 г. - австро-прусская война с участием Италии, 1870-1871 гг. - франко-прусская война. Задача сохранявшей нейтралитет России состояла в том, чтобы избежать новых неблагоприятных для нее изменений, а по возможности добиться пересмотра наиболее тяжелых статей Парижского трактата. Но для этого нужно было прорвать изоляцию и найти опору у одной из держав-победительниц.
      Старый союз с Австрией и Пруссией, покоившийся на консервативно-монархических началах, не выдержал испытаний Крымской войны. Пруссия в то время еще не могла служить достаточной опорой, хотя пропрусские симпатии Александра II и его двора до некоторой степени сковывали свободу действий Горчакова. В сложившейся обстановке он избрал курс на сближение с Францией, к которому располагали русско-французские контакты в ходе парижских мирных переговоров. Это было не простым решением, если учесть, что речь шла о недавнем противнике, но Горчаков считал, что политика не может строиться на чувствах, и злопамятность была бы плохим советчиком. Гораздо важнее было то, что геостратегическое положение двух держав, находящихся на противоположных концах Европы, и новая европейская ситуация делали их сближение "естественным". Достигаемый путем сближения баланс сил дополнялся, таким образом, балансом интересов. В самом деле, Англия, опасавшаяся европейской гегемонии Франции и традиционно враждебная России, являлась для них общим противником. Обе державы были заинтересованы в сохранении раздробленности Германии и недопущении одностороннего преобладания там Австрии или Пруссии. Выявились и определенные возможности взаимодействия на Балканах.
      В то же время между Парижем и Петербургом существовали серьезные расхождения, способные торпедировать их партнерство, что в конечном счете и случилось. Наполеон III стремился к военной перекройке карты Европы, к утверждению Франции не только в северной Италии, но и на левом берегу Рейна, а в перспективе - к ее безусловной гегемонии на континенте. В задуманных им войнах России отводилась роль вспомогательного союзника, оттягивавшего на себя силы противников Франции. Но русское правительство не собиралось отказываться от мирной политики сосредоточения сил, тем более в угоду не отвечавшей его интересам французской гегемонии. Горчаков, со своей стороны, надеялся использовать союз с Францией для пересмотра Парижского трактата, причем Россия могла бы посодействовать партнеру в аннулировании антибонапартовских статей Венского урегулирования. Но стремления Петербурга не отвечали расчетам Наполеона III, желавшего держать Россию под контролем с помощью договоров Крымской системы. Наконец, камнем преткновения в отношениях двух держав с самого начала был вопрос о Польше.
      Первое время русско-французское сближение при активном участии Горчакова прогрессировало. Итоги штутгартского свидания двух императоров министр оценивал не без сдержанного оптимизма: "Наши отношения с Францией остались в неопределенном состоянии, но со стремлением к движению вперед. Важно, чтобы слова перешли в дела и завершились некоторым общим действием"34. Если речь шла о том, чтобы проявить терпение и выдержку, то это Горчаков умел.
      Результатом последовавших за этим длительных и сложных переговоров стал заключенный в преддверии франко-австрийской войны секретный договор 1859 г. о нейтралитете и сотрудничестве. Если его и можно считать шагом вперед, то лишь весьма робким и половинчатым. Россия сумела сохранить за собой свободу решения. Франции пришлось обещать, что территориальная неприкосновенность Германии не будет нарушена. В ходе последовавшей быстротечной кампании Россия не успела сосредоточить внушительные силы на австрийской границе, но ее дипломатическая позиция благожелательного в отношении Франции нейтралитета и советы Пруссии и некоторым другим германским государствам удержали их от выступления на стороне Австрии.
      Наполеон III не оценил этой услуги и был разочарован. Французская дипломатия, как бы в отместку, не стала содействовать пересмотру болезненных для России статей Парижского трактата. Российскому правительству пришлось отказаться от выдвижения этого вопроса, так что разочарование оказалось обоюдным.
      Посол в Париже П. Д. Киселев опасался, что доверие Наполеона к России поколеблено. Горчаков отвечал ему, что французам придется принимать вещи такими, какие они есть. Россия желает оставаться в отношениях с Францией искренней и лояльной, "но не следует рассчитывать на нас как на орудие в комбинациях личного честолюбия, из которых Россия не извлечет никаких выгод, а еще меньше - в таких, которые могли бы нанести ей вред"35.
      Тяжелый удар по сближению с Францией нанесла антирусская позиция Парижа в 1863 г. Горчаков не спешил отказываться от уже намеченного блока, но вынужден был считаться с реальностью. В сентябре 1865 г. он представил царю доклад об изменении политического положения России в Европе после польского восстания. Министр с горечью констатировал, что, "несмотря на отсутствие антагонизма в интересах наших и Франции и несмотря на возможность и выгоду соглашения между двумя странами, это соглашение не имело достаточной цены в глазах императора Наполеона III, чтобы пересилить его приверженность к революционному «принципу народностей»". Поведение других великих держав в этом кризисе было, по мнению Горчакова, продиктовано желанием разрушить внушающую им подозрение близость России с Францией. Таким образом, продолжение прежнего курса "доставило бы нам противников, не принеся верных друзей". И все же Горчаков предлагал, сохраняя предосторожность, оставить двери для русско-французского сближения открытыми36.
      Министр считал, что Россия в своей европейской политике должна и впредь придерживаться двух принципов: "Устранить все, что могло бы нарушить работу в области реформы, преобразования; это является главнейшей задачей страны. Препятствовать, поскольку это зависит от нас и не противоречит нашей основной задаче, чтобы в это время политическое равновесие не было нарушено в ущерб нам"37.
      Исходя из этих принципов, Горчаков негативно относился к перспективе русско-прусского альянса. Он писал, что отношения с Пруссией "остаются дружественными, но та цель, которую преследует берлинский кабинет (объединение Германии под своей эгидой. - А. И.) и характер его политики, ни перед чем не останавливающейся, чтобы достичь своего, исключает возможность тесного сближения"38.
      Горчакову приходилось искать выход из положения, когда надежды на союз с Францией рушились, а тесное сближение с Пруссией представлялось неприемлемым. На Австрию, считал он, полагаться нельзя. С Англией существует согласие в принципах (стремление к миру и равновесию в Европе, сохранение статус-кво на Востоке), но на деле английский кабинет больше опасается России, чем Франции. В такой сложной ситуации Горчаков предложил "оборонительный консервативный союз между Россией, Пруссией, Австрией и Англией, направленный против революционного духа и личных вожделений"39. Под последними подразумевалась честолюбивая политика Наполеона III. Еще одной основой такого союза могло стать сохранение статус-кво в Центральной Европе.
      Но обострение в 1863 г. датского вопроса и последовавшая затем война Пруссии и Австрии против Дании вскрыли непрочность комбинации четырех держав. Англия в интересах сохранения европейского статус-кво предложила России совместное вмешательство с одновременным обращением к общегерманскому сейму. На это Горчаков не пошел. Он пояснял свою линию так: "В этот решительный момент мы отклонили предложения Англии о вмешательстве, потому что они имели целью морские действия, для которых английские силы являлись вполне достаточными, тогда как наше участие неизбежно повлекло бы осложнения на суше, которых мы должны были избежать"40.
      Дальнейшие усилия дипломатии Горчакова были направлены на сохранение и развитие наметившегося было соглашения между четырьмя великими европейскими державами. На первое место при этом он ставил поддержание равновесия между Пруссией и Австрией41. Но успеха эта политика не имела, и в 1866 г. прусская армия в быстротечной войне победила австрийскую, Горчаков предложил воспользоваться моментом и выступить с декларацией об отмене нейтрализации Черного моря. Но правительство Александра II на этот шаг тогда не решилось.
      Между тем значение Пруссии на европейском континенте в результате ее побед значительно выросло. Это побуждало Горчакова к постепенному пересмотру своей позиции. В августе 1866 г. в Россию с предложением о военном союзе приезжал посланец Бисмарка генерал Мантейфель. За это Пруссия обещала России содействие в пересмотре Парижского трактата. Горчаков от союза уклонился, ограничившись обещанием нейтралитета. Тем не менее осенью 1866 г. он писал послу в Берлине: "Чем больше я изучаю политическую карту Европы, тем более я убеждаюсь, что серьезное и тесное согласие с Пруссией есть наилучшая комбинация, если не единственная"42.
      Прежде чем решиться на новое сближение Горчаков последний раз попытался использовать другие возможные комбинации. Очередной раунд переговоров с Наполеоном III не принес желаемых результатов. Горчаков писал о нем: "В настоящее время мы могли бы надеяться на союз с Францией на Востоке только ценой войны с Германией. Мы должны были бы растратить наши ресурсы и отдалить от себя нашего единственного союзника, на которого хоть немного можно положиться, - Пруссию. Это слишком дорого". Отказывался он от своей давней идеи не без сожаления: "Если бы появилась возможность сближения с Францией, не ставя слишком много на карту, мы не пренебрегли бы ею"43.
      Содействия ослабленной поражением Австрии для пересмотра Парижского договора было явно недостаточно, тем более что она требовала за него непомерную цену - Герцеговину и Боснию. Англия, как и Франция, держалась за Крымскую систему. В конечном счете в 1868 г. между Россией и Пруссией было достигнуто устное соглашение о нейтралитете первой в случае франко-прусской войны и ее демонстрации на австрийской границе с целью удержать Вену от вмешательства в конфликт. Бисмарк, со своей стороны, обещал России поддержку в пересмотре Парижского трактата. Нужно заметить, что правительство Александра II, да и не оно одно, переоценивало военную силу Франции и не ожидало ни столь быстрого разгрома армии Наполеона, ни такого резкого изменения соотношения сил в Европе, которое произошло к невыгоде самой России. Правда, дипломатия Горчакова сумела использовать момент для отмены нейтрализации Черного моря. Но это не снимало с повестки дня возникшей на западной границе угрозы, сразу же осознанной и общественным мнением России.
      Горчаков стремился изыскать средства восстановить баланс сил в Европе и укрепить позиции России. Отношения с Англией и Австро-Венгрией за последнее время еще ухудшились. Франция была повержена и преодолевала серьезные внутренние трудности. Напротив, Германия во главе с Пруссией обрела дополнительные силы в единстве. Традиционные связи последней с Россией упрочились вследствие оказанных друг другу услуг. В такой ситуации приходилось искать гарантий европейского равновесия в соглашении с Берлином на почве прежде всего общего стремления "укрепить позиции власти в центре континента", т.е. на консервативно-монархической основе. Парижская коммуна всерьез обеспокоила русских политиков, укрепив пропрусские симпатии Александра II и его придворного окружения.
      Горчаков продолжал относиться к идее русско-германского альянса как к вынужденной необходимости. Он сознавал, что гегемонистская политика Бисмарка, считавшаяся образцом "реальной политики", находится в противоречии с задачами европейского равновесия. Правда, министру казалось возможным извлечь выгоду для России в договоренности с Германией, а через нее и с Австро-Венгрией по балканским вопросам. Русская дипломатия нуждалась также в поддержке своего толкования статуса Черноморских проливов по конвенции 1871 г. в противоположность английскому. Германия надеялась получить свободу рук в своих отношениях с Францией. Австро-Венгрия рассчитывала на германскую поддержку своей экспансии на Балканах. До некоторой степени объединяло три державы отношение к польскому вопросу. Так возник непрочный блок, получивший громкое название Союза трех императоров.
      Горчаков не преувеличивал его устойчивости. Министра не покидала мысль о возврате в будущем к союзу с Францией, которую он рассматривал "как главный элемент всеобщего равновесия"44. В инструкции новому послу России во Франции Н. А. Орлову, датированной декабрем 1871 г., он выражал убеждение, что "две страны, вовсе не имеющие неизбежно враждебных интересов и имеющие, напротив, много схожего, могли и должны были найти взаимную выгоду в согласии, которое способствовало бы их безопасности, их процветанию и поддержанию разумного равновесия в Европе". Горчаков подчеркивал, что такая система основывалась бы "на национальных и целесообразных интересах двух стран", причем имелась в виду Франция, независимо от партий, лиц и династий: "Подобные принципы имеют постоянный характер. Они выше всех превратностей"45. В отчете МИД за 1872 г. он писал: "Для нас важно, чтобы она (Франция. - А. И.) в целях равновесия вновь заняла свое законное место в Европе46. Неудивительно, что Россия неизменно вставала на пути неоднократных попыток Бисмарка вторичным разгромом низвести Францию в разряд второсортных держав. Германский канцлер как бы в отместку поддерживал на Балканах Австро-Венгрию против России. Тяжелый удар по Союзу трех императоров нанес ближневосточный кризис 70-х гг. Горчаков тщетно пытался склонить партнеров поддержать свой план автономии для Боснии и Герцеговины. Назревавшая война с Турцией противоречила стратегическому курсу министра, который всячески старался избежать ее и в крайнем случае соглашался на небольшую войну с ограниченными целями. Стремясь заручиться нейтралитетом Австро-Венгрии, Горчаков вынужден был согласиться с ее территориальными притязаниями в западной части Балкан.
      Русско-турецкая война приняла, как известно, широкий размах и затяжной характер. Это побудило русское правительство расширить свои первоначальные задачи. Против новых планов России, нашедших воплощение в Сан-Стефанском прелиминарном договоре, решительно выступила не только Англия, но и партнер по тройственному блоку - Австро-Венгрия. Горчаков некоторое время еще надеялся на Германию, но на Берлинском конгрессе Бисмарк фактически содействовал противникам России. Горчаков объяснял тяжелое положение своей страны на этом форуме объединением против нее "злой воли почти всей Европы"47. После Берлинского конгресса он писал царю, что "было бы иллюзией рассчитывать в дальнейшем на союз трех императоров" и делал вывод, что "придется вернуться к известной фразе 1856 г.: России предстоит сосредоточиться"48.
      Свидетельствовала ли неудача попыток Горчакова добиться стабилизации положения в Европе на новых основаниях о превосходстве реальной политики Бисмарка? Ближайшие последствия Берлинского конгресса как будто говорили в пользу этого. В 1879 г. Бисмарк заключил антирусский союз с Австро-Венгрией, в 1880 г. перестраховался новым договором с Россией и Австро-Венгрией о нейтралитете, а в 1882 г. привлек к австро-германскому союзу Италию. Но он тщетно пытался создать условия для нового разгрома Франции и подтолкнуть Россию на новую ближневосточную войну. Петербург предпочитал сосредоточивать силы, а позже осуществил еще один из заветов Горчакова - заключил союз с Францией. Тенденция к правовому регулированию международных отношений нашла свое продолжение в Гаагских конференциях мира, от которых тянется нить к принципам Лиги Наций и ООН и к современным шагам в формировании мирового сообщества, к сожалению, подорванным акциями НАТО в Ираке и в Югославии.
      * * *
      В международных отношениях 50-70-х гг. XIX в. Горчаков-министр играл конструктивную роль, добиваясь их перестройки на основах права, баланса сил и интересов, коллективных действий держав в вопросах общего значения. Он исходил из того, что подобная политика отвечала бы интересам не одной России, но Европы в целом.
      К сожалению, призывы Горчакова не встречали должного понимания. В них видели только следствие слабости России. Западные державы стремились реализовать свои преимущества, закрепленные договорами Крымской системы, для утверждения собственного преобладания. "Реальная политика" Бисмарка сводилась на практике к обеспечению гегемонии объединяющейся под эгидой Пруссии Германии. Североамериканские Соединенные Штаты еще воздерживались от вмешательства в европейские дела. Общее же соотношение сил было не в пользу потерпевшей поражение России и менялось медленно. К тому же Горчакову одновременно приходилось защищать национально-государственные интересы России, требовавшие длительной мирной передышки, выхода из изоляции, защиты территориальной целостности страны, отмены антирусских статей Парижского мира. В этой части его усилия оказались более успешными, но порой вступали в противоречие с общими принципами желаемой перестройки.
      В конечном счете восстановить на новой основе стабилизацию международных отношений в период министерской деятельности Горчакова не удалось, но это не означает бесплодности самих его идей, опережавших время и в той или иной степени реализованных позднее.
      Примечания
      1. Татищев С.С. Император Александр II. Его жизнь и царствование. Т. 1. СПб., 1903.
      2. Советская историческая энциклопедия. Т. 4. М., 1963. С. 600.
      3. Бушуев С. К. A. M.Горчаков: дипломат. 1798-1883. М., 1961; его же. A. M. Горчаков. Из истории русской дипломатии. Т. 1. М., 1944; Семенов С. Н. A. M. Горчаков - русский дипломат XIX в. М., 1962.
      4. См.: Зайончковский П. А. Правительственный аппарат самодержавной России в XIX в. М., 1978. С. 191.
      5. См.: История внешней политики и дипломатии США 1775-1877 / Под ред. Н. Н. Болховитинова. М., 1994. С. 296-319.
      6. См.: История внешней политики России. Вторая половина XIX века / Под ред. В. М. Хевролиной. М. 1997; Киняпина Н. С. Внешняя политика России второй половины XIX века. М., 1974; Нарочницкая Л. И. Россия и войны Пруссии в 60-х годах XIX в. за объединение Германии "сверху". М., 1960; ее же. Россия и отмена нейтрализации Черного моря 1856-1871. К истории Восточного вопроса. М., 1989; Ревуненков В. Г. Польское восстание 1863 г. и европейская дипломатия. М.; Л., 1957; Серова О. В. Горчаков, Кавур и объединение Италии. М., 1997.
      7. См.: Киссинджер Г. Дипломатия. Пер. с англ. М., 1997.
      8. Злобин A. A. A. M. Горчаков: вклад во внешнеполитическую мысль и практику // Канцлер A. M. Горчаков. 200 лет со дня рождения. М., 1998 (далее - Канцлер A. M. Горчаков...). С. 189.
      9. Там же. С. 321.
      10. Шелгунов Н. В. Воспоминания. М.; ПГ., 1923. С. 67.
      11. Канцлер A. M. Горчаков... С. 209-210, 212.
      12. Там же. С. 209-212.
      13. Там же. С. 222, 223.
      14. Там же. С. 213-220.
      15. См.: Пономарев В. Н. Крымская война и русско-американские отношения. М., 1993.
      16. Канцлер A. M. Горчаков... С. 270-272.
      17. Там же. С. 274.
      18. История внешней политики и дипломатии США 1867-1918. М., 1997. С. 98.
      19. Сизоненко А. И. A. M. Горчаков и Латинская Америка // Канцлер A. M. Горчаков... С. 177-183.
      20. Киняпина Н. С. Дипломаты и военные. Генерал Д. А. Милютин и присоединение Средней Азии // Российская дипломатия в портретах. М., 1992. С. 227.
      21. Там же. С. 229.
      22. Сборник договоров России с другими государствами 1856-1917. М., 1952. С. 111-123.
      23. Российская дипломатия в портретах. С. 234.
      24. Кессельбреннер Г. Л. Светлейший князь. М., 1998. С. 179-180.
      25. Бушуев С. К. A. M. Горчаков: дипломат. 1798-1883. С. 85; История народов Северного Кавказа (конец XVIII в. - 1917 г. / Отв. ред. А. Л. Нарочницкий. М., 1988. С. 193, 196.
      26. Ревуненков В. Г. Указ. соч.
      27. Канцлер A. M. Горчаков... С. 336.
      28. Там же. С. 336-337.
      29. Там же. С. 211, 210.
      30. Там же. С. 330.
      31. Там же. С. 346.
      32. Там же. С. 327.
      33. Там же. С. 351.
      34. Киняпина Н. С. A. M. Горчаков: личность и политика // Канцлер A. M. Горчаков... С. 57.
      35. Там же. С. 258.
      36. Там же. С. 312, 317.
      37. Красный архив. 1939. Т. 2 (93). С. 107-109.
      38. Там же. С. 109.
      39. Канцлер A. M. Горчаков... С. 307.
      40. Красный архив. 1939. Т. 2 (93). С. 108.
      41. Канцлер A. M. Горчаков... С. 313.
      42. Нарочницкая Л. И. Россия и войны Пруссии в 60-х годах XIX в. за объединение Германии - "сверху". С. 80.
      43. Ее же. Россия и отмена нейтрализации Черного моря. 1856-1871. С. 149.
      44. Канцлер A. M. Горчаков... С. 340.
      45. Там же. С. 339.
      46. Рубинский Ю. И. Отношения России с Францией в политике A. M. Горчакова // Канцлер A. M. Горчаков... С. 163.
      47. Там же. С. 368.
      48. Там же. С. 369, 370.
    • Дербицкая К. Ю. Марокко во франко-германских отношениях в 1907-1909 гг.: конфронтация и компромисс
      Автор: Saygo
      Дербицкая К. Ю. Марокко во франко-германских отношениях в 1907-1909 гг.: конфронтация и компромисс // Восток (Oriens). - 2012. - № 4. - С. 23-38.
      В международных отношениях кануна Первой мировой войны марокканский вопрос представлял собой один из самых значимых узлов противоречий. Он породил два острых кризиса, в нем тесным образом переплетались конкуренция европейских держав, антиколониальная борьба местного населения и соперничество за власть внутри самого султаната. Но какой бы остроты ни достигали противоречия на марокканской почве, европейским государствам удавалось найти компромисс. В конечном счете соперничество держав из-за Марокко так и не стало поводом к большой европейской войне, хотя значительно способствовало ее приближению.


      Мулай Абд аль-Азиз

      Мулай Абд аль-Хафиз

      Морис Рувье

      Стефан Пишон

      Альхесирасская конферен­ция
      Одним из важных этапов развития борьбы держав за Марокко стал период 1907-1909 гг. Он вместил в себя первую попытку нахождения компромисса на марокканской почве между Францией и Германией - соперницами в султанате и участницами антагонистических блоков; ее провал; резкое обострение франко-германских отношений, едва не приведшее к новому кризису, и временное урегулирование разногласий, закрепленное в формальном соглашении. Оно на некоторое время обеспечило мирное течение марокканского вопроса рассматриваемого периода, предотвратив его обострение. На развитие событий оказали влияние как внешние факторы (Боснийский кризис), так и внутренние события в Марокко (гражданская война).
      Генеральный акт Альхесирасской конференции 1906 г. стал логическим завершением событий Первого марокканского кризиса. Он закреплял три принципа дальнейшего существования Марокко: его суверенитет, территориальную целостность и принцип “открытых дверей”, на чем особенно настаивала Германия. При этом устанавливалась международная опека над султанатом с преобладающей ролью Франции и Испании [Delonche, 1916, p. 55-318].
      Казалось, что Альхесирасский акт носил компромиссный характер: перед французами и испанцами открывались новые перспективы дальнейшего проникновения в султанат; немцы сохранили за собой свободу торговли; а само Марокко юридически продолжало существовать как независимое государство со своим правительством и султаном, руководящим внешней и внутренней политикой. Однако на практике итоги Альхесираса оказались не столь однозначными. Как было замечено во французской газете “Фигаро” от 09.04.1906 г.: “Конференция завершилась, но решение марокканского вопроса только началось” [цит. по: Сергеев, 2001, с. 54]. В первую очередь это касалось Франции и Германии: Великобритания после соглашения 1904 г. уже не проявляла активного интереса к султанату, а Испания играла второстепенную роль в судьбе Марокко [Allendesalazar, 1990, p. 3]. Таким образом, решение марокканского вопроса фактически было сведено к проблеме франко-германских отношений в султанате.
      Еще в 1904 г., заключая “сердечное согласие” с англичанами, французы рассчитывали на беспрепятственную экспансию в Марокко. Французское общественное мнение и политические круги расценивали результаты Альхесираса как несомненный успех своей дипломатии. Наиболее активные колониалисты, выражавшие интересы крупного французского банковского и торгового капитала, на страницах подконтрольных им изданий высказывались в пользу “беззастенчивого” проникновения в султанат, полного его подчинения и фактически его завоевания, не забывая подчеркнуть, что намерения французов в Марокко исключительно миролюбивые [Andrew, Kanya-Foster, 1971, p. 119; BCAF, Janvier 1908, p. 7-8; Hanotaux, 1912, p. 56]. Однако стремительный рост заинтересованности Германии в судьбе этой арабской страны, властное вмешательство кайзера Вильгельма в марокканские дела во время кризиса 1905 г. и непреклонная позиция, занятая немецкими дипломатами в Альхесирасе, расшатали те устои, на которых Париж предполагал построить свою деятельность в Марокко. Растущие колониальные и мировые притязания Германии убедительно доказали, что она - важная фигура, без участия которой не может решаться ни один вопрос международного характера.
      Французский кабинет, с октября 1906 г. возглавляемый Ж. Клемансо и министром иностранных дел С. Пишоном, оказался перед выбором стратегии проникновения в султанат. Становилось очевидным, что его дальнейшее подчинение будет возможным только с согласия Германии, полученного, вероятно, ценой уступок. Не случайно именно в это время внутри французского правительства возникла группировка во главе с бывшим министром финансов М. Рувье, которые отстаивавали интересы кругов, связанных с немцами в вопросе строительства Багдадской железной дороги и считавших, что сотрудничество с Германией поможет решить марокканский вопрос и окажется благоприятным для Франции и французского рынка в целом [Earle, 1924, p. 294].
      Германия, оказавшаяся в Альхесирасе в меньшинстве, была вынуждена признать неудачу в предпринятых ею попытках помешать планам французов в Марокко. Хотя превращения султаната во французский протекторат в 1906 г. не состоялось, немцы были вынуждены уступить по важнейшим вопросам. В частности, это касалось учреждения Государственного марокканского банка, руководство которым фактически осуществлял Парижский банк; французы контролировали таможню, отвечали за разработку проекта реформ, призванных модернизировать султанат, а на самом деле - поставить его в еще большую зависимость от европейцев. Инструкторами марокканской полиции были назначены французские офицеры, что позволяло Парижу контролировать внутреннюю жизнь султаната. Они, как говорили в Париже, “наградили” Марокко уставами о полиции, о принудительном отчуждении, о налогах [АВПРИ, д. 1390, 1907, л. 36].
      Дипломатическое поражение немцев в 1906 г. привело к появлению неоднозначных настроений в Германии. С одной стороны, в условиях углубления англо-немецкого антагонизма и в особенности после заключения англо-русского соглашения в 1907 г.1 особую популярность в Германии получили представления об “окружении ее врагами”, активно обсуждаемые на страницах националистической печати и подогреваемые различными шовинистическими и милитаристскими кругами во главе с Пангерманским союзом [Балобаев, 1965, с. 4-5]. С другой стороны, в Берлине пересмотрели свой взгляд на Францию. По словам рейхсканцлера Б. фон Бюлова, в Берлине окончательно убедились, что Франция не имела ни малейших помыслов нападать на Германию в 1905 г. или чинить ей какие-то препятствия в Европе [Бюлов, 1935, с. 327]. За ее спиной стоял более сильный соперник - Англия, которая не только держала в поле зрения внешнюю политику Парижа, но и смогла прийти к соглашению с Россией - страной, на сближение с которой Берлин возлагал немалые надежды2. Тогда в немецких политических кругах зародилась идея использовать любую возможность, чтобы разбить англо-русское звено Антанты [Бюлов, 1935, с. 339]. Франция могла стать той картой, с помощью которой Берлин смог бы перетасовать установившийся европейский порядок, поэтому к 1907 г. в Берлине решили занять “миролюбивую” позицию.
      Однако соображения “высокой политики” и реалии марокканской действительности оказались далеки друг от друга. Итоги Альхесираса предоставили французам карт-бланш на действия в Марокко, чем они тотчас воспользовались. Естественно, что проявленная ими активность внесла серьезный разлад во взаимоотношения сторон “на местах”. Противоречия становились все глубже, борьба все острее, и в конечном итоге франко-германское соперничество стало доминировать в экономической, политической и общественной жизни султаната.
      Одним из ярких показателей отсутствия взаимопонимания между державами было четкое разделение проживавших в Марокко европейцев на два лагеря: “французский блок”, в состав которого помимо французов входили представители Англии, Испании, Португалии и США, и сторонники Германии, в числе которых были выходцы из Италии, Нидерландов, Австро-Венгрии и Бельгии [АВПРИ, д. 2771, 1908, л. 18]. Пребывавший в то время в Марокко русский подданный Г. Шталь писал: “Германская и французская колонии живут в плохо скрываемой вражде, а интриги свили себе прочное гнездо” [АВПРИ, д. 2752, 1907, л. 20]. Вторя ему, немецкий представитель Ф. Розен утверждал, что «французский посланник Реньо ведет здесь систематическую “политику заговоров” против Германии; заручившись поддержкой “блока”, немецкой стороне остается лишь подчиниться решению большинства» [АВПРИ, д. 2752, 1907, л. 23]. Как правило, в своих донесениях из Марокко европейские представители сходились во мнении, что отношения между двумя сторонами были натянутыми.
      Примером борьбы держав за преобладающее положение в султанате служит малоизвестный эпизод с выборами инженера, который должен был возглавить проведение общественных работ в стране. Следуя условиям Альхесирасского акта, в феврале 1907 г. марокканское правительство (махзен) заявило об избрании на эту должность нейтральной фигуры - бельгийца, что было одобрено бельгийским правительством, Германией, Италией и Австро-Венгрией. Однако Франция выступила решительно против, заявив, что в силу преобладающих в Марокко франко-испанских интересов на этот пост должен быть назначен француз или испанец. На удивление, этот, в сущности, второстепенный инцидент довольно сильно обострил отношения между французами и немцами, причем последние были юридически правы. Тогда французские представители обвинили членов немецкой дипломатической миссии в организации сговора с махзеном, назвав их действия недопустимыми, и предложили решить данный вопрос голосованием. В течение трех месяцев стороны жили в состоянии “холодной войны”, плели интриги, прибегали к угрозам. Российский поверенный в делах в Танжере Е.В. Саблин в секретной телеграмме российскому министру иностранных дел А.П. Извольскому отмечал: “В высшей степени трудно примирить три затронутых самолюбия: марокканское, бельгийское и французское, к коим прибавится еще и германское, если кандидатура бельгийца будет отвергнута”3 [АВПРИ, д. 1390, 1907, л. 34].
      В итоге благодаря ловкой дипломатической игре и настойчивости французского посланника в Танжере Реньо победил ставленник Парижа. По свидетельству Е.В. Саблина, как такового голосования не состоялось, поскольку немецкие и бельгийские представители воздержались от выражения своего мнения, а со стороны других европейских дипломатов никаких возражений не последовало [АВПРИ, д. 1391, 1907, л. 45]. Так французы смогли обойти своих соперников, успешным образом доказав свое преимущественное положение в стране. Немцы же во время “инженерного инцидента” вели себя непоследовательно, что предопределило их поражение в этом деле. Первоначально французский инженер был для них неприемлем, что побудило их сделать все возможное, чтобы воспрепятствовать франко-испанской комбинации. Однако к моменту развязки вопроса они резко изменили свое мнение, и на состоявшихся в мае 1907 г. выборах кандидата даже не обмолвились о своем бельгийском ставленнике. Докладывая в Петербург, Е.В. Саблин указывал на частые отъезды немецкого посланника Ф. Розена в Берлин, где он, видимо, получил инструкции не обострять отношения с французами по столь незначительному вопросу [АВПРИ, д. 1391, 1907, л. 34]. Этот факт еще раз доказывает, что в Берлине искали пути мирного разрешения марокканских недоразумений.
      На практике итоги Альхесираса привели лишь к углублению франко-германских противоречий в Марокко. В сложившейся ситуации Россия оказалась одной из немногих держав, которая увидела, что именно компромисс между двумя соперничавшими государствами будет лучшим вариантом разрешения их “глухого спора на магребинской почве”. Стоит отметить, что Россия не принимала участия в дележе Марокко, а российская дипломатическая миссия была скорее наблюдательной4. Как отмечал один из членов дипломатической миссии России в Марокко, П.С. Боткин: “Никаких интересов у нас нет; с обоими конфликтующими блоками мы в отличных отношениях. ... Почти все здешние представители склонны видеть в нас единственную державу, могущую играть беспристрастную роль между Германией и Францией в их недоразумениях в Марокко” [АВПРИ, д. 1392, 1907, л. 18]. Правда, российские представители в султанате в своих донесениях в Петербург неоднократно замечали, что проживавшие в Марокко французы дорожат содействием России и надеются на ее голос в разрешении “щекотливого” марокканского вопроса.
      Эти надежды были отнюдь не беспочвенны. Россия оказала Франции содействие в Альхесирасе, а теперь, когда конкуренция с немцами становилась острее, французы стали еще больше ценить ее дружелюбную позицию в марокканском вопросе. В лице России они видели дополнительный голос, который давал им преимущество в случае дальнейшего обострения борьбы с немцами. При этом стоит учесть, что Россия, будучи союзницей Франции, не была связана с ней никакими соглашениями по марокканским делам, что в принципе развязывало ей руки в отношениях с немцами, поскольку они касались Марокко.
      Однако проживавшие в султанате российские дипломаты в своих донесениях неоднократно заявляли, что для России в условиях борьбы двух группировок посредническая роль была более желательной. Так, Е.В. Саблин писал: “Будет ли Марокко со временем принадлежать Германии или Франции - одинаково для нас невыгодно. В первом случае Германия, несомненно, проникнет в Средиземное море, а во втором, убедившись, что Марокко неотъемлемо от Франции, она естественно станет искать других компенсаций и, может быть, нам не безразличных. Так не будет ли для нас выгоднее занять в марокканском вопросе положение посредника, имеющего целью примирить притязания этих держав и путем взаимных уступок приводить их к соглашению?”. На донесении Саблина рукой Николая II была сделана надпись: “Очень дельно. Царское село. 20.02.1907 г.” [АВПРИ, д. 1390, 1907, л. 43].
      Таким образом, первоначальные расчеты французов на однозначную поддержку со стороны Петербурга оправдались лишь отчасти. В секретной инструкции, отправленной МИД П.С. Боткину, говорилось, что для России будет целесообразно не препятствовать французскому проникновению в Марокко, однако в случае обострения вопроса она не должна открыто поддерживать свою союзницу Францию, а скорее способствовать разрешению вопроса большинством голосов. При этом уточнялось, что “мы отнюдь не должны поступаться теми выгодами, которые создает для России, не связанной специальными соглашениями и своими собственными реальными интересами, возможность достаточно самостоятельно распоряжаться своим голосом в споре держав” [АВПРИ, д. 1390, 1907, л. 50]. В основе марокканской политики России в данный период лежала не просто поддержка французской стороны, а главным образом воспрепятствование проникновению Германии в Средиземное море.
      Реакция российских представителей в Марокко на полученные из Петербурга инструкции была лаконичной: “Будем стараться примирить Францию и Германию на марокканской почве” [АВПРИ, д. 1391, 1907, л. 65]. Однако в планы российских дипломатов вмешалась марокканская действительность, и соперничество держав ока­залось сильнее попыток поиска компромисса. В самом султанате, вдалеке от большой политики и дипломатических игр, франко-германское сотрудничество соседствовало с жесткой конкуренцией, что в результате породило недовольство местного населения усилением европейского проникновения. Антиколониальное движение стало новым фактором, вмешавшимся во франко-германские взаимоотношения.
      Сложившаяся после 1906 г. внутриполитическая ситуация в Марокко была крайне сложной. Бессилие местного правительства остановить поглощение страны европейцами, внутренние раздоры привели шерифскую монархию в окончательный упадок; безденежье ослабило власть правящего султана Мулай Абдельазиза, сделав его еще более зависимым от европейских займов. Эти факторы создавали благодатную почву для активизации борьбы заинтересованных держав, имевших для этого все необходимые инструменты: французы - преимущественное положение, созданное Альхесирасом, и наличие довольно большого количества войск на территории соседнего Алжира, а немцы “имели за собой яблоко раздора - самого султана и махзен” [АВПРИ, д. 1391, 1907, л. 65].
      Стоит отметить, что влияние немцев на султанское правительство и самого М. Абдельазиза были довольно сильными. Расстановка сил, установившаяся при дворе, своими корнями уходила в начало 1900-х гг., к истокам марокканского вопроса. Благодаря умелой политике немецких представителей среди подданных султана сложилось стойкое убеждение, что единственной державой, от которой Марокко могло бы получить реальную помощь и на которую можно рассчитывать как на друга, была Германия. А остальные - “либо безразличны, либо враждебны” [АВПРИ, д. 2758, 1908-1909, л. 78]. Инициатива махзена по любым вопросам являлась, по сути, инициативой Германии, что ударяло по политическим позициям их французских соперников.
      В этой связи возникает вполне логичный вопрос: можно ли с уверенностью утверждать, что французы действительно одержали победу в Альхесирасе? На мой взгляд, французский “триумф” был преднамеренно раздут представителями тех кругов, для кого Империя шерифов стала не только жизненно необходимой целью, но и вопросом статуса и престижа проводимой ими марокканской политики. Естественно, что установившийся международный характер попечительства над султанатом не отвечал устремлениям французского правительства, а непрекращавшееся соперничество с другими державами сильно затрудняло дело дальнейшего подчинения страны. Вместо того, чтобы стать полноценным “хозяином” Марокко, французам досталась роль своеобразного “европейского жандарма”. Постоянно возникавшие инциденты внутри султаната только усложняли положение Парижа и все более запутывали марокканский вопрос. Царившее на Кэ д’Орсе ликование и марокканская действительность оказались далеки друг от друга: на фоне постепенной и миролюбивой немецкой тактики французы казались местному населению агрессорами, намерившимися захватить их страну.
      События не заставили себя долго ждать. В марте 1907 г. по Марокко прокатилась волна убийств проживавших там европейцев. Особый протест в Париже вызвала учиненная фанатичной толпой расправа над французским доктором Мошаном. Тогда в Марракеше ходили слухи, что вдохновителем убийства был некий Гольцман, немец по происхождению, уверявший арабов, что врач был неофициальным проводником политики французов [АВПРИ, д. 2758, 1908-1909, л. 64]. Ответной реакцией Франции на этот эпизод стала оккупация ее войсками пограничных с Алжиром территорий с центром в г. Уджда5.
      Летом того же года в Касабланке вспыхнул очередной мятеж. В августе 1907 г. одна из французских строительных компаний приступила к сооружению порта и железной дороги. В ходе работ, которые велись неподалеку от мусульманского кладбища, произошла драка, было убито девять человек, трое из которых оказались французами, а двое - испанцами. В убийстве были заподозрены марокканцы, которые на самом деле хотели добиться прекращения работ, и обвинение, предъявленное им французами, оказалось ложным. Вскоре драка переросла в столкновение между европейцами и марокканцами, длившееся несколько дней. Почти сразу же к жителям Касабланки присоединились соседние племена, и касабланкская драка быстро превратилась в антиевропейский мятеж. В ответ французы, действуя совместно с испанцами, подвергли город бомбардировке. Тогда же, заявив “об уважении суверенитета султана в соответствии с Альхесирасским актом” и под предлогом “восстановления прежнего мира и порядка в Марокко”, французские войска во главе с генералом д’Амада перешли фактически к открытому захвату приатлантической области Шавийя [BD, 1928, vol. VII, № 78].
      Формально действия французов выходили за рамки Альхесирасского акта, не предусматривавшего применения военной силы для наведения порядка в султанате. В одной из встреч с фон Бюловом французский посол в Берлине Ж. Камбон уверял его, что французы не проводят завоевания страны, а, руководствуясь миролюбивыми намерениями, защищают безопасность проживавших там европейцев. При этом от имени французского правительства он выражал надежду, что касабланкские события не разрушат тех дружественных отношений, которые выстраивались постепенно между двумя державами [DDF, 1946, vol. XI, № 131, 145].
      Являлись ли сделанные французской стороной заверения достаточными для Берлина или для нее было нежелательно расстраивать отношения с Парижем - вопрос спорный. Тем не менее на Вильгельмштрассе сочли действия французов вполне естественными. В подтверждение своего миролюбивого курса немцы заявили, что не намерены чинить каких-либо затруднений французам в Марокко или настраивать против них шерифское правительство, о чем немецкому представителю в Танжере Ф. Розену были даны самые полные инструкции [BD, 1928, vol. VII, № 73, 78, 79]. Занятая берлинским кабинетом позиция произвела благоприятное впечатление на французское правительство, так как она могла оказать существенную помощь в деле дальнейшего продвижения франко-германских отношений в сторону потепления, смягчив или даже совсем устранив недоброжелательное отношение Германии к действиям французов на марокканском побережье.
      На самом деле оккупация марокканских провинций была способом показать немцам, что на интриги или любые иные попытки обойти себя в Марокко французы ответят не только дипломатическими мерами, но и военной экспансией. О том, что Франция была озабочена не сколько отмщением за убийство Мошана, сколько намерением использовать это событие и как повод для интервенции, ибо она не оставляла своей цели добиться окончательного подчинения султаната своей власти, и как способ внести раздор в “германо-марокканскую дружбу”, свидетельствуют русские дипломатические донесения. Так, посол в Париже А.И. Нелидов передавал сделанное ему признание французов о том, что “французское правительство решило действовать в Марокко без всякого предварительного обращения к махзену” [АВПРИ, д. 1390, 1907, л. 78].
      В результате французских действий позициям немцев был нанесен существенный урон, а в скором времени местное население окончательно утратило веру в них как в спасителей от французов. Как заметил один из ближайших сподвижников Абдельазиза, английский агент при дворе султана Каид Маклин: “Французы 2.5 года ждали, чтобы отплатить марокканцам за их германофильство” [АВПРИ, д. 2758, 1908-1909, л. 317]. Для Европы же французская агрессия означала, что Париж приложит все усилия, чтобы расширить и упрочить свое господство в Империи шерифов. А немцам, по образному замечанию Е.В. Саблина, “оставалось только торопиться, иначе французы вернут себе утраченное положение, ничего не спрося и ничего им не дав” [АВПРИ, д. 2758, 1908-1909, л. 320].
      Становилось очевидно, что Германия не будет оставаться безучастной к усилению французского военного присутствия в Империи шерифов и попытается оградить свои “права”. Во многом желание продолжать проведение активной политики в отношении Марокко было обусловлено давлением со стороны представителей крупного банковского капитала и тяжелой промышленности: концернов Круппа, Кирдорфа, Тиссена, Маннесмана, оказывавших сильное влияние на внешнюю политику Берлина [Гейдорн, 1964, с. 56]. Они выступали за продолжение экспансии с целью получить возможность пользоваться богатствами марокканской земли. В поисках источников сырья и рынков сбыта для товаров немецкой промышленности, переживавшей период бурного подъема, они были готовы убедить немецкое правительство отказаться от политических притязаний в султанате и при получении соответствующих уступок предоставить французам право быть “первой скрипкой в марокканском оркестре держав” [Dugdale, 1929, p. 78].
      Стоит отметить, что в период 1906-1909 гг. немцы достигли больших коммерческих успехов в Марокко, создав серьезную конкуренцию другим европейским державам. Так, германо-марокканский оборот достигал 11 млн марок и составил 14% от общего внешнего оборота этой страны; по экспорту немцы занимали третье место, а к 1909 г. впервые вышли на первое, по импорту - на второе, опередив французов; более 200 торговых домов Германии имели свои представительства в различных марокканских городах; немцы активно участвовали в предоставлении различных займов султанскому правительству; наконец, именно Немецкому банку султан поручил чеканку монеты [Рудаков, 2006, с. 82-83].
      К началу 1907 г. в Париже и в Берлине практически одновременно заговорили о возможности преодоления взаимных разногласий на марокканской почве. Немаловажно, что эти идеи появились не в дипломатических ведомствах и министерских кабинетах, а в среде французского и немецкого торгово-промышленного и банковского капитала. В марте 1907 г. Е.В. Саблин сообщал в Петербург, что проживавшие в Марокко представители различных крупных немецких банков уверяли его в готовности работать в султанате сообща с французами [АВПРИ, д. 1391, 1907, л. 69]. В самом Берлине император Вильгельм заявлял, что возможность франко-германского сотрудничества зависит от желаний и потребностей предпринимателей, имевших свои экономические интересы в Марокко, что могло бы подвести две державы к заключению соглашения более общего плана [DDF, 1946, vol. XI, № 175].
      Стоит также заметить, что ввиду разразившегося в 1907 г. финансового кризиса и по мере роста французских и немецких аппетитов представители крупнейших концернов, банков и торговых домов были готовы пойти на сближение со своими соперниками с целью извлечения максимальной прибыли из этих связей. Но именно это обоюдное стремление держав, как говорил один из активных сторонников франко-германского сближения, Камбон, могло привести к еще большим осложнениям марокканского вопроса, нежели в 1905 г. [DDF, 1946, vol. XI, № 41].
      Впервые о возможности реального франко-германского сотрудничества заговорили в январе 1907 г., когда немецкая сторона предложила Ж. Камбону достичь экономической и финансовой кооперации в Марокко [DDF, 1946, vol. XI, № 81]. В это же самое время лидер французских колониалистов и близкий друг Рувье - Э. Этьен отправился с частным визитом в Берлин, где встречался с кайзером и графом фон Бюловом. В ходе этих встреч политиками затрагивался вопрос франко-германского взаимодействия и возможного сближения двух держав в Марокко. Как отмечал Ж. Камбон в своем донесении французскому министру иностранных дел С. Пишону, описывая одну из таких встреч, император одобрительно воспринял готовность французской стороны к сотрудничеству, заметив при этом довольно иронично, что французы стремятся заключить entente со всем миром. Кайзер также напомнил, что немцы неоднократно делали попытки наладить отношения с Францией, однако та “вместо дружественной руки поворачивалась к ним спиной”. Парируя императору, Этьен предложил договориться по колониальным вопросам и решить вопрос с границами в Африке. “Это уже вчерашний день, сегодня нам нужен союз, - ответил Вильгельм” [DDF, 1946, vol. XI, № 79].
      Вскоре инициированные немецкой стороной переговоры переместились из Европы в Марокко. Летом 1907 г. германский представитель в Танжере Г. Лангверт получил от своего правительства указание начать неофициальный диалог с французскими посредниками “на местах” [DDF, 1946, vol. XI, № 89, 140]. Уже в августе 1907 г. Лангверт вместе со своим французским коллегой Сент-Олером были готовы предоставить обоим правительствам предварительный проект будущего соглашения о франко-германском сотрудничестве в Марокко. В частности, предполагалось, что французы и немцы смогут договориться о взаимодействии в торговой сфере с сохранением принципа “открытых дверей”, что отвечало немецким интересам. Но при этом немцы отказывались бы от своих политических притязаний в Марокко, на чем особенно настаивала французская сторона [DDF, 1946, vol. XI, № 135, 140, 148]. На практике предполагалось создание совместных “международных” предприятий, основу которых составлял франко-германский капитал, но и участие других заинтересованных держав приветствовалось [АВПРИ, д. 2758, 1908-1909, л. 18].
      Однако в 1907 г. эти переговоры не принесли положительных результатов: во многом виной этому оказалась неготовность французского и немецкого правительств решиться на важный шаг. В Париже С. Пишон не признал законным обмен письмами между представителями двух государств в Танжере [DDF, 1946, vol. XI, № 175]. Сказалось и влияние его ближайшего политического окружения, предупреждавшего, что французская общественность с ее идеей возвращения национального престижа, утраченного после войны 1870-1871 гг., негативно воспримет известие о попытках своего правительства договориться с немцами. Как заявил один из французских представителей Комитета по делам Африки, “для нее (Германии. - К.Д.) Марокко служит приманкой, с помощью которой она хочет, чтобы мы захватили наживку, которая привела бы нас к курсу Германской империи” [Malcolin, 1931, p. 216]. Не случайно переговоры проходили в атмосфере строжайшей секретности.
      Более того, сказались и опасения возможной реакции союзников - испанцев в Марокко и англичан в Европе - на известия о попытках французов договориться за их спиной. Если с первыми французов связывало совместное попечительство над султанатом, то с англичанами их отношения выходили далеко за границы Марокко, поскольку были связаны обязательствами в рамках Антанты. Некогда бывшие соперниками, они стали союзниками не только в Империи шерифов, но и в Европе. Лондон таким образом получал возможность поддерживать выгодное ему равновесие на континенте, взамен же он оказывал немалую помощь французам во всех их марокканских делах [Романова, 2008, с. 116]. Поэтому даже сам факт франко-германских переговоров был бы негативно воспринят британцами, а реакция на них могла создать французам ненужные затруднения. “В принципе мы не против возможного франко-германского экономического сотрудничества в Марокко, - писал С. Пишон, - но здесь это сотрудничество может быть возможным в рамках договоренностей, достигнутых с Испанией и Англией. В этом случае мы можем найти возможное сотрудничество с немцами только в той сфере, в которой испанцы и британцы отказались бы принять участие...” [DDF, 1946, vol. XI, № 85]. Невзирая на поиски взаимопонимания с немцами, в Париже склонялись к традиционной внешнеполитической линии и поддерживали союзнические отношения с Англией и Россией, что в целом способствовало сохранению уже сложившегося баланса сил в Европе и не нарушало существовавшей системы. Наконец, в самый разгар переговоров начались волнения в Касабланке.
      В свою очередь, и немецкое правительство оказалось неготовым так легко отказаться от Марокко. В своем официальном ответе Парижу, принимая во внимание тенденции к наметившемуся сближению двух держав, оно посчитало бессмысленным продолжать вести диалог, поскольку дипломатическим переговорам должны были предшествовать дискуссии в экономических кругах, имевших свои интересы в Марокко [DDF, 1946, vol. XI, № 174]. Возможно, более весомым аргументом для прекращения переговоров послужило то, что взамен на установление над Марокко французской власти немцы не получали серьезных компенсаций. При этом вопрос о получении уступок, касавшихся других территорий или строительства Багдадской железной дороги, немецкой стороной не затрагивался [DDF, 1946, vol. XI, № 130, 146].
      А между тем ситуация 1907 г. благоприятствовала этому: играя на настроениях своих конкурентов, усиленных успехами в Альхесирасе, используя свое влияние при дворе султана, Германия могла добиться гораздо более значительных уступок, нежели она получила двумя годами позже. Как отмечал Е.В. Саблин: “Если бы они (немцы. - К.Д.) действовали более проницательно и, гладя марокканскую мышку, гладили бы в то же время французского кота - дело было бы иначе” [АВПРИ, д. 2758, 1908-1909, л. 34].
      Франко-германские переговоры 1907 г. показали, что оба государства были открыты для ведения диалога и одинаково заинтересованы в установлении взаимного сотрудничества в Марокко. Кроме того, была продемонстрирована шаткость позиций французов в султанате, и рост немецкого влияния мог обернуться для них серьезными трудностями. Становилось все более очевидным: если Париж не намерен отказываться от своих устремлений в Марокко (что в принципе уже стало невозможным), он неминуемо должен прийти к соглашению с Германией.
      Стоит отметить, что переговоры все же имели практические итоги. В ноябре 1907 г. было создано первое совместное предприятие “Союз марокканских копей”, участниками которого стали недавние соперники - французский концерн “Шнайдер-Крезо” и немецкий концерн Круппа. По замечанию немецкого статс-секретаря В. фон Шена, они стали “сторонниками сближения двух держав”, что еще раз подтверждало: идея сотрудничества держав исходила скорее из потребностей финансовых групп, а не по инициативе политических элит [DDF, 1946, vol. XI, № 317]. Капитал распределялся следующим образом: большая часть принадлежала французам, представленным “Кампани Марокэн”, концерном “Шнайдер-Крезо” и банкирами Отриеном и Гонтье, за ними шли немецкие компании “Дойч кайзер” и “Гельснекичнер”. Англичане были представлены компаниями “Кин и Вильямс”, а итальянцы и испанцы - отдельными заинтересованными промышленниками. Соотношение акций держав в новой компании было следующим: 45% - Франция, 20% - Германия, 11% - Англия, 10% - Испания, 14% - Италия, Бельгия и Португалия [Allendesalazar, 1990, p. 219].
      Еще в апреле 1908 г. в Берлине и в Париже продолжали говорить о необходимости заключения entente [DDF, 1946, vol. XI, № 317]. Однако вскоре произошло новое обострение франко-германских противоречий. В касабланкских событиях 1907 г.
      и последовавшей оккупации ряда провинций марокканцы обвинили правящего султана М. Абдельазиза. По стране прокатилась волна недовольства: на улицах, в мечетях, торговых местах говорили, что султан продал свою страну “неверным”, “связался с врагами Бога и религии и попал в зависимость от них” [Hajoui, 1937, p. 82-83]. Проевропейская политика султана и вмешательство держав во внутреннюю жизнь Империи шерифов подорвали ее экономическую и политическую стабильность, что в результате привело к началу гражданской войны весной 1908 г. Во главе “священной войны” против “неверных” встал младший брат М. Абдельазиза и наместник Юга Мулай Хафид.
      В разразившейся междоусобице, словно следуя прежней традиции соперничества, французы и немцы поддержали противостоящие стороны. Так, для продолжения борьбы за свой трон Абдельазиз получал материальную помощь от французов, которые показали все двуличие своей марокканской политики: “одной рукой давали помощь, а другой - захватывали пядь за пядью марокканскую землю” [АВПРИ, д. 2758, 1908-1909, л. 52]. В свою очередь, Хафид, которого французы называли “религиозным фанатиком, страдающим манией величия”, был поддержан немцами. Кроме того, они оказались единственными из европейцев, кто принял прибывшую в Берлин марокканскую миссию на правительственном уровне [DDF, 1946, vol. XI, № 319]. Взамен Хафид пообещал предоставить немцам концессии на добычу руды в южном Марокко [Воронов, 2004, с. 123].
      Таким образом, в борьбе братьев за марокканский престол стороны не выступали беспристрастными наблюдателями, а решили использовать ее в своих интересах. В одном из своих донесений П.С. Боткин подчеркивал, что марокканские дела были бы лучше, если бы «оба соперника были предоставлены сами себе и господа Реньо и Розен перестали бы быть первый “азизистом”, а второй - “хафидистом”» [АВПРИ, д. 1393, 1908, л. 78]. Поддерживая Хафида, немцы убедительно показали, что по-прежнему способны оказывать сильное влияние на внутриполитическую обстановку в Марокко и что без их согласия французские планы в султанате могут не осуществиться. По сути, гражданская война стала катализатором дальнейшего углубления франко-германского соперничества на марокканской почве и свидетельствовала о перемене настроений во взаимоотношениях двух держав.
      В результате непродолжительных, с марта по июль 1908 г., военных действий Хафид разбил своего брата и уже в августе в Фесе, а затем и в других городах был провозглашен законным правителем страны. Поражение Абдельазиза было крайне отрицательно воспринято в Париже и расценено как удар по всей французской политике в Марокко [АВПРИ, д. 2771, 1908, л. 67]. Примечательно, что в день провозглашения М. Хафида султаном перед зданием, где пребывала немецкая миссия, собралась большая толпа, которая поддерживала Германию и выкрикивала лозунг “Долой Францию!” [АВПРИ, д. 2771, 1908, л. 69].
      Сразу после своего восшествия на престол новый султан занялся выводом страны из затяжного политического и экономического кризиса, а также продолжил борьбу с внутренней оппозицией. Понимая тяжесть проблем и шаткость своего положения, новые власти в Фесе прекрасно осознавали, что при ограниченных ресурсах им предстоят огромные расходы. Султан нуждался в финансовой поддержке, которую он мог получить в виде займа у европейских держав. Таким образом, он фактически повторял судьбу своего предшественника: став финансово зависимым от европейцев, Хафид превращался в пешку в их руках. Как отмечал российский поверенный в делах Е.В. Саблин: “Альхесирасский акт гарантирует суверенитет султаната, но имени султана не называет. Лучшим султаном для Марокко будет тот, кто будет лучшим для Европы” [АВПРИ, д. 1392, 1907, л. 55].
      Исходя из этих соображений, М. Хафид принялся налаживать связи с европейскими державами. Не случайно, на наш взгляд, немцы оказались первыми, к кому он обратился с просьбой об официальном его признании. А то, что уже в начале сентября 1908 г. кайзер Вильгельм направил в европейские столицы ноту о своем намерении признать Хафида легитимным правителем, призывая всех остальных последовать его примеру, явилось еще одним свидетельством того, что в период междоусобицы симпатии Хафида были на стороне немцев, и действовал он в интересах Берлина [BD, 1928, vol. VII, № 105]. В сентябре 1908 г. ко двору нового султана была направлена немецкая миссия во главе с консулом В. Нюрдорфом, выступившим от имени своего правительства с инициативой установления дипломатических отношений [Hajoui, 1937, p. 85].
      Франция, поддерживаемая Испанией и Англией, заявила о нарушении немцами договоренностей, достигнутых на Альхесирасской конференции: если одна из держав, без согласия других, признает кого-либо законным султаном, любая другая может в ответ выдвинуть свою, угодную ей кандидатуру [BD, 1928, vol. VII, № 94]. Так Хафид, сам того не желая, оказался “между двух огней”, а его фигура стала предметом торга держав. В результате долгой дипломатической переписки и обмена нотами стороны смогли достигнуть компромисса: французы согласились с победой М. Хафида, дружественного Германии султана, взамен на признание им всех пунктов Генерального акта Альхесирасской конференции и прочих обязательств, данных его предшественником.
      Казалось, что соперники в Марокко - французы и немцы - смогли найти точку соприкосновения и решить возникшие разногласия. Однако новый инцидент неожиданным образом до предела обострил отношения двух держав, став одной из последних серьезных проверок их взаимодействия в Марокко.
      25 сентября 1908 г. германский консул укрыл шестерых дезертиров из французского Иностранного легиона, трое из которых были немцами. При посадке беглецов на стоявший на рейде немецкий корабль они были арестованы французскими офицерами, которые пригрозили сопровождавшему дезертиров секретарю консульства, избили и связали находившегося при нем сотрудника охраны консульства. Германские дипломаты, возмутившись нарушением консульской неприкосновенности, потребовали извиниться за насилие, учиненное над персоналом консульства. Французское правительство, считая выдвинутые обвинения необоснованными, решительно отвергло сделанные немцами заявления, обвинив их в укрытии дезертиров.
      Для французов эпизод с дезертирами превратился в вопрос национального престижа, именно поэтому они категорически не намеревались уступать немцам [BCAF, Octobre 1908, p. 271]. Ситуацию подогревала начавшаяся газетная перепалка, которая использовалась колониальными кругами и шовинистической прессой для разжигания националистических чувств среди общественности. Одновременно в сентябре 1908 г. состоялся съезд Пангерманского союза в Берлине, на котором выражались надежды на усиление боеготовности флота и признавалось необходимым увеличение военной мощи Германии [Балобаев, 1965, с. 9].
      События развивались настолько стремительно, а ситуация достигла такой остроты, что в британском Форин офис заговорили о возможном европейском конфликте. В случае франко-германского столкновения Англия была готова выступить на стороне Франции [BD, 1928, vol, VII, № 135].
      Ситуация продолжала накаляться. В октябре 1908 г. французское посольство в Петербурге сообщило российскому МИД о возможном нападении Германии на Францию [Бестужев, 1962, с. 67]. В то же самое время французский председатель совета министров Ж. Клемансо заявил, что пойдет на войну с Германией из-за Марокко. Вслед за этим Париж проинформировал Россию о возможности такой войны [Воронов, 2004, с. 129]. Россия, в свою очередь, подтвердила верность Франции “при всех случайностях” [DDF, 1946, vol. XI, № 554].
      Так марокканский вопрос переставал быть делом исключительно двух держав и при участии третьих лиц (Англии и России, а вслед за ними и Испании) мог перерасти в крупное международное столкновение. В самой Германии в ноябре 1908 г. была проведена подготовка к мобилизации. Как писал русский военный атташе в Берлине А.А. Михельсон, “мысль о возможности войны по столь пустому предлогу, как инцидент в Касабланке, означает высокую степень международной напряженности” (цит. по: [Виноградов, 1964, с. 53]).
      Происшедшие осенью 1908 г. события стали пиком в развитии взаимоотношений двух держав в рассматриваемый период. Напряжение вполне могло спровоцировать начало очередного международного кризиса на марокканской почве. Стало ясно, что франко-германское соперничество “на местах” было невозможно прикрыть звучащими в европейских столицах речами о дружественных намерениях государств по отношению друг к другу. Но в тот момент Франция и Германия пошли на компромисс и несколько месяцев спустя оповестили Европу о подписании совместного соглашения.
      Причину столь резкой смены настроений во франко-германских взаимоотношениях следует искать на Балканах, где в это же самое время взрывоопасный характер приобрели события, связанные с аннексией Австро-Венгрией Боснии и Герцеговины6, чему воспротивились Россия, Турция и Сербия. Планируя присоединение этих провинций, в Вене рассчитывали на поддержку со стороны Германии и невмешательство Франции и Англии, что оставляло бы Россию без помощи ее союзников по блоку. Отстаивать в одиночку свои претензии и тем более обострять ситуацию до вооруженного конфликта с объединенными силами Тройственного союза Россия, конечно, не решилась бы. В этом смысле касабланкский инцидент, серьезно поссоривший Париж и Берлин, внес свои коррективы в планы австрийского МИД. Поэтому Австро-Венгрия попросила Германию скорее уладить марокканские распри, чтобы на случай конфликта с Россией на Балканах не раздражать ее союзницу [DDF, 1946, vol. XI, № 172, 188].
      Позиция Германии в боснийском вопросе оказалась решающей: не принимая прямого участия в самих балканских событиях, она поддержала своего союзника и решительно встала на сторону Австро-Венгрии. Не случайно именно в это время в Берлине вспомнили о недавних попытках найти взаимопонимание с французами в Марокко. Расчет немецких политических кругов был прост: использовать “слабое место” французов, коим являлся вопрос о Марокко, пообещать им преимущественные права и таким образом, преодолев взаимные разногласия, решить задачи более масштабного характера. “Купив” подобным образом нейтралитет Парижа, Германия одновременно решила бы несколько задач: во-первых, урегулирование марокканского вопроса, во-вторых, ухудшение взаимоотношений внутри Антанты путем обострения франко-русско-английских связей и, наконец, сохранение прежнего порядка на Балканах.
      В Париже также посчитали Боснийский кризис удобной возможностью полюбовного разрешения марокканского вопроса: немцы были поглощены балканскими событиями, что отвлекало их от проблем султаната. Так почему же не вспомнить о былых разговорах о возможном сотрудничестве в этой части Африканского континента и не добиться от Германии полной свободы действий? Именно такие идеи отстаивала сформировавшаяся в это время в палате депутатов группа, в состав которой вошли члены колониальной партии во главе с Е. Этьеном, члены Комитета по делам Марокко, политический редактор газеты “Тан” Тардье, министр финансов Ж. Кайо, отстаивающий интересы тех промышленных кругов, которые были нацелены на сотрудничество французского и немецкого капитала в султанате [Edwards, 1963, p. 500]. Немецкий поверенный в делах фон Ланкен писал, что с началом Боснийского кризиса настроения в Париже переменились в сторону сближения с Германией, даже невзирая на касабланкский инцидент [DDF, 1946, vol. XI, № 443].
      Расчет немцев оказался верным: Англия и Франция под разными предлогами уклонились от принятия конкретных мер против Австро-Венгрии, не проявив тем самым никакого участия к интересам России. А Германия путем умелой дипломатической игры смогла “отомстить” Петербургу за его сближение с Англией [Романова, 2008, с. 162].
      Боснийский кризис, показав наличие определенных противоречий между европейскими государствами и обнажив проблему взаимоотношений внутри союзнических блоков, в конечном счете оказал решающее влияние на франко-германское сближение в Марокко. В этих условиях ни одна из сторон не стремилась к созданию нового очага международной напряженности. Поэтому обострение марокканской проблемы в 1908 г. не приобрело характера международного кризиса, а локализовалось в рамках франко-германских отношений. В этой связи события осени 1908 г. в Марокко можно обозначить как несостоявшийся кризис: балканская чаша весов в конечном счете оказалась для Германии весомее, а во Франции посчитали нецелесообразным обострять отношения с Австро-Венгрией из-за второстепенных, с точки зрения Клемансо и Пишона, вопросов [DDF, 1946, vol. XI, № 487, 503, 548]. Здравый смысл и царившие в столицах настроения показали, что достижение компромисса между двумя державами являлось наиболее целесообразным способом выхода сторон из конфликтной ситуации. Уже с конца ноября 1908 г. напряженность в отношениях между Францией и Германией на марокканской почве стала постепенно затихать. Тогда же обе державы договорились передать урегулирование касабланкского инцидента на арбитраж7.
      Результатом происшедших перемен стало начало второго этапа франко-германских переговоров, длившихся с октября 1908 г. по февраль 1909 г. Переговоры велись в атмосфере строжайшей секретности в Берлине и Париже.
      Примечательно, что уже в октябре 1908 г. во время одной из встреч со статс-секретарем фон Шеном Ж. Камбон сделал попытку связать Боснийский кризис и касабланкский инцидент с целью создания благоприятной почвы для франко-германского сближения [DDF, 1946, vol. XI, № 491]. Через месяц, в ноябре 1908 г., на открытии новой сессии Имперского Рейхстага в своей приветственной речи кайзер Вильгельм подчеркнул дружественное отношение к Франции и выразил стремление Берлина пойти навстречу “стараниям нынешнего Французского кабинета, направленным на улучшение взаимных отношений” [АВПРИ, д. 2758, 1908-1909, л. 81].
      13 декабря 1908 г., во время встречи французского министра финансов Ж. Кайо и немецкого поверенного в делах фон Ланкена, первый открыто предложил исключить марокканскую проблему из числа спорных. Стороны официально заверили друг друга, что для Франции султанат “жизненно необходим из-за непосредственной близости его к Алжиру”, а для Германии важен “исключительно из-за коммерческих интересов”. Вопрос о компенсациях, который Берлин хотел бы получить взамен, фон Ланкен предложил решать Парижу. По окончании встречи оба дипломата выразили надежду на достижение скорейшего взаимопонимания в условиях обострения ситуации на Балканах [DDF, 1946, vol. XI, № 503].
      Казалось, что фундамент будущего соглашения был заложен, но фон Бюлов не был сильно воодушевлен вновь открывшимися переговорами между державами, и в декабре 1908 г. отказался выступать прямым инициатором подписания соглашения. Стоит отметить, что конец 1908 г. - начало 1909 г. стал наивысшей точкой развития Боснийского кризиса: его участники все чаще говорили о неизбежности войны [Виноградов, 1964, с. 114-116]. Возможно, именно в это время в Берлине окончательно осознали необходимость использовать удачно складывавшуюся ситуацию для урегулирования отношений с французами, другой такой возможности могло просто не представиться.
      Решающее воздействие на перемену настроений в Берлине оказали участники “Союза марокканских копей”. Еще в начале декабря 1909 г. В. фон Шен заявил, что этот синдикат может выступить в роли инструмента франко-германского сближения [Edwards, 1963, p. 504-505]. В конце декабря 1908 г. - начале января 1909 г. в Париже представители “Союза” совместно с французскими промышленниками организовали конференцию, на которой открыто заявили о своей готовности к сотрудничеству в Марокко и выразили надежду на скорейшее заключение франко-германского соглашения [Edwards, 1963, р.506]. В конечном итоге заинтересованные в султанате финансовые и промышленные круги подтолкнули свои правительства к подписанию соглашения.
      Результаты не заставили себя долго ждать. На состоявшейся 6 января 1909 г. встрече Ж. Камбона и фон Шена стороны обсудили предмет будущего соглашения: экономическое сотрудничество немцев и французов в Марокко взамен на признание преобладающего политического влияния в нем последних. 27 января 1909 г. фон Шен оповестил Камбона о согласии Германии принять достигнутые в ходе совместных встреч договоренности и использовать в качестве основы будущего соглашения предложенный в 1907 г. проект [DDF, 1946, vol. XI, № 507, 596].
      Таким образом, сочетание международной обстановки с внутренними обстоятельствами в Марокко создало благоприятную атмосферу для подписания 9 февраля 1909 г. франко-германского соглашения [Delonche, 1916, р. 318].
      Обе стороны объявляли о своей приверженности Альхесирасскому акту и провозглашали своей целью “предотвращение взаимных недоразумений”. Германия признавала “особые политические интересы Франции в Марокко” и “обязалась не препятствовать этим интересам”. Франция, со своей стороны, обещала поддерживать целостность и независимость марокканского государства и гарантировала экономическое равноправие Германии в коммерческой и промышленной деятельности в Марокко. Договаривающиеся стороны также объявляли, что “они будут способствовать совмест­ному участию своих граждан в делах, которые те пожелают предпринять”.
      Соглашение дополнялось секретными письмами Камбона и фон Шена. В письме Ж. Камбона говорилось, что немцы впредь не будут занимать должности в Марокко, имеющие политический характер, а в будущих совместных предприятиях французская сторона будет иметь преимущества. В ответном письме фон Шен выражал свое согласие с этими предложениями [Delonche, 1916, р. 318].
      Известие о подписании франко-германского соглашения вызвали неоднозначную, но вполне ожидаемую реакцию в европейских столицах. Так, в британском Форин офис его встретили довольно холодно, заявив: “Мы отказались от своих притязаний в Марокко с тем, чтобы способствовать утверждению там французов. Но в наши намерения отнюдь не входило отступать перед немцами. Между тем французы делают быстрые уступки, которым мы имели бы возможность противодействовать, ввиду чего мы, вероятно, скоро перейдем к более деятельному участию в марокканских делах, где наша торговля в некоторых портах сильнее французской” [АВПРИ, д. 2758, 1908-1909, л. 61]. При этом британский министр иностранных дел Э. Грей заметил, что франко-германское соглашение не гарантирует в будущем невмешательство Берлина в марокканские дела [DDF, 1946, vol. XII, № 1]. Подобные отклики имели под собой вполне логичное объяснение: потепление франко-германских отношений и готовность своего союзника пойти на уступки одному из главных соперников в угоду экономическим интересам шли вразрез с основополагающими принципами Антанты.
      В Петербурге, помня о предательской позиции французов в ходе Боснийского кризиса, были уверены, что это соглашение выходило за пределы Марокко8 и что теперь во всей внешней политике французы будут идти заодно с Германией, а значит и с Австро-Венгрией, что приблизит их к Тройственному союзу. В Петербурге даже высказывались в пользу разрыва с не оправдавшей себя Антантой [Игнатьев, 1962, с. 53]. В свою очередь, Испания, союзник французов во всех марокканских делах, крайне отрицательно восприняла данное соглашение. Увидев в нем ущемление интересов своей страны, глава испанского кабинета А. Маура потребовал особого “тройственного” соглашения и вскоре инициировал франко-испано-германские переговоры, намереваясь получить свою часть марокканского султаната. Он посчитал, что таким образом испанцы смогут немного “усмирить аппетит французских колониалистов” [DDF, 1946, vol. XII, № 225].
      В целом франко-германская декларация не встретила серьезных возражений со стороны заинтересованных держав. По сути, она давала больше преимуществ французской стороне: не делая никаких территориальных уступок, устранив своего основного конкурента, французы могли теперь победоносно завершить подчинение султаната своей власти. Как писала в то время французская пресса: “Отныне цель устойчивого международного положения Шерифской монархии была достигнута, а миролюбивый и последовательный характер действий французов в марокканских делах признался и Германией” [АВПРИ, д. 2758, 1908-1909, л. 86].
      Более того, эта декларация “отодвинула призрак постоянно висевшей над Парижем опасности столкновения с Германией из-за Марокко” [АВПРИ, д. 2758, 1908-1909, л. 21]. В этой связи весьма символично выраженное немецкой стороной желание, чтобы именно французский представитель в Марокко Реньо оповестил М. Хафида о состоявшемся соглашении. Тем самым он заявлял марокканскому правителю, что впредь в своих конфликтах с Францией он не может рассчитывать на поддержку Германии. Последняя, как следовало из текста, не претендовала на политические права в этой части Африканского континента и довольствовалась экономическими привилегиями.
      Оценивая характер этого соглашения, можно сказать, что если бы его подписание произошло в 1907 г., то намерения немцев действительно выглядели бы исключительно коммерческими. Однако к 1909 г. ситуация была иной: кризис на Балканах смешал карты Германии. Обеспечение свободы действий на Балканах своему союзнику - Австро-Венгрии и подрыв сил Антанты в данном регионе оказались в тот момент задачами гораздо более важными, нежели решение отошедшего на второй план марокканского вопроса. Не оставляя своей идеи борьбы за мировое господство, помня о дипломатическом фиаско в Альхесирасе, немцы расценили Боснийский кризис как благоприятный фактор ослабления влияния России на Балканах. Желая сыграть на внутренних противоречиях между странами - участницами Антанты и зная о стремлении французских политических кругов содействовать Германии в мирном урегулировании балканских событий, на Вильгельмштрассе посчитали более целесообразным уступить в частном вопросе, с тем чтобы сохранить основную линию своего внешнеполитического курса. Таким образом, нейтральная позиция французов была фактически обеспечена немцами ценой внешне невыгодного для них соглашения, а чувство национального самолюбия уступило место холодному расчету. Не случайно в России это соглашение назвали “договором купли-продажи”: все, что в нем уступалось одной из сторон, оплачивалось другой [АВПРИ, д. 2758, 1908-1909, л. 52].
      Хотя подписанный в 1909 г. документ был временным соглашением, он выходил за рамки частной проблемы. Его по праву можно назвать знаковым событием в истории развития как марокканского вопроса, так и международной жизни рассматриваемого периода. Его подписание сделало возможным достижение компромисса в отношениях двух держав - не просто серьезных конкурентов в Марокко, но принадлежавших к противостоящим блокам. Объективно соглашение стало логичным завершением тех примирительных тенденций, которые наметились в политике обоих европейских государств после 1906 г., а сам марокканский вопрос был решен в том ключе, как того добивалось французское правительство. Можно сказать, что соглашение стало результатом обдуманного плана согласования политических устремлений Франции с экономическими интересами Германии.
      Во франко-германских отношениях в Марокко в 1907-1909 гг. наблюдалась интересная закономерность. Частые столкновения двух держав на марокканской почве по различным вопросам хотя и способствовали дальнейшему углублению противоречий и обостряли борьбу за свои интересы, но на практике каждое новое событие толкало конфликтующие стороны искать пути компромисса и приближало их к соглашению. Таким образом, динамика франко-германских отношений вокруг Марокко носила синусоидальный характер. После Альхесираса возобновилось острое соперничество “на местах”, последовавшая попытка дипломатического урегулирования была неудачна, но увенчалась созданием “Союза марокканских копей”. Новое обострение, вызванное гражданской войной и касабланкским инцидентом, завершилось заключением соглашения 1909 г. Сгладив на время остроту противоречий, оно тем не менее окончательно не устранило франко-германскую вражду вокруг марокканского султаната, и уже через год державы столкнулись вновь, что спровоцировало начало Второго марокканского кризиса. Это означало, что соглашение не изменило самой сути внешней политики двух держав: франко-германские взаимоотношения развивались в рамках дальнейшей поляризации мира и усиления антагонизма Антанты и Тройственного союза.
      ПРИМЕЧАНИЯ
      1. Условия данного соглашения преследовали цель сгладить англо-русские противоречия на Ближнем и Среднем Востоке. Его подписание завершило создание Антанты (см: [Остальцева, 1977; Романова, 2008, с. 80-86]).
      2. Речь идет о Бьеркском соглашении 1905 г., не вступившем в силу.
      3. По сообщению Е.В. Саблина, “самолюбие Франции в большей степени было задето инициативой махзена, которая несомненно была вызвана германским влиянием”.
      4. Другой мало заинтересованной державой были США.
      5. По сообщению Е.В. Саблина, в немецкой дипломатической миссии в Марокко переход французов к открытым военным действиям считали прямым подтверждением того, что доктор Мошан погиб как неофициальный осведомитель Парижа. А местная печать назвала его “первой жертвой франко-немецкого соперничества” [АВПРИ, д. 2758, 1908-1909, л. 68].
      6. Формально они входили в состав Османской империи, но по решению Берлинского конгресса 1878 г. были оккупированы Австро-Венгрией. Последняя давно рассматривала эти стратегически важные провинции как плацдарм для усиления своего влияния на Балканах.
      7. Касабланкский инцидент был окончательно улажен в октябре 1909 г. на третейском разбирательстве в Гаагском трибунале, которое вынесло компромиссное решение: признать вину немцев, оказавших помощь дезертирам не своей национальности, и неправомерность применения французами силы для защиты якобы оказавшихся в опасности своих граждан [DDF, 1946, vol. XI, № 544].
      8. В частности, в депеше в МИД российского посла в Париже А.И. Нелидова от 19.02.1909 г. содержится намек на то, что во время франко-германских переговоров одновременно затрагивался вопрос о Багдадской железной дороге и что французы намеревались уступить немцам, чтобы заполучить Марокко. Однако эти подозрения оказались беспочвенными [АВПРИ, д. 2758, 1908-1909, л. 21].
      СПИСОК ЛИТЕРАТУРЫ
      Архив внешней политики Российской империи (АВПРИ). Ф. 151. Политархив. Оп. 482.
      Балобаев А.И. Милитаристская пропаганда в Германии в 1908-1909 гг. // Труды Томского государственного университета им. В.В. Куйбышева. Т. 180. 1965.
      Бестужев И.В. Борьба в правящих кругах России по вопросу внешней политики во время Боснийского кризиса // Исторический архив. 1962, № 5.
      Бюлов Б. Воспоминания. М.-Л., 1935.
      Виноградов К.Б. Боснийский кризис 1908-1909 гг. - пролог Первой мировой войны. М., 1964.
      Воронов Е.Н. Франко-русские дипломатические отношения накануне и в период марокканских кризисов (1900-1911 гг.). Дисс. ... канд. ист. наук. Курск, 2004.
      Гейдорн Г. Монополии. Пресса. Война / Пер. с нем. Г.Я. Рудого. М., 1964.
      Игнатьев А.В. Русско-английские отношения накануне первой мировой войны (1908-1914 гг.). М., 1962.
      Остальцева А.Ф. Англо-русское соглашение 1907 г.: влияние русско-японской войны и революции 1905­1907 гг. на внешнюю политику царизма и на перегруппировку европейских держав. Саратов, 1977.
      Романова Е.В. Путь к войне. М., 2008.
      Рудаков Ю.М. Германия и Арабский Восток в конце 19 - начале 20 в. М., 2006.
      Сергеев М.С. История Марокко. М., 2001.
      Allendesalazar J.M. La diplomatica Espanola y Marruecos 1907-1909. Madrid, 1990.
      Andrew C.M., Kanya-Forster A.S. The French “Colonial Party”: Its Composition, Aims and Influence, 1885­1914 // Historical Journal. 1971, № XIV.
      British Documents on the Origins of the War (1898-1914) (BD) / ed. by G.P. Gooch and H. Temperley. L., 1928.
      Bulletin du Comité de VAfrique française (BCAF). P., 1908.
      Delonche L. Statut international du Maroc. P., 1916.
      Documents diplomatiques francais, 1871-1914 (DDF). P., 1946.
      Dugdale E.T.S. German Diplomatic Documents, 1871-1914. Vol. 2. L., 1928-1929.
      Earle E.M. Turkey, The Great Powers and the Bagdad Railway. N.Y., 1924.
      Edwards E.W. The Franco-German Agreement on Morocco, 1909 // The English Historical Review. Vol. 78, No. 308 (Jul.1963).
      Hajoui Mohammed Omar el. Histoire diplomatique du Maroc (1900-1912). P., 1937.
      Hanotaux G. Etudes diplomatiques. La politique d’équilibre, 1907-1911. P., 1912.
      Malcolin С. French Public Opinion and Foreign Affairs 1870-1914. L., 1931.
    • Прусская система фехтования штыком, 1901 г.
      Автор: Чжан Гэда
      Система штыкового боя, применявшаяся в немецкой армии в начале ХХ в.
      Для ознакомительного просмотра. Не рекомендуется проводить тренировки самостоятельно, без квалифицированного инструктора и специального защитного снаряжения.
    • Прусская система фехтования штыком, 1901 г.
      Автор: Чжан Гэда
      Прусская система фехтования штыком, 1901 г.
      Просмотреть файл Система штыкового боя, применявшаяся в немецкой армии в начале ХХ в.
      Для ознакомительного просмотра. Не рекомендуется проводить тренировки самостоятельно, без квалифицированного инструктора и специального защитного снаряжения.
      Автор Чжан Гэда Добавлен 05.06.2014 Категория Военное дело
    • Пирен Анри. Империя Карла Великого и Арабский халифат. Конец античного мира
      Автор: Saygo
      Просмотреть файл Пирен Анри. Империя Карла Великого и Арабский халифат. Конец античного мира
      Пирен Анри. Империя Карла Великого и Арабский халифат. Конец античного мира / Пер. с англ. канд. ист. наук. С. К. Меркулова. - М.: ЗАО Центрполиграф, 2011.- 351 с. - ISBN 978-5-9524-4969-5
      ОГЛАВЛЕНИЕ
      Часть первая
      ЗАПАДНАЯ ЕВРОПА ДО ВТОРЖЕНИЯ АРАБОВ-МАГОМЕТАН
      Глава 1. Сохранение средиземноморской цивилизации в Западной Европе после вторжений германцев 7
      Глава 2. Социально-экономическое положение в Западной Европе после вторжений германцев и средиземноморское судоходство 83
      Глава 3. Культурная жизнь в Западной Европе после вторжений германцев 134
      Заключение 163
      Часть вторая
      АРАБСКИЙ ХАЛИФАТ И ГОСУДАРСТВО КАРОЛИНГОВ
      Глава 1. Захват арабами-магометанами Средиземноморья и включение его в орбиту ислама 170
      Глава 2. Захват власти династией Каролингов и резкое изменение политики папы римского 218
      Глава 3. Начало Средневековья 282
      Заключение 348
      Автор Saygo Добавлен 12.07.2015 Категория Западная Европа