Ивонин Ю. Е. Венцель Антон Кауниц

   (0 отзывов)

Saygo

Имя австрийского государственного канцлера в 1753 - 1792 гг. князя Венцеля Антона Кауница-Ритберга известно прежде всего в связи с "дипломатической революцией" ("ниспровержением альянсов") 1756 года. После более чем двух с половиной веков вражды и соперничества австрийский дом Габсбургов и Франция стали союзниками и выступили против Пруссии и Великобритании. Некоторые историки даже называют это время "эрой Кауница". Если в конце XVIII-XIX веке имела место значительная апологетизация Кауница в австрийской историографии, главным образом благодаря усилиям А. фон Арнета, то после первой мировой войны интерес к нему спал. В историографии Чехословакии он не вызывал интереса в связи с оценкой рода Кауницев как прислужников династии Габсбургов. В известном смысле Кауниц пребывал до последних десятилетий в тени императора Иосифа II (1741 - 1790 гг.), реформы которого - "йозефинизм" - стали важной вехой в модернизации Центральной Европы1. Между тем многие из этих реформ выдвигались и осуществлялись при непосредственном участии Кауница. Прусский король Фридрих II отмечал способности Кауница - мастера переговоров и воплощение куртуазности. По мнению прусского короля, во время переговоров в 1769 г. в Нейссе (теперь - Ныса) в Силезии и Мериш-Нойштадте (Уничов) в Моравии молодой император часто находился на заднем плане по сравнению с Кауницем2.

640px-Wenzel_Anton_Graf_von_Kaunitz-Riethberg.jpg

Характеризуя отношения в 1765 - 1780 гг. между Марией Терезией и ее сыном Иосифом II и роль Кауница, современный немецкий историк П. Баумгарт видит "своеобразный триумвират, в котором осторожный, хотя порой тщеславный и эксцентричный, и, к неудовольствию Марии Терезии, не слишком благочестивый, но ясный и последовательный в своих политических концепциях, к тому же и поистине неподкупный Кауниц, умевший укрепить свое положение умелым патронажем, должен был с трудом поддерживать баланс между двумя величествами"3. Главные достоинства Кауница, по мнению этого историка, следующие: он сделал цели Марии Терезии своими собственными; сумел привлечь на сторону Австрии в борьбе против Пруссии Францию и Россию; был классическим образцом влиятельного политика и дипломата.

Кауница называют первым и величайшим политиком Австрии и Священной Римской империи XVIII века4, не только осуществившим модернизацию внешнеполитического ведомства габсбургской монархии, но во многом способствовавшим росту профессионализма бюрократического аппарата венского правительства, и в отличие от Иосифа II, считавшим утверждение принципов Просвещения в политической и социальной сферах делом долгим и трудным. Его последовательная работа в духе просвещенного абсолютизма во многом определила основные черты реформ "йозефинизма"5.

Впрочем, можно посмотреть на Кауница еще и с точки зрения фаворитизма. Но был и такой тип фаворитов, которые при слабых или больных монархах несли на себе основные функции управления и являлись фактическими правителями. В Священной Римской империи именно таким "вторым человеком" и был Кауниц6.

Он происходил из достаточно древнего аристократического чешско-моравского рода, который в эпоху абсолютизма и раннего Просвещения поднялся до венской придворной аристократии. Родовое поместье Кауницев находится восточнее главного города Моравии Брно на дороге, ведущей в Оломоуц, посреди городка Аустерлиц (Славков). Аустерлиц принадлежал роду Кауницев уже в первой половине XVI в. и являлся старейшим из их владений.

После поражения чешского восстания 1618 - 1620 гг. Кауницы перешли в католицизм и уже в 1683 г. деду будущего государственного канцлера Доминику Андреасу был пожалован титул имперского графа. 19 июня 1696 г. Доминик Андреас Кауниц был назначен имперским вице-канцлером и оказался в рядах высшей имперской аристократии. Должность имперского вице-канцлера была по своему значению почти идентична должности первого министра. Впрочем в XVII в. сфера деятельности имперского вице-канцлера и его канцелярии ограничивалась имперскими делами и внешними сношениями на имперском уровне. При этом круг полномочий имперской канцелярии ограничивался деятельностью созданной в 1620 г. австрийской Придворной канцелярии и перемещенной в Вену богемской (чешской) Придворной канцелярии. Так начиналось восхождение по ступеням высшей придворной и бюрократической иерархии представителей семейств Виндишгрецов, Лобковичей, Кински и Кауницев, в результате чего формируется особое чешско-австрийское государственное самосознание этой фракции имперской аристократии. Доминик Андреас Кауниц стал наследником вице-канцлера Виндишгреца и преуспел благодаря покупке домов и поместий в Вене и Моравии. Затем он выгодно женил своего сына Максимилиана Ульриха на Марии Эрнестине Франциске, наследнице графов Ритберг в Северной Германии7. Вице-канцлер сумел сделать еще Максимилиана Ульриха членом имперского Придворного совета. Благодаря родственным связям с семействами влиятельных вельмож Дитрихштейнов и Шликов Максимилиан Ульрих начинает восходить по служебной лестнице, заняв в 1720 - 1746 гг. должность земельного правителя Моравии8.

Венцель Антон Кауниц, родившихся детей. Венцель Антон, родившийся в Вене 3 февраля 1711 г., получил обычное для земельной аристократии того времени домашнее воспитание и образование. Традиции религиозного воспитания чешского и моравского дворянства, испытавшего на себе достаточно сильное влияние протестантизма и янсенизма, также сказались на мировоззрении будущего государственного канцлера. Юный Венцель Антон старательно изучает математику, что научило его мыслить логично и помогало на дипломатической службе. Он прекрасно овладевал иностранными языками, что было особенно важным для его будущей деятельности9. Но не забывал он и о родных края. Он был панмонархистом, но содействовал развитию экономики и торговли, а также решению крестьянского вопроса в Мораваии10.

Согласно традициям аристократии, Венцель Антон должен был стать либо военным, либо священником, но мог и ступить на стезю чиновника, для чего необходимо было получить соответствующее юридическое образование. В Лейпцигском университете он изучает римское, публичное и естественное право и историю Империи. Важную роль в его образовании и воспитании сыграло традиционное для молодых аристократов и дворян того времени длительное заграничное путешествие. Летом 1732 г. Венцель Антон отправился сначала в Галле, а затем в Берлин. Далее его путь лежал от Ганновера до Амстердама, крупнейшего торгового и финансового центра Европы. Продолжил учебу он в Лейденском университете, а затем посетил Гаагу, Дельфт, Роттердам, Утрехт, Австрийские Нидерланды, где его путь пролегал через Антверпен и Брюссель в Лувен. Потом он отправился в Ахен, Кельн, Майнц, Нюрнберг и Мюнхен, где некоторое время находился при дворе курфюрста Баварского. Через Инсбрук он двинулся в Венецию, а затем в Рим, где не только совершенствовал свой итальянский язык, но знакомился с памятниками культуры, посещал театры, музыкальные вечера и т.д. Кауниц был принят папой Климентом XII, посетил дома Боргезе, Колонна, Строцци, Русполи, Караффа и др. В апреле 1733 г. он был в Неаполе, после чего отправился в Милан, а затем через Геную в Турин, ко двору сардинского короля Карла Эммануила III. В Париже его благосклонно принял кардинал Андре-Эркюль Флери, тогдашний первый министр Франции. Молодому Кауницу Флери показался политиком, который может пойти на примирение с австрийским домом. Возможно, уже тогда у него родились мысли о союзе между Веной и Парижем11.

Этот союз мог стать спасительным для Священной Римской империи. Австрийским политикам приходилось применять большую изворотливость и выдержку в борьбе с внешними и внутренними противниками. После смерти императора Карла VI пересеклась мужская линия Габсбургов, чем незамедлительно воспользовался для аннексии Силезии Фридрих II.

Не меньшая сложность заключалась в архаизме системы управления австрийских земель, которая в 1740 г. мало чем отличалась от средневековой; каждая составная часть родовых владений Габсбургов имела свою собственную юрисдикцию, а государственное единство отсутствовало. Чуть лучше обстояло дело с внешнеполитическим ведомством, которое только при Иосифе I выделилось из Придворной канцелярии, а также с финансовым ведомством12.

Граф Фридрих Вильгельм Хаугвиц, осуществивший в 1740-х гг. революцию в административном и финансовом управлении Австрией, использовав принципы Фридриха II, руководствовался принципами камерализма - немецкого варианта меркантилизма. Однако в области юстиции управление не было реформировано. Когда Венцель Антон Кауниц стал австрийским государственным канцлером, ему предстояло с помощью методов камерализма и путем бюрократизации реформировать государственный аппарат Австрии.

Наследница дома Гасбургов Мария Терезия именовалась королевой Богемии и Венгрии, так никогда и не став полноправной императрицей, но являясь соправительницей своего мужа Франца I Стефана из лотарингского дома и сына Иосифа И. Роль Имперской канцелярии отошла на второй план, она сосредоточилась преимущественно на внутриимперских делах, а австрийский государственный канцлер, первоначальной сферой деятельности которого была внешняя политика, стал теперь отвечать за все дела дома Габсбургов13. И в первую очередь австрийской Государственной канцелярии и ее главе необходимо было разобраться со сложным комплексом проблем, связанных с войнами и кризисами из-за наследства, что особенно касалось династии Габсбургов, дела которых были связаны с отношениями с государствами и землями с различными системами управления, религиями и языками14.

Функции управления внешними делами со второй половины XVII в. распределялись между несколькими органами управления - Тайным советом, Тайной конференцией, Придворным военным советом и т.д. Входившие в состав Тайной конференции министры имели право вмешиваться в дела австрийской Придворной канцелярии. Положение изменилось, когда Кауниц 13 мая 1753 г. окончательно занял пост государственного канцлера и не только значительно рационализировал деятельность Государственной канцелярии, но сделал ее руководящим органом в габсбургской внешней политике.

В конце марта 1757 г. Государственная канцелярия расширила свои полномочия15. Кауниц вместе с главой финансового ведомства Людвигом фон Цинцендорфом уже после окончания Семилетней войны начали осуществлять программу централизации управления Австрией16. До середины XVIII в. так называемое Австрийское союзное государство, то есть комплекс австрийских родовых владений Габсбургов, которое оставалось монархическим союзом отдельных сословных государств. С этим было связано особое положение дворянских должностных лиц при дворе - министров, осуществлявших связи императорского двора и отдельных родовых владений. Эта роль в значительной степени определяла их политическое значение в системе управления владениями Габсбургов.

Реформы Хаугвица в 1749 г. вводили непосредственное управление Габсбургов и ослабляли дворянско-сословные позиции. Теперь исполнение должностными лицами своих функций стало для императора важным средством укрепления и стабилизации их политического положения17. Император был окружен узким кругом носителей высоких придворных должностей и послов иностранных держав, но вместе с тем находился от них и на значительном отдалении, и в то же время в центре этого общества18.

Между придворными обществами Версаля и Вены при многих общих чертах существовало определенное различие. Семьи принцев крови и некоторых герцогов во Франции, занимающих высшие придворные должности, были ближе к королю, чем принцы и князья, имеющие должности при дворе, в отношении императора в Вене. Кроме того, в Австрии высшие должности в государственном управлении могли занять только представители крупнейших аристократических родов, тогда как во Франции в Высшем, или Государственном, совете преобладали представители робенов, то есть выходцев из нового дворянства19.

Граф Венцель Антон Кауниц мог рассчитывать на высокое место в государственном аппарате. Служебная карьера его развивалась стремительно: уже 26 января 1735 г. он получает должность в Имперской канцелярии и звание имперского придворного советника. Впрочем не этот род служебной карьеры импонировал Венцелю Антону. Он и его отец рассматривали как наиболее благоприятное поле деятельности карьеру дипломатическую. Важным представлялось заключение брака с представительницей какого-либо влиятельного аристократического рода. Подходящая невеста вскоре нашлась - ею была восемнадцатилетняя Мария Эрнестина, племянница могущественного конференц-министра графа Томаса Гундакара Штаремберга и дочь Франца Антона Штаремберга, обергофмейстера тогда еще эрцгерцогини Марии Терезии. Брачный договор был заключен 22 апреля 1736 года. От брака с Марией Эрнестиной у Венцеля Антона Кауница родилось шесть сыновей и одна дочь.

Буквально за шесть дней до рождения будущего императора Иосифа II (13 марта 1741 г.) Франц Стефан предложил молодому Кауницу совершить дипломатическую миссию в Турин, Флоренцию и Рим. Хофбургу важно было удержать туринский двор от выступления на стороне Франции и склонить его на сторону морских держав - Великобритании и Нидерландов, а затем и на сторону Австрии. В Риме его сопровождал на аудиенцию к папе Бенедикту XIV австрийский посол граф Йозеф Тун. В Риме Кауниц оставался еще две недели, после чего вернулся в Вену, где занял место советника по итальянским делам при Франце Стефане и Марии Терезии20.

С августа 1742 г. по апрель 1744 г. Кауниц был в Турине в качестве австрийского посла. Его уже тогда стали интересовать большие международные проблемы, а именно расстановка сил на европейском континенте и роль в ней Великобритании. Он приходил к выводу, что для Лондона самым оптимальным является равновесие сил между Священной Римской империей и Францией, ибо Лондон не может допустить, чтобы Франция, Бавария и Пруссия разрушили Империю. Вследствие этого Кауниц полагал, что Лондон будет стремиться исключить Пруссию из числа возможных противников Австрии. Но аннексия Фридрихом II Силезии в 1740-х гг. и избрание курфюрста баварского императором под именем Карла VII нарушили стабильность в Империи и показали необходимость сохранения и умножения наследственных германских земель дома Габсбургов, чтобы Австрия оставалась преобладающей силой и в Германии, и в Империи. Для этого, по его мнению, необходимо было переориентироваться с союза с Великобританией на союз с Францией с целью вернуть Силезию венским властителям21.

К Франции Кауниц питал симпатии как поклонник культуры французского Просвещения. Политические расчеты и культурные наклонности у него совпадали (у государственных деятелей XVIII - первых десятилетий XIX вв. сферы государственной и частной жизни не отделялись друг от друга). Бюрократы высших рангов были одновременно писателями, меценатами и вообще филантропами, стремясь как можно лучше выглядеть в общественном мнении. Кауниц был крупным коллекционером живописи, в его галерее было собрано около двухсот картин, поддерживал тесные контакты со знаменитым историком, отцом современной археологии Иоганном Иоахимом Винкельманном, останавливавшемся в Вене в 1768 г. и даже посвятившем Кауницу свою знаменитую "Историю искусства древности". В музыкальном искусстве Кауниц был поклонником неоклассического направления, покровительствовал Х. В. Глюку, автору оперы "Ифигения в Тавриде", и юному В. А. Моцарту. Он любил классический французский театр, особенно пьесы Мольера и Вольтера, поддерживал связи с представителями немецкого литературного движения "Штурм и натиск" и Лессингом22.

Общие вкусы в культуре и интеллектуальные склонности играли большую роль в сближении и сотрудничестве представителей венской бюрократии. На них часто строились не только дружба, патронат, но и отношения родства, как это имело место в отношениях между семействами Кауницев, Штарембергов, Траутмансдорфов, Цинцендорфов23. Вкусы и служебное положение государственного канцлера проявились и в архитектуре дворца Кауница в венском предместье Мариахильф. Он немало способствовал созданию в Вене в 1754 г. академии для подготовки будущих дипломатов. Но при дворе и в кругах венской аристократии Кауница не любили. Его приближенность к Марии Терезии и ее сыну, едкие и остроумные замечания в адрес ряда вельмож раздражали, но толитические способности Кауница были нужны венценосным особам, и даже неоднократные демонстративные угрозы уйти в отставку не приводили к оставлению им своего поста24.

Кауниц и в самом деле являлся творцом "дипломатической революции" или "ниспровержения альянсов". Занятые спорами с Францией из-за колоний, английские монархи и политики фактически способствовали потере Австрией Силезии и усилению Пруссии в начале правления Фридриха II. Старая система баланса сил в европейской политике была тем самым нарушена. Заключенные в 1742 - 1745 гг. между Пруссией и Австрией договоры относительно Силезии по существу являлись только перемириями или "листами бумаги". Для Вены самым оптимальным выходом могло быть только сближение с Францией и Россией. То, что российская императрица Елизавета не любила прусского короля и была заинтересована в поддержке Австрии в войнах против Османской империи, сомневаться не приходилось, но в начале 1740-х гг. Петербург был отвлечен от австро-прусского конфликта дворцовыми революциями и шведским вторжением25.

Надежды на быстрое сближение с Францией были маловероятны не только из-за веками сложившегося предубеждения в общественном мнении обеих стран. Для преодоления старой вражды необходима была в первую очередь обоюдная политическая заинтересованность. Взаимное прощупывание позиций французской и австрийской дипломатии происходило уже с начала 1730-х гг., но Вена еще не была готова сменить ориентацию с Лондона на Париж. Франция готова была признать Прагматическую санкцию 1713 г. и тем самым продолжение пребывания Габсбургов на императорском троне. Но война за польское наследство на некоторое время охладила отношения Хофбурга и Версаля. В конце 1730-х гг. возобновились достаточно дружественные контакты между австрийскими и французскими дипломатами: вопрос о восстановлении власти Габсбургов в Испании к тому времени отошел на второй план. В 1741 - 1744 гг. отношения снова испортились из-за войны за австрийское наследство. Заключенный 18 октября 1748 г. Ахенский мир означал потерю Силезии для Вены, но вследствие уступок Пармы и Пьяченцы князьям из дома Бурбонов и части герцогства Павии сардинскому королю появились надежды на примирение с Францией. Присутствовавший на заключительной стадии переговоров и подписании Ахенского мира Кауниц в своих реляциях Марии Терезии намекал на пользу сближения с Францией с целью возвращения Силезии26.

Ахенский мир мог продлиться лишь несколько лет. Главной целью ставилось теперь не только возвращение Силезии, но и низведение бранденбургского дома до уровня второстепенного германского княжества, а для реализации этих планов были необходимы переговоры с Россией и Францией27.

Поначалу, правда, переговоры Кауница с французским двором успеха не приносили, хотя говорили, что фаворитка Людовика XV маркиза де Помпадур и ее клика склоняют короля к заключению длительного мира с Веной. Но ситуация складывалась так, что Париж стремился прежде всего к заключению мира с Великобританией, а уже потом с Австрией. В 1749 г. Кауниц изложил свои соображения в памятной записке, в которой настаивал на сохранении ядра наследственных владений, то есть Австрии, Богемии и Венгрии. Кауниц мыслил категориями холодного политика-реалиста, подчеркивая необходимость сближения с Францией ценой уступок ей какой-нибудь провинции в Италии или Нидерландах.

После одобрения Марией Терезией этих идей Кауниц был направлен в Париж уже как официальный австрийский посол. В Версале он был принят с уважением и в духе придворной сердечности. Кауниц надеялся на благосклонность со стороны маркизы Помпадур и часто вел с ней переговоры. Часто встречался он и с министром иностранных дел маркизом Пуизолем, но тот относился недоверчиво к предложениям венского дипломата. Одновременно Кауниц курировал переговоры австрийских дипломатов с испанцами, заключив урегулировавший в конечном счете все территориальные споры в Италии договор в Аранхуэсе 14 июня 1752 г., который фактически снимал одно из препятствий на пути сближения Австрии с Францией. Миссия Кауница была решающей во франко-австрийском сближении, но ее результатов еще надо было добиться. 14 октября 1752 г. Мария Терезия приказала Кауницу вернуться в Вену, где он сменил графа Ульфельда на посту государственного канцлера, на котором он мог бы руководить всей внешней политикой монархии28.

Руководство внешней политикой Вены Кауницу предстояло осуществлять в достаточно сложных условиях. В начале 1760-х гг., Мария Терезия склоняется к более миролюбивой политике, в то время как Иосиф II проявил себя как достаточно откровенный милитарист и экспансионист. Вопреки существовавшему долгое время мнению, главным мотивом внешней политики Австрии в эпоху Просвещения была не борьба с Пруссией за господство в Германии, а стремление к сохранению абсолютизма. Даже Фридрих II не стремился к большему, нежели сохранение имперской конституции. Тем не менее австро-прусский дуализм, возникший в результате Силезских войн в 1740-х гг., грозил разрушением Империи29.

Австрии надо было сформировать собственную перспективную внешнеполитическую европейскую стратегию, что, очевидно, вполне учитывал Кауниц. Его главной идеей было подчинение послов непосредственно Государственной канцелярии, что усиливало их ответственность перед канцлером. Все эти новшества соответствовали начатой еще принцем Евгением Савойским реорганизации государственного аппарата, направленной на создание сильной централизованной австрийской монархии. На внешнеполитическом уровне это давало Кауницу больше свободы рук, что проявилось уже вскоре в отношениях с Англией. Отсюда так или иначе вырисовывалась главная идея Кауница - сближение с Францией как воплощение рациональной внешней политики30.

Тем временем Блондель, французский посол в Вене, получил в 1749 г. инструкции - на встречах с Марией Терезией и Францем Стефаном говорить, что король Франции Людовик XV стремится заключить "сердечнейший союз с Веной". На зыбкость равновесия сил после Ахенского мира 1748 г. и на страстное желание Хофбурга вернуть себе Силезию, говорилось и в инструкции новому французскому послу в Австрии маркизу Отфору31. Но меморандум Кауница от 24 марта 1749 г. не был одобрен Марией Терезией. В нем он доказывал, что союз с Англией и Голландией крайне невыгоден для морской торговли Австрийских Нидерландов, граница которых должна быть обеспечена со стороны Франции.

Собственно, все дальнейшие шаги Кауница заключались не только в обосновании сближения с Францией, но и в стремлении преодолеть враждебное отношение к Франции в общественном мнении Австрии. В докладе Марии Терезии 27 июня 1755 г. канцлер обстоятельно изложил свои взгляды: единственной силой, в союзе с которой можно остановить и ослабить Пруссию, является только Франция, а инициатором признания завоевания Силезии Пруссией выступила при подписании Ахенского мира 1748 г. именно английская дипломатия. Кауниц учитывал и то, что Франция нуждалась в новых союзниках в Европе с целью усилить свои позиции в борьбе с Англией за колониальные владения в Северной Америке.

Решающим шагом, приведшим к "ниспровержению альянсов", была конференция 21 августа 1755 г., на которой Кауниц уточнил свои идеи: Австрия только тогда восстановит свое место в Европе и Империи, когда Пруссия будет побеждена и станет второразрядным государством. Кауниц даже не принимал во внимание то, что Пруссия после ратификации Ахенского мира - согласно имперской конституции - являлась законной владелицей Силезии. Идея создания большой антипрусской коалиции была главной в политике Кауница, но надолго ли сохранится эта коалиция?32. Кроме того, необходимо было срочно реформировать австрийскую армию33. В начале 1756 г. Австрия уже имела армию в количестве 150 тысяч человек, готовых к военным действиям. К этому времени Кауницу удалось решить, казалось бы, невозможную задачу сближения Франции и России на стороне Австрии. Важно было также привлечь на свою сторону и Россию, которую Кауниц рассматривал как потенциально одну из ведущих в ближайшем будущем европейских держав.

Ходы австрийской и французской дипломатии не остались незамеченными в Лондоне и Берлине, результатом чего стала Вестминстерская конвенция о нейтралитете 16 января 1756 г. между Великобританией и Пруссией, которая, в свою очередь, способствовала успешному завершению австро-французских переговоров, а также готовность французского правительства в ответ на сближение Пруссии с Лондоном заключить в Версале 1 мая 1756 г. оборонительный союз с Австрией, который через год стал уже наступательным союзом.

"Дипломатическая революция" ("ниспровержение альянсов") явилась первым великим поворотным пунктом в историческом сознании нового времени34. Эта революция означала прекращение войны между домами Бурбонов и Габсбургов, несмотря на соперничество по некоторым проблемам. Французская монархия надеялась уменьшить амбиции Пруссии на севере Европы и помешать колониальной экспансии Великобритании в Америке. Во всяком случае, Губертусбургский мир 13 февраля 1763 г. между Австрией и Пруссией при том, что Силезия оставалась за Пруссией, означал признание прусским королем прав Габсбургов на императорскую корону (он проголосовал в 1764 г. за Иосифа при избрании того римским королем и будущим императором) и официальное установление австро-прусского дуализма в Германии и Священной Римской империи. Это дало возможность в условиях утвердившейся Пентархии (господства в европейской политике пяти великих держав - Великобритании, Франции, России, Австрии и Пруссии) проводить в Вене политику реформ в духе просвещенного абсолютизма и попытаться все же в недалеком будущем изменить баланс сил в Империи в свою пользу. Прекращение Лондоном субсидирования Пруссии в решающий момент Семилетней войны конечно осложнило на четверть века отношения между Англией и Пруссией, создав для Австрии более благоприятные возможности в проведении имперской политики35.

Реформы просвещенного абсолютизма во многом были направлены на укрепление военного потенциала Вены и создавали условия для развития экспансионистских и агрессивных устремлений как в Империи, так и за ее пределами. Кауниц не строил иллюзий относительно того, какую роль играет Пруссия в качестве противовеса Габсбургам в расчетах Франции. Версаль рассматривал свою помощь как средство для защиты Австрии от Пруссии, но не для австрийских завоеваний. Фактически вовлечение Франции в войну против Пруссии было только половиной успеха, потому что Париж боролся и с Англией за колонии. Даже когда Россия после смерти 5 января 1762 г. принципиальной противницы Фридриха II императрицы Елизаветы Петровны вышла из войны, Кауниц не хотел быстрого завершения военных действий. Австрия могла еще выставить значительное количество солдат против Пруссии; затягивание переговоров давало Кауницу определенные надежды на более выгодные условия мира с Пруссией и ослабление ее политическим путем36. Отвоевание Силезии рассматривалось Кауницем прежде всего как ослабление Пруссии.

Когда Англия и Пруссия выступили 25 ноября 1760 г. с предложением провести мирный конгресс, Кауниц не проявил готовности к переговорам. Лишь потеря владений в Канаде и Индии заставили Францию пойти на переговоры с Лондоном и прекратить военные действия в Западной Германии. Военная и политическая ситуация изменилась, что не могло не тревожить Кауница. По сути дела, условия Губертусбургского мира не изменяли границы, и план Кауница можно было бы считать провалившимся, если не учитывать того, что Пруссия после поражения при Кунерсдорфе 12 августа 1759 г. висела на волоске. Фридрих II не решался начинать подобные войны, учитывая способность Австрии создавать большие коалиции. Антипрусская коалиция Австрии, Франции, России и Швеции, созданная буквально за несколько месяцев (февраль - май 1757 г.), хорошо это показала. Вене в любом случае приходилось полагаться на собственные силы и на силы коалиции. В некотором смысле военная стратегия Кауница себя оправдала, прусская военная машина была ослаблена. После Семилетней войны австро-прусский дуализм стал важным элементом международной системы. В последующие три десятилетия Вена и Берлин соревновались: кто будет ближе к российской императрице Екатерине II37.

Она аннулировала заключенный ее мужем Петром III союз с Пруссией, во многом спасший положение прусского короля, но мир с нею подтвердила. Франция, потерявшая роль гаранта Вестфальского мира, ослабила свое влияние в Империи. Но для Лондона важность борьбы против Франции после Семилетней войны отошла на задний план. Статус кво в Империи был сохранен, но проблемы остались. Российско-прусский союз 1764 г. сильно ограничивал поле влияния Австрии. Главный урок, который Кауниц извлек из Семилетней войны, заключался в том, что без Силезии Пруссия перестанет быть великой державой, но для борьбы с ней необходимо сохранять хорошие отношения с Францией и пытаться найти возможности для нового сближения с Россией38.

Полного единства в вопросах внешней политики у Марии Терезии, Иосифа II и Кауница не было. Мария Терезия господствовала в Вене, а ее честолюбивый и энергичный сын пытался властвовать в Империи и Германии, нередко ставя под угрозу условия Вестфальского мира и как бы провоцируя Пруссию на контрмеры под предлогом защиты имперской конституции. Союзные отношения Вены с Парижем и преследования протестантов в австрийских землях стимулировали стремление Пруссии к лидерству среди протестантских князей Германии. Кауниц рассматривал международные отношения как систему, состоящую из великих держав, переговоры с которыми можно было использовать для достижения целей австрийской монархии. Стержнем этих расчетов Кауница были отношения с Англией и Францией после Семилетней войны - вплоть до заключения союза между Иосифом II и Екатериной II в начале лета 1781 года. Кауниц считал необходимым даже при истощении финансовых ресурсов Австрии и Франции продолжать и развивать союзные отношения с Парижем, исходя прежде всего из цели ослабить Пруссию и создать противовес русско-прусскому союзу39. Между тем русско-прусские отношения вполне могли ухудшиться из-за попыток установления российского влияния в Речи Посполитой, на что претендовала сама Пруссия. С другой стороны, молодой император опасался, что из-за сближения с Францией ослабнет его влияние в Империи и усилятся позиции России в Речи Посполитой и по отношению к Османской империи. Очевидно, эти соображения повлияли на решение Иосифа II, забыв о Силезии, пойти на сближение с Пруссией с целью противостоять экспансии России на Балканах и в Речи Посполитой40.

Мария Терезия была против личных встреч сына с прусским королем, и Кауницу пришлось потратить немало усилий, чтобы она согласилась на эти встречи, которые состоялис в августе 1769 г. в Нейссе и в сентябре 1770 г. в Мериш Нойштадте. На первую встречу австрийский канцлер не приехал, а на вторую прибыл лично. Встречи проходили в обстановке изысканной придворной и дипломатической вежливости. Из писем Иосифа II Марии Терезии из Нейссе видно, что попытки Кауница убедить прусского короля отойти от союза с Россией не удались. Иосиф и Кауниц убеждали Фридриха II в их полном безразличии к его связям с Россией и единственном стремлении - утвердить мир с Пруссией. В свою очередь, прусский король уверял своих собеседников в своем нейтралитете в случае войны между Англией и Францией. Но Фридрих II, как известно, опасавшийся России и втайне рассчитывавший на ее участие в разделах Польши, не торопился соглашаться с Иосифом II и Кауницем. Он, как не без оснований полагал Кауниц, опасался, что Вена рано или поздно пойдет на заключение союза с Петербургом против Пруссии. В результате обе встречи явились безрезультатной попыткой примирения после тридцатилетней вражды и скорее примером переговоров между просвещенными монархами великих держав в эпоху равновесия сил и Пентархии41.

Попытки Кауница использовать католические княжества Империи, особенно княжества-епископства, против Пруссии в последовавших больших и малых династических войнах так или иначе приводили к многочисленным дележам и обменам, которые не укрепляли Империю. Скорее они являлись проявлением системы равновесия сил и в европейской, и в имперской политике42. Другим проявлением этой политики были многочисленные "округления" и "территориальные расширения", самыми известными из которых были разделы Польши. К первому из них Кауниц имел самое непосредственное отношение. Еще в 1768 г. в связи с вариантами решения польской и балканской проблем у него возник довольно эфемерный план поддержки аннексии Фридрихом II в Эрмланд и Западную Пруссию, при условии, что прусский король откажется от Силезии. Усиление России в Польше также беспокоило Кауница. Но особенно он обеспокоился, когда брат прусского короля принц Генрих отправился в Россию в октябре 1770 г. вести переговоры о разделе Польши. В свою очередь, Фридрих II опасался, что Петербург и Вена договорятся о разделе сфер влияния и территорий Польши между собой без участия Пруссии. Ему хотелось также переключить внимание России и Австрии с Балкан на Польшу с помощью заключения мира между Россией и Османской империей. Во всяком случае, прусская сторона рассматривала предстоящий раздел Польши как начало взаимопонимания Пруссии и Австрии на основе крупных территориальных приобретений.

Но как хотел решить эти проблемы сам Кауниц? 23 января 1772 г. он представил Марии Терезии записку "Семь предложений трактата о разделе турецких земель в Европе". Три первых предложения касались раздела земель Османской империи между Австрией и Россией, четвертый пункт содержал предложение способствовать большим приобретениям Пруссии в Польше взамен возвращения Вене Силезии и графства Глатц. Это предложение не встретило энтузиазма в Берлине, и Кауниц вынужден был согласиться с согласованным между Петербургом и Берлином планом раздела Польши, подписанным 5 августа 1772 года. Тем самым Кауниц вопреки своим желаниям и планам пошел на заключение печально известного союза "трех черных орлов", осуществивших первый раздел Польши, при котором Австрия получила обширные территории в Галиции. Но даже после первого раздела Польши соперничество между двумя немецкими великими державами не прекратилось, недоверие между ними осталось. В Париже очень точно оценили отношения Австрии и Польши после 1772 года. Но французская дипломатия строилась на том, чтобы не ослаблять прусского короля в угоду Австрии и одновременно не допускать нового сближения Вены с Лондоном. Кауниц считал, что Австрия должна участвовать в этом разделе, если хочет сохранить свой статус великой державы43.

Относительное равновесие сил, наступившее после Семилетней войны и первого раздела Польши, австрийская монархия постаралась использовать для проведения реформ, задуманных и начавших частично осуществляться еще до назначения Кауница, одного из архитекторов реформ просвещенного абсолютизма в Австрии, государственным канцлером.

Осуществлялись эти реформы "сверху" с помощью усиления абсолютистской власти, которая стремилась решить проблему отмены социальных и политических привилегий верхушки дворянства. Быстрее всего реформы проводились Кауницем в итальянских владениях дома Габсбургов, прежде всего в Великом герцогстве Тосканском, в условиях отсутствия сильного контроля со стороны Марии Терезии и Государственного совета44. В самой же Австрии реформы (во многом по прусскому образцу) были начаты, графом Хаугвицем, проводившем экономическую политику в духе камерализма и создавшем "директорию в делах государственных и экономических" по подобию прусской Генеральной директории. Но это было только начало. По мнению Марии Терезии, методы Хаугвица годились только для мирного времени, требовались более решительные меры по укреплению государственного аппарата. Хаугвиц был смещен, но остался в правительстве Кауница в качестве одного из министров. Сам же Кауниц, сторонник французского централизованного управления, поставил перед собой задачу создать четко работавшую государственную машину, в которой были бы соединены финансовое и экономическое управления и скоординированы действия высших органов управления и совещательных органов при государе. Все нити управления сходились в ведомстве государственного канцлера, становившегося главным лицом в исполнительной власти и главным советником Марии Терезии и Иосифа II45.

Исходными для Марии Терезии при проведении реформ были вполне практические соображения: необходимость реорганизации управления государством, продемонстрировавшем свои слабости после войны за австрийское наследство 1740 - 1748 годов. Децентрализованное управление и сильные позиции отдельных территорий Австрии препятствовали переходу к современному централизованному государству. Но в любом случае централизация управления могла быть успешной скорее в австрийских и чешских (богемских) наследственных землях, тогда как венгерские и нидерландские провинции жили собственной жизнью вплоть до непосредственного правления Иосифа II.

Кауниц пошел сначала по пути децентрализации чрезмерно разросшихся органов управления с тем, чтобы затем подчинить их созданному в 1761 г. Государственному совету, в который вошли объединенная Дворцовая канцелярия, Государственная" канцелярия, Верховное управление юстицией, Придворный военный совет, Дворцовая палата, Дворцовая счетная палата. Реформы стали реализовываться с 1760 г. еще до окончания Семилетней войны. Государство стояло на пороге финансового банкротства и поэтому потребовались меры в духе меркантилизма, а также по развитию ремесла и мануфактурного производства, в том числе и по обучению различным ремеслам детей бюргеров и крестьян за государственный счет, что отразилось в меморандумах самого Кауница и в предписаниях Государственной канцелярии 1761 года. Затем последовали меры по реорганизации управления государством. Управление финансами распределялось между тремя органами (Дворцовая палата, Дворцовая счетная палата и Генеральная касса), политические дела находились теперь в ведении чешско-австрийской Дворцовой канцелярии. С 1765 г. стали предприниматься меры по сведению всех этих ведомств в систему единого централизованного управления с тенденцией к созданию ядра австрийской монархии в чешско-венгерских землях.

Целью этих реформ государственный канцлер объявлял "истинное благополучие Империи и согласие этого блага с правящим домом (Габсбургов - Ю. И.)". Набожная и осторожная Мария Терезия во многом была вынуждена проводить эти реформы, хотя и сомневалась в господстве разума и свободе личности. Ее пугал "дух мятежа", который, как писала она в 1775 г. своей дочери французской королеве Марии Антуанетте, является следствием "нашего просвещенного столетия". Более радикальные реформы, которые осуществлял Кауниц во время совместного правления Марии Терезии и Иосифа II и особенно во время самостоятельного правления Иосифа II, получили название "йозефинизма". Но самые главные функции управления - вполне в стиле абсолютизма - сосредоточивались в руках узкого круга советников, регулярно приглашаемых для участия в совещаниях в присутствии монарха, где Кауниц играл особую роль. Его возвышение в правительстве и при дворе было отмечено пожалованием ему в 1764 г. титула имперского князя с правом голоса на рейхстагах46.

Имперский князь старался выдвинуть в круг императорских советников людей неаристократического происхождения. Среди них мы видим совсем не аристократические имена - Бланк, Борие, Геблер, Хайнке, Крессель, но основные министры, носившие звонкие имена Эстерхази, Коловратов, Цинцендорфов, Кауницев, происходили из аристократии. Иосиф II часто назначал на крупные посты людей средних способностей, но высокого происхождения, например, сыновей самого Кауница.

Финансовые проблемы решались путем не только займов у крупных банкирских домов, например, Генуи, но и у крупных земельных аристократов из габсбургских владений, в частности, венгерских, близких к императору. Для возвращения долгов использовалось и имущество ордена иезуитов.

Другим путем решения внутренних, прежде всего социальных, проблем была попытка аграрной реформы. Мария Терезия долгое время не решалась на отмену крепостного права, но Иосиф II и Кауниц, считавшие необходимым способом увеличения народонаселения ликвидацию феодальной зависимости крестьян и находившиеся под впечатлением частых крестьянских волнений, оказывали на нее сильное давление. Указы Марии Терезии 1770-х годов об ограничении феодальных повинностей, впрочем, не особенно сильно облегчили положение крестьянства, но вызвали недовольство местных помещиков, подававших протесты в центральное правительство.

Другой головной болью Кауница в годы реформ были отношения Вены с имперскими ленами в Италии и реформа управления в Австрийских Нидерландах, пользовавшихся значительной автономией. В герцогстве Миланском реформы достигли некоторых результатов. В Нидерландах Кауниц стремился укрепить доверие между императором и местными чинами. Усилия имперского вице-канцлера графа Филиппа Кобенцля были направлены на усиление непосредственной власти императора, что привело впоследствии к острому конфликту между Веной и Генеральными штатами Австрийских Нидерландов47.

Кауниц широко использовал идеи выдающихся деятелей европейского Просвещения, например, Адама Смита, немецких просветителей - от И. И. Винкельмана до И. Канта. В своих докладах и выступлениях он часто ссылался на принципы общественного блага, человечности, разума, прогресса, терпимости т.д. В 1765 г. Кауниц высказал свои соображения Иосифу II относительно его предложений о проведении реформ в аскетическом и враждебном наукам духе: "нельзя забывать о том, что величайшая радость и достоинство благородной души состоит в том, чтобы управлять свободным и мыслящим существом, нежели господствовать над униженным рабом".

Важным оказалось участие Кауница в подготовке и проведении религиозной реформы, венцом которой стал "Патент о веротерпимости" 1781 года. Идейной основой этой реформы было так называемое католическое Просвещение, воплотившихся в янсенизме и фебронианизме, одним из главных положений которых было требование создания католических государственных церквей по образцу галликанской церкви. Это учение названо так по имени писавшего под псевдонимом Феброний трирского викарного епископа Николая фон Хонтхайма. Положительными чертами католического Просвещения, несомненно, были идеи свободы человека от церкви и веротерпимости. Для просвещенного абсолютизма эти идеи служили обоснованием полного подчинения церкви государству без изменения религиозной доктрины. Мария Терезия и Иосиф II были искренне верующими католиками, но Кауниц не испытывал к римской католической церкви особой симпатии и нередко допускал резкие высказывания по адресу архиепископа венского кардинала Мигацци. Когда соправителем Марии Терезии стал Иосиф II, мероприятия молодого императора и государственного канцлера в религиозной сфере стали более активными. Не зря политику Иосифа II, создавшего собственную систему государственной церкви и называют йозефинизмом48.

Резкие действия по отношению к римской курии Кауниц стал предпринимать вскоре после завершения Семилетней войны. Сначала он посоветовал Марии Терезии не отвечать на жалобу римского папы по поводу грубого обращения с папским нунцием во Франкфурте-на-Майне, тон которой был, по его мнению, неприемлемым, затем в достаточно энергичных выражениях дискутировал с государственным секретарем папской курии кардиналом Альбани по вопросу об обложении налогами духовенства в габсбургских владениях, которые Кауниц оправдывал необходимостью выплаты государственных долгов после войны с Пруссией и организацией защиты южных границ от турок, а также подчиненностью в Австрии церкви государству. В духе фебронианизма он разработал предложения о суверенитете государственной власти над церковью. Эти предложения стали основой религиозной политики австрийского просвещенного абсолютизма, когда пошла речь об ограничении свобод и привилегий монастырей в 1772 г. и о запрещении деятельности ордена иезуитов в 1773 году49. Имущество монашеских орденов было продано, а вырученные средства использованы для создания Генерального религиозного фонда с целью финансирования благотворительных мероприятий. Были сильно сокращены многочисленные религиозные процессии, брак был объявлен гражданским договором. Вместо монастырей учреждались новые приходы, священники которых должны были выполнять задачу воспитания у верующих патриотических гражданских чувств. Нововведения эти не нравились многим католическим иерархам. Оппозиция сплотилась вокруг кардиналов Мигацци и Баттяньи, что не остановило ни Кауница, ни императора. Их главным орудием стали "патенты о веротерпимости". Мероприятия по утверждению веротерпимости к лютеранам, кальвинистам и православным и согласно Патенту 1782 г. ограниченной терпимости к иудеям должны были смягчить религиозные конфликты, способствовать оживлению экономики и улучшению демографической ситуации за счет привлечения в австрийские земли религиозных диссидентов из других территорий50.

Мероприятия в религиозной сфере были распространены также на территорию Империи, а именно на владения князей-епископов и архиепископов, недовольных начавшимися мерами по выведению монастырей из их юрисдикции. Итогом был их протест, направленный императору в 1783 году. Еще ранее выразила недовольство проводимыми императором и Кауницем религиозными реформами папская курия. Папский нунций в Вене кардинал Гарампи от имени папы Пия VI информировал австрийского канцлера, что римский папа готов участвовать в церковных реформах, но если их будет проводить государство, из этого ничего хорошего не получится51. Но согласия папы ни Кауниц, ни император не собирались спрашивать. Понтифик весной 1782 г. решил приехать в Вену и здесь провести переговоры с императором. Иосиф II не жаждал этой встречи, но не желая портить отношения со святым престолом в глазах всего католического мира, согласился. Пышность, с которой был встречен Пий VI в австрийской столице, отнюдь не соответствовала результатам этих переговоров. Кауниц рассыпал папе комплименты и много говорил с ним об искусстве и особенно о живописи. Но Кауниц и Кобенцль настоятельно советовали императору не соглашаться на сколько-нибудь существенные уступки. По существу папа уехал из Вены, ничего не добившись. А Иосиф II получил от папы специальное признание своего "особенного благочестия", продемонстрировав перед всей Европой превосходство светской власти над духовной. Впрочем, начавшаяся массовая секуляризация в австрийских землях вновь обострила отношения между Веной и Римом и дело шло к разрыву отношений. Поездка императора в конце 1783 г. в Рим имела своим результатом конкордат, согласно которому Иосиф II в качестве герцога Миланского получал право назначать епископов. Вторая волна секуляризации привела к закрытию до 1787 г. от 700 до 800 монастырей, чем были существенно подорваны позиции католической церкви в Империи52.

Но и во время проведения реформ и после Кауниц оставался верным главному делу своей жизни - дипломатии и внешней политике. Здесь он играл роль блестящего стратега и тактика, нередко охлаждавшего пыл императора и сглаживавшего острые углы. Агрессивная политика Иосифа II снискала последнему не очень добрую славу. Летом 1778 г., когда разразилась война за баварское наследство, Мария Терезия и Кауниц, напуганные излишней решительностью Иосифа II, даже хотели оставить ему только титул императора, передав функции правления в наследственных землях его брату великому герцогу Тосканскому Леопольду, специально для этого вызванному в Вену. Они опасались, что действия Иосифа ставят под угрозу существование монархии Габсбургов, поскольку нарушают имперскую конституцию. План императора заключался в том, чтобы после смерти бездетного курфюрста Баварского Макса III Иосифа из династии Виттельсбахов, родственника Габсбургов, обменять Австрийские Нидерланды на Баварию и тем самым привлечь также на свою сторону наследника по боковой линии курфюрста Пфальцского Карла Теодора, не собиравшегося переселяться в Мюнхен. Кауниц дал ему понять, что вариант обмена вполне возможен, если будут учтены претензии Австрии. В основе этой идеи лежало стремление компенсировать утрату Силезии. Кауниц еще в 1764 г. составил подобный план в связи с заключением второго брака Иосифа II на сестре баварского курфюрста Марии Иозефе (она умерла через два года).

Кауниц и Иосиф надеялись быстрыми и решительными действиями выполнить свой план, хотя Мария Терезия была настроена против его осуществления. 20 апреля 1778 г. она писала сыну, что Россия скорее окажет поддержку Пруссии и что "враждебность в Баварии и Империи по отношению к нам невероятная... Кауниц считает, что ситуация очень критическая, но говорит, что нужно проявлять сдержанность". Не поддержала своего австрийского союзника и Франция. Министр иностранных дел Франции граф Шарль де Верженн опасался, что вступление Парижа в войну на стороне Вены согласно договору 1756 г. повлечет за собой обострение отношений с Лондоном - союзником Берлина. Иосиф пренебрег советом своего многоопытного канцлера не рассматривать баварское наследство в качестве вакантного имперского лена, но Кауниц переоценил возможности Вены убедить большинство имперских чинов, что действия императора им не угрожают, и допустил в этом ошибку. Встревоженный возможным усилением позиций Австрии прусский король не остановился перед объявлением войны императору. Прусским дипломатам удалось уговорить наследника Карла Теодора герцога Цвейбрюккенского Карла Августа не отказываться от претензий на баварский престол, в результате чего ситуация стала патовой53.

Переговоры ни к чему не привели, и 5 июля 1778 г. прусско-саксонские войска вошли в Чехию (Богемию), чем привели в замешательство императора, не знавшего, как с толком распорядиться своей 250-тысячной армией. Практически уже в самом начале этой войны Кауниц, что делало ему честь, понял ее бесперспективность. В его записке, датированной 7 сентября 1778 г., указывается, что после того, как прусский король официально отказался принять предложения Вены, необходимо как можно скорее восстановить мир, чтобы спасти честь венского двора, ибо продолжение войны может способствовать укреплению бранденбургского дома.

Тем временем российская императрица ясно дала понять, что может выступить на стороне Пруссии. Мария Терезия была вынуждена за спиной Иосифа отправить барона Иоганна Амадея фон Тугута вести тайные переговоры с прусским королем. Эти действия соправительницы заставили Иосифа и Кауница пойти на переговоры. Уже 12 ноября 1778 г. Иосиф II писал матери: "Кауниц согласен с Вашим мнением, что нет смысла вести войну с Францией и Россией, если она (надо полагать, Мария Терезия. - Ю. И.) настроена на формальный конгресс, и не будет ничего хорошего, но будет много пренеприятнейших и почти невыносимых претензий... раз уж она намерена объявить Франции и русским, что более не хочет войны..."54. Кауниц попытался еще раз привлечь Версаль на сторону Вены, но Верженн отвечал в том духе, что Австрия нарушила имперскую конституцию и поэтому Франция не может оказать ей поддержку. После прошедших в маленьком силезском городке Тешен переговоров был заключен 13 мая 1779 г. мир при посредничестве Франции и России, ставшей теперь державой-гарантом в Империи. До Тешенского мира Россия могла рассматриваться только как возможный союзник двух великих германских держав, теперь же она становилась державой-гарантом и легитимной посредницей в их отношениях. Прусский король приобрел ореол защитника имперской конституции, а на сближение с Веной ввиду ослабления австро-французского союза пошел Лондон, что означало вмешательство еще одной великой державы в дела Империи55.

В связи с усилением Российской империи как великой державы возросло внимание венских политиков к Петербургу. К тому же французская дипломатия вела себя по отношению к Австрии достаточно сдержанно, тем более что, невзирая на более чем двадцатилетний австро-французский союз, общественное мнение во Франции было настроено к нему негативно. Мария Терезия, желавшая только мира, и Кауниц были главными, но, вероятно, единственными искренними сторонниками Версаля в Вене, отмечал французский посол в Австрии Бретейль. В интересах укрепления позиций Вены необходимо было найти новых сильных внешних союзников.

Взоры Кауница и императора обратились на север. Недаром австрийский канцлер отправил своего сына графа Йозефа Кауница послом на берега Невы. Расчеты канцлера были построены на том, что после восстания Пугачева и начала реформ в области управления Петербург ослабит свою активность на юго-западном направлении и ему будет нужен союзник в войнах с турками. Правда, в инструкциях послу не указывалось, что заключение союза будет возможным скорее всего только после смерти Марии Терезии. Да и сам Иосиф II начал подумывать о сближении с Россией, вместе с которой, как он считал, Австрия сможет добиться многого. Эти мысли императора были вызваны в значительной степени продвижением России к Балканам, где Австрия имела свои интересы и могла в какой-то степени, разделив сферы влияния, ускорить разгром Османской империи и не допустить чрезмерного усиления России за счет бывших турецких владений56.

В самой же России к тому времени начинали думать о восстановлении Византийской империи и посматривать на Вену как на возможного союзника в войнах с турками. Так что Иосиф II, начавший отдельно от Кауница и тем более от Марии Терезии, не любившей Екатерину II, прощупывать почву для переговоров с Петербургом через русского посла в Вене князя Д. М. Голицына, попал в точку. Российская императрица незамедлительно откликнулась на предложение Иосифа и пригласила его приехать для этого в Россию. На первую встречу с Иосифом II императрицу Екатерину сопровождал ее фаворит князь Г. А. Потемкин, сторонник сближения с Австрией. После встречи в Могилеве с 24 по 29 мая 1780 г. император побывал в Смоленске и Москве, откуда отправился в Петербург для завершения переговоров. Царственные участники переговоров были очарованы друг другом. В письме от 4 июля 1780 г. из Петербурга Иосиф, сообщая об этом Марии Терезии, упоминает и о Каунице, который оставался в Вене: "... я имел случай вспомнить понемногу почти все максимы, которые так хорошо собирал князь Кауниц". Переговоры завершились практически полным согласием по вопросу совместных действий против Османской империи57.

После смерти в декабре 1780 г. Марии Терезии подписание российско-австрийского союза становилось вопросом времени, что и произошло в мае - июне 1781 года. Австро-российское партнерство означало также более активное, чем Франции, участие России в политической жизни Священной Римской империи. Во Франции были недовольны австро-российскими переговорами, но император был непреклонен. Договор существовал до 1783 г. тайно, после чего было официально объявлено о его подписании.

Кауниц не стал возражать против действий императора не только потому, что опасался за свой пост. Иосиф никак не мог обойтись без Кауница. Старый князь был не только его помощником, но и главным мозговым центром политики реформ и борьбы с Пруссией, да и сам план сближения с Россией первоначально принадлежал именно Кауницу. Россия на много лет стала надежным союзником Вены. Кауниц считал, что этот союз укрепит положение императорского дома в Европе и в Империи, о чем и писал в очередном докладе Иосифу II 11 мая 1781 года.

По мысли Кауница, войны с турками должны были служить не только территориальному расширению ядра владений Габсбургов, но и защите их границ в условиях расширявшейся экспансии России на Балканах и в Восточной Европе58. Правда, в инструкции французского министерства иностранных дел своему послу в Вене маркизу де Ноайлю в 1783 г. указывалось главным образом на то, что австро-французский союз в ближайшее время может пережить революцию, а император полностью подчинился идее союза с Россией: Иосиф II и российская императрица хотят осуществить завоевания в Османской империи, вследствие чего французский король стремится укрепить позиции Турции59.

Ближе к концу 1780-х гг. Версаль снова склоняется к идее сближения с Веной и Петербургом в связи с агрессивным поведением Пруссии в Голландии и слухами о возможном заключении нового англо-прусского союза. Впрочем, три договаривающихся стороны так и не пришли к согласию, поскольку интересы Вены и Петербурга недостаточно учитывались Версалем. Во всяком случае, политический курс Вены не изменился, в чем можно усмотреть известную победу Кауница, хотя порой и высказывается мнение, что заключение австро-русского союза 1781 г. было концом эпохи особых отношений габсбургской монархии с Францией и глобальной дипломатической стратегии Кауница60.

Положение Вены осложнялось также неудачными попытками ослабить Пруссию с помощью России и снова вернуться к варианту обмена Баварии на Австрийские Нидерланды. Но любые попытки изменить соотношение сил в Империи могли рассматриваться как нарушение имперской конституции, что давало повод Фридриху II выступать в качестве защитника порядка и мира в Империи. Кроме того, прусский король настраивал против Австрии не только протестантских, но и католических князей, а имперский эрцканцлер курфюрст майнцский Карл фон Эрталь, по своим взглядам фебронианист, откровенно симпатизировал Пруссии61. Тем не менее Кауниц и император решили, заручившись тайной поддержкой российской императрицы, осуществить идею обмена. Российский посол в Вене граф Н. П. Румянцев передал герцогу Карлу Августу Цвейбрюккенскому депеши Кауница с предложением обменять Баварию на Южные Нидерланды, к которым будут присоединены Рейнский Пфальц, Цвейбрюккен и Юлих-Берг; герцог к тому же оставался курфюрстом баварским. Возмущенный герцог в письме Румянцеву заявил, что предложенный ему план подрывает основы имперской конституции, гарантом которой является российская императрица. Содержание письма стало вскоре известно всей Европе, что спровоцировало Фридриха II создать 23 июля 1785 г. Княжеский союз. Императору пришлось отказаться от идеи обмена. Это была политическая победа прусского короля, еще раз выступившего в качестве защитника имперской конституции. Равновесие сил в австро-прусском дуализме было таким образом восстановлено.

Иосиф II показал себя как не очень ловкий политик, что нанесло ущерб внешнеполитическому престижу Вены62. Фридрих II пережил свой последний триумф, который приблизил конец Священной Римской империи63. Вскоре наступило еще одно разочарование. Избранный коадъютором, то есть прижизненным заместителем и преемником архиепископа и курфюрста Майнцского, следовательно, имперского эрцканцлера, Карл Теодор Дальберг, фебронианист, поддержанный Иосифом II и Екатериной II, после избрания, ставшего возможным благодаря этой поддержке, вступил в Княжеский союз и начал разрабатывать планы имперской реформы, усиливающей роль съезда князей64.

В начале 1786 г. австрийский канцлер увидел, что на стороне императора почти не осталось союзников внутри Империи: чины опасались возвышения Австрии и нарушения равновесия сил в Империи. После смерти Фридриха II в 1786 г. соперничество между Австрией и Пруссией оставалось - практически до кончины Иосифа II в феврале 1790 г. - краеурельным камнем центральноевропейской политики. Антипрусская политика была основной во внешнеполитической стратегии Кауница практически до конца его канцлерства.

В конце 1780-х - начале 1790-х гг. в результате Французской революции произошли огромные изменения в системе отношений между великими державами. Еще до начала революции взлелеянный Кауницем австро-французский союз стал обнаруживать свою несостоятельность. Французская дипломатия при Верженне еще пыталась влиять на дела в Империи, играя роль посредника в отношениях между Австрией и Пруссией, что, естественно, вызывало недовольство в Вене. Французское общественное мнение считало австро-французский союз причиной поражения Франции в Семилетней войне. Французскую королеву Марию-Антуанетту, сестру императора, открыто ненавидели и называли австрийской шпионкой. Поддержка Версалем Османской империи раздражала Вену. Франция была дискредитирована как союзник императора65.

Но и с Россией все обстояло не так просто. Конечно, в Петербурге были разочарованы созданием Княжеского союза и усилением Пруссии, но Кауниц, опасавшийся сближения Петербурга с Берлином, отнюдь не стремился благоприятствовать российскому влиянию в Империи. Определенные трудности возникали и в связи с координацией усилий в войнах с турками, поскольку австрийский канцлер с настороженностью смотрел на российскую экспансию на Балканах66.

Триумвират Мария Терезия - Иосиф II - Кауниц, при том, что последний вплоть до смерти Иосифа по меньшей мере пять раз официально угрожал отставкой, мог превратиться с 1780 г. в дуумвират. Незадолго до кончины Марии Терезии император приблизил к себе в качестве гофканцлера и австрийского вице-канцлера графа Филиппа Кобенцля, порой заменявшего Иосифу капризного Кауница, особенно когда тот в конце 1780-х гг. редко появлялся при дворе и не находился рядом с тяжело больным после неудачного антитурецкого похода 1788 года императором. Но заменить Кауница практически никто не мог, хотя Кауниц уже менее самостоятельный, нежели при Марии Терезии, мог иногда сдерживать излишнее рвение Кобенцля. Сказывались и груз лет, и провалы в памяти. Он уже сам не читал документы, как сообщал в 1788 г. Кобенцль императору, и отсылал обратно информацию, которую стремился скрыть от сотрудников Государственной канцелярии. Его собственноручных записок последних лет службы нет, он только подписывал продиктованные им тексты.

Тем временем международная ситуация и внутреннее положение в Австрии сильно изменились. Отношения с Францией ухудшались из-за стремления последней сохранить Пруссию и Османскую империю, чтобы не усиливать Австрию и Россию. Английская дипломатия рассматривала Австрию и Россию как новых союзников после утраты североамериканских колоний. В Вене опасались "двойственности" политики английского короля - короля Великобритании и ганноверского курфюрста. "Пруссофобия" сохранялась в деятельности Государственной канцелярии, австро-прусский дуализм укрепился, и Кауниц, размышляя в своих докладах императору, могут ли Австрия и Пруссия играть роль арбитров в Европе и сохранять мир в Империи, продолжал рассматривать потерю Силезии как незаживающую рану. В самой Пруссии при короле Фридрихе Вильгельме II по инициативе кабинет-министра графа Херцфельда начала разрабатываться новая внешнеполитическая доктрина, в которой важное место занимало примирение с Австрией и втягивание ее и России в войну против Османской империи, имея в виду освободить Берлину руки для расширения прусского влияния в Польше. Но Кауниц планировал как можно быстрее закончить в союзе с Россией турецкую кампанию и мобилизовать все силы против Пруссии. Канцлер писал российской императрице, что Австрия готова к войне с Пруссией в союзе с Россией. Но с другой стороны, сближение Берлина и Варшавы давало повод усилить связи между Веной и Петербургом, которые не желали расширения Пруссии за счет Польши67.

Успехи в войне с турками во второй половине 1789 г. побудили Кауница энергичнее выступать за продление военных действий, но подозрительные скопления прусских войск на границе с Чехией и призрак русско-турецкого сепаратного мира побуждали направлять сильные воинские контингенты в Чехию и Моравию и предлагать оборонительный союз Англии, искавшей союзников на континенте и не доверявшей Пруссии. Тяжело больной император пытался сохранить союз с Россией, его краткая переписка с Екатериной II закончилась в примиренческом духе.

За три недели до смерти Иосиф II передал функции управления Тайной конференции - на переходный период до вступления на престол его брата Леопольда. Это могло усилить позиции ведущих министров (военного, внутренних дел, полиции) и несколько ослабить роль Кауница, сохранившего пост государственного канцлера и сосредоточившегося больше на внешних делах68. Реформы, которые он начал проводить, наталкивались на широкое сопротивление. Аристократия, которую император не любил, была настроена против него, стремившегося ограничить ее привилегии. Высший слой чиновничества выступал на стороне аристократии, крестьянство, которое стараниями реформаторов получило свободу, больше доверяло врагам императора - дворянам. Начались движения в Южных Нидерландах и Венгрии под лозунгами независимости от Габсбургов. Кауниц и министр полиции граф И. А. Перген в ультимативной форме потребовали от Иосифа II отказаться от проведения реформ. Многие из них были свернуты, но император настоял на сохранении "Патента о веротерпимости" и отмене крепостного права. Особенно разгоревшееся в 1790 г. движение в Венгрии, носившее дворянский характер, добивалось сохранения сословий и ограничения роли бюрократов, восстановления крепостного права69.

Иосиф II скончался 20 февраля 1790 г., не дожив до сорока девяти лет. "Это было очень хорошо с его стороны", - так реагировал государственный канцлер. Хотя император и канцлер были в общем едины в вопросах внешней политики, Кауниц не во всем соглашался с Иосифом II в вопросах государственного строительства. Еще в 1761 г. он доказывал в одном из своих меморандумов, что попытка превратить комплекс наследственных владений Габсбургов в унитарное государство трудна и опасна. Показательными также стали попытки расширить влияние Вены в Империи, сведенные к нулю постоянными нарушениями имперской конституции. Впрочем, через шесть недель тот же Кауниц называл Иосифа II великим человеком. Предположительно в мае 1790 г. в докладе (сохранился недатированный рукописный набросок) императору Леопольду II он, как бы в предостережение новому государю, писал, что его предшественник, обладая великими качествами, возбудил всеобщую нелюбовь и недоверие не только своих подданных, но также всех держав Европы своей жесткостью, непреодолимыми стремлениями, своевольными поступками, недостатком постоянства и опасными решениями. Канцлер рекомендовал Леопольду сохранять хорошие отношения с союзниками (Францией и Россией), не допускать созыва всеобщего национального собрания, провести переговоры с представителями отдельных провинций. Этот доклад так и не был прочитан императору. Но Леопольд учел сложившуюся ситуацию, пойдя навстречу сословным собраниям австрийских владений, сделал монархию в Венгрии выборной, пошел на некоторые уступки церкви, освободил от должности некоторых видных представителей бюрократии, разрешил собраниям провинций подавать жалобы императору. Во многих принципиальных вопросах Леопольд сохранил реформы своего брата, поскольку наметилось движение к правовому государству70. Для Леопольда теперь была важна стабильность и в его владениях и в Империи, поскольку многие имперские чины хотели лишить Габсбургов императорской короны, а к тому же сказывалось влияние Французской революции.

Кауниц, несмотря на почтенный возраст, оставался в должности государственного канцлера и являлся главным политическим советником Леопольда II. Но новому императору требовались более послушные исполнители его воли. Он приблизил к себе исполнительного и прилежного государственного советника А. Шпильмана, которого в свое время выдвинул сам Кауниц. Он и Кобенцль поспешили провести переговоры о соглашении с Пруссией относительно создания коалиции против Франции.

С начала 1791 г. император, не всегда понимавший политику равновесия сил, стал придерживаться линии на сближение с Пруссией. Успешное завершение военных действий против турок в 1790 г. навело Леопольда на мысль о примирении с прусским королем Фридрихом Вильгельмом II. На Рейхенбахской конференции в Силезии летом 1790 г. было решено урегулировать при посредничестве морских держав, в первую очередь Англии, австро-прусский конфликт.

Попытка прусской дипломатии добиться нейтралитета Австрии в случае войны между прусско-английской коалицией и Россией вызвала замечание Кауница, что это "наиболее абсурдная из претензий, которая когда-либо возникала с сотворения мира". Позиция канцлера вызвала недовольство императора, и раздоры между ними стали причиной разговоров о конце "эры Кауница" в австрийской политике. Кауниц не без оснований полагал, что еще сохранявшаяся ось Вена-Петербург наилучшее средство сохранения позиций Австрии. В то же время Кауниц не изменил свое позитивное мнение о возможности усиления польского королевства. Польскую революцию 1791 г. он оценил как плохо подготовленную из-за несогласованности действий с задающими тон в европейской политике соседями. Польша, говорил он в 1794 г., оказавшись в поле напряженности между тремя великими державами, для того, чтобы "быть счастливой, должна изменить место на земном шаре". Мало того, Польша получает заслуженную плату за то, что позволила слишком близко связаться с Пруссией, за свою беззаботность и резкий отход от России, с которой ей было бы лучше всегда идти вместе.

С конца 1790 г. в Лондоне и Берлине хорошо поняли, что Леопольд II опасается дальнейшего развития революционных событий во Франции и готов с целью их предотвращения пойти на союз с Пруссией. Неудавшееся бегство французской королевской семьи в июне 1791 г. способствовало заключению предварительного австро-прусского соглашения 25 июля того же года в Вене. После пятидесяти лет взаимной вражды Габсбурги и Гогенцоллерны объединялись против общей опасности. Главным результатом этого соглашения было пожалуй признание факта раздела территории Империи на две сферы влияния: австрийскую и прусскую. А в конце августа император и прусский король подписали в Пильнице, неподалеку от Дрездена, конвенцию с обязательством при поддержке европейских держав оказывать помощь французской монархии71.

Идея присоединения России к этой коалиции сопровождалась только словесными декларациями и призывами к контрреволюционной интервенции во Францию. Екатерина II вводила в заблуждение и Пруссию и Автрию для того, чтобы направить их силы в западном направлении, а самой вмешаться в польские дела. Поэтому Вена не торопилась развязывать агрессию против Франции. Когда русский посол во Франции И. М. Симолин передал императору Леопольду и Кауницу записки Марии-Антуанетты и ее устные просьбы о вторжения войск антифранцузской коалиции во Францию, проницательный австрийский канцлер дал ответ, в котором подчеркивал, что восстановление старого порядка во Франции, уже невозможно. Кауниц обращал внимание и еще на одну причину осторожности венской дипломатии во французском вопросе, подчеркивая, что Екатерина II "ждет не дождется, чтобы Австрия и Пруссия завязли во Франции, чтобы перевернуть все в Польше". Российская императрица в эти годы, конечно, больше опасалась действий Австрии и Пруссии в Центральной и Восточной Европе, нежели маловероятного тогда стремления Франции к гегемонии в Европе72. Этот разговор происходил незадолго до того, как император Леопольд II, внезапно заболевший воспалением легких, умер - 1 марта 1792 года. 7 февраля 1792 г. Австрия и Пруссия заключили договор об оборонительном союзе, согласно которому, в случае агрессии со стороны Франции, они должны были выставить по 20 тысяч войск. Спустя десять дней Леопольд отправил в Париж ноту, в которой писал, что совсем не желает войны и предлагает создать наблюдательный совет великих держав для решения вопроса о восточных границах Франции. В основе этой ноты лежала идея Кауница о возобновлении австро-французского союза. Старый канцлер не хотел сближения Австрии с Пруссией. 20 апреля 1792 г. французское Национальное собрание объявило войну новому императору Францу II, который отстранил Кауница от руководства Государственной канцелярией (должность государственного канцлера была за ним сохранена). 25 июля командующий войсками австро-прусской коалиции герцог Брауншвейгский провозгласил манифест, вызвавший бурю негодования во Франции. А 20 сентября войска коалиции потерпели поражение от французской революционной армии в сражении при Вальми. Пруссия, ничего не получив во Франции, незамедлительно присоединилась к России для участия во втором разделе Польши 23 января 1793 г., от которого Австрия ничего не получила73.

Политика Франца II во многом была непоследовательной. С одной стороны, он - противник вообще всяких революций - стремился усилить влияние Вены в Империи и расширить владения Габсбургов, с другой стороны, одобрял союз с Пруссией, что являлось отклонением от "линии Кауница". Император освободил Кобенцля и Шпильмана от руководства внешнеполитическими делами, переместив их на другие должности.

Ради территориальных приобретений венские политики готовы были пойти на конфликт с Пруссией и имперскими чинами. Инициатором этой политики был и Кауниц, считавший необходимым использовать вновь завоеванный престиж Вены в Империи, что получило отражение в объявлении имперской войны Франции 22 марта 1793 г., как реакции на казнь 21 января Людовика XVI. Преемник Кобенцля с 27 марта того же года барон фон Тугут получил официальную должность генерального директора иностранных дел. Кауниц по-прежнему сохранял должность государственного канцлера. Тугут восемь последующих лет возглавлял работу по борьбе с революционной Францией и урегулированию сложных отношений с союзниками по антифранцузской коалиции74. Осенью 1793 г. прусская казна была пуста, что Кауниц предвидел уже в 1787 - 1788 годах. В Австрии провал прусской политики был встречен с немалым удовлетворением.

Во время своей последней болезни Кауниц делился мыслями со своими посетителями. Резюме этих бесед сводилось к следующим предложениям: заключить мир с Францией, освободить французскую королевскую семью и позволить ей отправиться в изгнание, возместить понесенные немецким княжествам от французских войск убытки, отказаться от будущих завоеваний и освободить все захваченные в последней войне территории. По его мысли, союзники должны были отказаться от всех выдвинутых по отношению к Франции требований и не вмешиваться в ее внутренние дела.

Преемник и последователь Кауница Тугут столкнулся с новой ситуацией в международных отношениях, когда привычные для XVIII в. принципы не срабатывали. Австрийская армия не была способна к быстрым переменам, ее руководство противодействовало попыткам Тугута что-либо изменить. Имперские чины чаще склонялись к заключению сепаратного мира с Францией. Французские правительства пытались заключить мир скорее с Австрией, чем с Пруссией. Тугут даже пытался использовать помощь Франции против Пруссии, но главной его целью было нанесение поражения революционной Франции75. Как бы повел себя в эти годы Кауниц, сказать трудно.

Кауниц скончался вечером 27 июня 1794 года. С ним ушла в прошлое дипломатия века Просвещения. Он был погребен в фамильном склепе Кауницев в Аустерлице.

Примечания

Статья написана при финансовой поддержке стипендии ДФГ в 2005 г. для работы в Институте европейской истории (г. Майнц, Германия).

1. KLINGENSTEIN G. Der Aufstieg des Hauses Kaunitz. Gottingen. 1975, S. 12 - 13, 20; ARNETH A. von. Geschichte Maria Theresias. 10 Bde. Wien. 1863 - 1879; SIMANYI T. Kaunitz. Staatskanzler Maria Theresias. Wien, Munchen. 1984, S. 388 - 391; SZABO F. Vorwort. - Staatskanzler Wenzel Anton von Kaunitz-Rietberg 1711 - 1794. Neue Perspektiven zu Politik und Kultur der europaischen Aufklarung. Graz; Esztergom; P., N.Y. 1996, S. 6 - 9; VOCELKA K. Osterreichische Geschichte 1699 - 1815. Glanz und Untergang der hofischen Welt. Representation, Reform und Reaktion im habsburgischen Vielvolkerstaat. Wien. 2001. S. 51 - 52.

2. SCHIEDER TH. Friedrich der Grosse. Em Konigtum der Widerspruche. B.; Munchen. 2002, S. 403 - 404.

3. БАУМГАРТ П. Иосиф II и Мария Терезия 1765 - 1790. - ШИНДЛИНГ А., ЦИГЛЕР В. Кайзеры. Священная Римская империя, Австрия, Германия. Ростов-на-Дону. 1997, с. 309.

4. MAGENESCHAB H. Josef II. Revolutionar Gottes Gnaden. Graz. 1981, S. 23 - 24; VOCELKA K. Op. cit., S. 51.

5. SZABO F. Kaunitz and Enlightened Absolutism 1753 - 1780. Cambridge. 1994, p. 73, 347, 354; ejusd. Furst Kaunitz und die Anfange des Josephinismus. - Osterreich im Europa der Aufklarung. Kontinuitat und Zasur in Europa zur Zeit Maria Theresias und Joseph II. Bd. 1. Wien. 1983, S. 525- 545; ejusd. Wenzel Anton Kaunitz-Rietberg und seine Zeit: Bemerkungen zum 200. Todestag des Staatskanzlers. - Staatskanzler..., S. 11 - 13.

6. KAISER M., PECAR A. Reichsfursten und ihre Favoriten. Die Auspragung eines europaischen Strukturphanomens unter den politischen Bedingungen des Alten Reiches. - Der Zweiter Mann im Staat. Oberste Amtstrager und Favoriten im Umkreis den Reichsfursten in der Friihen Neuzeit. B. 2003, S. 9 - 15; SZABO F. Favorit, Premierminister oder "drittes Staatsoberhaupt"? Der Fall des Staatskanzlers Wenzel Anton Kaunitz - Staatskanzler..., S. 345 - 362.

7. KLINGENSTEIN G. Op. cit., S. 21, 26 - 57; VOCELKA K. Op. cit., S. 52.

8. KLINGENSTEIN G. Op. cit., S. 75 - 86.

9. Ibid., S. 112 - 115, 158 - 159; SIMANYI T. Op. cit., S. 30 - 33.

10. CHOCHOLAC B. Die Wirtschaftslage der mahrischen Herrschaft des Wenzel Anton Fursten von Kaunitz-Rietberg. - Staatskanzler..., S. 466 - 495.

11. KLINGENSTEIN G. Op. cit., S. 216 - 219; SIMANYI T. Op. cit., S. 34 - 51.

12. BLANNING T. Joseph II. Lnd. and N.Y. 1994, p. 9; МИТРОФАНОВ П. История Австрии. 4. 1. СПб. 1910, с. 90 - 98.

13. SZABO F. Kaunitz and Enlightened Absolutist, p. 74 - 76, 83 - 89; HOCHEDLINGER M. Austria's Wars of Emergence. Wars, State and Society in the Habsburg Monarchy 1683 - 1797. Lnd. and N.Y. etc. 2003, p. 270 - 271.

14. KUNISCH J. Staatsverfassung und Machtepolitik. Zur Genese von Staatenkonflikten im Zeitalter des Absolutismus. B. 1979, S. 75 - 77.

15. HOCHEDLINGER M. Krise und Wiederherstellung. Osterreichische Grobmachtpolitik zwischen Turkenkrieg und "Zweiter diplomatischer Revolution" 1787 - 1791. B. 2000, S. 45 - 51.

16. OTRUBA G. Staatshaushalt und Staatsschuld unter Maria Theresia und Joseph II. - Osterreich im Europa der Aufklarung..., Bd. 1, S. 197 - 198.

17. PECAR A. Die Okonomie der Ehre. Der hofische Adel am Kaiserhof Karls V (1711 - 1740). Darmstadt. 2003, S. 8 - 9, 138 - 139.

18. См. ЭЛИАС Н. Придворное общество. Исследования по социологии короля и придворной аристократии. М. 2002; VOCELKA К., HELLER L. Die Lebenswelt der Habsburger. Kultur-und Mentalitatsgeschichte einer Familie. Graz-Wien-Koln. 1997, S. 258 - 259.

19. DUINDAM J. Bourbon and Austrian Habsburg Courts. - Der europaische Adel im Ancien Regime; von der Krise der standischen Monarchien bis zur Revolution (ca. 1600 - 1789). Koln; Weimar; Wien. 2001, S. 181 - 206; ejusd. Vienna and Versailles. The Courts of Europe's Dynastic Rivals. 1550 - 1780. Cambridge. 2003, p. 316 - 317.

20. SIMANYI T. Op. cit., S. 54 - 59.

21. GARMS-CORNIDES E. Kaunitz und die habsburgische Italienpolitik wahrend des Osterreichischen Erbfolgekrieges. - Staatskanzler..., S. 29 - 46; SIMANYI T. Op. cit., S. 76 - 77, 100 - 101.

22. KLINGENSTEIN G. Op. cit., S. 9 - 10; VOCELKA K. Op. cit., S. 54; KROUPA J. Furst Wenzel Anton Kaunitz-Rietberg. Ein Kunstmazen und Curieux der Aufklarung. - Staatskanzler..., S. 360 - 382.

23. LEBEAU C. Verwandschaft, Patronage und Freundschaft. Die Rolle des Buches im Kreis um Kaunitz. - Staatskanzler..., S. 291 - 304.

24. SIMANYI T. Op. cit., S. 238 - 241, 256 - 259.

25. BLANNMG T. Op. cit., p. 31; BERGERHAUSEN H. -W. Nur ein Stuck Papier? Die Garantieerklarungen fur die ostereichsch-preubischen Friedensvertrage von 1742 und 1745. - Menschen und Strukturen in der Geschichte Alteuropas. B. 2002, S. 267 - 278.

26. BRAUBACH M. Versailles und Wien von Ludwig XIV bis Kaunitz. Die Vorstadien der diplomatischen Revolution. Bonn. 1952, S. 179 - 185, 358 - 397.

27. ARETIN K.O. von. Das Reich. Friedensordnung und europaisches Gleichgewicht 1648 - 1806. Stuttgart. 1992, S. 28; SCHILLING H. Hofe und Allianzen. Deutschland 1648 - 1763. B. 1998,

5. 297; KUNISCH J. Friedrich der Grosse. Der Konig und seine Zeit. Munchen. 2005, S. 329 - 333, 349.

28. SIMANYI T. Op. cit., S. 107 - 146; LENDEROVA M. Wenzel Anton Kaunitz, ambassadeur d'Autriche en France. - Staatskanzler ..., S. 47 - 56.

29. GRAF H. Funktionsweisen und Trager intemationaler Politik in der Fruhen Neuzeit. - Strukturwandel intemationaler Beziehungen. Zum Verhaltnis von Staat und internationalem System seit dem Westfalischen Frieden. Wiesbaden. 2000, S. 105 - 123; KANN R. Ideengeschichtliche Bezugspunkte der Aussenpolitik Marias Theresias und ihrer Sonne (1740 - 1792). - Asterreich im Europa der Aufklarung, Bd. 1, S. 557 - 566; BEALES D. Die auswartige Politik der Monarchie vor und nach 1780: Kontinuitat oder Zasur. - Ibid., S. 567 - 573; SHEEHAN J. Der Aufklang des Alten Reiches. Deutschland seit dem Ende des Siebenjahrigen Krieges bis zur geschciteten Revolution 1763 bis 1850. B. 1994, S. 21 - 22.

30. SCOTT H. British Foreign Policy in the Age of the American Revolution. Oxford. 1990. p. 14; SIMANYIT. Op. cit., S. 154 - 155, 172 - 173, 198 - 199, 310 - 311; DUCHBARDT H. Balance of Power und Pentarchic. Internationale Bczichungen 1700 - 1785. Paderbom, Munchen, Wien, Zurich. 1997, 123 - 124, 127 - 128; KLUETINGH. Die Lehre von der Macht der Staaten. Das aubenpolitische Machtproblem in der "politischen Wissenschaft" und in der praklischen Politik im 18. Jahrhundert. B. 1986, S. 167 - 175.

31. Recueil des instructions donnees aux anibassadcurs et ministrcs de France depuis les trailees de Westphalie jusqu'a la revolution francaisc. I. Autrichc. Avec une introduction et des notes par A. Sorel. P. 1884, p. 282 - 283, 310 - 311.

32. BRAUBACH M. Op. cit., S. 416 - 417,452 - 455; SIMANYIT. Op. cit., S. 393 - 412; BURKBARDT J. Geschichte als Argument in der habsburgisch-franzosischen Diplomatic. Der Wandel des fruhneuzeitlichen Geschichtsbewubtseins in seiner Bedecutung fur die Diplomatische Revolution von 1756. - Frankreich im europaischen Staatensystem der fruhen Neuzeit. Sigmaringen. 1995, S. 191- 217; SCHILLING H. Op. cit., S. 453 - 454; ARETIN K.O. von. Das Alte Reich. Bd. 3. Das Reich und Osterreichisch-preubische Dualismus (1745 - 1806). Stuttgart. 1997, S. 84 - 89.

33. МИТРОФАНОВ П. Политическая деятельность Иосифа II, сторонники и враги (1780- 1790). СПб. 1907, 316 - 317.

34. SCHILLING L. Kaunitz und das Renversement des alliances. Studien zur aubenpolitischen Konzeption Wenzel Antons von Kaunitz. B. 1994. S. 52 - 55, 62 - 73, 97 - 125, 224 - 225; DUCHHARDT H. Op. cit., S. 324 - 333; KUNJSCH J. Friedrich der Grosse, S. 333 - 335; HOCHEDLINNGER M. Austria's Wars, p. 332 - 337; BURKHARDT J. Op. cit.. S. 216 - 217.

35. BERENGER J. Le conflit entre les Habsbourg et les Bourbons (1598 - 1792). - Revue d'histoire diplomatique, 2002, 3, p. 222 - 225 ; BRAUBACH M. Op. cit., S. 456; SCHINDLING A. Rheinisches Reich und Frankreich im 18. Jahrhundert. - Formen intemationalen Beziehungen in den Fruhen Neuzeit. Frankreich und das Alte Reich in europaischen Staatensystem. B. 2001, S. 388 - 391; SCOTT H. Op. cit., p. 32 - 33.

36. BUDDRUSS E. Die franzosische Deutschlandspolittik 1756 - 1789. Mainz. 1995, S. I 21, 124; HOCHEDLINGER M. Op. cit., p. 362 - 363; SCHILLING L. Op. cit., S. 236 - 237. 262 - 265.

37. SCHIEDER T. Op. cit., S. 173 - 176, 199 - 200, 223 - 224; KUNISCH J. Die Groae Allianz der Gegner Preubens im Siebenjahrigen Krieg. - Europa im Zeitalter Friedrich des GroBen. Wirtschaft, Gesellschaft, Kriege. Munchen. 1989, S. 79 - 98; NEUHAUS H. Das Reich im Kampfgegen Friedrich den Groben. Reichsarmee und Reichkriegsfuhrung im Siebenjahrigen Krieg. - Ibid., S. 213 - 243; DUFFY CH. Count Kaunitz-Rietberg. Military Strategist, 1756 - 63. - Staatskanzler..., S. 57 - 69; DUCHHARDT H. Op. cit., S. 364 - 369.

38. ARETIN K.O. von. Das Alte Reich. Bd. 3, S. 107 - 109; BUDDRUSS E. Op. cit., S. 118 - 119, 155 - 157; SCOTT H. Op. cit., p: 31, 51, 67, 342; ejusd. Le due de Choiseui, la Cour de France et la politique etrangere francaise 1761 -1770. - Revue d'histoire diplomatique, 2004, N 3. p. 281 - 300; KUNISCH J. Der Aaufstieg neuer Grobmachte im 18. Jahrhundert und die Aufteilung der Machtspharen in Ostmitteleuropa. - Staatskanzler..., S. 80 - 81, 88 - 89; SZABO F. Op. cit., S. 14 - 16.

39. BERENGER J. Op. cit., p. 226 - 227; SCOTT H. Kaunitz and the Western Powers after the Seven Years War. - Staatskanzler. S. 91 - 103.

40. ALTHOFF F. Untersuchungen zum Gleichgewicht der Machte in der Aubenpolitik Friedrichs des Groben nach dem Siebenjahrigen Krieg (1763 - 1786). B. 1995, S. 54 - 55; ARETIN K. O. von. Das Alte Reich. Bd. 3, S. 116 - 117; БЛУМГАРТ П. Иосиф II и Мария Терезия (1765 - 1790). -ШИНДДИН А., ЦИГЛЕР 13. Ук. соч., с. 313 - 314.

41. Maria Theresia und Joseph II. Ihre Correspondenz sammt Briefen Joseph's an seinen Bruder Leopold. Bd. 1. Wien. 1867, S. 308 - 311; SCHIEDER T. Op. cit., S. 246 - 247, 251; KUNISCH J. Friedrich der Grosse, S. 495 - 503.

42. SCHIEDER T. Op. cit., S. 269 - 272; ARETIN K. O. von. Das Alte Reich. Bd. 3, S. 110 - 111, 122 - 123, 173 - 174.

43. ARETIN K. O. von. Das Alte Reich. Bd. 3, S. 174 - 179, ALTHOFF F. Op. cit., S. 84 - 85, 100- 101; KUNISCH J. Friedrich der Grosse. S. 477 - 483; Recueil des instructions.., I. Autriche. p. 462, 494; BLANNING T. Op. cit., p. 130.

44. МИТРОФАНОВ П. История Австрии. Ч. 1, с. 105 - 106; BEALES D. Joseph II. Vol. I. In the Shadow of Maria Theresia. 1741 -1780. Cambridge. 1987. p. 1 - 7, 483 - 484.

45. SCHILLING H. Op. cit., S. 343 - 353; DICKSON P. Baron Bartenstein on Count Haugwitz's "New System" of Government. - History and Biography. Essays in Honour of Derek Beales. Cambridge. 1996, p. 5 - 20.

46. VOCELKA K. Osterreichische Geschichte, S. 53, 354 - 360; HARTMANN P. Kulturgeschichte des Heiligen Romischen Reiches 1648 - 1806. Verfassung, Religion und Kultur. Wien; Koln; Graz. 2001, S. 413 - 414; Josephimsmus. Ausgewahlte Quellen zur Geschichte der theresianischjosephinischen Reformen. Darmstadt. 1995, S. 55 - 75; OTRUBA G. Op. cit., S. 202 - 203; LIEBEL-WECKOWITZ H. Auf der Suche nach neuer Autoritat: Raison d'Etat in den Verwaltungs- und Rechtsreformen Maria Theresias und Joseph II. - Osterreich in Europa, Bd. 1, S. 340 - 343; SIMANYIT. Op. cit., S. 292 - 293, 412 - 413.

47. DICKSON P. Finance and Government under Maria Theresia 1740 - 1780. Vol. 1. Oxford. 1987. p. 336 - 337, 382 - 383; МИТРОФАНОВ П. Политическая деятельность..., с. 236 - 237, 530 - 531, 542 - 543; GALAND M. Kaunitz et le Pays-Bas autrichiens: la centralisation administrative. - Staatskanzler..., S. 218 - 244; CAPRA C. Kaunitz and Austrian Lombardy. - Ibid., S. 245 - 260.

48. PLONGERON B. Was istkatholische Aufklarung? - Katholische Aufklarung und Josephinismus. Wien. 1979. S. 11 - 56; VOCELKA K. Osterreichische Geschichte..., S. 368 - 371; ARETIN K.O. von. Der Josephinismus und das Problem des katholischen aufgeklarten Absolutismus. - Osterreich in Europa..., Bd. 1, S. 509 - 523; ejusd. Das Reich, S. 38 - 41; SZABO F. Vorwort. - Staatskanzler..., S. 22 - 25; KLUETING H. Kaunitz, die Kirche und der Josephinismus. Protestantisches landesherrliches Kirchenregiment, rationaler Territorialismus und theresianisch-josephinisches Staatskirchentum. - Staatskanzler..., S. 169 - 196; МИТРОФАНОВ П. Политическая деятельность..., с. 606 - 613.

49. MAAB F. Der Josephinismus. Quellen zu seiner Geschichte in Osterreich 1760 - 1790. Amtliche Dokumente aus dem Wiener Haus-, Hot'- und Staatsarchiv. Bd I. 1760 - 1769. Wien. 1951, S. 200- 201, 230 - 231, 254 - 261, 333 - 349.

50. HARTMANN P. Op. cit., S. 432 - 435; БАУМГАРТ П. Ук. соч., с. 323 - 325.

51. ARETIN K.O. von. Heiliges Romisches Reich 1776 - 1806. Teil II. Ausgewahlte Aktenstucke. Bibliographic. Register. Wiesbaden. 1967, S. 70 - 71; MAAB F. Der Josephinismus.., Bd. II. Wien. 1953, S. 284 - 287.

52. МИТРОФАНОВ П. Политическая деятельность..., с. 660 - 661, 718 - 719; SIMANYI T. Op. cit., S. 326 - 327; MAAB F. Op. cit., Bd. II. S. 194 - 195; KLUETING H. Ajosephinischen Klosteraufhebungen und die Sakularisationsdiskussion im Reich vor 1803. - Das Reich und seine Territorialstaaten mi 17. und 18. Jahrhundert. Aspektedes Mit-, Neben-und Gegeneinander. Munster. 2004, S. 207 - 224.

53. БАУМГАРТ П. Ук. соч., с. 315 - 316; Maria Theresia und Joseph II. Ihre Correspondenz. Bd. 2. Wien. 1867, S. 209 - 211; ARETIN K.O. von. Das Reich, S. 330 - 332; ejusd. Das Alte Reich, Bd. 3, S. 196 - 197.

54. ARETIN K.O. von. Heiliges Romisches Reich 1776 - 1806, Teil II, S. 1 - 2; Maria Theresia und Joseph II. Ihre Correspondenz..., Bd. 3. Wien. 1868, S. 191;SCHARFC. Katharina II, Deutschland und die Deutschen. Mainz. 1995, S. 402 - 403.

55. БАУМГАРТ П. Ук. соч., с. 316 - 317; ARETIN K.O. von. Das Reich, S. 327, 331 - 336; ejusd. Das Alte Reich, Bd. 3, S. 202 - 205; BUDDRUSS E. Op. cit., S. 211, 213, 226 - 227, 244 - 253; DUCHHARDT H. Op. cit., S. 387, 391 - 392.

56. МИТРОФАНОВ П. Политическая деятельность..., с. 125 - 126; BLANING T. Op. cit., p. 134 - 135; SCOTT H. Kaunitz and the Western Powers, p. 111 - 113; ARETIN K. O. von. Das Alte Reich, Bd. 3, S. 218 - 219.

57. ЧЕРКАСОВ П. П. Екатерина II и Людовик XVI. Русско-французские отношения 1774- 1792. М. 2004, с. 184 - 189; Maria Theresia und Joseph II. Ihre Correspondenz, Bd. 3, S. 267- 269.

58. HOCHEDLINGER M. Krise, S. 107 - 109; DONNERT E. Joseph II und Katharina II. Ein Beitrag zu Osterreichs Russland und Orientpolitik 1780 bis 1790. - Osterreich im Europa, Bd. 1, S. 581- 592; Joseph II, Leopold II und Kaunitz. Ihr Briefwechsel. Wien. 1873, S. 51 - 52; SZABO F. Wenzel Anton Kaunitz-Rietberg, S. 18 - 19.

59. Rccueil des instructions, p. 7334 - 335.

60. МИТРОФАНОВ П. Политическая деятельность..., с. 74 - 175; BEALES D. Die auswartige Politik..., - Osterreich im Europa. Bd. 1, S. 572 - 573; SCOTT H. Kaunitz and the Western Powers, p. 115.

61. PRESS V. Das Alte Reich. B. 1997, S. 282 - 283; SCHARFC. Op. cit., S. 426; ARETIN K.O. von. Das Alte Reich, Bd. 3, S. 216 - 217.

62. ТРАЧЕВСКИЙ А. С. Союз князей и немецкая политика Екатерины II, Фридриха II и Иосифа II. 1780 - 1790. СПб. 1877, с. 153 - 166; ARETIN K.O. von. Das Reich, S. 341 - 342, 346; DUCHHARDT H. Op. cit., S. 391 - 394.

63. ARETIN K.O. von. Das Alte Reich, Bd. 3, S. 329 - 333; PRESS V. Op. cit., S. 286.

64. ARETIN K.O. von. Das Reich, S. 356 - 358, 362 - 364, 383 - 400.

65. ARETIN K.O. von. Das Alte Reich, Bd. 3. S. 329 - 331, 350 - 351; SCHEEHAN J. Op. cit., S. 199; HOCHEDLINGER M. Krise..., S. 99 - 101; BUDDRUSS E. Op. cit., S. 286 - 287.

66. ARETIN K.O. von. Das Reich, S. 345 - 346; DUCHHARDT H. Op. cit., p. 405-^06.

67. HOCHEDLINGER M. Krise..., S. 52 - 55. 138 - 145, 202 - 251.

68. Ibid., S. 294 - 301, 308 - 314.

69. BERENGER J. Die Habsburgermonarchie als Standestaat: Zasur und Kontinuitat zur Zeit Maria Theresias mit besonderer Bercksichtigung Ungams. - Osterreich im Europa..., Bd. 1, S. 437- 445; МИТРОФАНОВ П. Политическая деятельность..., с. 584 и далее; БАУМГАРТ П. Ук. соч., с. 328 - 330; ХАВАНОВА О. В. Нация, отечество, патриотизм в венгерской политической культуре: движение 1790 г. М. 2000.

70. BLANNING T. Op. cit., p. 198; ARETIN K. O. von. Heiliges Romisches Reich 1776 - 1806. Teil II, S. 204 - 205; VOCELKA K. Osterreichische Geschichte, S. 386 - 389.

71. МИТРАФАНОВ П. Леопольд II Австрийский. Внешняя политика. Т. I. Часть I. Петроград. 1916, с. 58 - 63, 448 - 460; ARETIN K. O. von. Das Alte Reich, Bd. 3, S. 378; HOCHEDLINGER M. Austria's Wars.., p. 393 - 396; ejusd. Krise..., S. 342 - 357, 400 - 401, 414 - 415, 430 - 443, 456 - 461.

72. SCHARF C. Op. cit., S. 436 - 437; ВИНОГРАДОВ В. Н. Дипломатия Екатерины Великой. -Новая и новейшая история, 2001, N 6, с. 114 - 117.

73. МИКОЛЕЦКИЙ Л. Леопольд II (1790 - 1792). - ШИНДЛИНГ А., ЦИГЛЕР В. Кайзеры..., с. 344 - 345; INGRAO CH. The Habsburg Monarchy 1618 - 1815. Cambridge. 1994, p. 220 - 223.

74. ЦИГЛЕР В. Франц II (1792 - 1806). - ШИНДДИНГА., ЦИГЛЕР В. Кайзеры..., с. 353 - 354; INGRAO CH. Op. cit., p. 523; ARETIN K. O. von. Das Alte Reich, Bd. 3, S. 404.

75. ЦИГЛЕР В. Ук. соч., с. 355; ARETIN K. O. von. Das Reich, S. 441; WANGERMANN. Kaunitz und der Krieg gegen das revolutionare Frankreich. - Staatskanzler..., S. 117 - 141; POIDER K. Baron Thugut and Austria's Response to the French Revolution. Princeton. 1987. p. XIV-XIX, 386 - 387.




Отзыв пользователя

Нет отзывов для отображения.


  • Категории

  • Темы на форуме

  • Сообщения на форуме

  • Файлы

  • Похожие публикации

    • Долгов В.В. Мстислав Великий
      Автор: Saygo
      Долгов В.В. Мстислав Великий // Вопросы истории. - 2018. - № 4. - С. 26-47.
      Работа посвящена князю Мстиславу Великому, старшему сыну Владимира Мономаха и английской принцессы Гиты Уэссекской. По мнению автора, этот союз имел, прежде всего, генеалогическое значение, а его политический эффект был невелик. В публикации дан анализ основным этапам биографии князя. Главные политические принципы, реализуемые в политике Мстислава — это последовательный легитимизм и строгое соответствие обычаю и моральным нормам. Неукоснительное соблюдение принципа справедливости дало князю дополнительные рычаги для управления общественным мнением и стало источником политического капитала, при помощи которого Мстислав удерживал Русь от распада.
      Князь Мстислав Великий, несмотря на свое горделивое прозвище, в отечественной историографии оказался обделен вниманием. Он находится в тени своего отца — Владимира Мономаха, биографии которого посвящена обширная литература. Между тем, деятельность Мстислава, хотя и уступает по масштабности свершениям Карла Великого, Оттона I Великого, Ивана III или Петра Великого, все же весьма интересна. Это был последний князь, при котором домонгольская Русь сохраняла некоторое подобие единства перед длительным периодом раздробленности.
      В древнерусской летописной традиции никакого прозвища за Мстиславом Владимировичем закреплено не было. Только один раз летописец, сравнивая Мстислава с его отцом Владимиром Мономахом, именует их обоих «великими»1. В поздних летописях Мстислав иногда называется «Манамаховым»2. Традиция добавления к его имени прозвища «Великий» заложена В.Н. Татищевым, который писал: «Он был великий правосудец, в воинстве храбр и доброразпорядочен, всем соседем его был страшен, к подданым милостив и разсмотрителен. Во время его все князи руские жили в совершенной тишине и не смел един другаго обидеть»3.
      При этом первый вариант труда Татищева, написанный на «древнем наречии», и являющийся, по сути, сводом имевшихся у историка летописных материалов, никаких упоминаний о прозвище не содержит4. Очевидно, Татищев ввел наименование «Великий», при подготовке «Истории» для широкого круга читающей публики, стремясь сделать повествование более ярким.
      Год рождения Мстислава Великого известен точно. Судя по всему, как ни странно, он позаботился об этом сам. Сообщение о его рождении было добавлено в погодную запись под 6584 (1076) г.5 в той редакции «Повести временных лет», которая была составлена при патронате самого Мстислава6.

      Мстислав Великий в Царском Титулярнике, 1672 г.

      Мстислав у смертного одра Христины (вверху слева). Из Лицевого летописного свода XVI в.

      Свадьба Мстислава с Любавой (вверху). Из Лицевого летописного свода XVI в.
      Отец Мстислава — князь Владимир Всеволодович Мономах был женат не единожды. Источники не дают возможности сказать наверняка, два или три раза. Однако личность матери Мстислава известна точно — это принцесса Гита Уэссекская, дочь последнего англосаксонского короля Гарольда II Годвинсона. Король Гарольд пал в битве при Гастингсе, которая стала решающим событием нормандского вторжения. Англия попала в руки герцога Вильгельма Завоевателя. Гита с братьями вынуждена была бежать.
      О браке английской принцессы с русским князем молчат и русские, и англо-саксонские источники, хотя и Повесть временных лет, и Англо-саксонская хроника излагают события той поры достаточно подробно. Но, видимо, глобальные исторические катаклизмы заслонили для русского и англосаксонского летописцев судьбы осиротевшей принцессы, оставшейся без королевства.
      Брак Гиты с Владимиром Мономахом остался бы неизвестен потомкам, если бы в его подготовке не были замешаны скандинавы, которым было свойственно повышенное внимание к брачно-семейным вопросам. Основной формой исторических сочинений у них долгое время оставались не летописи, а записи семейных историй — саги. Из саг семейные истории перекочевали в многотомную хронику Саксона Грамматика, написанную в XII—XIII веках.
      Саксон Грамматик сообщает, что дочь погибшего англо-саксонского короля вместе с братьями нашла убежище у датского короля Свена Эстридсена, приходившегося им родственником. Бабушка принцессы Гиты — тоже Гита (Торкельдоттир) — была сестрой Ульфа Торкельсона, ярла Дании, отца Свена. Таким образом, она приходилась королю Дании двоюродной племянницей.
      Саксон пишет, что король Свен принял сирот по-родственному, не стал вспоминать прежние обиды и устроил брак Гиты с русским королем Вольдемаром, «называемым ими самими Ярославом» (Quos Sueno, paterm eorum meriti oblitus, consanguineae pietaiis more excepit puellamaue Rutenorum regi Waldemara, qui et ipse Ianzlavus a suis est appellatus, nuptum dedit)7.
      Династические связи Рюриковичей с европейскими владетельными домами в XI в. были в порядке вещей. Дети князя киевского Ярослава Мудрого — дедушки и бабушки Мстислава — сочетались браком с представителями влиятельнейших королевских родов. Елизавета Ярославна вышла замуж за норвежского короля Харальда Сигурдарсона Сурового Правителя, Анастасия — за венгерского короля Андроша, Анна — за французского короля Генриха I. Иностранных невест получили и сыновья: Изяслав был женат на польской принцессе, Святослав — на немецкой графине. Однако самая аристократичная невеста досталась его деду — Всеволоду. Ею стала дочь византийского императора Константина Мономаха.
      Браки заключались с политическим прицелом: династические связи обретали значение политических союзов. Во второй половине XI в. на Руси разворачивалась борьба между сыновьями Ярослава, и международные союзы играли в этой борьбе не последнюю роль. По мнению А.В. Назаренко, целью женитьбы князя Святослава Ярославича на графине Оде Штаденской было обретение союзника в лице ее родственника — императора Генриха IV. Союзник был необходим для нейтрализации активности польского короля Болеслава II, поддерживавшего главного соперника Святослава — его брата, киевского князя Изяслава Ярославича. В рамках этих событий Назаренко рассматривает и брак Мономаха с английской принцессой.
      Не подвергая сомнению концепцию исследователя в целом, необходимо все-таки оговориться, что политические резоны этого брака выглядят весьма призрачно. Ведь Гита была принцессой без королевства. По мнению Назаренко, брак с Гитой мог стать «мостиком» для установления союзных отношений с королем Свеном, который выступал союзником императора Генриха в борьбе против восставших саксов, и, следовательно, теоретически тоже мог стать частью военно-политического консорциума, направленного против Болеслава. Это предположение логически непротиворечиво, и поэтому вполне вероятно.
      Однако версия, что юному князю просто нужна была жена, выглядит все же правдоподобней. В хронике Саксона Грамматика устройство брака представлено как чистая благотворительность со стороны Свена Эстридсена. Никаких серьезных признаков установления союзных отношений с ним нет. В события междоусобной борьбы на Руси он не вмешивался. Английские родственники принцессы лишились власти. То есть, Гита была невестой без политического приданого (а, возможно, и вовсе без приданого). Брак с ней был продиктован матримониальной необходимостью. Юному княжичу искали невесту знатного рода, а бесприютной принцессе — дом и прочное положение. Это, скорее всего, и свело Владимира Мономаха с Гитой Уэссекской.
      События, упомянутые в хронике Саксона Грамматика, нашли отражение и в Саге об Олафе Тихом: «На Гюде, дочери конунга Харальда женился конунг Вальдамар, сын конунга Ярицлейва в Хольмгарде и Ингигерд, дочери конунга Олава Шведского. Сыном Валвдамара и Гюды был конунг Харальд, который женился на Кристин, дочери конунга Инги Стейнкельссона»8. Подобные сведения содержатся и в ряде других саг9. Следует отметить, что в текст саг вкралась неточность: «конунг Вальдамамр» назван сыном «конунга Ярицлейва». Среди потомства князя Ярослава действительно был Владимир — один из старших его сыновей, князь новгородский. Но он скончался задолго до битвы при Гастингсе, а может быть еще и до рождения самой Гиты — в 1052 году10. Поэтому в данном случае, несомненно, имеется в виду внук Ярослава — Владимир Мономах.
      Саги дают еще одну интересную подробность: помимо своего славянского имени — Мстислав, крестильного — Фёдор11, князь имел еще и «западное» имя — Харальд, данное ему матерью, принцессой Гитой, очевидно, в честь его деда — англосаксонского короля.
      Основное имя, под которым он упоминается в исторических источниках — Мстислав — тоже было получено им неслучайно. Наречение было чрезвычайно важным делом в княжеской семье. Отдельные ветви княжеского рода имели свой излюбленный набор династических имен. Новорожденный князь мог получить и имя, характерное для рода матери или вовсе стороннее. Но в целом династические предпочтения прослеживаются достаточно ясно.
      «Владимир Мономах явно рассматривает себя как основателя новой династической ветви рода, свою семью — как некое обновление ветви Ярославичей. Возможно, он видит в самом себе прямое подобие своего прадеда Владимира Святого. По крайней мере, в имянаречении своих сыновей он явно возвращается именно к этому отрезку родовой истории», — отмечают исследователи древнерусского именослова А.Ф. Литвина и Ф.Б. Успенский12.
      До рождения героя настоящего исследования был известен только один князь с именем Мстислав — Мстислав Чермный, князь тмутараканский и черниговский, чей образ в Повести временных лет имеет черты эпического героя. Причем, Новгородская первая летопись, в которой, как считается, отразился Начальный свод, предшествовавший Повести временных лет, почти ничего не сообщает о Мстиславе тмутараканском кроме самого факта его рождения. Все героические подробности — единоборство с касожским князем Редедей, благородный отказ от борьбы с братом Ярославом Мудрым за киевский престол — появляются только в Повести, создание одной из редакций которой было осуществлено игуменом Сильвестром, близким Владимиру Мономаху13. Сам литературный образ Мстислава тмутараканского (особенно, отказ от междоусобной борьбы с братом) отчетливо перекликается с идейными принципами самого Мономаха, высказанными в его Поучении. Героизмом и благородством Мстислав тмутараканский вполне подходил на роль «династического прототипа» для старшего сына Мономаха.
      Кроме того, Мстислав, согласно одному из двух летописных перечней14, был одним из старших сыновей Владимира Святого от полоцкой княжны Рогнеды Рогволдовны. И в дальнейшем Мстиславами нарекали преимущественно старших сыновей в роду потомков Ярослава Мудрого.
      Рождение и раннее детство Мстислава пришлись на бурную эпоху. Его отец Владимир Мономах проводил жизнь в бесконечных походах и стремительно рос в княжеской иерархии, переходя от одного княжеского стола к другому. В год рождения своего первенца Владимир совершил поход в Чехию. В рассказе о своей жизни, являющемся частью «Поучения», Мономах пишет о стремительной смене городов во время походов: Ростов, Курск, Смоленск, Берестье, Туров и пр. Рассказ Мономаха не дает возможности понять, титульным князем какого города он был и где могла помещаться его семья. Под 1078 г. летопись упоминает его сидящим в Смоленске. Но 1078 г. был отмечен очередным витком междоусобной войны: в битве на Нежатиной ниве погиб великий князь Изяслав, дед Мстислава — Всеволод Ярославич — стал новым князем киевским, а Мономах сел в Чернигове. Где пребывал в то время двухлетний Мстислав с матерью — неизвестно. Учитывая опасную обстановку, в которой происходило обретение Мономахом нового престола, вряд ли семья была при нем неотлучно. Относительно безопасным убежищем могло быть родовое владение деда — город Переяславль-Южный.
      Как это было заведено в роду Рюриковичей, первый княжеский стол Мстислав получил еще ребенком. В 1088 г. его дядя Святополк Изяславич ушел из Новгорода на княжение в Туров15. Покинуть северную столицу ради относительно небольшого городка Святополка побудило, очевидно, желание занять более выгодную позицию в борьбе за киевское наследство, которое могло открыться после смерти великого князя Всеволода.
      По словам летописца, в период киевского княжения Всеволода одолевали «недузи»16. По закону «лествичного восхождения», Святополк был следующим по очереди претендентом на главный трон. Но времена были неспокойные. Русь раздирали междоусобные войны. Многочисленные родственники могли не посчитаться с законным правом, поэтому претендент решил себя обезопасить.
      Однако Всеволод прожил еще почти пять лет. Русь в то время представляла собой политическую шахматную доску, на которой разыгрывалась грандиозная партия. Это была сложная игра с замысловатой стратегией и тактикой. В освободившийся Новгород старый князь посадил своего двенадцатилетнего внука17. Возраст по меркам XI в. был вполне подходящим.
      Новгород неоднократно становился стартовой площадкой для княжеской карьеры. Однако в данном случае это событие оказалось малозначительным: автор Повести временных лет, отметив уход Святополка из Новгорода, не сообщил, кто пришел ему на смену. То, что это был именно Мстислав, мы узнаем из перечня новгородских князей, который был составлен значительно позже описываемых событий. Список этот читается в Новгородской первой летописи младшего извода. В Комиссионном списке летописи он повторяется два раза: перед основным текстом (этот вариант списка оканчивается Василием I Дмитриевичем)18 и внутри текста (там в качестве последнего новгородского князя фигурирует Василий II Васильевич Тёмный)19. Таким образом, списки эти, скорее всего, современны самой летописи, написанной в XIV веке. Откуда летописец XIV в. черпал информацию? Возможно, он ориентировался на какие-то не дошедшие до нашего времени перечни князей. Но не исключен вариант, что он сам составлял их, исходя из содержания летописи. Повесть временных лет содержит смысловую лакуну: кто был новгородским князем после ухода Святополка — не ясно. Поздний летописец вполне мог заполнить ее по своему усмотрению, поместив список князей прославленного Мстислава. Поэтому полной уверенности в том, что первым столом, который получил Мстислав, был именно новгородский — нет.
      На страницах Повести временных лет Мстислав как деятельная фигура впервые упоминается только под 1095 г. как князь Ростова20. В этом году княживший в Новгороде Давыд Святославич ушел на княжение в Смоленск. За год до этого брат Давыда — Олег Святославич, один из главных антигероев древнерусской истории, вернул себе родовой Чернигов. Святославичи объединялись на случай обострения борьбы за великокняжеский престол. Очевидно Давыд стремился утвердиться в Смоленске потому, что город был связан с Черниговом водной артерией — Днепром. Это открывало возможность быстро организовать совместное выступление на Киев: отец братьев — князь Святослав изгонял из Киева отца действовавшего великого князя Святополка II Изяславича. То, что Святополк делал со своим родным братом, то Олег и Давыд могли проделать с двоюродным. Располагая силами Черниговской, Смоленской и Новгородской земель, братья были способны побороться за главный стол.
      Однако их планам не суждено было сбыться. Самостоятельной силой проявила себя община Новгорода. Уход Давыда новгородцы расценили как предательство. Они обратились не просто к другому князю, но к представителю враждовавшего с предыдущим семейного клана — Мстиславу Владимировичу. «Иде Святославич из Новагорода кь Смоленьску. Новгородце же идоша Ростову по Мьстислава Володимерича», — сообщает летопись21. Конструкция противопоставления, оформленная при помощи частицы «же», показывает, что летописец считал обращение к Мстиславу как ответ на уход Давыда, а не просто замещение вакантного места. В «шахматной игре» князей фигуры нередко совершали самостоятельные ходы, сводя на нет княжеские планы и взаимные счеты. Самостоятельное обращение новгородцев к Мстиславу — дополнительный довод в пользу того, что молодой князь уже правил в волховской столице и хорошо зарекомендовал себя.
      В планы Давыда не входило терять Новгород. Но новгородцы «Давыдови рекоша “не ходи к нам”»22. Пришлось Святославичу довольствоваться Смоленском.
      Система пришла в относительное равновесие. Расстановка сил позволяла на время забыть об усобицах. Перед Русью стояла серьезная проблема — набеги кочевников-половцев. Противостояние им требовало консолидации сил всех русских земель. Главным организатором борьбы против кочевников выступил Владимир Всеволодович Мономах — на тот момент князь переяславский. Мономах действовал совместно с великим киевским князем Святополком II. Таким образом, две из трех ветвей потомков Ярослава Мудрого объединились в борьбе с внешней угрозой. Киев и Переяславль выступили единой силой.
      Но третья ветвь — черниговская — осталась в стороне. Более того, Олег Святославич, не имея сил бороться против братьев, наводил на Русь половецкие войска, за что и был назван автором «Слова о полку Игореве» Гориславичем. С половцами пришел Олег, и в 1094 г. войско не понадобилось — Владимир Мономах, видя разорение, которое несли с собой кочевники, фактически добровольно вернул Олегу его земли. Олег сел в Чернигове, но половецкие войска требовали оплаты. Олег разрешил им грабить родную черниговскую землю23.
      Несмотря на предательское, по сути, поведение Олега, Святополк II и Владимир Мономах были готовы начать с ним сотрудничество. Очевидно, они понимали, что Олег был доведен до крайности потерей отцовского наследства и не имел возможности выбрать другие средства для возращения утраченной отчины. Но теперь справедливость была восстановлена, и двоюродные братья в праве были рассчитывать на то, что Олег присоединится к ним в праведной борьбе.
      Однако не таков был Олег Гориславич. Примириться с двоюродными братьями в противостоянии, начатом еще их отцами, он не мог. В 1095 г. братья позвали его в поход на половцев. Это было первое предложение о совместных действиях, которое должно было положить конец вражде. Олег пообещал, но в итоге в поход не пошел. Святополку II и Владимиру Мономаху пришлось идти без него. Поход был удачный, русское войско вернулось с победой и богатой добычей. Но досада у братьев осталась. Они «начаста гневатися на Олга, яко не шедшю ему на поганыя с нима»24.
      В качестве компенсации за уклонение от похода Святополк II и Владимир Мономах потребовали у Олега Святославича выдать им сына половецкого хана Итларя, которого держал у себя черниговский князь. Но Олег не сделал и этого. «Бысть межи ими ненависть», — резюмировал летописец.
      Двойной отказ от сотрудничества привел к тому, что со стороны киевско-переяславской коалиции последовала санкция, пока относительно мягкая. Сын Мономаха — Изяслав Владимирович — занял город Олега Муром, изгнав оттуда княжеского наместника. Муром был небольшим городком, лежавшим на границе русских земель.
      Потеря Мурома, конечно же, не заставила Олега одуматься. Скорее, наоборот — еще больше разозлила и ожесточила его. Пружина вражды стала раскручиваться с новой силой.
      В 1096 г. Святополк и Владимир послали к Олегу предложение, которое выглядело как образец братской любви и добрых намерений: «Поиди Кыеву, ать рядъ учинимъ о Руской земьле предъ епископы, игумены, и предъ мужи отець нашихъ и перъд горожаны, дабы оборонили землю Русьскую от поганыхъ»25.
      Учитывая, что Муром в тот момент не был возвращен Олегу, понятно, что предложение братьев черниговский князь воспринял едва ли не как издевательство. Его реакция была резкой. Олег «усприемъ смыслъ буй и словеса величава» ответил: «Несть лепо судити епископомъ и черньцемъ или смердомъ»26. Категории населения, которые в послании Святослава и Владимира олицетворяли Русскую землю (высшее духовенство, старые дружинники, горожане), в устах Олега превращались в «низы», достойные лишь аристократического презрения. Игуменов он низводил до простых монахов-чернецов, а свободных горожан называл смердами. В композиции летописи дерзкая речь князя Олега обозначала его окончательный разрыв не только с великокняжеской коалицией, но и со всем установившимся общественным порядком. Олег, таким образом, выступил как носитель антикультурного, разрушительного начала.
      Соответственно, последующие действия братьев предстают не просто очередным ходом в междоусобной войне, а законным возмездием, восстановлением надлежащего порядка. Сначала они изгнали Олега из Чернигова. Олег затворился в Стародубе, но после ожесточенной осады был изгнан и оттуда. Затравленный Олег дал обещание уйти к своему брату Давыду в Смоленск, а затем вместе с ним явиться в Киев. Этим обещанием он спас себя от преследования. Но как только непосредственная опасность миновала — нарушил слово и продолжил свой поход. В Смоленск, правда, он зашел, но лишь за тем, чтобы взять у брата войско. Со смоленским отрядом Олег подошел к Мурому.
      Как ни плачевно было положение князя Олега, сначала он намеревался решить дело миром. Правда была на его стороне — Муром был отобран у него незаконно. Кроме того, юный Изяслав приходился ему племянником, и захватил Муром не своей волей. Поэтому он предложил Изяславу уйти в Ростов, принадлежавший их семье: «Иди у волость отца своего Ростову, а то есть волость отца моего. Да хочю, ту седя, порядъ положите съ отцемь твоимъ. Се бо мя выгналъ из города отца моего. Или ты ми зде не хощеши хлеба моего же вдати?»27
      Но Изяслав не хотел сдаваться. Узнав, что к Мурому идет дядя с войском, он позаботился о том, чтобы встретить опасность во всеоружии. К Мурому были стянуты ростовские, суздальские и белозерские полки, а на предложение оставить город он ответил отказом.
      Это решение оказалось для него роковым. Тактике обороны в крепости Изяслав предпочел открытую битву. Войска встретились в поле перед городом. В ходе битвы Изяслав был убит.
      Интересно, что именно в этом случае летописец сочувствует, скорее, Олегу, чем Изяславу. В произошедшей битве Изяслав возлагал надежду на «множество вой», а Олег — на «правду», которая в кои-то веки была на его стороне. Это обстоятельство отмечает летописец. Но правота Олега была очевидна не только ему. Дальнейшие события — отказ переяславского семейства от мести за Изяслава — объясняется не только миролюбивой доктриной Мономаха, но и тем обстоятельством, что правда действительно была на стороне Олега.
      Однако после праведной победы Олег вновь перешел к захватнической политике. Он пленил ростовцев, суздальцев и белозерцев, входивших в войско погибшего Изяслава. Затем захватил Суздаль, Ростов, ростовскую и муромскую земли. По закону ему принадлежала только муромская земля. Ростов был вотчиной Мономаха. Но во всех захваченных землях он располагался по-хозяйски: сажал посадников и начинал собирать «дани» (то есть налоги).
      Мстислав в ту пору был князем Великого Новгорода. К нему привезли тело убитого под Муромом брата Изяслава. Мстислав похоронил его в Софийском соборе. Хотя у него были все основания ненавидеть дядю, убившего его родного брата, он не стал отвечать несправедливостью на несправедливость. С первых самостоятельных политических шагов Мстислав явил собой образец сдержанности и справедливости. Он лишь указал Олегу на необходимость вернуться в принадлежавший ему Муром, «а в чюжей волосте не седи»28. Более того, он пообещал Олегу заступничество перед могущественным отцом — князем Владимиром Мономахом.
      Конец XI в. был переломным в отношении к мести. Не прошло и двух десятилетий с того момента, когда дед Мстислава — Всеволод — совместно с братьями отменил право мести в «Правде Ярославичен». Под влиянием христианской проповеди месть выходила из числа социально одобряемых способов поддержания общественного порядка. Но в аристократической военной среде смягчения нравов, очевидно, еще не произошло. Поэтому миролюбивый жест Мстислава был воспринят как пример беспрецедентного смирения и благородства.
      В «Поучении» отец Мстислава — Владимир Мономах — писал, что обратиться с предложением мира к Олегу его побудила именно инициатива сына Мстислава. При этом князь отмечал, что сын его юн, а смирение его называл неразумным. Однако он не мог не признать в нем моральной силы: «Да се ти написах, зане принуди мя сынъ мой, егоже еси хрстилъ, иже то седить близь тобе, прислалъ ко мне мужь свой и грамоту, река: “Ладимъся и смеримся, а братцю моему судъ пришелъ. А ве ему не будеве местника, но възложиве на Бога, а стануть си пред Богомь; а Русьскы земли не погубим”. И азъ видех смеренье сына своего, сжалихси, и Бога устрашихся, рекох: онъ въ уности своей и в безумьи сице смеряеться — на Бога укладаеть; азъ человекь грешенъ есмь паче всех человекъ»29.
      Текст «Поучения» перекликается с летописным. «Аще и брата моего убилъ еси, то есть недивно: в ратехъ бо цесари и мужи погыбають», — говорил, согласно летописи, Мстислав. «Дивно ли, оже мужь умерлъ в полку ти? Лепше суть измерли и роди наши», — писал в «Поучении» Мономах.
      Сложно сказать, было ли смирение Мстислава продуманной атакой против дяди или искренним порывом души. Но нет никакого сомнения, что в конечном итоге отказ от мести был в полной мере использован для пополнения «символического капитала» рода Мономахов. На фоне смирения Мстислава Олег выглядел аморальным чудовищем.
      При этом перенос смирения и всепрощения в плоскость практической политики совсем не был предрешен. Ведь отказ от мести вступал в действие только в том случае, если Олег вернет захваченное и возвратится в Муром. И Владимир Всеволодович, и Мстислав Владимирович хорошо знали своего родственника. Было понятно, что требование вернуть захваченное он не выполнит. И тогда на стороне Мстислава будет не только военная сила, но и моральный перевес.
      Морально-этический аспект был важен потому, что без поддержки городского общества князья могли располагать лишь небольшим отрядом верных лично им дружинников. Этого было мало для полномасштабного противостояния. Горожане же не всегда поддерживали князей в их междоусобных войнах. Если внешняя агрессия не оставляла им выбора — новгородцы, смоляне или киевляне становились под княжеские знамена для ее отражения, то для участия во внутренних войнах требовался дополнительный мотив.
      Олег захваченного не вернул. И, более того, проявил намерение завладеть Новгородом. Посовещавшись с новгородцами, Мстислав приступил к операции по выдворению князя Олега из захваченных областей.
      Для начала он отправил новгородского воеводу Добрыню Рагуиловича перехватить сборщиков дани, которых по покоренным землям разослал князь Олег. Очевидно новгородцы снабдили Добрыню серьезной военной силой, так как младший брат Олега — князь Ярослав Святославич, осуществлявший «сторожу» в покоренных землях, узнав о приближении Добрыни, вынужден был спасаться бегством. Олегу, который к тому времени уже успел выступить в поход, пришлось повернуть к Ростову.
      Мстислав, преследуя мятежного дядю, направился к Ростову. Олег убежал из Ростова в Суздаль. Мстислав двинулся туда. Олег, понимая, что и в Суздале ему не укрыться, сжег город и отправился в свою отчину — Муром.
      Мстислав, дойдя до сожженного Суздаля, преследование остановил. Он считал, что, находясь в Муроме, Олег правил не нарушал. Подчеркнуто скрупулезное соблюдение порядка отличало Мстислава. Поэтому он обращался с загнанным в угол дядей весьма предупредительно. Несмотря на то, что сила была на его стороне, он показывал смирение. Мстислав заявил: «Мни азъ есмь тебе; шлися ко отцю моему, а дружину вороти, юже еси заялъ, а язь тебе о всемь послушаю»30. Здесь и признание меньшего по сравнению с Олегом статуса («мни азъ есмь тебе»), и предложение решать проблему на более высоком уровне («шлися ко отцю моему»), и благородная готовность к послушанию.
      В сложившейся ситуации Олегу не оставалось ничего, кроме как ответить на мирную инициативу племянника. Он послал Мстиславу ответное предложение о мире. Летописец подчеркивает, что со стороны Олега это был обман — «лесть». Но Мстислав остался верен избранной линии поведения: он поверил дяде и распустил свою дружину.
      Этим не преминул воспользоваться князь Олег. Известие о его нападении застало Мстислава врасплох. Летописец рисует весьма подробную картину: шла первая неделя Великого поста, настала Фёдорова суббота, Мстислав сидел на неком обеде, когда ему пришла весть, что князь Олег уже на Клязьме, то есть, максимум, в тридцати километрах от Суздаля. Доверяя Олегу, Мстислав не выставил стражу, поэтому вероломный дядя смог подойти незамеченным довольно близко.
      Олег действовал неторопливо. Расположившись на Клязьме, он, видимо, считал свою позицию заведомо выигрышной, поэтому не переходил к решительным действиям. Расчет бы на то, что Мстислав, видя угрозу, сам оставит Суздаль. Но этого не произошло. Мстислав воспользовался передышкой и за два дня снова собрал дружину: «новгородце, и ростовце, и белозерьци»31. Силы сравнялись. Мстислав встал перед городом, но старался действовать неторопливо. Полки стояли друг перед другом четыре дня. Летописец считал это вполне нормальным явлением. Средневековые битвы нередко начинались, а иногда и заканчивались долгим стоянием друг против друга: спешить к гибели никому не хотелось.
      У Мстислава была дополнительная причина не форсировать события. К нему пришло известие, что отец послал ему на помощь брата Вячеслава с отрядом половцев.
      Вячеслав подошел в четверг. Очевидно, это заметили в стане Олега, но не знали, насколько велика подмога. Для того, чтобы усилить психологический эффект, Мстислав дал половчанину Куману стяг своего отца, пополнил его отряд пешими воинами и поставил его на правый фланг. Куман развернул стяг Владимира Мономаха. По словам летописца, «узри Олегъ стягь Володимерь, и вбояся, и ужась нападе на нь и на вой его»32. Несмотря на деморализацию, Олег все-таки повел свое войско в бой. Двинулся на врага и Мстислав. Началось сражение, вошедшее в историю как «битва на Колокше».
      Отряд Кумана стал заходить в тыл Олегу. Олег был окончательно деморализован и бежал с поля боя. Мстислав победил. Причем, в изложении летописца, основным действующим лицом выступил не столько половецкий отряд, сколько сам стяг: «поиде стягь Володимерь и нача заходити в тыль его»33. Не исключено, что под «стягом» в данном случае понимается боевое подразделение (аналогичное «стягу» или «хоругви» поздних источников). Но текстуальная связь с вручением стяга, понимаемого как предмет, позволяет думать, что в данном случае речь идет именно о психологическом воздействии самого знамени.
      Олег бежал к своему городу Мурому. Мстислав последовал за ним. Понимая, что в Муроме ему не укрыться от превосходящих сил племянника, Олег оставил («затворил») в Муроме брата Ярослава, а сам отправился к Рязани.
      Мстислав подошел к Мурому, освободил своих людей, заключил мир с муромцами и пошел к Рязани. Олегу пришлось бежать и оттуда. История повторилась: Мстислав подошел к Рязани, освободил своих людей, которые были перед тем заточены Олегом, и заключил мир с рязанцами. Понимая, что эта игра в догонялки может продолжаться долго, Мстислав обратился к дяде с благородным предложением: «Не бегай никаможе, но послися ко братьи своей с молбою не лишать тебе Русьской земли. А язь послю кь отцю молится о тобе»34.
      Война на уничтожение среди Рюриковичей была не принята. При самых тяжелых межкняжских спорах сохранялось понимание того, что все они члены одного рода и «братья». Христианское воспитание не позволяло им переходить грань убийства. Формально не запрещенные Священным Писанием формы насилия использовались широко: изгнание, заточение, ослепление и пр. Но убийства политических противников были редкостью. Их можно было оправдать только в случае открытого боевого столкновения (как это было в упомянутой выше трагической истории с князем Изяславом). В данном случае, смерь Олега не добавила бы клану Мономашичей политических дивидендов.
      Олег был вынужден согласиться на мир. Яростный противник всяческих компромиссов и коллективных действий, в следующем, 1097 г., он все-таки принял участие в Любеческом съезде. Если бы не твердая позиция Мстислава, которому удалось направить деятельность мятежного дяди в нужное отцу, Владимиру Мономаху, русло, проведение межкняжеского съезда было бы под вопросом.
      В сообщении о Любеческом съезде 1097 г. Мстислав не упомянут в числе основных его участников. Участие в советах было делом старших князей. От лица клана Мономашичей вещал его глава — сам Владимир Всеволодович. Ему принадлежала инициатива, в его замке состоялось собрание. Мстислав обеспечивал силовую поддержку политики отца. Причем, как видим, не бездумно. Мономах воспитал сына способным работать на общее дело без детальных инструкций.
      В это время Мстиславу уже исполнилось двадцать лет. По обычаям того времени он должен был быть женат. Татищев относит свадьбу к 1095 году. Он, впрочем, не указывает источник своих сведений и ошибочно называет его первую жену дочерью посадника35. Но сама по себе дата находится в пределах вероятного: обычно князья вступали в брак лет в пятнадцать-шестнадцать. Первой женой Мстислава, которая, как было сказано, известна по сагам, была Христина — дочь шведского короля Инге Стейнкельссона. О том, что жену Мстислава звали Христиной сообщает и Новгородская летопись36.
      События частной жизни князей редко попадали на страницы летописи. В некоторых, увы, редких, случаях недостаток сведений можно восполнить за счет источников иностранного происхождения. Интересные биографические сведения о Мстиславе Великом содержатся в латинском тексте, дошедшем до нас в двух списках — в составе двух сборников, создание которых было связано с монастырем св. Панетелеймона в Кёльне. В научный оборот этот текст был введен Назаренко. Им же осуществлен перевод следующего фрагмента: «Арольд (как было сказано, германским именем Мстислава было Харальд. — В.Д.), король народа Руси, который жив и сейчас, когда мы это пишем, подвергся нападению медведя, распоровшего ему чрево так, что внутренности вывалились на землю, и он лежал почти бездыханным, и не было надежды, что он выживет. Находясь в болотистом лесу и удалившись, не знаю, по какой причине, от своих спутников, он подвергся, как мы уже сказали, нападению медведя и был изувечен свирепым зверем, так как у него не оказалось под рукой оружия и рядом не было никого, кто мог бы прийти на помощь. Прибежавший на его крик, хотя и убил зверя, но помочь королю не смог, ибо было уже слишком поздно. С рыданиями донесли его на руках до ложа, и все ждали, что он испустит дух. Удалив всех, чтобы дать ему покой, одна мать осталась сидеть у постели, помутившись разумом, потому что, понятно, не могла сохранить трезвость мысли при виде таких ран своего сына. И вот, когда в течение нескольких дней, отчаявшись в выздоровлении раненого, ожидали его смерти, так как почти все его телесные чувства были мертвы и он не видел и не слышал ничего, что происходило вокруг, вдруг предстал ему красивый юноша, приятный на вид и с ясным ликом, который сказал, что он врач. Назвал он и свое имя — Пантелеймон, добавив, что любимый дом его находится в Кёльне. Наконец, он указал и причину, по какой пришел: “Сейчас я явился, заботясь о твоем здравии. Ты будешь здрав, и ныне твое телесное выздоровление уже близко. Я исцелю тебя, и страдание и смерть оставят тебя”. А надо сказать, что мать короля, которая тогда сидела в печали, словно на похоронах, уже давно просила сына, чтобы тот с миром и любовью отпустил ее в Иерусалим. И вот, как только тот, кто лежал все равно, что замертво, услышал в видении эти слова, глаза [его] тотчас же открылись, вернулась память, язык обрел движение, а гортань — звуки, и он, узнав мать, рассказал об увиденном и сказанном ему. Ей же и имя, и заслуги Пантелеймона были уже давно известны, и она, по щедротам своим, еще раньше удостоилась стать сестрою в той святой обители его имени, которая служит Христу в Кёльне. Когда она услышала это, дух ее ожил, и от голоса сына мать встрепенулась и в слезах радости воскликнула громким голосом: “Сей Пантелеймон, которого ты, сын мой, видел, — мой господин! Теперь и я отправлюсь в Иерусалим, потому что ты не станешь [теперь этому] препятствовать, и тебе Господь вернет вскоре здоровье, раз [у тебя] такой заступник”. И что же? В тот же день пришел некий юноша, совершенно схожий с тем, которого король узрел в своем сновидении, и предложил лечение. Применив его, он вернул мертвому — вернее, безнадежно больному — жизнь, а мать с радостью исполнила обет благочестивого паломничества»37.
      По мнению Назаренко, описанный «случай на охоте» мог произойти в промежуток между рождением старшего сына Мстислава — Всеволода и рождением Изяслава, который был крещен в честь св. Пантелеймона. Наиболее вероятной датой исследователь считает 1097— 1099 года. С этой датировкой необходимо согласиться, поскольку из летописного текста в этот период имя Мстислава, столь решительно вышедшего на историческую арену, на некоторое время исчезает!
      Возращение в большую княжескую политику произошло в 1102 году. 20 декабря Мстислав с новгородскими мужами пришел в Киев к великому князю Святополку II Изяславичу. У Святополка была договоренность с отцом Мстислава — Владимиром Мономахом, согласно которой Мстислав должен был уступить Новгород своему троюродному брату — сыну Святополка. Вместо Новгорода Мстиславу предлагалось сесть в г. Владимире.
      Произошедшее в дальнейшем позволяет думать, что такая рокировка на самом деле не входила в планы клана Мономаха. Не зря Мстислав пришел в Киев в сопровождении новгородцев — им отводилась важная роль. Причем, присутствовавшие при встрече дружинники Владимира подчеркнуто дистанцировались от происходившего: «и рекоша мужи Володимери: “Се приела Володимеръ сына своего, да се седять новгородце, да поемыпе сына твоего, вдуть Новугороду, а Мьстиславъ да вдеть Володимерю”».
      Настал час выйти на авансцену новгородскому посольству, которое напомнило великому князю, что Мстислав был дан новгородцам в князья его предшественником — Всеволодом Ярославичем, что они «вскормили» князя для себя и поэтому не намерены менять его на другого. Реплика новгородцев, удостоверившая их непреклонность, была коротка, но эффектна: «Аще ли две голове имееть сынъ твой, то поели Ми».
      Святополк пытался возражать, «многу име прю с ними», но успеха не достиг. Новгородцы вернулись в свой город с желанным им Мстиславом.
      Князь ценил преданность новгородцев. Он рассматривал Новгород не просто как очередную ступень на пути восхождения к киевскому престолу. В 1103 г. Мстиславом была заложена церковь Благовещения на Городище38, а через десять лет, в 1113 г., — Никольский собор на Ярославовом дворе. Архитектура Никольского собора в целом не характерна для XII в., когда основным типом храма стала одноглавая крестово-купольная постройка. Большой пятиглавый собор соперничал по масштабам с храмом Св. Софии, построенным в XI в. по заказу Ярослава Мудрого39. Правнук повторил «архитектурный текст» прадеда, сыгравшего важную роль в истории Новгорода. В 1113 г. отец Мстислава стал киевским князем. Интересно, что в «Степенной книге» описание этих событий объединено в одну главу, озаглавленную «Самодержавие Владимирово»40. Таким образом, закладка церкви выглядит как символический акт, отмечающий победу клана Мономашичей в очередном акте междоусобной войны.
      Кроме того в 1116 г. Мстислав увеличил протяженность городских укреплений: «заложи Новъгородъ болей перваго»41.
      Мстислав возглавлял военные походы новгородцев, выполняя тем самым основную княжескую функцию — военного организатора и вождя. В 1116 г. состоялся его поход с новгородцами на чудь. Поход был удачным: был взят город эстов — Оденпе («Медвежья Голова» в русской летописи)42. Об этом сообщает Новгородская Первая летопись старшего извода. В третьей редакции «Повести временных лет» (которая содержит дополнительные сведения о дате рождения Мстислава) добавлены подробности: «и погость бещисла взяша, и възвратишася въ свояси съ многомъ полономъ»43.
      Русь в это время переживала очередной виток противостояния со степным миром кочевников. Одной из ключевых фигур обороны по-прежнему оставался Владимир Мономах. Он выступил организатором княжеских съездов, главная цель которых заключалась в консолидировании противостояния степной угрозе. Результатом съездов были походы 1103, 1107 и 1111 гг., в ходе которых половцам был нанесен серьезный урон, снизивший остроту проблемы.
      Новгород в силу своего положения не был подвержен непосредственной опасности. Сложно сказать, участвовал ли в этой борьбе Мстислав. Новгородская летопись сообщает о походах, но участие в них новгородцев не уточняется. Летописец именует участников похода «вся братья князи Рускыя земли» (поход 1103 г.)44, или «вся земля просто русская» (поход 1111 г.).
      Как известно, слово «русь» имеет в летописях «широкое» и «узкое» значение. В широком смысле Русью именовали всю территорию, подвластную князьям из династии Рюриковичей. В узком — территорию среднего Поднепровья, с центром в Киеве. В каком же смысле использовал этот термин летописец?
      Во-первых, нужно сказать, что в средневековом Новгороде понятия «русский» и «новгородец» использовались как взаимозаменяемые. Пример этому находим в текстах того же XII в. — в договоре Новгорода с Готским берегом и немецкими городами 1189—1199 гг., заключенном князем Ярославом Владимировичем45.
      Во-вторых, сам факт помещения рассказа о походах в летописи показывает, что новгородцы воспринимали походы как нечто, имеющее к ним отношение. Более того, обращает на себя внимание стилистическая окраска рассказов об этих походах. Новгородский летописец в повествовании о важных победах над степными кочевниками переходит на патетический слог, в целом для него несвойственный и встречающийся в новгородской летописи достаточно редко.
      В-третьих, южный летописец, отводя определяющую роль в организации борьбы Мономаху, подчеркивает, что тот выступал не один, а «съ сынми»46.
      В свете этих соображений, возможно, следует пересмотреть атрибуцию имени «Мстислав» в перечне князей, принимавших участие в походе 1107 года. В Лаврентьевской и Ипатьевской летописях перечень этот имеет следующий вид: «Святополкъ же, и Володимеръ, и Олегь, Святославъ, Мьстиславъ, Вячьславь, Ярополкь идоша на половце»47. По мнению Д.С. Лихачёва, Мстислав, названный в перечне, это современник и тезка героя настоящей статьи — Мстислав, отчество которого нам не известно48. Этого Мстислава летописец характеризует по имени деда: «Игоревъ унукъ».
      Мнение Лихачёва основывалось, очевидно, на том, что в аналогичном перечне, помещенном в статье, рассказывающей о походе 1103 г., упомянут «Мьстиславъ, Игоревъ унукъ»49.
      Однако нужно помнить, что, во-первых, формальное совпадение списков не означает их семантического тождества. Так, например, место Вячеслава Ярополчича, участвовавшего в походе 1103 г. (и умершего в 1104 г.50), занял другой Вячеслав — сын Мономаха51. Во-вторых, для летописца, работавшего под покровительством князя Мстислава, Мстиславом, упоминаемым без уточняющих эпитетов, мог быть, скорее всего, князь-патрон. Другие же Мстиславы, современники Мстислава Великого — Мстислав Святополчич и Мстислав «Игорев внук» — упоминаются с необходимыми в контексте пояснениями. Так или иначе, имена обоих живых на тот момент Мстиславов одинаково могли отразиться в названном перечне.
      В 1113 г. на Руси произошли значительные перемены. Умер великий князь Святополк II Изяславич. После его смерти в Киеве вспыхнуло восстание, ставшее результатом давно назревавшего кризиса52. Горожане разграбили двор тысяцкого Путяты и живших в Киеве евреев53. Кризис был разрешен призванием на киевский стол Владимира Мономаха. Права Мономаха на престол не были бесспорными. Он был сыном младшего из сыновей Ярослава Мудрого, побывавших на киевском столе, — Всеволода. Весьма решительно настроенный сын среднего Ярославича — Олег Святославич Черниговский с формальной точки зрения имел больше прав на престол. Однако ситуация сложилась не в его пользу. Община города Киева стала на сторону Мономаха, пользовавшегося авторитетом как у народа, так и у представителей знати.
      Для Мстислава изменение статуса отца имело важные последствия. В 1117 г. Мономах перевел его из Новгорода в Белгород — то есть, по сути, в Киев (названый Белгород — княжеская резиденция под Киевом, на берегу р. Ирпень). Место Мстислава в Новгороде занял его сын Всеволод. Таким образом, Мономах усилил группировку сил в столице, обеспечивая устойчивость власти. В дальнейшем Владимир и Мстислав упоминались в летописи как единая сила. Когда на город Владимир-Волынский совершил нападение князь Ярослав Святополчич, летописец отметил, что помощь к нему не смогла подойти вовремя. Причем, «Володимеру не поспевшю ис Кыева съ Мстиславомъ сыномъ своимъ»54. Когда же помощь все-таки была оказана, действующими лицами снова оказались отец и сын. В то время Владимир Мономах достиг уже весьма преклонного по древнерусским меркам возраста: ему исполнилось семьдесят лет. Среди князей до столь преклонного возраста доживали немногие. Без помощи Мстислава Владимиру было бы сложно исполнять обязанности правителя в обществе, где от князя ждали личного участия во всех делах, особенно в делах военных.
      В 1125 г. Владимир Мономах скончался. Летописец отмечает его кончину приличествующей случаю хвалебной характеристикой князя. Похороны Мономаха собрали вместе его сыновей и внуков: «плакахуся по немъ вси людие и сынове его Мьстисла, Ярополкъ, Вячьславъ, Георгии, Андреи и внуци его»55. После похорон братья и внуки разошлись, а Мстислав остался на киевском столе. Начало его княжения в Киеве — 20 сентября 1126 года.
      Серьезных соперников в занятии киевского стола у Мстислаба не было. Позиции его были весьма прочны. Среди потомков Мономаха он был старейшим. Его брат Ярослав держал Переяславль, а сын Всеволод был князем Новгорода. Клан Святославичей на тот момент переживал не лучшие времена. Наиболее яркие его представители были уже в могиле, среди крупных владетелей остался лишь Ярослав Святославич (тот самый, который спасался бегством от новгородского воеводы Добрыни). Ярослав сидел в Чернигове, но по личным качествам своим не мог претендовать на престол. Мстислав же, напротив, считался продолжателем дела прославленного отца и пользовался среди горожан и знати большим авторитетом.
      В общем и целом ситуация на Руси, доставшейся в наследство Мстиславу, была спокойной. Насколько вообще может быть спокойной ситуация в стране, находящейся на грани политической раздробленности. Мстиславу приходилось прикладывать изрядные усилия для того, чтобы сохранить шаткое равновесие.
      Узнав о кончине Мономаха, половцы предприняли попытку набега на Русь. С этим Ярославу Владимировичу удалось справиться силами переяславцев.
      Сплоченность и единодушие клана Мономаховичей контрастировали с ситуацией в стане черниговских Святославичей. На черниговского князя Ярослава Святославича напал его племянник, сын Олега «Гориславича» — Всеволод. Племянник прогнал дядю с престола, а дружину его «исече и разъграби»56.
      Поначалу Мстислав намеревался поддержать законного черниговского владетеля — Ярослава. Он пресек попытку Всеволода Ольговича по примеру покойного родителя воспользоваться помощью половцев. Но дальше великий князь столкнулся с дилеммой: Ярослав сбежал в Муром и оттуда слал жалобные просьбы защитить его от разбушевавшегося племянника. Мстислав был связан с Ярославом крестным целованием и поэтому должен был взять на себя борьбу с Всеволодом.
      На другой чаше весов была текущая политическая ситуация: Всеволод прочно устроился в Чернигове. В отношении великого князя и его бояр он проявлял подчеркнутую лояльность: упрашивал самого князя, задаривал подарками его бояр и пр. То есть, всячески показывал, что, сидя в Чернигове, не принесет великому князю никаких неприятностей. Вместе с тем, для того, чтобы выгнать его оттуда пришлось бы развязать масштабную войну, которая неизбежно привела бы к массовым человеческим жертвам.
      Таким образом, Мстислав стоял перед выбором: сохранить ли верность своему слову и при этом пожертвовать жизнями многих людей, либо преступить крестное целование ради предотвращения кровопролития. Аристократическая честь вступала в противоречие с гуманистическим принципом.
      Мстислав обратился за помощью к церкви. Игумен монастыря св. Андрея Григорий, пользовавшийся высоким авторитетом еще у Мономаха, высказался в пользу мира. Собравшийся затем церковный собор тоже встал за сохранение жизней, пообещав взять грех клятвопреступления на себя. Мстислав решился — и прекратил преследование Всеволода. Летописец отмечает, что отказ от данного Ярославу слова лег тяжелым камнем на совесть Мстислава: «и плакася того вся дни живота своего»57. Но решения своего он не изменил.
      Решив проблему черниговского стола, в том же 1127 г. Мстислав взялся за наведение порядка на западных рубежах своих владений — в Полоцкой земле. Там княжили потомки Всеслава Владимировича, составившие отдельную ветвь Рюрикова рода, исключенного из лествичной системы, охватывавшей остальные русские земли.
      Между потомками Ярослава Мудрого и Всеслава Полоцкого существовала давняя вражда. Владимир Мономах писал, что захватил Минск, не оставив в нем «ни челядина, ни скотины»58. Сын его политику продолжил.
      Наступление на Полоцкую землю было задумано как масштабная операция. Мстислав отправил войска «четырьми путьми». Вернее, он наметил четыре первоначальных цели наступления. Первой был город Изяславль. К нему были посланы князья: Вячеслав из Турова, Андрей из Владимира-Волынского, Всеволодок из Городка и Вячеслав Ярославич из Клецка. Второй целью стал город Борисов. Туда были направлены Всеволод Ольгович с братьями. К Друцку отправился сын Ростислав со смолянами и воевода Иван Войтишич с торками59. И, наконец, четвертая цель — город Логожск. Туда с великокняжеским полком был отправлен сын Мстислава — Изяслав. Все отряды пробирались к назначенным им местам атаки порознь, но ударить должны были в один условленный день. Таким образом, вторжение в Полоцкую землю планировалось широким фронтом, между крайними точками которого — городами Йзяславлем и Друцком — было без малого семьсот километров. План сработал, атака увенчалась успехом.
      Полоцкие полки были застигнуты врасплох. Изяслав Мстиславич захватил своего зятя князя Брячислава с логожским полком на пути к отцу последнего — полоцкому князю Давыду Игоревичу. Таким образом, Логожск не имел возможности оказать сопротивление.
      Видя, что Брячислав с логожским отрядом оказались в плену, сдались князю Вячеславу и жители города Изяславля. Они хотели выговорить себе хотя бы относительно приемлемые условия сдачи. Вечером трагичного для них дня они обратились к князю Вячеславу Владимировичу с просьбой не отдавать город на разграбление («на щить»). Тысяцкий князя Андрея Воротислав и тысяцкий Вячеслава Иванко для предотвращения грабежа послали в город отроков. Но с рассветом увидели, что предотвратить разорение не удастся. С трудом удалось отстоять лишь имущество жены Брячислава — дочери Мстислава Великого. Воины возвратились из похода «съ многымъ полономъ»60.
      Видя, что ситуация складывается не в их пользу, жители Полоцка «сътьснувшеси» (И.И. Срезневский предлагал три значения этого слова: разгневаться, встревожиться, смириться61 — все они вполне подходят по смыслу в данном фрагменте) изгнали князя Давыда с сыновьями и призвали Рогволда.
      Судя по тому, что Рогволд после восхождения на полоцкий престол быстро исчез со страниц летописи и не упоминался больше в качестве действующего персонажа, прожил он недолго. Мстиславу приходилось возвращаться к полоцкой проблеме. Великий князь попытался привлечь полоцких князей к борьбе против половцев. Но получил дерзкий ответ: «Бонякови шелоудивомоу во здоровье» (то есть полочане пожелали главному врагу Руси половецкому хану Боняку здоровья). Князь разгневался, но проучить наглецов в то время не смог — война с половцами была в разгаре. Когда же война завершилась — припомнил полочанам их предательство. В 1129 г. он «посла по кривитьстеи князи» и выслал Давыда, Ростислава, Святослава и двух Рогволдовичей в Константинополь, где они пребывали в заточении. Видимо, судьба «кривических» (полоцких) князей сложилась в Константинополе нелегко — спустя семь лет на Русь смогли возвратиться только двое из них62.
      Внешняя политика Мстислава была продолжением политики его отца. Эта преемственность была отмечена летописцем: Мстислав выступает как наследник «пота» Мономаха. «Пот» этот был утерт в борьбе против половцев: «е бо Мьстиславъ великий и наследи отца своего потъ Володимера Мономаха великого. Володимиръ самъ собою постоя на Доноу, и многа пота оутеръ за землю Роускоую, а Мьстиславъ моужи свои посла, загна Половци за Донъ и за Волгу за Гиик, и тако избави Богъ Роускоую землю от поганых»63.
      При этом на внешнюю политику Мстислава наложила отпечаток молодость, проведенная в Новгороде. Новгородские проблемы по-прежнему волновали его. В 1131 г. князь послал сыновей Всеволода, Изяслава и Ростислава на чудь. Поход увенчался успехом. Чудь была побеждена и обложена данью. Из похода были приведены многочисленные пленники. В следующем, 1132 г., Мстислав организовал и возглавил поход на Литву. Поход бы удачный64. Хотя удача его была несколько омрачена тем, что на обратном пути литовцы смогли отомстить русскому войску, перебив много киян, полк которых отстал от великокняжеского отряда и шел отдельно65.
      Брачно-семейные дела Мстислава Великого освещены, по меркам древнерусских источников, весьма подробно. Как было сказано, согласно сагам и новгородской летописи первой женой князя была Христина — дочь шведского короля Инге Стейнкельссона. Она скончалась в 1122 году. В то же лето Мстислав женился снова — на дочери новгородского посадника Дмитрия Завидовича66. Имени ее летопись не сообщает, но вслед за Татищевым ее принято называть Любавой. Впрочем, известие Татищева и в этом случае выглядит не вполне надежно. Кроме имени Татищев снабдил свою «Историю» сюжетом, также не имеющим прямых аналогов в летописях и иных источниках. «Единою на вечер, беседуя он с вельможи своими и был весел. Тогда един от его евнух, приступи ему, сказал тихо: “Княже, се ты, ходя, земли чужия воюешь и неприятелей всюду побеждаешь, когда же в доме то или в суде и о разправе государства трудишься, а иногда с приятели твоими, веселясь, время препровождаешь, но не ведаешь, что у княгини твоей делается, Прохор бо Василевич часто со княгинею наедине бывает; если ныне пойдешь, то можешь сам увидеть, яко правду вам доношу”. Мстислав, выслушав, усмехнулся и сказал: “Рабе, не помниши ли, как княгиня Крестина вельми меня любила и мы жили в совершенной любви. И хотя я тогда, как молодой человек, не скупо чужих жен посесчал, но она, ведая то, нимало не оскорблялась и тех жен любовно принимала, показуя им, якобы ничего не знала, и тем наиболее меня к ея любви и почтению обязывала. Ныне же я состарелся, и многие труды и попечения о государстве уже мне о том думать не позволяют, а княгиня, как человек молодой, хочет веселиться и может при том учинить что и непристойное. Мне устеречь уже неудобно, но довольно того, когда о том никто не ведает и не говорят, для того и тебе лучше молчать, если не хочешь безумным быть. И впредь никому о том не говори, чтоб княгиня не уведала и тебя не погубила”. И хотя Мстислав тогда ничего противнаго не показал, но поворотил в безумную евнуху продерзость. Но по некоем времяни тиуна Прохора велел судить за то, якобы в судах не по законам поступал и людей грабил, за что его сослал в Полоцк, где вскоре в заточении умер»67.
      Эта жанровая сценка присутствует в обоих вариантах «Истории» Татищева, как написанной на «древнем наречии», так и в той, которая была подготовлена на современном автору языке. Состояние исторической науки не дает возможности ответить на вопрос, выдумал ли Татищев этот пассаж или добросовестно выписал из какого-нибудь не дошедшего до нас источника68. Можно лишь заметить, что стилистически повествование о семейной жизни князя Мстислава выглядит как произведение «демократической» литературы XVII в. со всеми характерными для нее чертами: развлекательной фабулой, отсутствием серьезного морального содержания, немудреным юмором. Противопоставление старого мужа и молодой жены — один из известных типов построения сюжета «бытовых повестей» XVII в., в которых впервые в русской литературе возникает тема сложностей любви и супружеских отношений69.
      В апреле 1132 г. Мстислав Великий скончался в Киеве. До возраста отца — Владимира Мономаха — ему дожить не удалось. Умер он в 55 лет.
      Первый брак со шведской принцессой Христиной был весьма многодетным. Летопись называет имена сыновей: Всеволода, Изяслава, Ростислава и Святополка70. Среди дочерей Мстислава из русских источников известно имя лишь одной из них — Рогнеды71. Скандинавские дают еще два: Ингибьерг и Маль(м)фрид72. Имена других дочерей летопись не называет, они выступают в летописи под отчеством «Мстиславовна». Известна Мстиславовна — жена Изяславского князя Брячислава Давыдовича и Мстиславовна — жена Всеволода Ольговича. Еще об одной из дочерей летопись сообщает: «Веде на Мьстиславна въ Грекы за царь»73.
      Сын от второго брака с дочерью новгородского посадника появился на свет перед смертью великого князя — в 1132 г. и наречен был Владимиром74. О его рождении и имянаречении летописец счел нужным оставить заметку в годовой статье. В качестве участника политических событий Владимир Мстиславич впервые упоминается в 1147 году75. Сообщает летопись еще об одном сыне Мстислава — Ярополке. Судя по тому, что в компании братьев он впервые появляется только в 1149 г.76, можно предположить, что он тоже был одним из поздних детей Мстислава. Возможно, он оказался младше Владимира и родился уже после смерти великого князя. Поэтому летописец и не стал упоминать об этом рождении.
      Согласно летописи, одна из дочерей Мстислава была замужем за венгерским королем77. Ее имя сообщает латиноязычный источник — дарственная грамота чешской княгини Елизаветы, дочери венгерской королевы, жены чешского князя Фридриха ордену Иоаннитов: «Ego Elisabem, ducis Bonemie Uxor, seauens vestigia Eurosine matris mee...»78 Таким образом, венгерская королева звалась Ефросиньей Мстиславной.
      Польский генеалог Витольд Бжезинский, ссылаясь на мнение Барбары Кржеменской, считает дочерью Мстислава Дурансию (Durancja)79, жену Оты III, князя Оломуца. Кроме того, Бжезинский со ссылкой на «Rodowód pierwszycn Piastów» Казимежа Ясинского, называет дочерью Мстислава жену великопольского князя Мешко III Старого — Евдокию80. Другой видный польский исследователь генеалогии Дариуш Домбровский возможности такой филиации не усматривает. Более того, Евдокия Киевская относится им к числу «мнимых Мстиславичей»81. В качестве возможных Домбровский указывает происхождение Евдокии от Изяслава Давыдовича, Ростислава Мстиславича, Изяслава Мстиславича. Самым вероятным отцом Евдокии он считает Юрия Долгорукого. Однако и построения Домбровского не лишены недочетов, обсуждению которых посвящена критическая рецензия А.В. Горовенко82. Поэтому вопрос о конфигурации родословного древа потомков Мстислава до сих пор остается открытым.
      Умирая, Мстислав оставил великое княжение своему брату Ярополку. Такой шаг соответствовал принципу «лествичного восхождения» и был вполне в духе князя, всю жизнь остававшегося человеком нормы и правила.
      Ярополк, видимо, следуя заветам старшего брата, сделает попытку приблизить его детей, своих старших племянников, Всеволода и Изяслава Мстиславичей, к узловым точкам южной Руси. Он попытался утвердить Всеволода в Переяславле-Южном, но наткнулся на активное сопротивление младшего брата Юрия Владимировича Долгорукого. Между племянниками Мстиславичами и оставшимися младшими дядьями вспыхнула междоусобица, которой не преминули воспользоваться черниговские Ольговичи. Приостановленный сильной рукой Владимира Мономаха распад древнерусского государства после смерти Мстислава Великого стал нарастать с новой силой.
      Примечания
      1. Полное собрание русских летописей (ПСРЛ). Т. 2. М. 1998, стб. 303.
      2. Там же, т. 37, с. 162.
      3. ТАТИЩЕВ В.Н. История Российская. Т. 2. М. 1963, с. 91, 143.
      4. Там же. Т. 4. М.-Л. 1964, с. 158, 188.
      5. ПСРЛ, т. 2, стб. 190.
      6. ШАХМАТОВ А.А. История русского летописания. Т. 1. Повесть временных лет и древнейшие русские летописные своды. Кн. 2. Раннее русское летописание XI— XII вв. СПб. 2003, с. 552-554.
      7. SAXO GRAMMATICUS. Gesta Danorum. Strassburg. 1886, p. 370. В русских реалиях датский хронист разбирался не очень хорошо: этим объясняется путаница с именем «русского короля».
      8. ДЖАКСОН Т.Н. Исландские королевские саги о Восточной Европе (середина XI — середина XIII в.). Тексты, перевод, комментарий. М. 2000, с. 167.
      9. Там же, с. 177.
      10. ПСРЛ, т. 1, стб. 160.
      11. ЛИТВИНА А.Ф., УСПЕНСКИЙ Ф.Б. Выбор имени у русских князей в X—XVI вв. В кн.: Династическая история сквозь призму антропонимики. М. 2006, с. 185.
      12. Там же, с. 13.
      13. ШАХМАТОВ А.А. Ук. соч., с. 545.
      14. ПСРЛ, т. 2, стб. 67.
      15. Там же, стб. 199.
      16. Там же, стб. 208.
      17. Там же, т. 3, с. 161.
      18. Там же, с. 470.
      19. Там же, с. 161.
      20. Там же, т. 2, стб. 219.
      21. Там же.
      22. Там же.
      23. Там же, стб. 217.
      24. Там же, стб. 219.
      25. Там же, стб. 220.
      26. Там же.
      27. Там же, стб. 226—227.
      28. Там же, стб. 227.
      29. Поучение Владимира Мономаха. Библиотека литературы Древней Руси (БЛ ДР), т. 1, XI—XII века. СПб. 1997, с. 473-475.
      30. ПСРЛ, т. 2, стб. 228.
      31. Там же, стб. 229.
      32. Там же.
      33. Там же.
      34. Там же, стб. 230.
      35. ТАТИЩЕВ В.Н. Ук. соч., т. 2, с. 157.
      36. ПСРЛ, т. 3, с. 21,205.
      37. НАЗАРЕНКО А.В. Неизвестный эпизод из жизни Мстислава Великого. — Отечественная история. 1993, № 2, с. 65—66.
      38. ПСРЛ, т. 3, с. 19.
      39. Новгородским князем в то время был сын Ярослава Владимир. Однако новгородский собор был одним из трех софийских соборов, последовательно построенных в главных политических центрах Руси (Киеве, Новгороде и Полоцке) одной строительной артелью. Из этого можно заключить, что строительство осуществлялось по плану великого князя, а не самостоятельно князьями названных городов.
      40. ПСРЛ, т. 21, с. 187.
      41. Там же, т. 3, с. 204.
      42. Там же, с. 20.
      43. Там же, т. 2, стб. 283.
      44. Там же, т. 3, с. 203.
      45. Договор Новгорода с Готским берегом и немецкими городами. Памятники русского права. М. 1953, с. 126.
      46. ПСРЛ, т. 2, стб. 264—265.
      47. Там же, т. 1, стб. 282; т. 2, стб. 258.
      48. Повесть временных лет. М.-Л. 1950, ч. 2, с. 449.
      49. ПСРЛ, т. 2, стб. 253.
      50. Там же, стб. 256.
      51. ТВОРОГОВ О.В. Повесть временных лет. Комментарии. БЛ ДР, т. 1, XI—XIII века. СПб. 1997, с. 521.
      52. ФРОЯНОВ И.Я. Древняя Русь. Опыт исследования истории социальной и политической борьбы. М.-СПб. 1995.
      53. ПСРЛ, т. 2, стб. 276.
      54. Там же, стб. 287.
      55. Там же, стб. 289.
      56. Там же, стб. 290.
      57. Там же, стб. 291.
      58. Поучение Владимира Мономаха. БЛ ДР, т. 1, XI—XII века. СПб. 1997, с. 456—475.
      59. ПСРЛ, т. 2, стб. 292. Впрочем, С.М. Соловьёв считал, что воевода шел к Борисову вместе с Всеволодом Ольговичем. См.: СОЛОВЬЁВ С.М. История России с древнейших времен; ЕГО ЖЕ. Сочинения в 18 кн. М. 1993. Кн. 1, т. 1—2, с. 392. Сомнение в правильности такого чтения вызывает тот факт, что фразы о посылке Ивана и Ростислава выстроены однотипно и соединены союзом «и».
      60. ПСРЛ, т. 2, стб. 292, 293.
      61. СРЕЗНЕВСКИЙ И.И. Материалы для словаря древнерусского языка по письменным памятникам. Т. III. СПб. 1912, с. 852.
      62. ПСРЛ, т. 2, стб. 303.
      63. Там же, стб. 303—304.
      64. Там же, стб. 294, 301.
      65. Там же, стб. 294.
      66. Там же, т. 3. с. 21, 205.
      67. ТАТИЩЕВ В.Н. Ук. соч., т. 2, с. 143.
      68. ЖУРАВЕЛЬ А.В. Новый Герострат, или у истоков модерной истории. Сб. РИО. Т. 10 (158). М. 2006, с. 522—544; ТОЛОЧКО А.П. «История Российская» Василия Татищева: источники и известия. М.-Киев. 2005, с. 486.
      69. Ср., например: Притча о старом муже и молодой девице. Русская бытовая повесть XV-XVII вв. М. 1991, с. 226-229.
      70. ПСРЛ, т. 2, стб. 294, 296.
      71. Там же, стб. 529, 531; ЛИТВИНА А.Ф., УСПЕНСКИЙ Ф.Б. Выбор имени у русских князей в X—XVI вв. Династическая история сквозь призму антропонимики. М. 2006, с. 260.
      72. ДЖАКСОН Т.Н. Исландские королевские саги о Восточной Европе. Тексты, перевод, комментарий. Издание второе, в одной книге, исправленное и дополненное. М. 2012, с. 34.
      73. ПСРЛ, т. 2, стб. 286.
      74. Там же, стб. 294.
      75. Там же, стб. 344.
      76. Там же, стб. 378.
      77. Там же, стб. 384.
      78. Цит. по: ГРОТ К. Из истории Угрии и славянства. Варшава. 1889, с. 94—95.
      79. BRZEZIŃSKI W. Pocnodzeme Ludmiły, zony Mieszka Platonogiego. Przyczynek do dziejów czesko-polskicn w drugiej połowie XII w. In: Europa Środkowa i Wschodnia w polityce Piastów. Toruń. 1997, s. 215.
      80. Ibid., s. 219.
      81. ДОМБРОВСКИЙ Д. Генеалогия Мстиславичей. Первые поколения (до начала XIV в.). СПб. 2015, с. 715-725.
      82. ГОРОВЕНКО А. В. Блеск и нищета генеалогии. Рецензия на кн.: ДОМБРОВСКИЙ Д. Генеалогия Мстиславичей. Первые поколения (до начала XIV в.). СПб. 2015. Valla. Т. 2, № 3 (2016), с. 110-134.
    • Berry M.E. Hideyoshi
      Автор: hoplit
      Berry M.E. Hideyoshi. Harvard University Press, 1982. 
    • Berry M.E. Hideyoshi
      Автор: hoplit
      Просмотреть файл Berry M.E. Hideyoshi
      Berry M.E. Hideyoshi. Harvard University Press, 1982. 
      Автор hoplit Добавлен 28.04.2018 Категория Япония
    • Майоров А. В. Тайна гибели Михаила Черниговского
      Автор: Saygo
      Майоров А. В. Тайна гибели Михаила Черниговского // Вопросы истории. - 2015. - № 9. - 95-118.
      20 сентября 1246 г. по приказу Батыя в Орде были убиты черниговский князь Михаил Всеволодович и его боярин Фёдор. Это событие, произведшее, безусловно, сильное впечатление на современников, отразилось как в русских, так и в иностранных источниках. Папский посол Джованни дель Плано Карпини, побывавший в ставке Батыя весной 1247 г., летописец Даниила Галицкого, летописи Северо-Восточной Руси и житийное Сказание об убиении Михаила единогласно свидетельствуют, что Михаил был казнен за демонстративный отказ выполнить языческие обряды, обязательные перед личным посещением хана: в частности, отказался поклониться идолу Чингисхана1. Историками уже давно замечено, что отказ от исполнения религиозных обрядов мог быть лишь поводом для убийства Михаила, а подлинные его причины носили иной характер2. Дело в том, что неисполнение требований посольского церемониала, хотя бы и связанных с религиозными обрядами монголов, не могло повлечь за собой смертной казни. Монгольские правители отличались веротерпимостью и не требовали от своих подданных перемены религии.
      Убийство Михаила, как совершенно нетипичный, с точки зрения монгольских обычаев, случай, отметил уже Плано Карпини: «И так как они (монголы. — А.М.) не соблюдают никакого закона о богопочитании, то никого еще, насколько мы знаем, не заставили отказаться от своей веры или закона, за исключением Михаила, о котором сказано выше»3.
      Весьма вероятно, что требование поклониться идолу Чингисхана предъявлялось и другим русским князьям, посещавшим ставку Батыя, в частности, Ярославу Всеволодовичу и Даниилу Романовичу. Об этом может свидетельствовать сообщение летописца Даниила Галицкого о встрече его князя в Орде с неким «человеком Ярослава» по имени Сонгур: «пришедшоу же Ярославлю человеку Сънъгоуроуви, рекшоу емоу: “ Брат твои Ярославъ кланялъся коустоу и тобе кланятися”»4. Можно согласиться с доводами А.А. Горского, что под «поклонением кусту» летописец подразумевает поклонение монгольским идолам, среди которых главным был идол Чингисхана, располагавшийся рядом с каким-то священным деревом5.
      Вероятно, через этот ритуал прошел и Даниил Романович; во всяком случае, описание выпавших ему испытаний летописец заключает словами: «и поклонися по обычаю ихъ, и вниде во вежю его (Батыя. - A.M.)». Впрочем, не исключено, что Даниилу каким-то образом удалось избежать исполнения наиболее унизительных обрядов («избавленъ бысть Богомъ и злого их бешения и кудешьства»)6. Последнее может означать, что требования монголов не всегда носили обязательный характер.

      При таких обстоятельствах неисполнение Михаилом Всеволодовичем условий придворного церемониала могло быть лишь внешним поводом к расправе с ним. Этот факт не ускользнул от внимательного взгляда Плано Карпини, отметившего, что монголы для «некоторых» подчиненных им правителей «находят случай, чтобы их убить, как было сделано с Михаилом и с другими», «выискивают случаи против знатных лиц, чтобы убить их»7. Современные исследователи также говорят об изначально предвзятом отношении Батыя к Михаилу, обусловленном, прежде всего, политическими причинами8.
      «Пролитие крови в Орде, — пишет А.Г. Юрченко, - событие из ряда вон выходящее (обычно монголы прибегали к отравлению). Не подлежащий сомнению факт — обезглавливание князя — указывает на то, что Михаил игнорировал какое-то весьма существенное монгольское предписание, но оно лежит вне сферы придворных церемоний»9. На этом основании историк отказывается доверять «агиографической легенде», представленной в русских источниках и в рассказе Карпини, записанном, по всей видимости, со слов русского информатора. «Скорее всего, - пишет Юрченко, - русская версия трагической истории князя Михаила является от начала до конца вымышленной; в противном случае она имела бы повторы»10.
      В качестве подлинной причины расправы Батыя с черниговским князем историками выдвигалось убийство по приказу последнего монгольских послов в Киеве осенью 1239 г.11 или опасные для татар контакты Михаила с Западом - венгерским королем и римским папой12 — или же, наконец, интриги против черниговского князя его главных соперников в борьбе за Киев - Даниила Романовича и Ярослава Всеволодовича. К числу возможных противников Михаила, повлиявших на его трагическую судьбу, иногда относят даже других черниговских князей, недовольных его слишком большими властными амбициями13.
      Однако любое из этих предположений на поверку оказывается либо недостаточно подкрепленным источниками, либо не может считаться достаточным основанием для вынесения смертного приговора в Орде.
      Как устанавливает Горский, известие об убийстве Михаилом татарских послов в Киеве появилось только в московском великокняжеском летописании 70-х гг. XV в., куда оно попало из сравнительно поздней редакции Жития Михаила Черниговского14. Следовательно, это известие нельзя считать аутентичным, а сообщаемые в нем сведения — достоверными.
      Родственные связи черниговского князя с венгерским королем Белой IV, на чьей дочери женился сын Михаила Ростислав, а также возможные контакты с Апостольским престолом через побывавшего в Лионе в 1245 г. архиепископа Петра, возможно, и не вызывали одобрения у монголов, но сами по себе эти связи не могли стать основанием для вынесения смертного приговора. Во всяком случае, связи с Западом, в частности, с венгерским королем и римским папой, поддерживали и другие русские правители, благополучно посещавшие ставку Батыя, прежде всего, Даниил Галицкий.
      Интриги, которые нередко пускали в ход друг против друга русские князья, добиваясь расположения хана и стремясь устранить политических конкурентов, разумеется, могли спровоцировать враждебный настрой ханского двора в отношении Михаила, посетившего Батыя после своих главных соперников в, борьбе за Киев. Однако ко времени визита в Орду Михаил уже не мог претендовать ни на Киев, ни на Галич, а лишь искал подтверждения своих прав на Чернигов. Но самое главное — для вынесения смертного приговора требовались более веские основания, чем личная неприязнь к Михаилу его соперников среди русских князей. И эти основания должны были лежать в совершенно иной сфере: прежде всего, Михаил должен был иметь вину перед монгольским ханом, а не перед другими русскими князьями.
      В канун монгольского нашествия на Южную Русь наиболее сильные ее князья Даниил Романович Галицкий и Михаил Всеволодович Черниговский, долгие годы боровшиеся друг с другом за власть над Киевом и Галичем, бежали из родной земли и через некоторое время оказались в Мазовии. Первым приют у мазовецкого князя Конрада, своего дяди по матери, получил Михаил. Перед самым нападением татар на Польшу к сыну Конрада Мазовецкого Болеславу прибыли Даниил и Василько Романовичи и также получили убежище. Более того, по словам Летописца Даниила Галицкого, «вдастъ емоу (Даниилу. — А.М.) князь Болеславъ град Вышгородъ»15 (ныне город Вышогруд (Wyszogryd) в Плоцком повяте Мазовецкого воеводства).
      Теплый прием, оказанный мазовецкими князьями Романовичам, очевидно, вызвал недовольство со стороны Михаила Всеволодовича, который покинул Мазовию и вместе со своей семьей и казной отправился в «землю Воротьславьскоу»16.
      Наше внимание привлекает одна подробность летописного рассказа. Достигнув Вроцлавской земли, Михаил «приде ко местоу Немецкомоу именемъ Середа». Здесь неожиданно на него напали местные жители из числа немцев, отняли имущество и перебили людей, в том числе убили неназванную по имени внучку князя: «оузревши же Немци, яко товара много есть, избиша емоу люди, и товара много отяша, и оуноукоу его оубиша»17.
      Упомянутый летописцем город Середа нередко отождествляют с польским городом Серадзем на реке Варте, притоке Одера (ныне повятовый центр в Лодзинском воеводстве). К такому мнению пришел еще Н.М. Карамзин18, его придерживаются и некоторые современные авторы19.
      Отождествление названий Середа и Серадз основано лишь на фонетическом сходстве и не учитывает указания летописи о том, что Михаил направлялся «в землю Вроцлавскую». Следовательно, город «именем Середа» должен был находиться где-то под Вроцлавом. Кроме того, Середа названа в летописи как «место немецкое», что, по-видимому, указывает на жившее здесь немецкое население.
      Таким немецким городом неподалеку от Вроцлава может быть только существующий доныне польский город Сьрода-Сленска в Нижнесилезском воеводстве (польск. Środa Śląska), имеющий также немецкое название Ноймаркт-в-Силезии (нем. Neumarkt in Schlesien). Этот город был одним из центров немецкой колонизации, усилившейся после женитьбы в 1187 г. силезского князя Генриха I Бородатого на Гедвиге Андехс-Меранской20. Приглашенные Генрихом немецкие колонисты поселились в Сьроде в первой четверти XIII в., получив значительные привилегии; уже в 1230-х гг. в городе было распространено магдебургское право, точнее одна из его разновидностей - ноймарктское право21.

      Генрих I Бородатый

      Ядвига Силезская

      Свадьба Генриха Бородатого и Ядвиги Силезской

      Генрих II Благочестивый

      Болеслав Рогатка
      Долгое время исследователи связывали рассмотренное нами известие Галицко-Волынской летописи с содержащимся в так называемой Краледворской рукописи (чеш. Rukopis krälovödvorsky; нем. Königinhofer Handschrift) поэтическим сказанием об убиении немцами татарской царевны Кублаевны, которое стало причиной нападения татар на Чехию. Юная красавица, дочь хана Кублая, отправилась в путешествие на Запад в сопровождении десяти юношей и двух девушек. На ее сокровища и драгоценный наряд польстились немцы, устроившие засаду на дороге, по которой ехала Кублаевна, напали на нее, убили и ограбили. Узнав об этом, хан Кублай собрал несметные рати и пошел войной на Запад22.
      В.Т. Пашуто, ссылаясь на исследование А.В. Флоровского, отметил, что нападение немцев на Михаила Всеволодовича, «между прочим, послужило поводом к созданию в Чехии повести об убиении татарской царевны»23. Это же замечание находим в работах Мартина Димника, автора единственной на сегодня научной биографии князя Михаила Всеволодовича24.
      Действительно, реальный исторический факт — описанное в летописи убийство немцами русской княжны — мог послужить толчком к созданию легенды, которая с течением времени утратила историческую основу: русская княжна в ней превратилась в татарскую царевну. Такой вывод, еще в 1842 г. сделанный Франтишеком Палацким25 прочно закрепился в последующей литературе26.
      В результате бурных дискуссий второй половины XIX — начала XX в. большинство исследователей пришло к выводу, что Краледворская рукопись, как и близкая к ней Зеленогорекая, является подделкой, изготовленной Вацлавом Ганкой и Йозефом Линдой ок. 1817 г. и выданной за отрывки более обширных манускриптов XIII века27. Но даже самые решительные скептики признавали, что сказание о Кублаевне и ряд других эпизодов созданы на основе древних исторических преданий, отразившихся в силезском фольклоре и памятниках средневековой письменности28.
      Одним из них была песня об убийстве в Сьроде татарской княжны, впервые опубликованная в 1801 г. в еженедельнике «Вроцлавский рассказчик» (Der Breslaulische Erzähler) филологом и фольклористом Георгом Густавом Фюллеборном (Fülleborn) (1769-1803). Собственно говоря, песня повествует о победе над татарами жителей Сьроды, сумевших завлечь захватчиков в западню. Сюжет об убийстве княжны завершает песню. Широкую известность это произведение приобрело после его публикации в 3-м выпуске знаменитого сборника старинных немецких песен «Волшебный рог мальчика» (Des Knaben Wunderhom. Alte deutsche Lieder), изданном в 1808 г. в Гейдельберге Ахимом фон Арнимом й Клеменсом Брентано29.
      В 1818 г. в издаваемом Йозефом фон Хормайром «Архиве географии, истории, государствоведения и военной науки» (Archiv für Geographie, Hystorie, Staats- und Kriegskunde) была опубликована еще одна легенда с подобным сюжетом. Хозяин замка Дивин близ Микулова (ныне — город Подивин в районе Бржецлав, Южноморавского края Чехии) принял у себя двух дочерей хана Кублая, путешествовавших по западным странам, и не смог удержаться от соблазна присвоить их небывалые сокровища. Убив обеих девушек, он сбросил их тела в пропасть. Однако девы воскресли и грозно поднялись из бездны, взывая о мести, застыв в виде двух огромных скал, упирающихся прямо в замок. По этим приметам хан Кублай легко нашел убийцу и жестоко отомстил всей Моравии30.
      И все же, разоблачение Краледворской рукописи как фальсификата ослабило интерес к европейским параллелям известия Галицко-Волынской летописи. Большинство новейших исследователей вообще не касаются этого популярного некогда сюжета, и многие результаты прежних изысканий ныне прочно забыты. Так, по мнению Н.Ф. Котляра, «приключение в Силезии» беглого черниговского князя, «когда жители какого-то города разграбили обоз Михаила и убили его внучку, не отражено ни в других русских, ни в известных нам иноземных источниках»31. В новейшем чешском издании Галицко-Волынской летописи известие об убийстве немцами внучки Михаила вообще оставлено без комментария32.
      Между тем, как мы уже отметили, вопрос о европейских параллелях интересующего нас летописного сообщения не исчерпывается сведениями из Краледворской рукописи и, следовательно, не может быть поставлен в зависимость от отношения к этому памятнику.
      Во второй половине XIII в. вскоре после канонизации Ядвиги Силезской (Гедвига Авдехс-Меранская, жена и мать силезских князей Генриха I Бородатого и Генриха II Благочестивого) было составлено ее жизнеописание, известное как Житие или Легенда о Святой Ядвиге (лат. Vita Sanctae Hedwigis или Legenda de vita beate Hedwigis quondam ducisse Slesie, нем. Das Leben der Hedwig von Schlesien) Существуют две латиноязычные редакции памятника — краткая minora) и пространная (Legenda majora), дошедшие до нас во множестве списков XIV—XVIII веков. В большинстве списков обе редакции следуют друг за другом, к ним добавлены общее введение; генеалогический трактат и таблица, а также канонизационная булла папы Климента IV от 26 марта 1267 года33.
      Существует также представленная несколькими списками иллюстрированная версия легенды. Ее древнейший список датирован 1353 годом. Рукопись изготовлена на пергамене по заказу легницкого и бжеского князя Людвига I Справедливого (ок. 1321—1398) мастером Николаем Прузиа из предместья Дубина (Nicolai pruzie foris civitatem Lubyn) для церкви Св. Ядвиги в Бжеско. В XVII—XIX вв. рукопись хранилась в городе Остров-над-Огржи (чеш. Ostrov, нем. Schlackenwerth), отсюда — принятое в литературе ее название — Островский или Шлакенвертский кодекс. После второй мировой войны манускрипт был вывезен в Северную Америку, в настоящее время он хранится в Исследовательском институте Гетти (Лос-Анджелес, США) (Getty Research Institute. Ms. Ludwig XI 7)34.
      Для наших дальнейших наблюдений важно отметить, что только девять миниатюр Островского кодекса 1353 г. находят прямое соответствие с текстом легенды, читающимся в этой рукописи. Остальные пятьдесят две миниатюры выполнены на отдельных листах и тексту легенды не соответствуют.
      Из несоответствующих тексту легенды миниатюр Островского кодекса три относятся к теме монгольского нашествия на Силезию. Две миниатюры представляют битву при Легнице и смерть Генриха Благочестивого в бою, третья изображает вражеское войско под стенами Легницкого замка с отсеченной головой князя Генриха, насаженной на монгольское копье35.
      Во второй четверти XV в. для Костела Святого Духа во Вроцлаве неизвестным мастером был изготовлен триптих со сценами из Жития Святой Ядвиги. Среди изображенных на нем сюжетов были три упомянутые сцены сражения под Легницей и осады города татарами, повторяющие (с незначительными изменениями) миниатюры Островского кодекса. Во время второй мировой войны центральная часть триптиха была утрачена, а уцелевшие его части ныне хранятся в Национальном музее в Варшаве36.
      В 1424 и 1451 гг. были сделаны два перевода Жития Святой Ядвиги на немецкий язык, сохранившиеся в списках того же времени. Особого внимания заслуживает перевод 1451 г., выполненный по латинской рукописи, переписанной в 1380 г. по повелению легницкого князя Руперта I (1347—1409) для одного из знатных жителей Вроцлава. Перевод 1451 г. сохранился в виде иллюстрированной рукописи (Хорниговский кодекс, по имени заказчика Аштона Хорнига - Biblioteka Uniwersytecka we Wrociawiu, rkp. sygn.: IV F 192), очень близкой по содержанию текста и миниатюрам к Островскому списку, однако миниатюры Хорниговского кодекса выполнены более искусно и тщательно37.
      Еще один немецкий перевод Жития Святой Ядвиги (близкий к переводу 1451 г., но не тождественный ему) был положен в основу первого печатного издания памятника, увидевшего свет во Вроцлаве в 1504 г. в типографии Конрада Баумгартена, незадолго перед тем переехавшего из Оломоуца. В этом издании читаются семь дополнительных сюжетов, отсутствующих во всех ныне известных списках легенды. Все дополнительные сюжеты тематически связаны с нашествием татар38.
      В оригинальных дополнениях печатного издания легенды раскрываются причины татарского вторжения в Польшу и описывается маршрут движения захватчиков через Силезию. Наряду с описаниями, основанными на народных преданиях, здесь содержится немало реальных деталей, находящих прямые или косвенные подтверждения в других источниках. Прежде всего, это касается описаний битвы под Легницей, смерти Генриха Благочестивого и последующей осады татарами Легницы, изложенных в издании 1504 г. на основе источников, более древних, чем основной текст немецкой версии легенды39.
      В первом печатном издании текст легенды сопровождают шестьдесят семь снабженных подписями гравюр, выполненных в технике ксилографии, иллюстрирующих, в том числе, оригинальные известия о татарах. Эти миниатюры в деталях отличаются от рисунков известных ныне лицевых списков легенды, хотя, несомненно, происходят из одного с ними источника, по-видимому, оригинальные известия немецкого издания читались в каком-то более раннем латиноязычном памятнике, генетически связанном с Легендой о Святой Ядвиге, поскольку некоторые из этих известий находят параллели в миниатюрах на вставных листах Островского кодекса 1353 г., в котором отсутствуют соответствующие изображениям тексты. Исследователями давно сделан вывод, что миниатюры, выполненные на отдельных листах Островского кодекса, древнее его текста или, во всяком случае, списаны с более древних оригиналов40.
      О существовании первоначальной латинской версии оригинальных известий о татарах, воспроизведенных в немецком издании 1504 г., может свидетельствовать недавнее открытие нового средневекового источника — Истории князя Генриха (лат. Historia ducis Hernici). Латинский текст этого произведения, писанный почерком конца XV в. (так называемый позднеготический курсив), обнаружен Станиславом Солицким на трех чистых страницах латинского издания Нюрнбергской хроники Хартмана Шеделя (fol. 259v-260v), хранящегося ныне в Библиотеке Вроцлавского университета (Biblioteka Uniwersytecka we Wrociawiu, inkunabui sygn.: XV F 142)41.
      Изданная Антоном Кобергером в Нюрнберге в 1493 г. Всемирная хроника Шеделя (лат. Liber Chronicarum, нем. Die Schedelsche Weltchronik) пользовалась исключительной популярностью, поскольку содержала ок. 1800 гравюр и карт, выполненных в технике ксилографии и раскрашенных (в некоторых сохранившихся экземплярах) от руки. В один год были изданы латинский текст книги, написанный Хартманом Шеделем и ее немецкий перевод, выполненный Георгом Альтом42.
      Сравнительно-текстологический анализ, проведенный Ст. Солицким, показывает, что История князя Генриха могла быть одним из источников оригинальных дополнений о татарах в немецком издании Жития Святой Ядвиги43.
      Для нас важно отметить, что, в новонайденной Истории князя Генриха читается тот же рассказ об убийстве жителями Ноймаркта татарской императрицы, ставшем причиной разорения Силезии татарами. По-видимому, этот рассказ можно считать первой известной ныне письменной фиксацией латиноязычного оригинала Повести об убиении татарской царевны. Немецкоязычная версия повести в составе печатного издания Жития Святой Ядвиги Силезской, представляет собой несколько более расширенную редакцию этого же памятника.
      Один из рассказов, дополняющих восьмую главу Жития Святой Ядвиги, в немецком издании 1504 г. озаглавлен «Как бюргеры и община города Ноймаркта убили татарскую императрицу вместе с ее господами, рыцарями и кнехтами, и не более как две девушки из ее служанок оттуда ушли живыми» (Alhy dy burger und dy gemeyne der stat zu dem Newmargk erschlagen dy Tatteriscbe keyszerinn mytsampt yren herren ritter unnd knechten und nicht mer dan czwo meyde vonn yren dynerinn dar vonn lebende quamenn).
      В отличие от варианта Краледворской рукописи в немецкой версии Жития Святой Ядвиги жители Ноймаркта убивают не дочь, а супругу татарского правителя, называемого «императором» (keyszer): «Они поддались этому злому и необдуманному совету и убили господ, рыцарей и кнехтов вместе с императрицей и ее девушками и служанками, и никого не оставили в живых, кроме двух из ее девушек, которые прятались в темном подвале и в ямах и таким образом с большой осторожностью и трудностями вернулись домой в свою страну. И когда они таким образом вернулись домой, они рассказали своему господину императору с большим плачем и жалобами о печальной смерти его супруги, как и где это произошло, и сказали: “О всемогущий император, мы с твоей супругой императрицей и ее князьями и господами следовали через некоторые города и страны христиан, которые оказывали нам большие почести и тому подобное, за исключением одного города по имени Ноймаркт, который расположен в Силезии. Там наша императрица вместе с ее князьями и господами была злейшим образом избита и убита бюргерами этого города, а мы двое оттуда бежали в великом страхе и нужде”. Как только этот император услышал о такой печальной участи своей супруги, и о своих господах и рыцарях, он чрезвычайно ужаснулся и, движимый гневом, сказал, что его голове не будет покоя до тех пор, пока это убийство, совершенное в отношении его супруги, не отплачено христианам большим кровопролитием и опустошением их страны. После и обратился к богатым людям, которые должны были ему помочь посчитаться с христианами за смерть своих господ и супруги императора. В некоторое время собралось до пятисот тысяч человек»44.
      Из дальнейшего повествования выясняется, что татарского императора, чью супругу убили жители Ноймаркта, звали Батус (Bathus), и это убийство спровоцировало нападение татар на Венгрию, Русь и Польшу: «Тогда этот татарский император, называемый Батус, собрал злых людей и разделил свое войско на две части, и с одним войском прибыл он лично в Венгрию. И это было во времена короля Беле, по Рождеству Христову в 1241 году, во время папы римского Гоннория Третьего и императора Римской империи Фридриха. И пролилась большая кровь в Венгрии, что невозможно описать, и были убиты великие господа, епископы и прелаты, и герцог Колманус, брат короля. После этого он послал другое войско через Русь и Польшу. Предводителем был один король по имени Пета, который со своим войском также причинил горе, разбои и пожары в этих странах, такие немыслимые, что невозможно описать. Жалобы об этом часто доходили до благородного герцога Польши и Силезии Генриха Второго Бородатого, сына святой женщины Блаженной Гедвиги. Он хотел об этом расспросить и услышал о великих зверствах татар, которые они совершили в отношении девушек, женщин и церквей...»45.
      Начало истории путешествия татарской императрицы в христианские страны и посещения ею Силезии изложено в предыдущем рассказе немецкой редакции Жития Святой Ядвиги по изданию 1504 г., озаглавленном «Что последовало за тем, как татарская императрица приготовилась с ее господами, графами и рыцарством [к путешествию], после того, как ей и ее господам император разрешил осмотреть земли и города христиан и познакомиться с их правителями и рыцарством» (Alhy volget hernach, wie dy Tatteriśche keyszerin sich zubereytthe mith vili yrer herren, grafFenn und ritterschafften, nach dem und yr der keyszer yr herre erlaw’bet het czu beschawenn dy lande unnd stette der cristenheyt unnd auch yre herlichkeyt und ritterschafft).
      Здесь мы читаем: «И когда император увидел, что его жена намеревается осмотреть землю христиан, то он позаботился о том, чтобы ее сопровождало сильное и достойное общество его князей, графов и рыцарства, снабженное золотом, серебром и драгоценными камнями в большом количестве и несказанной красоты, а также сопроводительными письмами, чтобы можно было безопасно въезжать и выезжать, избегать каких-либо препятствий, как и подобает императрице великого государства. Итак, она с теми господами, которым император вручил такие дары, с большой радостью обозревала земли христиан, где ее и ее рыцарство принимали с честью и чтили большими дарами от князей, господ, земель и городов, как и подобает при приеме такой могущественной императрицы. И наконец, она прибыла на границу Силезии, к месту, называемому Зобтенберг или Фюрстенберг, об этих горах старые хроники говорят, что это родина древних благородных князей Силезии и Польши, и два мощных замка были здесь заложены в то время, а именно Фюрстенберг и Леубес, которые сейчас преобразованы в упорядоченный монастырь Святого Бенедикта Ордена цистерцианцев, а в то время самым известным городом в Силезии был Ноймаркт, построенный князьями вышеназванных замков; к этому то городу Ноймаркту и прибыла вышеупомянутая императрица с ее господами и рыцарством, его»46.
      Немецкие оронимы Зобтенберг (Czottenberg) и Фюрстенберг (Furstenbergk) соответствуют польскому Слеза Ślęźa - гора, высшая точка польской части Судетского Предгорья, расположенная в 30 км к юго-западу от Вроцлава, на северном склоне которой находится город Собутка (польск, Sobótka, нем. Zobten am Beige). Слеза играла важную роль в истории Силезии, здесь находилось древнее языческое святилище, а впоследствии несколько замков, монастырей и храмов, с которыми связано множество древних легенд и преданий. Сведения о происхождении польского княжеского рода Пястов не из Гнезно, а из какого-то древнего замка на горе Слезе, по-видимому, были принесены монахами-аррозианцами, переселившимися отсюда во Вроцлав ок. 1170 г. и основавшими в силезской столице монастырь Блаженной Девы Марии на Арене47.
      Ойконим Леубес (Lewbes) соответствует польскому Любяж (Lubiąż). Монастырь у деревни Любяж (ныне в Волувском повяте Нижнесилезского воеводства) был основан ок. 1150 г. бенедиктинцами, но спустя несколько лет перешел к цистерцианцам, став со временем крупнейшим духовным и интеллектуальным центром, известным далеко за пределами Польши (польск. Opactwo Cysterskie w Lubiążu; нем. Das Kloster Leubus; лат. Cuba или Abbatia Lubensis). Выходцы из него основали несколько других цистерцианских монастырей, играли видную роль в церковной и культурной жизни Центральной Европы48.
      Далее находим объяснение причин, подтолкнувших жителей Ноймаркта к убийству татарской императрицы: «И как только граждане увидели и заметили такие большие и несказанные сокровища, которые императрица имела при себе, то они собрались вместе, держа совет, и сказали друг другу, что было бы нелепо отпустить эту женщину чужой веры с таким большим богатством, с серебром, золотом и драгоценными камнями; поэтому мы должны напасть на нее с ее господами и слугами, убить их, а ее сокровища разделить между нами и нашими гражданами»49.
      Во всех основных деталях рассказ об убийстве татарской императрицы немецкого издания Жития Ядвиги Силезской совпадает с рассказом, читающимся в новонайденной латиноязычной Истории князя Генриха. В этом произведении описывается, главным образом, история завоевания татарами Силезии и гибели Генриха Благочестивого в битве на Легницком Поле, для обозначения которого использовано позднейшее немецкое название Вольштад/Вальштат (нем. Wahlstat; польск. Legnickie Pole). Очевидно, автор имел дело с каким-то более ранним источником, сведения которого он сопровождает своими краткими комментариями и предположениями. Начинается рассказ с описания события, ставшего причиной вражеского нашествия, — убийства татарской императрицы жителями Ноймаркта.
      «Начинается история [сражения] князя Генриха, сына святой Ядвиги, с императором турок или татар в местечке Вольштад. В землях язычников жил некий татарский император, который содержал при себе законную супругу, согласно с обычаями тех земель и языческими обрядами. Эта императрица [однажды] услышала рассказ неких знатных людей о нравах, местоположении и состоянии здешних (христианских. — А.М.) земель и о достойных похвалы установлениях христианских королей, князей, баронов, рыцарей и граждан; эти люди в ту пору неоднократно посещали отдаленные края ради обретения воинских навыков и упражнения в военной науке для защиты христианской веры. От их частых рассказов эта императрица распалилась усердием и любовью — не знаю, под воздействием какого духа. Она без устали донимала слух своего императора благочестивыми и настойчивыми просьбами и, хотя неоднократно оставалась в смущении, не будучи выслушанной, не отказывалась от своей просьбы и совершенно не желала успокоиться до тех пор, пока ее не выслушали»50.
      Наконец, уговоры достигли цели: «Император, тронутый и побежденный ее вкрадчивыми и непрерывными мольбами, даровал ей свое согласие и снабдил императрицу немалой, как и подобало ее высокому достоинству, свитой из баронов и рыцарей, богатым запасом золота, серебра и прочих ценностей, а также, как мне кажется, письмом с требованием обеспечить ей безопасный и надежный путь для следования через земли христиан и беспрепятственного возвращения в собственную языческую обитель. Получив от императора эти и другие царские отличия, она с радостью и ликованием начала путешествие в земли христиан и, куда бы ни приходила, всюду встречала величайший почет и дары»51.
      Далее следует рассказ о событиях в Ноймаркте: «Наконец она прибыла в Ноймаркт. Его жители, обратив внимание на столь великое богатство, окружавшее ее, стали совещаться и сказали друг другу: “Нельзя выпускать из наших земель такую язычницу, а потому давайте убьем ее вместе со свитой и разделим между собой добычу”, и, бросившись на нее и повергнув ее вместе со свитой, не пощадили никого, кроме двух девушек, которые спрятались в кладовых и тайниках, а затем при помощи переводчиков смогли добраться до своей земли»52.
      Убийство императрицы жителями Ноймаркта стало непосредственной причиной нашествия Татар на Польшу и Венгрию: «Император, оставив мытье головы, стал беспокойно и настойчиво допрашивать их (спасшихся девушек. — А.М.) о судьбе госпожи. Они ответили: “О непобедимейший император! Мы говорим и возвещаем Вам дурную весть. Ибо мы исходили всю землю христиан, и наша госпожа вместе со всей свитой была принята весьма любезно, да так, что и описать нельзя, и одарена драгоценностями, золотом и серебром — за исключением одного города, который называется Ноймаркт; там наша госпожа вместе со своими воинами была жестоко убита”. Император, услышав столь дурные вести, был возмущен и, распалившись гневом, объявил великий трехлетний поход, говоря: “Не упокоится голова моя, я с радостью взыщу с христиан плату за их жестокость и коварство”»53.
      Далее автор Истории князя Генриха переходит к описанию трагических событий татарского нашествия: «В год 1241 от Воплощения Господа, во времена папы Гонория и императора Фридриха II. Тот же татарский император, захватив и жестоко подчинив себе восточные земли, разделил войско на две части, вторгся в соседнюю Венгрию и Польшу и вступил с ними (христианами. — А.М.) в полевое сражение, в котором были убиты князь Коломан, брат короля Венгрии и [князя] Польши, вместе с прусским магистром и многими другими принцами и знатными людьми, а затем сами язычники, захватив часть Лужицы, были истреблены христианами близ города Лобенау. Тем временем прибыл сам император со своими соратниками и захватил часть Силезии»54.
      Ойконим Лобенау (Lobenaw), очевидно, соответствует нижнелужицкому Любнев — ныне город Люббенау или Шпреевальд (нем. Lubbenau/Spreewald; н.-луж. Lubnjow/Biota, в.-луж. Lubnjow) в земле Бранденбург в Германии. Упоминание о победе христиан над язычниками-татарами под Люббенау отсутствует в немецком издании Жития Святой Ядвиги и не подтверждается никакими другими источниками. Возможно, как полагает Ст. Солицкий, Lobenaw является искажением силезского Lubiąż; не исключено также, что на рассказ о татарском нашествии 1241 г. здесь могли наложиться события более позднего времени55.
      Как видим, в рассказах Ипатьевской летописи, немецкой версии Жития Святой Ядвиги и латиноязычной Истории князя Генриха совпадают время (канун вторжения монголо-татар в Силезию) и место (город Середа/Ноймаркт) описываемых событий, названы одни и те же виновники случившегося (немцы), указан один и тот же мотив совершенного ими убийства (грабеж), а в качестве жертвы во всех случаях выступает знатная и богатая женщина, родственница сильного правителя, сопровождаемая сравнительно небольшой свитой.
      Можно согласиться с Бенедиктом Зентарой и Станиславом Солицким, что русский и европейские источники, несомненно, отражают одно и то же событие. И этим реальным историческим событием могло быть только ограбление немецкими жителями Ноймаркта обоза русского князя Михаила Всеволодовича и убийство его внучки56.
      Судя по всему, убийство русской княжны было не единственным случаем такого рода. Немецкие жители Сьроды-Сленской вели себя весьма независимо даже в отношении польских князей. Под 1227 г. цистерцианский хронист Альбрик из аббатства Трех Источников в Шампани сообщает о гибели гнезненского князя Владислава, зарезанного ночью некой немецкой девушкой, которую тот будто бы пытался изнасиловать: «А сей Владислав, который был князем гнезненским после своего дяди, великого Владислава, умертвив упомянутого Лешека и пленив князя Генриха Вроцлавского, человека правоверного, в конце концов гибнет по Божьему указанию от собственной разнузданности следующим образом: ночью он возлег вместе с одной немецкой девушкой, а она, не терпя насилия над собой, храбро уколола его в живот кинжалом, который тайно держала при себе, и он умер»57.
      Запутанный характер этого сообщения долгое время не позволял правильно идентифицировать личность зарезанного немецкой девушкой князя. Освальд Бальцер считал, что здесь речь идет о великопольском князе Владиславе Одониче59. Казимир Ясиньский и новейшие авторы приходят к выводу, что французский хронист сообщает подробности гибели другого великопольского князя — Владислава Тонконогого, о смерти которого в Сьроде 3 ноября 1231 г. сообщают польские источники; Владислав был убит во время остановки на ночлег по пути во Вроцлав к своему союзнику, силезскому князю Генриху I Бородатому59.
      Столь агрессивное поведение немецких жителей Сьроды было обусловлено особенностями колонизационной политики, проводимой силезскими князьями в первой половине XIII века. «Переселенцы набирались из людей особого типа, — пишет Б. Зентара, — смелых, способных к решительным действиям, находчивых, легко приспосабливающихся к новым условиям. Среди них не было недостатка в разного рода искателях удачи, любыми средствами стремившихся к наживе, и, вероятно, также отъявленных преступников, бежавших из прежних мест от возмездия или приговора суда»60.
      И хотя убийство немцами русской княжны было не единственным происшествием такого рода в Сьроде/Ноймаркте, оно, несомненно, воспринималось как исторически значимое событие, и память о нем жители города хранили на протяжении многих столетий. Член городского совета Легницы и автор истории города Георг Тебесиус (Thebesius) (1636—1688), критически относившийся к легенде об убийстве жителями Ноймаркта татарской императрицы, изложенной в немецком издании Жития Святой Ядвиги 1504 г., тем не менее, видел приписываемую этой императрице рубашку, хранившуюся в приходской церкви в Сьроде Сленской, и вспоминал, что «много лет назад»(вероятно, еще до тридцатилетней войны) в подвале городской ратуши Сьроды показывали также ее платье и плащ61.
      Рубашка татарской княжны/императрицы существовала еще в середине XVIII века. В своей Хронике (1748 г.) ее как местную достопримечательность упоминает член, городского совета Сьроды некий Ассманн,(Assmann). Даже в XIX в. местные жители точно знали, в каком доме была убита злосчастная императрица: старый и новый адрес этого дома в Ноймаркте приводится в одном из немецких описаний Силезии, изданном в 1834 году62.
      Оба рассматриваемых нами источника - немецкая версия Жития Святой Ядвиги (в издании 1504 г.) и латиноязычная История князя Генриха - содержат еще один весьма примечательный эпизод, связанный с сопротивлением монголам жителей Ноймаркта.
      После рассказа о победе монголов над польскими войсками в битве на Легницком Поле и гибели князя Генриха Благочестивого в немецкой версии Жития Святой Ядвиги помещен раздел, озаглавленный «Как татары взяли голову благородного герцога Генриха, насадили ее на копье и представили перед замком Лигениц» (Alhu dy Tatternn namen das howpth des edelen hernn herczoge Heynrichs und steckten das an eyn spyesz und furtten das vor das haus Lygenitz).
      He испугавшись угроз, жители города заявили о своей решимости до конца сопротивляться захватчикам. Далее читаем: «И когда татары услышали такой твердый ответ и заметили их упорное мужество, они отошли от замка и бросили голову благородного князя в озеро у деревни Кошвитц и направились к Ноймаркту. Тогда его граждане, предвидя нашествие безбожных, быстро собрались на совет, решая, что предпринять, и, договорившись всей общиной, обратились к своим женам и дочерям, чтобы те пришли к ним, и сказали им “Дорогие жены и дочери, вы уже слышали, как дикие татары наносят несравнимый ни с чем ущерб, все рушат, жгут и убивают, также и женщин, и девушек бесчестят, и другие несказанные зверства вытворяют. Теперь же их сила так велика, что мы не решаемся им противостоять. Поэтому мы придумали одну хитрость, и, да поможет Бог в нашей борьбе, вы должны последовать нашему совету. Для того мы пригласили вас, чтобы вы восприняли сердцем это большое горе и ужасные надругательства, которые они ежедневно чинят, и, если вы последуете нашему совету и нашей просьбе, то вместе со всеми нами и нашими малыми детьми избежите этого страшного горя и бедствия. Вот наша просьба и совет, что вы должны исполнить. Мы хотим спрятаться в подвале с нашим оружием, и как только враги придут, вы выйдете им навстречу в своих лучших украшениях и лучших платьях, и примите их с доброй волей и с большой радостью, и скажете им, что мы все в ужасе бежали прочь. Ухаживайте за ними самым лучшим образом, угощайте блюдами с пряностями, предлагайте напитки и все, что вы сочтете нужным; и когда настанет вечер, и вы увидите, что они достаточно опьянели, постарайтесь завладеть их оружием. И когда они улягутся спать, дайте нам знак, ударив в колокол на ратуше, чтобы мы поднялись, напали на них и перебили”»63.
      Женщины Ноймаркта согласились с доводами своих мужчин и все исполнили по задуманному плану: «Этому совету и просьбе их жены и дочери обещали последовать и сделать все как можно лучше. И по этому совету все и произошло, как они своим женщинам приказали. Основательно угостив их (татар; — А.М.) кушаньями и напитками, они спрятали их оружие и луки, и, когда пришло время, ударили в колокол на ратуше. Тогда вышли их мужья и братья и перебили несчетное количество татар, так что небольшой ручей крови тек от церкви до ворот. И бюргеры радовались победе над безбожными»64.
      Примерно такую же картину находим в Истории князя Генриха. Встретив решительное сопротивление жителей Легницы, захватчики повернули к Ноймаркту: «Татары, услышав столь твердый ответ, отступили от замка, выбросили голову князя Генриха в озеро близ деревни Койшвитц и, двинувшись в сторону Ноймаркта, привели войско в боевой порядок. Услышав об этом, жители Ноймаркта созвали собрание и, устроив всеобщий совет, повелели женам и дочерям: “Мы укроемся в тайниках кладовых и в удаленных частях домов, а вы выйдите язычникам навстречу; поздравляя их с победой, оказывая им благонравное обхождение и готовя им чаши и блюда, хорошо приправленные дорогими пряностями. После этого, увидев, что они опьянели и крепко заснули, отнимите у них оружие и защитные латы и в знак того, что поручение выполнено, позвоните в колокол городской ратуши. Мы, услышав это, радостно выйдем из своих нор и убьем всех язычников поодиночке”»65.
      Дальнейшее повествование несколько отличается от версии Жития Святой Ядвиги, в нем появляется новый эпизод татар, пытавшихся укрыться в городской церкви: «Женщины, выполнив все это, дали знак в соответствии с поручением, и мужчины, выйдя из укрытий, прошли по всем домам, в которых обрели пристанище турки и татары; некоторые из них смогли пробраться к церкви и укрыться [в ней], но все они были сожжены вместе с церковью, так как христиане ее подожгли»66.
      Далее составитель Истории князя Генриха дает свой комментарий к описываемым событиям, как бы проверяя достоверность сообщаемых сведений: «Говорят, что там было столько человечьей крови, что она текла из города через его ворота, — это вполне возможно в силу того, что люди во время войны обычно несли свои припасы в церковь, чтобы их не лишиться; думаю, что подобное случилось и в Ноймаркте, так что жиры из мяса, масла и крови от огненного жара слились друг с другом и так вместе потекли из города, — а ворота его расположены ниже по склону, чем церковь. Другая толпа язычников, которые из-за многочисленности своего войска не могли разместиться в городе, расположилась поблизости, в деревне Костенблут и в других окрестных деревнях»67.
      Как видно, автор этого сообщения передал сведения более раннего источника, найдя их вполне правдоподобными и соответствующими реальной топографии Ноймаркта. Упоминание в рассказе наряду с татарами турок позволяет думать, что память о героической борьбе с монгольскими завоевателями стала вновь актуальной в связи с турецкой экспансией в Европе, усилившейся во второй половине XV века.
      Сообщение Истории князя Генриха о сожжении татар в городской церкви Ноймаркта находит, как будто, некоторое археологическое подтверждение. Проведенные в свое время специальные исследования сохранившихся древних фундаментов и стен приходской церкви Св. Андрея в Сьроде Сленской (первая половина XIII в., с позднейшими перестройками) выявили следы пожара середины XIII в., который мог быть причиной частичного разрушения храма, главным образом, межнефовых колонн68.
      Читающиеся в оригинальных дополнениях немецкой версии Жития Святой Ядвиги и в латиноязычной Истории князя Генриха известия о завоевании Силезии татарами, по-видимому, происходят из одного общего источника. Если учитывать, что ключевые эпизоды этой истории — битва на Легницком Поле, гибель князя Генриха, осада Легницкого замка — запечатлены на миниатюрах кодекса 1353 г., можно думать, что уже в первой половине XIV в. существовало какое-то произведение, ставшее для них литературной основой.
      Как полагает Б. Зентара, таким произведением могла быть История завоевания татарами Силезии, начало формирования которой, первоначально в виде устной легенды, было положено во второй половине XIII века69. Некоторые исследователи полагают, что основа легенды могла быть создана в бенедиктинском пробстве на Легницком Поле, учрежденном еще в XIII в. (точная дата не известна) в память о битве с татарами (главный алтарь бенедиктинского костела находился на месте, где было найдено тело князя Генриха)70. Однако само это пробство просуществовало недолго (до первой половины XV в.) и, будучи подчинено бенедиктинскому аббатству в Опатовице-над-Лабой (чеш. Opatovice nad Labem, ныне - в Пардубицком крае Чехии), ничем не проявило себя в культурной жизни Силезии. По мнению Ст. Солицкого, к созданию легенды могли быть причастны опатовицкие бенедиктинцы, жившие в самой Сьроде Сленской со времен Генриха Бородатого71. Не исключено также, что местом, где создавались и хранились предания о борьбе с татарами князя Генриха Благочестивого, был учрежденный его вдовой Анной 8 мая 1242 г. приход и монастырь в Кжешуве (польск. Krzeszów, нем. Grüssau, ныне — в Каменногурском повяте Нижнесилезского воеводства)72.
      Эпизод убийства татарской императрицы жителями Ноймаркта, объясняющий причины вражеского нашествия, едва ли мог существовать отдельно от остальных эпизодов или быть соединенным с ними механически. Скорее всего, он принадлежит к числу основных повествовательных частей Истории завоевания татарами Силезии, давших начало всему произведению.
      По поводу другого рассмотренного нами эпизода - расправы жителей Ноймаркта с татарами — современные исследователи высказывают серьезные сомнения. «Значительно позже и искусственно к легенде присоединен рассказ о хитрости сьродлян и уничтожении ими татарского отряда, — пишет Б. Зентара. — Это дополнение изменяет моральную сущность легенды: преступление остается безнаказанным, месть оскорбленного татарского “императора” постигает многие христианские страны и их невинных жителей, в то время как преступные жители Сьроды торжествуют над монголами»73. Можно, однако, возразить, что рассказ о расправе с татарами как непосредственное продолжение истории убийства татарской императрицы, весьма вероятно, был создан в самом Ноймаркте. В таком случае целью автора было не осуждение вероломных и алчных ноймарктских немцев, а прославление подвигов храбрых жителей этого города, побеждавших татар, в то время как польские князья и жители Силезии были полностью разбиты захватчиками.
      Ст. Солицкий видит в рассказе о расправе жителей Ноймаркта с татарами отражение весьма загадочного события, произошедшего в Ноймаркте через несколько лет после монгольского нашествия: во время междоусобной войны вроцлавского князя Генриха III Белого (1247— 1266) с его братом, легницким князем Болеславом II Рогаткой (Лысым 1247-1278) в огне погибло несколько сотен жителей города, собравшихся в церкви и на кладбище, расположенном возле нее74.
      В Польско-Силезской хронике (конец XIII в.) сообщается: «Когда эта буря (нашествие татар. — A.M.) улеглась, и Силезская земля должна была передохнуть, старший сын (Генриха Благочестивого - A.M.) Болеслав Лысый, поднявшись против своих младших братьев, в трех походах осаждал Вроцлав, который, хотя немецкое право распространялось на него с совсем недавнего времени, и [поэтому] силы его были ничтожны, мужественно защищался, сжавшись в своей тесноте. Видя это, Болеслав, собрав множество пришлых немецких разбойников, несколько раз жестоко опустошил землю не только грабежами, но и поджогами, и во время этого бедствия в церкви и на кладбище Ноймаркта погибли от пожара почти пятьсот человек, а во зло этой земле было сооружено множество разбойничьих и воинских замков»75.
      В приведенном известии речь идет о событиях 1248 или 1249 гг., когда жители Ноймаркта/Сьроды сами стали жертвой напавших на них немецких разбойников, нанятых князем Болеславом Рогаткой76.
      Кроме того, о гибели жителей Ноймаркта по вине князя Болеслава рассказывается в Житии Святой Ядвиги — как в латинской, так и в немецкой версиях. В восьмой главе пространной редакции, повествующей о пророчествах святой, есть раздел, озаглавленный «Каким образом она предсказала злодеяния князя Болеслава» (Quomodo predixit maleficia ducis Bolezlai). Здесь мы читаем: «Впрочем, она (Ядвига Силезская - А.М.) предвозвещала не только телесную смерть, но и опасности, угрожавшие душам и имуществу. Ибо как-то раз она в присутствии госпожи Анны (вдовы Генриха Благочестивого. — A.M.), своей невестки, горестно заговорила о своем внуке князе Болеславе, сыне упомянутой госпожи, тогда отсутствовавшем: “Увы, увы тебе, Болеслав! Как много бед ты еще принесешь своей земле!”. Во всяком случае, это исполнилось, как утверждают некоторые, когда тот же князь Болеслав уступил ключ страны, то есть замок Лебус (Любяж. — AM.) и относящуюся к нему землю, и когда через множество устроенных им в свое время сражений он стал для огромного количества людей причиной не только потери имущества, но и смерти. Посему, словно в виде зачина к его правлению, когда он получил власть над Силезской землей, народ застонал из-за немедленно начавшихся несчастий, ибо из-за его войска в церкви и на кладбище Ноймаркта погибли от пожара около восьмисот человек обоих полов, и многие другие бедствия были учинены в Польше в разное время через его тираническое правление»77.
      Безусловно, упоминание о пожаре в городской церкви, унесшем жизни нескольких сотен жителей, сближает приведенные известия с рассказом о расправе с татарами жителей Ноймаркта. Вместе с тем, трудно допустить, чтобы в источниках, происходящих из одной земли и созданных примерно в одно время, одно и то же событие получило столь различное отражение: в одних источниках - как расправа немецких жителей Ноймаркта с татарами, а в других — как расправа пришлых немецких наемников с самими жителями Ноймаркта. Более вероятно, на наш взгляд, предположение, что рассказ о расправе с татарами генетически связан с рассказом об убийстве в Ноймаркте татарской императрицы. Оба они, вероятно, были созданы жившими в Ноймаркте бенедиктинцами, став повествовательными частями Истории завоевания татарами Силезии, созданной силезскими бенедиктинцами не позднее первой половины XIV века.
      Как нам представляется, главной причиной, по которой немецкие жители Ноймаркта приняли русскую княжну за жену самого татарского императора, явилось последовавшее сразу за убийством опустошительное вторжение в Силезию монголо-татарских войск, жестокое поражение и гибель князя Генриха Благочестивого. Эти события могли быть поставлены в причинно-следственную связь относительно друг друга самими жителями Ноймаркта или, возможно, теми, кто знал о совершенном в этом городе злодеянии и поставил постигшие Силезию и всю Польшу неисчислимые бедствия в вину коварным и алчным ноймарктским немцам.
      Эти наблюдения, в свою очередь, позволяют сделать следующий вывод: прибытие Михаила Черниговского в Силезию произошло в самый канун татарского нашествия. Войска татар шли почти по пятам Михаила. Предупрежденные о скором появлении захватчиков жители Ноймаркта приняли отряд русского князя за татарский авангард и напали на него.
      Как и европейские источники (латиноязычная История князя Генриха и немецкая версия Жития Святой Ядвиги), Галицко-Волынская летопись свидетельствует, что нападение немцев на Михаила произошло перед самой битвой татар с Генрихом Благочестивым под Легницей. Свой рассказ о злоключениях черниговского князя в Силезии летописец заканчивает словами о «великой печали» Михаила, когда он, не достигнув цели, должен был возвращаться назад, узнав о разгроме татарами войска Генриха 9 апреля 1241 г.: «Михаилоу, иже не дошедшю, и собравшюся, и бысть в печали величе, оуже бо бяхоуть Татари пришли на бои ко Иньдриховичю (Генриховичу. — A.M.)»78.
      Это сообщение, как нам кажется, не оставляет сомнений насчет конечной цели Михаила в Силезии: он спешил на соединение с войсками Генриха II Благочестивого (Генриховича, то есть сына Генриха I Бородатого, как его именует русская летопись), уже собравшимися на Добром Поле под Легницей для битвы с татарами. Сюда под знамена силезского и великопольского князя сходились отряды из разных польских земель, а также многие иностранцы — прежде всего, немецкие и моравские рыцари (тамплиеры, иоанниты и тевтонцы). Их общая численность могла достигать 8 тыс. воинов. По некоторым данным, на соединение с Генрихом шел чешский король Вацлав I, опоздавший к битве всего на один день79.
      О намерении Михаила соединиться с войском Генриха со всей определенностью свидетельствует появление русского князя именно в Сьроде-Сленской. Этот город расположен в 30 км к западу от Вроцлава, примерно на полпути между Вроцлавом и Легницей. Соединявшая эти города дорога шла как раз через Сьроду. Путь по ней обычно занимал два дня, и в Сьроде путники останавливались на ночлег80.
      Едва ли возможно найти другое объяснение появлению Михаила со своим отрядом в 30 км от Легницы (то есть на расстоянии одного дня пути) в самый канун судьбоносного сражения поляков с татарами. И только нелепая случайность — неожиданное нападение немцев в Ноймаркте — помешала русскому князю осуществить свой замысел. Его вынужденное возвращение назад в Мазовию после поражения и гибели силезского князя («Михаилъ же воротися назадъ опять Кондратови») со всей определенностью показывает, что никаких других целей, кроме соединения с войсками Генриха, у Михаила тогда не было.
      Попытка, хотя и неудавшаяся, соединиться с войсками Генриха Благочестивого, не осталась для Михаила Черниговского без последствий, трагически отразившись на его дальнейшей судьбе. Мы имеем в виду жестокую расправу над русским князем в Орде в сентябре 1246 года. Связь между указанными событиями тем более вероятна, если верны сведения о том, что в Сьроде/Ноймаркте попал в ловушку и был истреблен какой-то татарский отряд, и это произошло как раз в то время, когда здесь побывал со своими людьми Михаил.
      По-видимому, не случайно Михаил Всеволодович сколько мог откладывал свою поездку в Орду, отправившись туда последним из старших русских князей. Может быть, черниговский князь надеялся, что его попытка выступить против монголов на стороне польского князя останется неизвестной Батыю, ведь Михаил направлялся в Силезию инкогнито и, как мы видели, не был опознан жителями Ноймаркта. Зато о Намерениях Михаила был осведомлен его главный соперник в борьбе за Киев и Галич — Даниил Романович, поскольку о злоключениях Михаила в Силезии сообщает именно летописец Даниила. Галицкий князь побывал в Орде раньше черниговского, получил личную аудиенцию у Батыя и, разумеется, имел возможность уведомить его о провинностях своего конкурента.
      Мы далеки от мысли о том, что, отправляясь в Орду, Михаил Всеволодович имел намерение совершить религиозное самопожертвование. Как и в случае с другими русскими князьями его целью, несомненно, было засвидетельствовать вассальную покорность хану и тем самым добиться подтверждения своих прав на Чернигов. Думать так позволяет следующий факт, отмеченный в ранних редакциях житийного Сказания о Михаиле Черниговском. Князь прибыл в Орду вместе со своим юным внуком Борисом81, который, по всей видимости, должен был остаться здесь в качестве заложника, гарантировав, таким образом, лояльность своего деда. Точно так же великий князь Ярослав Всеволодович оставил в Орде одного из своих сыновей, который, по сообщению Карпини, пытался убедить Михаила подчиниться требованиям татар и исполнить предписанный ему ритуал82.
      Вместе с тем, не вызывает сомнения, что Михаил действительно демонстративно отказался совершить какой-то из важных обрядов монгольского придворного церемониала. Судя по описанию Плано Карпини, князь прошел очищение огнем, но не пожелал поклониться идолу Чингисхана, ссылаясь на свои христианские убеждения83. Трудно допустить, что эта история была полностью выдумана с целью прославления религиозного подвига святого мученика за веру. Иначе придется признать, что благочестивый миф о Михаиле сложился тотчас после его гибели, и уже весной 1247 г. в готовом виде был представлен Карпини, который не усомнился в его правдоподобности.
      По всей видимости, перемена в настроении Михаила произошла уже в Орде, после того, как состоялись его встречи с монгольскими придворными, а также жившими при ставке Батыя русскими людьми, не только разъяснившими князю суть предстоящих церемоний и ритуалов, но и, вероятно, сообщившими о имеющихся против него обвинениях.
      Когда тайна черниговского князя была раскрыта, он, по-видимому, не смог или не пожелал представить доказательства своей невиновности. Более того, князь не хотел доказывать и свою лояльность хану, отказавшись совершить предписываемый ему обряд, тем самым, провоцируя новый конфликт. Покупок Михаила не только демонстрировал фактическое неприятие монгольского владычества, но и сообщал ему характер религиозного противостояния, чего стремились избежать в отношениях со своими новыми подданными монгольские правители.
      Согласно русским источникам, измученному побоями Михаилу по повелению Батыя «отреза главу» некий Доман, родом путивлец84. Эту же сцену передает и Плано Карпини, особо оговаривая, что Михаилу «отрезали голову ножом», а затем и у сопровождавшего князя боярина Фёдора «голова была также отнята ножом»85.
      Нельзя не заметить, что такую же смерть принял и несостоявшийся союзник Михаила по борьбе с монголами — силезский князь Генрих Благочестивый. В Пятом продолжении Анналов монастыря Св. Пантелеймона в Кельне (Кельнская королевскоя хроника) (середина XIII в.) сообщается, «Герцог Генрих Фратисловский (Вроцлавский. — А.М.) мужественно оказал им (татарам. — А.М.) сопротивление вместе с другим герцогом (его двоюродным братом Болеславом, сыном маркграфа Дипольда III Моравского. — А.М.), но был побежден. При этом сами герцоги и многие храбрые рыцари лишились жизни, а голову герцога враги отрезали и увезли с собой»86. Подробности казни силезского князя сообщил один из спутников Карпини — Бенедикт Поляк: «Тогда, схватив князя Генриха, тартары раздели его полностью и заставили преклонить колена перед мертвым [татарским] князем, который был убит в Сандомире. Затем голову Генриха, словно овечью, послали через Моравию в Венгрию к Батыю и затем бросили ее среди других голов убитых»87. По другой версии, насадив голову Генриха на копье, монголы подступили к стенам Легницкого замка (сам город был сожжен его жителями, укрывшимися в замке) и потребовали открыть ворота. Эта сцена, как мы уже видели, описана в немецкой версии Жития Святой Ядвиги Силезской и изображена на одной из миниатюр Островского кодекса 1353 года.
      Очевидно, обезглавливание было обязательным элементом казни иностранных правителей, открыто и с оружием в руках выступивших против монголов. Такую смерть, носившую, вероятно, ритуальный характер, принял владимирский великий князь Юрий Всеволодович, разбитый монголами на реке Сити. Из сообщения Лаврентьевской летописи известно, что на месте битвы было найдено и затем погребено обезглавленное тело Юрия, а голову его нашли и положили в гроб позднее88. По свидетельству ан-Насави (первая половина XIII в.) сыновья хорезмшаха Джелал ад-Дина, оказавшие, как и их отец, упорное сопротивление захватчикам, взяты в плен и обезглавлены: «Татары вернулись с головами их обоих, насаженными на копья. Назло благородным и на досаду тем, кто это видел, они носили их по стране, и жители, увидев эти две головы, были в смятении»89.
      Итак, собранные нами сведения дают основания для переоценки деятельности Михаила Черниговского по отношению к татарам.
      Со времен Карамзина в литературе утвердилось мнение, что Михаил Всеволодович «долго от татар из земли в землю», пока не был ограблен немцами в далекой Силезии90. Этой же точки зрения придерживается и большинство новейших авторов: беглый черниговский князь, почувствовав уязвимость своего положения в Мазовии в виду приближения татар, бросился бежать далее на Запад91.
      Дальше всех в разоблачении малодушия Михаила Всеволодовича пошел, как кажется, П.П. Толочко: «Панический страх Михаила перед монголо-татарами не поддается разумному объяснению, - пишет историк, — ... остается фактом, что в столь трагическое для Руси время он меньше всего думал о ее судьбе. Единственное, что ему было дорого, это собственная жизнь»92.
      По-видимому, в формировании такого мнения свою роль сыграли нелицеприятные характеристики летописца в адрес черниговского князя, который «бежа по сыноу своемоу передъ Татары во Оугры», затем «за страхь Татарскы не сме ити Кыеву»93. Но ведь это были слова летописца Даниила Галицкого, давнего соперника Михаила.
      Между тем, еще Пашуто высказал более правильное, на наш взгляд, предположение: «Михаил Всеволодович поехал “в землю Воротьславскую”, вероятно, в надежде найти союзников по борьбе с татаро-монголами»94. Такое объяснение более соответствует историческим реалиям весны 1241 г., а также свидетельствам русских и иностранных источников о поведении князя в Орде осенью 1246 года.
      Даже если Михаил действительно испытывал панический страх перед татарами, то спасения от них он искал в рядах воинства Генриха Благочестивого. Иначе нам не объяснить, почему, спасаясь от врагов, Михаил оказался в эпицентре боевых действий. Отправляясь в Силезию, он подвергал себя неминуемому риску, оставляя относительно безопасную Мазовию, князья которой не поддержали Генриха и, видимо, поэтому их владения остались нетронутыми татарами.
      Тем более, не соответствует образу малодушного и безвольного князя, панически боявшегося татар, героическое поведение Михаила Черниговского в Орде, которое уже современниками было однозначно оценено как выдающийся подвиг.
      Как бы то ни было, в минуту решающих испытаний Михаил Всеволодович со своими людьми оказался на стороне главных противников татар в Польше и вместе с ними готов был дать отпор захватчикам, а затем, находясь в ставке Батыя, вновь открыто бросил вызов врагам.
      ПРИМЕЧАНИЯ
      Работа выполнена при финансовой поддержке СПбГУ, проект 5.38.265.2015

      1. ЮРЧЕНКО А.Г. Князь Михаил Черниговский и Бату-хан (К вопросу о времени создания агиографической легенды). В кн.: Опыты по источниковедению; Древнерусская книжность. СПб. 1997, с. 123—125; ЕГО ЖЕ. Золотая статуя Чингисхана (русские и латинские известия). В кн.: Тюркологический сборник. 2001: Золотая Орда и ее наследие. М. 2002, с. 253; ГОРСКИЙ А.А. Гибель Михаила Черниговского в контексте первых контактов русских князей с Ордой. - Средневековая Русь. М. 2006, вып. 6, с. 138—154.
      2. НАСОНОВ А.Н. Монголы и Русь. М.-Л. 1940, с. 26—27.
      3. ДЖИОВАННИ ДЕЛЬ ПЛАНО КАРПИНИ. История Монгалов. В кн.: Путешествия в восточные страны Плано Карпини и Рубрука. М. 1957, с. 29.
      4. Полное собрание русских летописей (ПСРЛ). Т. 2. М. 1998, стб. 807.
      5. ГОРСКИЙ А. А.& Ук. соч., с. 141.
      6. ПСРЛ, т. 2, стб. 807.
      7. ДЖИОВАННИ ДЕЛЬ ПЛАНО КАРПИНИ. Ук. соч., с. 55-56.
      8. DIMNIK М. The Dynasty of Chernigov, 1146-1246. Cambridge. 2003, p. 372; ГОРСКИЙ A.A. Ук. соч., с. 144.
      9. ЮРЧЕНКО А.Г. Золотая Орда: между Ясой и Кораном (начало конфликта). СПб: 2012, с. 268-269.
      10. Там же, с. 266.
      11. Там же, с. 269.
      12. ГУМИЛЁВ Л.Н. Древняя Русь и Великая Степь. М. 1989, с. 527-528.
      13. ГОРСКИЙ А. А. Ук. соч., с. 148-153.
      14. Там же, с. 144—148.; см. также: ГОРСКИЙ А. А. Пахомий Серб и великокняжеское летописание второй половины 70-х гг. XV в. — Древняя Русь: Вопросы медиевистики. 2003, № 4, с. 87—93.
      15. ПСРЛ, т. 2, стб. 788.
      16. Там же, стб. 784.
      17. Там же.
      18. КАРАМЗИН Н.М. История Государства Российского. T. IV, СПб. 1818, с. 21.
      19. КАРПОВ А.Ю. Батый. М. 2011, с. 188; ПЕРХАВКО В.Б., ПЧЕЛОВ Е.В., СУХАРЕВ Ю.В. Князья и княгини Русской земли IX—XVI вв. М. 2002, с. 228.
      20. SMOLKA S. Henryk Brodaty: Ustęp z dziejów epoki piastowskiej. Lwów. 1872, s. 12, 22, 85, 90; ZIENTARA B. Henryk Brodaty i jego czasy. Warszawa. 2007, s. 223—238.
      21. Regesten zur schlesischen Geschichte. Breslau. 1866. Abt I (Codex diplomaticus Silediae, t. VII. vol. I),s. 80-81, Nr. 128; s. 119-120, Nr. 265; s. 127, Nr. 285; s. 144—145, Nr..329; s. 151-152, Nr. 343; s. 172, Nr. 425.
      22. VOJTECH V., FLAJbHANS V. Rukopisy královédvorský a Zelenohorský. Dokumentami fotografie. Praha. 1930, s. 13 (24—35); MARES F. Pravda o Rukopisech zelenohorském a královédvorském. Praha. 1931, s. XLVIII—XLIX. Русский перевод см.: Рукописи, которых не было: Подделки в области славянского фольклора. М. 2002, с. 159, 217.
      23. ПАШУТО В.Т. Очерки по истории Галицко-Волынской Руси. М. 1950, с. 221; ФЛОРОВСКИЙ A.B. Чехи и восточные славяне. Т. 1. Прага. 1935, с. 208.
      24. DIMNIK М. Mikhail, Рrinсе of Chernigov and, Grand Prince of Kiev, 1224—1246. Toronto. 1981, p. 113.
      25. PALACKY FR. Der Mungolen-Einfail iro Jahre 1241. In: Abhandlungender Königlichen Böhmischen Gesselschaft der Wissenschaften. 1842. Bd. V/2, S. 402—405.
      26. JIREĆEK J., JIREĆEK H. Die Echtheftdes Königinhofer Handschrift. Prag. 1862, S. 158— 160; ERBEN K.J. Příspěvky k dějepisu českému, sebrané ze starých letopisů ruských, od nejstarší doby až do vymření. Přemyslovců // Časppis Českého Musea. 1870. Roč. 44. S. 84–85; НЕКРАСОВ Н.П. Краледворская рукопись в двух транскрипциях. СПб. 1872, с. 343; GRÜN HAGEN С. Geschichte Schlesiens; Gotha. 1884, Bd. I, S. 67; CTEПОВИЧ А.И. Очерк истории чешской литературы. Киев. 1886, с. 12; STRAKOSCH-GRASSMANN G. Der Einfal der Mongolen in Mitteleuropa in den Jahren 1241 und 1242. Innsbruck. 1893, S. 65, Anm. 5; Jireček H. Báseň “Jaroslav” Rukopisu králodvorského. Studie historicko-literární. Praha; Brno. 1905, s. 14-15: NOVOTNY V. České dějiny. Praha. 1930, dil. 1, s. 721, Nr. 1.
      27. KOCI J. Spory o rukopisy v ceske spolecnosti // Rukopisy královédvorsky a zelenohorsky: Dnešní stav pozn ní / Ed. M. Otruba. Praha, 1969. T. I (Sborník Národního muzea v Praze. Řada C: Literární historie. Sv. 13). S. 25–48; ЛАПТЕВА Л.П. Краледворская и Зеленогорская рукописи и их оценка в России XIX и начала XX вв. Т. 21. Budapest. 1975, с. 67-94; IVANOV М. Tajemství rukopisu Královédvorského a Zelenohorskeho. Brno, 2000.
      28. GOLL J. Historický rozbor básní Rukopisu Královédvorského Oldřicha, Beneše Heřmanova a Jaroslava . Praha. 1886, s. 75; BOGUSŁAWSKI E. “Jaroslav”, poemat staroczeski, z Królodvorskiego rękopisu z punktu widzenia historycznego // Przegląd Historyczny. T. 3. 1906, s. 319; LETOSNIK J. Dějepisný rozbor rukopisu Královédvorského. Brno. 1910, s. 25.
      29. KÜHNAU R. Mittelschlesische Sagen geschichtlicher Art. Breslau. 1929 (Schlesisches Volkstum, Bd. 3), S. 473—474.
      30. ZIENTARA В. Cesarzowa tatarska na Śląsku — geneza i funkcjonowanie legendy. In: Kultura elitarna a kultura masowa w Polsce późnego średniowiecza. Wrocław. 1978, S. 178-179.
      31. КОТЛЯР Н.Ф. Комментарий. В кн.: Галицко-Волынская летопись: Текст. Комментарий. Исследование. СПб. 2005, с. 253.
      32. KOMENDOVA J. Haličsko-volyňský letopis. Praha. 2010, s. 72, 152—153.
      33. Vita Sanctae Hedwigis. In: Monumenta Poloniae Historica. T. IV. Lwow. 1884 (переизд. — Warszawa. 1961), p. 509—510; из новейших изданий и исследований памятника см.: Legenda świętej Jadwigi:; z oryginału łacińskiego przeł. A Jochelson przy współudziale M. Gogolewskiej. Wrocław. 1993; Księga Jadwiżańska: Międzynarodowe Sympozjum Naukowe Święta Jadwiga w Dziejach r Kulturze Śląska, Wrocław — Trzebnica, 21-23 września 1993 roku. Wrocław. 1995; LESCHHORN J. Das Leben der Hedwig von Schlesien. München. 2009.
      34. WOLFSKRON A. von. Die Bilder der Hedwigslegende: Nach einer Handschrift vom Jahre 1353 in der Bibliothek der P.P. Piaristen zu Schlackenwerth. Wien. 1846; STRONCZYŃSKI K. Legenda obrazowa o świętej Jadwidze księżnie szlęskiej według rękopisu z rokn 1353 przedstawione i z późniejszymi tejże treści obrazami porównana. Kraków. 1880; Der Hedwigs-Codex von 1353: Sammlung Ludwig. Berlin. 1972, Bd. 1— 2; EUW A von, PLOTZEK J.M. Die Handschriften der Sammlung Ludwig. Köln. 1982, Bd. 2, S. 74-81.
      35. GOTTSCHALK J. Die älteste Bilderhandschrift mit den Quellen zum Leben der hl. Hedwig im Aufträge des Herzogs Ludwig I. von Liegnitz und Brieg, im Jahre 1353 vollendet. Aachener Kunstblätter. 1967, Bd. 34, S. 61-161; KARŁOWSKA-KAMZOWA A. Fundacje artystyczne Ludwika I brzeskiego. Opole-Wrocław. 1970, S. 14-18.
      36. KARŁOWSKA-KAMZOWA A. Zagadnienie aktualizacji w ślęskich wyobrażeniach bitwy legnickiej 1353—1504. T. 17. Studia Źródłoznawcze. 1972, s. 101—105.
      37. LUCHS Н. Über die Bilder der Hedwigslegende im Schlackenwerther Codex von 1353, dem Breslauer Codex von 1451, auf der Hedwigstafel in der Breslauer Bemhardikirche und in dem Breslauer Drucke von 1504. Breslau. 1861.
      38. Die grosse Legende der heiligen Frau Sankt-Hedwig geborene Fürstin von Meranien und Herzogin in Polen und Schlesien. Faksimile nach Originalängabe von Konrad Baumgarten, Breslau 1504. Wiesbaden. 1963, Bd. I—II.
      39. KLAPPER J. Die Tatarensage der Schlesier. — Mitteilungen der schlesischen Gesellschaft für Volkskunde. 1931, Bd. 31/32, S. 178—181.
      40. LUCHS H. Op. cit.; STRONCZYŃSKI K. Op. cit,
      41. Sobótka. Śląski Kwartalnik Historyczny. T. 47. 1992, Nr. 3-4, S. 449—455.
      42. WILSON A. The Making of the Nuremberg Chronicle. Amsterdam, 1976.
      43. SOLIĆKI ST. Geneza legendy tatarskiej na Śląsku. Irt: Bitwa Legnicka: historia i tradycja. Wroclaw-Warszawa. 1994 (Słaskie sympozja historyczne. T. 2), S. 125—150.
      44. Vita Sanctae Hedwigis, p. 562; KLAPPER J. Op. cit, S. 185.
      45. Ibid., p. 562-563; KLAPPER J. Op. cit., S. 185.
      46. Ibid., p. 561; KLAPPER J. Op. cit, S. 184.
      47. CETWIŃSKI M. Chronica abbatum Beatae Marie Virginis in Arena o początkach klasztoru. In: CETWINSKI M. Metamorfozy śląskie. Częstochowa: 2002, s. 93-94.
      48. JAŻDŻEWSKI K.K. Lubiąż — losy i kultura umysłowa śląskiego opactwa cystersów (1163-1642). Wrocław. 1993; KÖNIGHAUS W. P. Die Zistetóeńserabtei Leubus in Schlesien von ihrer Gründung bis zum Ende des 15. Jahrhunderts. Wiesbaden. 2004 (Quellen und Studien des Deutschen Historischen Instituts Warschau. Bd 15).
      49. Vita Sanctae Hedwigis, p. 561; KLAPPER J. Op. cit., S. 184.
      50. SOLICKI ST. «Historia ducis Hernici»..., p. 452.
      51. Ibidem.
      52. Ibidem.
      53. Ibidem.
      54. Ibidem.
      55. SOLICKI ST. Geneza legendy tatarskiej na Śląsku, S. 132-133,143-144.
      56. ZIENTARA B. Op. cit., S. 177; SOLICKI ST. Geneza legendy tatarskiej na Śląsku, S. 132-135.
      57. Monumenta Germaniae Historica. Scriptorum. T. 23. Leipzig. 1925, p. 921.
      58. BALZER O. Genealogia Piastów. Kraków. 2005, S. 386, 961.
      59. JASIŃSKI K. Uzupełnienia do genealogii Piastów. In: Studia Źródłoznawcze, 1960, t. 5, s. 97—100. См. также: ZIENTARA B. Henryk Brodaty i jego czasy, s. 324; PELCZAR SŁ. Władysław Odonic. Książę Wielkopolski. Wygnaniec i protector Kościoła (ok. 1193-1239). Kraków. 2013, s. 257-258.
      60. ZIENTARA B. Cesarzowa tatarska na Śląsku..., s. 177.
      61. KÜHNAU R. Mittelschlesische Sagen geschichtlicher Art, S. 472.
      62. Ibid., S. 472; ZIENTARA В. Cesarzowa tatarska na Śląsku..., s. 176.
      63. Vita Sanctae Hedwigis, p. 566—567.
      64. Ibid., p. 567.
      65. SOLICKI ST. «Historia ducis Henrici»..., S. 454.
      66. Ibidem.
      67. Ibidem.
      68. KOZACZEWSKI T. Z badań nad zabytkami architektury w Środzie Śląskiej. — Zeszyty Naukowe Politechniki Wrocławskiej. Architektura. Wrocław. 1963, t. 5, Nr. 67, s. 55.
      69. ZIENTARA B. Cesarzowa tatarska na Śląsku..., s. 177.
      70. KLAPPER J. Op. cit., S. 174; ZIENTARA B. Cesarzowa tatarska na Śląsku..., S. 177.
      71. SOLICKI ST. Geneza legendy tatarskiej na Śląsku, s. 138—140.
      72. ROSE A. Kloster Grüssau: OSB 1242-1289, S ORD CIST 1292-1810, OSB seit 1919. Stuttgart. 1974; Krzeszów uświęcony laską. Wrocław. 1997.
      73. ZIENTARA В. Cesarzowa tatarska na Śląsku..., s. 177—178.
      74. SOLICKI ST. Geneza legendy tatarskiej na Śląsku, s. 134.
      75. Chronica Polonorum. In: Monumenta Poloniae Historica. T. III. Lwów. 1878, s. 652.
      76. JURECZKO A. Henryk III Biały. Książę Wrocławski (1247-1266). Kraków 2007, s. 48-49.
      77. Vita Sanctae Hedwigis, p. 570—571.
      78. ПСРЛ, т. 2, стб. 784.
      79. KORTA W. Najazd Mongołów na Polskę i jego legnicki epilog. Katowice, 1983. s. 112-138.
      80. KOZACZEWSKI T. Środa Śląska. Wrocław, 1965. s. 6.
      81. СЕРЕБРЯНСКИЙ Н.И. Древнерусские княжеские жития (Обзор редакций и тексты). М. 1915, тексты, с. 57, 61.
      82. ДЖИОВАННИ ДЕЛЬ ПЛАНО КАРПИНИ. Ук. соч., с. 29.
      83. Там же.
      84. ПСРЛ, т. 2, стб. 795; СЕРЕБРЯНСКИЙ Н.И. Ук. соч., тексты, с. 58, 62.
      85. ДЖИОВАННИ ДЕЛЬ ПЛАНО КАРПИНИ. Ук. соч., с. 29.
      86. Annales sancti Pantaleonis Coloniensis. In: Monumenta Germaniae Historica. Scriptorum. T. 22. Hannoverae. 1872, p. 535.
      87. Цит. по: Христианский мир и «Великая Монгольская империя». Материалы францисканской миссии 1245 года. СПб. 2002, с. 112.
      88. ПСРЛ, т. 1, М. 1997, стб. 467.
      89. ШИХАБ АД-ДИН МУХАММАД АН-НАСАВИ. Жизнеописание султана Джалал ад-Дина Манкбурны. Баку. 1973, с. 107.
      90. КАРАМЗИН Н.М. Ук. соч., т. IV, с. 21.
      91. DIMNIK М. Mikhail, prince of Chernigov..., p. 113; EJUSD. The Dynasty of Chernigov..., p. 358; ADAMEK FR. Tatar˘i na Moravĕ. Praha, 1999, s. 12; ХРУСТАЛЁВ Д.Г. Русь: от нашествия до «ига» (30—40-е годы XIII в.). СПб. 2008, с. 175.
      92. ТОЛОЧКО П.П. Дворцовые интриги на Руси. СПб. 2003, с. 219.
      93. ПСРЛ, т.: 2, стб. 782.
      94. ПАШУТО В.Т. Ук. соч., с. 221.
    • Бессонов В. А. Генерал-майор Владимир Михайлович Яшвиль
      Автор: Saygo
      Бессонов В. А. Генерал-майор Владимир Михайлович Яшвиль // Российская история. - 2014. - № 3. - С. 44-61.
      В некрополе козельской Введенской Оптиной пустыни среди многочисленных захоронений людей, известных своей духовной жизнью или оставивших заметный след на служебном поприще, выделяется могила грузинского князя Владимира Михайловича Яшвиля, чьё имя в историческом сознании оказалось тесно связано с убийством российского императора Павла I. О роли, которую сыграл в этой зловещей истории В.М. Яшвиль, современный человек может составить исчерпывающее представление по многочисленным научным и популярным изданиям, посвящённым царствованию Павла I или обстоятельствам его гибели. Имя В.М. Яшвиля как одного из главных участников цареубийства 11 марта 1801 г. можно встретить в книге Н.Я. Эйдельмана, в сборнике «Со шпагой и факелом...», составленном Н.А. Бойцовым, в книге историка-эмигранта гр. В.П. Зубова1. Этот перечень можно продолжить. Однако, несмотря на существующее в историографии единодушие, вопрос о причастности В.М. Яшвиля к заговору остаётся открытым. Связано это, прежде всего, с встречающимися в мемуарах противоречивыми данными: возможно, участником цареубийства был не Владимир Михайлович, а его родной брат Лев.
      Следует подчеркнуть, что воспоминания являются главным источником, позволяющим восстановить ход событий 11 марта 1801 г. Никаких делопроизводственных документов, касавшихся заговора против Павла I, составлено не было, так как официального расследования причин смерти императора не проводилось, да и сам факт убийства тщательно скрывался. До революционных событий 1905 г. писать об обстоятельствах гибели Павла I было запрещено, всякие попытки историков обнародовать какие-либо сведения об этом пресекались цензурой. В воспоминаниях же как в источнике субъективном, отражающем окружающую действительность через призму авторского восприятия, существенно снижается достоверность передаваемой информации, что заставляет исследователя критически оценивать содержащиеся в них факты. Учитывая то обстоятельство, что именно воспоминания являются главным носителем информации о заговоре против Павла I, следует особенно тщательно сверять свидетельства разных мемуаристов, пытаясь объяснить встречающиеся расхождения и выявить данные, отражающие реальную картину событий. При этом, как справедливо отмечал Н.Я. Эйдельман, из десятков мемуарных свидетельств на эту тему большая часть оказалась «записана людьми, находившимися далеко от дворца, порою даже в других городах, но запомнивших рассказы очевидцев; немало и “свидетелей третьей степени”, то есть тех, кто зафиксировал рассказ лица, в свою очередь пересказывавшего версию участника»2. Из непосредственных участников событий записки оставили только барон Л.Л. Беннигсен и К.М. Полторацкий.
      Согласно большинству воспоминаний, одним из деятельных участников убийства Павла I был князь Яшвиль. В ряде мемуаров указываются только его фамилия и титул. Например, современник событий барон К.Г. Гейкинг, перечисляя заговорщиков, пишет, что среди них был «князь Яшвиль», который после отказа императора подписать отречение «крикнул “Ты обращался со мною, как тиран, ты должен умереть!” При этих словах другие заговорщики начали рубить государя саблями и ранили его сперва в руку, а затем в голову»3. Служивший в 1801 г. в лейб-гвардии Конном полку А.Ф. Воейков в записке «Генерал граф Беннигсен» отмечал, что на императора «кинулись Татаринов, Скарятин, князь Яшвиль»4. Другой современник Д.П. Рунич писал, что когда Павел I спрятался за ширму, вошедшие в комнату заговорщики растерялись, «но Яшвиль, грузинский князь, или Бог знает, кем он был, приблизился к ширмам, за которыми увидел скрывавшуюся жертву5. Как видно, эти свидетельства не дают возможности определить, кто из братьев Яшвилей принимал участие в убийстве императора.
      Вместе с тем, имеются воспоминания, содержащие более обширную информацию о Яшвиле, которая могла бы помочь в идентификации личности участника заговора. Но прежде чем анализировать мемуарные свидетельства, необходимо обратиться к биографиям братьев и выяснить, в каких чинах и на каких должностях они состояли к 11 марта 1801 г.6 Здесь возникают определённые сложности. Если данные о службе Льва Михайловича хорошо известны, то найти формулярный список его старшего брата до сегодняшнего дня не удалось. Восстановить основные вехи биографии Владимира Михайловича оказалось возможным благодаря обращению к Высочайшим приказам, отражавшим главные изменения в служебном положении офицеров российской армии7.
      Согласно надписи на надгробном памятнике с могилы В.М. Яшвиля в Оптиной Пустыни, он родился 15 июля 1764 г.8, ещё в детстве был вывезен из Грузии вместе с младшим братом Л.М. Яшвилем и находился при Екатерине II. Обучался в Артиллерийском и инженерном шляхетском кадетском корпусе, откуда в 1782 г. был выпущен штык-юнкером в полевую артиллерию9. В.М. Яшвиль принял участие в русско-турецкой войне 1787-1791 гг. и Польских походах 1792 и 1794 гг., при формировании в 1795 г. конных рот артиллерии назначен командиром 4-й роты10. 7 октября 1796 г. он был награждён орденом Святого Владимира 4-й степени, в 1797 г. имел уже чин майора11. 19 августа 1797 г. Павел I пожаловал его орденом Святой Анны 3-й степени12. Высочайшим приказом от 30 ноября 1798 г. подполковник артиллерийского Амбразанцова батальона князь Яшвиль был произведён в полковники13. С назначением новых шефов батальон, в котором служил Владимир Михайлович, менял свои названия. С 1 октября 1799 г. он стал артиллерийским Карабьина батальоном, а с 13 ноября 1799 г. - Булыгина14. Согласно Высочайшему приказу от 12 января 1800 г., полковник Яшвиль был назначен его командиром в батальоне Булыгина15, а после переименования батальонов в полки с 20 апреля 1800 г. - командиром артиллерийского Булыгина полка16. 13 сентября 1800 г. этот полк был переименован в 6-й артиллерийский. 13 ноября 1800 г. последовал приказ о произведении Яшвиля в генерал-майоры с назначением флота цейхмейстером17, со старшинством с 8 октября того же года18. 13 января 1801 г. Владимир Михайлович был уволен в отпуск на 28 дней19.

      Лев Михайлович Яшвиль родился в 1768 г. (по другим данным, в 1772 г.)20. Воспитывался в Артиллерийском и инженерном шляхетском кадетском корпусе, откуда 12 мая 1786 г. выпущен штык-юнкером в Бомбардирский полк. Участвовал в русско-турецкой войне 1787-1791 гг. За отличие при взятие Очакова был награждён чином подпоручика. Принял участие в Польских походах 1792 и 1794 гг. За отличия в бою при Мацеевицком замке и штурме Праги (предместья Варшавы) награждён орденами Святого Владимира 4-й степени и Святого Георгия 4-го класса. 20 июня 1794 г. получил чин поручика. С 17 декабря 1794 г. служил в 4-й конно-артиллерийской роте. При уравнении артиллерийских и армейских чинов 11 января 1797 г. Лев Михайлович был переименован в штабс-капитаны, 17 декабря 1797 г. получил чин капитана, а 12 апреля 1799 г. переведён в лейб-гвардии Артиллерийский батальон. Из гвардейской артиллерии 5 мая 1800 г. капитан Яшвиль был определён полковником в конный Богданова батальон21, который 13 сентября 1800 г. получил название 8-го артиллерийского полка. За отличие по службе 2 февраля 1801 г. Л.М. Яшвиль был награждён орденом Святого Иоанна Иерусалимского.
      Следовательно, к 11 марта 1801 г. Владимир Михайлович в чине генерал-майора состоял цейхмейстером флота, а Лев Михайлович был полковником 8-го артиллерийского полка. Зная чины и должности братьев, следует внимательно проанализировать мемуарные свидетельства, содержащие дополнительные сведения о Яшвиле - участнике убийства Павла I.
      Пожалуй, самым важным источником информации о смерти императора являются записки Беннигсена, который был одним из активных участников заговора. Он писал, что 11 марта 1801 г. в спальню императора вошли офицеры, среди которых был «подполковник Яшвиль, брат артиллерийского генерала Яшвиля22. Из этой фразы следует, что рядом с Беннигсеном находился Лев Михайлович Яшвиль, который действительно был братом генерал-майора Владимира Михайловича. При этом Л.М. Яшвиль ошибочно назван подполковником, хотя в то время он уже имел чин полковника. Но, несмотря на эту неточность, приведённая Беннигсеном формула «Яшвиль - брат генерала» однозначно указывает на Льва Михайловича как участника убийства.
      Рассказы Беннигсена о событиях 11 марта 1801 г. были положены в основу многих мемуарных свидетельств, в том числе и Э. фон Веделя. В его записках, опубликованных в Санкт-Петербурге в 1908 г., рассказывается, что Беннигсен, покидая спальню императора, приказал Яшвилю охранять Павла I. Описывая убийство, Ведель отметил, что падение ширм привело императора в чувство и он «без умолку громким криком звал на помощь. Он с силою оттолкнул державшего его Яшвиля и попытался вырваться. При этом они оба упали на землю. В это страшное мгновенье гвардейский офицер Скаллерет (?) сорвал с себя шарф и обвил им шею императора, а Яшвиль крепко держал голого, с отчаяньем боровшегося императора». В своих записках Ведель пишет, что заговорщиком был «князь Яшвиль (брат того, который впоследствии был генералом)»23. В данном случае можно предположить, что речь идёт о Владимире Михайловиче, так как его брат Лев стал генералом в 1808 г.
      Вместе с тем в изданном в 1908 г. московском сборнике «Время Павла и его смерть. Записки современников и участников события 11 марта 1801 г.» была опубликована анонимная работа «Правда об убийстве императора Павла I. По рассказу графа Беннигсена». По своей структуре, содержанию, описываемым деталям и сделанным акцентам это мемуарное свидетельство практически полностью идентично записке фон Веделя. Сходно и упоминание Яшвиля: «князь Ашвилли (брат артиллерийского генерала)»24. Но в этом случае мы вновь встречаем формулу Беннигсена - «брат генерала», которая указывает на Льва Михайловича как на участника заговора. Можно предположить, что в руках санкт-петербургских и московских издателей были либо разные переводы записки, либо отличные списки, сделанные с одного и того же источника25. Нельзя исключать и возможной редакторской правки, изменившей в угоду историографической традиции при публикации записок Веделя, формулу Беннигсена «Яшвиль - брат генерала» на противоположную.
      Не обошёл молчанием фигуру Яшвиля и М.А. Фонвизин, составивший описание заговора по рассказам очевидцев. Он пишет, что удар, нанесённый Н. Зубовым в висок Павла I золотой табакеркой, стал сигналом, «по которому князь Яшвиль, Татаринов, Горданов и Скарятин яростно бросились на него, вырвали из его рук шпагу: началась с ним отчаянная борьба». Свои записки Фонвизин снабдил списком заговорщиков, который начинается словами: «Вот кто были лица, мне и всем в то время известные». Среди перечисленных людей можно увидеть и артиллериста - «полковника князя Яшвиля»26. Это прямое и точное указание на участие в заговоре Льва Михайловича.
      Косвенно на Льва Михайловича показывают ещё два мемуариста. Так, например, граф А.Ф. Ланжерон, записавший в 1826 г. рассказ Беннигсена, среди офицеров гвардии - участников заговора упоминает «князя Яшвиля из артиллерии»27. Известный драматург, директор петербургского Императорского немецкого театра А.Ф.Ф. фон Коцебу, составивший записку об императоре Павле I и его смерти «по горячим следам» (основные сведения об убийстве он мог собрать в течение месяца, так как в апреле 1801 г. уже выехал за границу), пишет, что среди главнейших заговорщиков были «различные гвардейские офицеры, между прочим грузинский князь Яшвиль и Мансуров, оба незадолго перед тем выключенные из службы». Коцебу отмечает, что Яшвиль был очень пьян. Когда заговорщики вошли в комнату перед спальней, их встретили два вооружённых камер-гусара. «Один из них был поражён сабельным ударом, нанесённым ему Яшвилем, и упал наземь». В спальне императора, после того, как Павел I был повален на пол, «все ринулись на него. Яшвиль и Мансуров накинули ему на шею шарф и начали душить»28. Как видно, оба мемуариста пишут о том, что Яшвиль был гвардейским офицером. На самом деле к 11 марта 1801 г. ни один из братьев Яшвилей не служил в гвардии и не находился в отставке. Но, если Владимир Михайлович никогда не был офицером гвардии, то Лев Михайлович до своего назначения полковником в конный Богданова батальон служил капитаном в лейб-гвардии Артиллерийском батальоне более года (с 12 апреля 1799 г. до 5 мая 1800 г.).
      О причастности Льва Михайловича к убийству Павла I можно судить и по «Автобиографическим запискам» А.О. Смирновой-Россет, составленным в 1870-1881 гг. Это видно из описания событий, относящихся к 1818 г. (Владимир Михайлович к тому времени уже умер): «Вскоре получилось известие, что князь Яшвиль приедет делать смотр 17-й конной артиллерии. Лицо Яшвиля было очень неприятное, что-то суровое и холодное, и он участвовал в страшном убийстве в Михайловском дворце»29.
      Иначе, чем вышеприведённые мемуаристы, определяет князя Яшвиля современник событий А.Н. Вельяминов-Зернов. Касаясь подготовки заговора, он пишет, что к нему привлекались военные и «преимущественно начальники частей», среди которых был «начальник конногвардейской артиллерии, полковник князь Владимир Яшвиль»30. Вельяминов-Зернов называет Яшвиля по имени, но при этом указывает совершенно отличные от действительности должность и чин. Как указывалось выше, к началу 1801 г. в лейб-гвардии Артиллерийском батальоне, состоявшем из пяти пеших и одной конной рот, Яшвилей не было. Раньше в гвардии служил лишь Лев Михайлович. Он же в период заговора в чине полковника состоял в конной артиллерии (8-й артиллерийский полк), но не являлся полковым командиром. Как видно, в записке оказались совмещены в одно целое имя Владимира Михайловича и служебное положение Льва Михайловича. При этом важно отметить, что по контексту записок для Вельяминова-Зернова была важна должность Яшвиля, которую он тщательно, хотя и с ошибками, прописал, а не его имя.
      Д.В. Давыдов в записках «Анекдоты о разных лицах, преимущественно об Алексее Петровиче Ермолове» кратко пересказывает ход событий 11 марта 1801 г. со слов А.М. Каховского, которому, «в свою очередь, рассказывали Беннигсен и Фок». При этом Давыдов пишет: «Во время умерщвления Павла князь Владимир Михайлович Яшвиль, человек весьма благородный, и Татаринов задушили его, для чего шарф был с себя снят и подан Яковом Фёдоровичем Скарятиным». Степень достоверности записок Давыдова о заговоре, как «свидетеля третьей степени», не может быть высока. Это подтверждается и серьёзными разночтениями приводимых им данных в сравнении с другими источниками31.
      Оригинальную версию событий 11 марта 1801 г. передаёт в своих воспоминаниях, написанных со слов «товарищей и знакомых», М.П. Леонтьев. В его интерпретации Павел I принял предложение заговорщиков и согласился подписать отречение, «но в сие время свирепый генерал князь Юшвиль вскричал Зубову: “Князь, полно разговаривать! теперь он подпишет всё, что вы хотите, а завтра головы наши полетят на эшафоте!” - и с сими словами ударил государя табакеркой в висок»32. Как видно, автор прямо указывает, что участником заговора был генерал-майор Владимир Михайлович Яшвиль.
      Таким образом, анализ рассмотренных выше воспоминаний показывает, что из десяти мемуаристов только два (Давыдов и Леонтьев) однозначно пишут об участии в убийстве Владимира Михайловича. При этом оба автора черпали свою информацию о заговоре из «вторых рук». Двояко представлен Яшвиль в воспоминаниях Вельяминова-Зернова. Особняком стоят воспоминания фон Веделя, который, основываясь на свидетельстве Беннигсена, изменяет использованную им формулу «Яшвиль - брат генерала». Из оставшихся шести мемуаристов четверо (непосредственный участник событий Беннигсен, Фонвизин, близкий к фон Веделю аноним, Смирнова-Россет) прямо и два (Коцебу, Ланжерон) косвенно называют участником заговора Льва Михайловича Яшвиля. Внимательное прочтение воспоминаний, содержащих информацию о заговоре против Павла I, показало, что большинство мемуаристов указывают на то, что в убийстве императора непосредственное участие принимал не Владимир, как это традиционно считается, а Лев Яшвиль.
      Сложившееся в отечественной историографии мнение об участии в заговоре против Павла I Владимира Михайловича в своих истоках, по всей видимости, связанно с именем А.Б. Лобанова-Ростовского. В 1877 г. известный историк подготовил к изданию мемуары Коцебу, которые впервые были опубликованы в количестве шести экземпляров только в 1900 г.33 В дополнительных примечаниях к записке Коцебу Лобанов-Ростовский приводит краткие биографические сведения о причастных к заговору лицах. При этом он, называя участником событий 11 марта 1801 г. Владимира Михайловича, приписывает ему чины и место службы Льва Михайловича. После чего пишет, что у Владимира Михайловича был старший брат - Лев, и в свою очередь даёт ему почти в полном объёме служебные характеристики Владимира34. При этом все данные о службе совершенно точны. Эта ошибка, заложившая основу традиционного отождествления участника заговора с Владимиром Михайловичем, появилась, видимо, вследствие знакомства Лобанова-Ростовского с воспоминаниями Давыдова, опубликованными за границей в 1863 г. и Вельяминова-Зернова, которые он сам и обнаружил в одном из иностранных архивов35. Не имея возможности тщательно проанализировать источник, историк пошёл за мемуарной версией, поменяв для этого местами биографии братьев Яшвилей.
      Подобная тенденция, связанная с добавлением в сведения о жизни Владимира Михайловича данных о службе Льва Михайловича в 1800-1801 гг., сохранилась на протяжении всего последующего времени. В статье профессора Берлинского университета Шимана речь идёт о «полковнике князе Владимире Яшвиле из конно-гвардейской артиллерии»36. «Русский биографический словарь» утверждает, что Владимир Михайлович «в 1800 г., будучи капитаном гвардейской артиллерии... был переведён, с чином полковника, в конный батальон Богданова 2-го»37. Эйдельман пишет о Владимире Михайловиче как о полковнике38.
      Такое устойчивое желание произвести Владимира Михайловича в полковники 8-го артиллерийского полка (сформированного из конного Богданова батальона) связано, вероятно, с тем, что эта часть в 1800-1801 гг. квартировала в Санкт-Петербурге39, и тем самым не могло возникнуть сомнения в способности Яшвиля участвовать в заговоре. В этом случае предположительно может быть объяснён и мотив выступления против императора, которым стала личная месть. В своих записках Гейкинг свидетельствует, что его уверяли, будто Павел I в запальчивости побил Яшвиля40. Это происшествие косвенным образом находит подтверждение и в воспоминаниях Н.А. Саблукова, когда он даёт характеристику императора. «Однажды, впрочем, - пишет Саблуков, - на одном параде он так разгорячился, что ударил трёх офицеров тростью и, увы, жестоко заплатил за это в последние минуты своей жизни»41.
      На самом деле полковником 8-го артиллерийского полка был Лев Михайлович, к которому можно отнести все эти обоснования участия в заговоре против императора. Правда, справедливости ради следует сказать, что конная рота полковника князя Яшвиля 8-го артиллерийского полка в январе 1801 г. находилась в городе Вендене в Лифляндии42. Однако неизвестно, когда она вернулась в Санкт-Петербург, и был ли при ней сам полковник Яшвиль. В то же время доказать присутствие Владимира Михайловича в Санкт-Петербурге в период подготовки и осуществления заговора непросто. До 13 ноября 1800 г., когда последовал приказ о производстве Владимира Михайловича в генерал-майоры, он служил в 6-м артиллерийском полку (сформированном из артиллерийских батальонов Булыгина и Батурина), который не квартировал в Санкт-Петербурге. Его фамилия не встречается среди военных чиновников в «Санкт-Петербургском адрес-календаре» за 1800 и 1801 гг. По всей видимости, исполняя должность цейхмейстера, Владимир Михайлович находился в одном из портовых городов на побережье Балтийского моря. Будучи с 13 января 1801 г. в отпуске, он, по сведениям, публиковавшимся в «Санкт-Петербургских ведомостях», не выезжал из столицы. Это ещё раз подтверждает то, что В.М. Яшвиль не служил в Санкт-Петербурге. Вместе с тем известно, что по окончании отпуска он выехал из Москвы в период с 8 по 12 февраля 1801 г. в Санкт-Петербург43, откуда должен был в назначенный срок вернуться к месту своей службы. Своевременное прибытие из отпуска, который давался Высочайшим приказом, являлось обязательным условием беспорочного прохождения службы. Поэтому у Владимира Михайловича, состоявшего в должности цейхмейстера, не было оснований находиться в марте 1801 г. в столице. Следовательно, исходя из имеющихся в нашем распоряжении сведений, нельзя по месту службы объяснить причастность Владимира Михайловича к заговору против Павла I, в то же время вероятность участия Льва Яшвиля в убийстве императора получает дополнительное обоснование.
      Вместе с тем приходится констатировать, что в мемуарной литературе имеется определённая тенденция, послужившая основанием для историографической традиции отождествления Владимира Михайловича с участником заговора. Появление её, по всей видимости, было связано с тем, как сложились после смерти Павла I судьбы братьев Яшвилей.
      Вступив на престол, Александр I подписал 16 марта 1801 г. приказ, которым флота цейхмейстер Владимир Михайлович Яшвиль был переведён в лейб-гвардии Артиллерийский батальон генерал-майором44. 27 августа 1801 г. артиллерийские полки были разделены на батальоны, и Владимир Михайлович получил назначение шефом 10-го батальона, расположенного в Херсоне45.
      В период подготовки коронационных торжеств в Москве инспектор артиллерии А.И. Корсаков сообщил 12 июля 1801 г. московскому военному губернатору графу П.П. Салтыкову фамилии артиллерийских генералов и офицеров, которые должны были прибыть на коронацию. Среди них назван и генерал- майор князь Яшвиль46. Однако ему не суждено было присутствовать на этих торжествах 15 сентября 1801 г. Согласно собственноручной приписке Салтыкова к отношению, адресованному министру внутренних дел графу В.П. Кочубею от 23 марта 1803 г., ему было дано «повеление Яшвиля и полковника Татаринова выслать из Москвы в Высочайшем присутствии во время коронации»47. Упоминание фамилий двух известных по мемуарным свидетельствам участников заговора против Павла I позволяет говорить о том, что к сентябрю 1801 г. Александр I получил информацию об их активном участии в убийстве его отца. При этом под подозрением оказался именно Владимир Михайлович Яшвиль, а не его брат. Следует ещё раз подчеркнуть, что официально никаких расследований по этому делу не проводилось, и более того, обстоятельства гибели Павла I держались в тайне. Поэтому Александр I черпал информацию от близких к нему людей и, конечно, не от непосредственных участников заговора. Князь А. Чарторыйский, входивший в дружеский круг императора, утверждал: «Что касается ближайших участников убийства, то имена их долгое время были ему неизвестны, и он узнал их только через несколько лет»48. Следовательно, факт признания императором Александром I В.М. Яшвиля участником заговора не может являться доказательством его причастности к убийству. Однако недопущение генерал-майора Яшвиля к коронации и последующая ссылка под надзор полиции стали для некоторых современников основанием для отнесения Владимира Михайловича к числу заговорщиков. Впоследствии эта мемуарная тенденция, получившая наиболее полное отражение в воспоминаниях «свидетелей третей степени», переросла в историографическую традицию.
      Недоверие, выраженное Александром I В.М. Яшвилю, заставило последнего подать прошение об отставке, которое было удовлетворено Высочайшим приказом от 13 октября 1801 г. Но на этом постигшая Владимира Михайловича опала не закончилась. Из сохранившегося в фонде Особенной канцелярии Министерства внутренних дел ГА РФ «Алфавита секретным делам, переданным из Канцелярии Санкт-Петербургского военного губернатора и от Особенной канцелярии министра полиции, производившимся с 1797 г.», видно, что 17 декабря 1802 г. было начато дело «О генерал-майоре князе Яшвиле»49. Эти следственные материалы, попавшие вместе с другими документами в III Отделение собственной его императорского величества канцелярии, были утрачены ещё до 1846 г.50, и познакомиться с содержанием секретного дела на сегодняшний день не представляется возможным. Однако его отголоски дошли до нас в переписке о князе Яшвиле, которая велась между министром внутренних дел Кочубеем, московским военным губернатором Салтыковым и калужским гражданским губернатором А.Л. Львовым.
      10 марта 1803 г. Кочубей сообщил Салтыкову, что император выразил неудовольствие частыми посещениями Москвы генерал-майором Яшвилем. В связи с этим министр внутренних дел уведомил военного губернатора о получении Высочайшего повеления «сообщить Вашему сиятельству, чтоб запретить ему таковые приезды, подтвердили ему, чтоб он в столицах не являлся, а чтоб жил в деревне»51. Получив это распоряжение, Салтыков предписал 15 октября московскому обер-полицмейстеру выяснить, когда и где жил Яшвиль в Москве. В ответ 18 октября обер-полицмейстер сообщил, что «означенный князь Яшвиль 1802 г. в феврале месяце находился в Москве и жительство имел в Сретенской части в доме г[осподина] Крокова и в том же феврале месяце переехал в Басманную часть в наёмную квартиру, а оттуда того ж 1802 г. в апреле месяце уехал в деревню, состоящую в Калужской губернии и уезде в село Муромцево расстоянием от Калуги в 20 вёрст, из которой и по сие время в Москву не въезжал»52. Получив эти сведения, Салтыков направил 23 марта 1803 г. отношение калужскому губернатору с указанием Высочайшей воли о запрещении Яшвилю приезжать в столицы, а жить в деревне под наблюдением губернатора53. В тот же день Салтыков сообщил Кочубею о своих действиях, подчеркнув особо, что «о не въезде ему (В.М. Яшвилю. - В.Б.) в Москву я доселе ниоткуда повеления не имел», кроме того, что Яшвилю запрещалось быть в Москве во время коронации54.
      Как видно, Владимир Михайлович не был сразу сослан под надзор полиции. Первоначально, к сентябрю 1801 г., император запретил ему находиться в первопрестольной во время своей коронации. После этого, надо полагать, никаких специальных распоряжений о Яшвиле сделано не было и он, выйдя в отставку, продолжал ездить в Москву без каких-либо ограничений. Но император, узнав об этом, решил довести дело до конца и через министра внутренних дел в 1803 г. официально запретил Яшвилю въезжать в столицы, сослав его на жительство в деревню под надзор полиции. Из этого следует, что только в 1803 г. отставной генерал-майор Яшвиль подвергся наказанию, и то произошло это во многом случайно. Если бы его визиты в Москву не попали в поле зрения императора, то жизнь его, возможно, сложилась бы иначе. При этом отношение Александра I к В.М. Яшвилю показывало, что и в 1803 г. он продолжал считать его заговорщиком.
      В конечном счёте, Высочайшая воля была доведена до сведения В.М. Яшвиля, который по этому поводу собственноручно написал записку, до сегодняшнего дня хранящуюся в Государственном архиве Калужской области, в фонде гражданского губернатора: «1803 году апреля 9 числа дал сию подписку перемышльскому земскому исправнику господину] майору Даниле Фёдорову Филатову по объявленному от него мне ордеру не въезжать столичные города в чём и подписуюсь, генерал-майор князь Владимир Ешвиль»55.
      С этого момента Владимир Михайлович оказался под надзором полиции в сельце Еремеевском, Муромцево тож, Перемышльского уезда Калужской губернии, которое в документах конца XVIII - начала XIX в. называли также селом Еремеевским и Муромцевым56. Такое разночтение связано было, видимо, с тем, что между сельцом Еремеевским и селом Варнавино, где располагалась церковь Николая Чудотворца, было всего пол версты. Следует отметить, что в исповедных ведомостях этой церкви фамилия Яшвиля, как проживавшего в сельце Еремеевском, появляется только с 1806 г.57 Само сельцо Еремеевское к 1803 г. находилось во владении жены Яшвиля - Варвары Александровны, урождённой Сухово-Кобылиной58. На отсутствие у Владимира Михайловича в Калужской губернии имений указывает «Список наряженных с помещичьих и владельческих душ конных и пеших воинов во внутреннее ополчение 1812 г.», в котором среди владельцев показана только его жена59.
      Появление Яшвиля в Калужской губернии связывают ещё с одним документом, который нередко используется в качестве доказательства традиционного мнения о причастности Владимира Михайловича к событиям 11 марта 1801 г. Речь идёт о хорошо известном в историографии письме князя Яшвиля Александру I. Содержание этого письма дошло до нас в двух списках, составленных примерно во второй половине XIX - начале XX в. Эти документы хранятся в фонде Н.К. Шильдера Российской Национальной библиотеки и собрании рукописей Зимнего дворца ГА РФ60. Впервые копия письма из архива Шильдера была опубликована с сокращениями в журнале «Русская старина»61. Этот же опубликованный текст документа использовал в своих работах о В.М. Яшвиле его биограф И.Г. Антелава62. Полностью список письма, хранящегося в фонде Шильдера, был опубликован Эйдельманом в монографии «Герцен против самодержавия»63. Все эти публикации имеют незначительные разночтения с архивным документом. Другой вариант письма, близкий к сохранившейся в ГА РФ копии, опубликовал в своей книге великий князь Николай Михайлович64. Ещё в 1909 г. этот список пытался использовать в своей работе, посвящённой истории гвардейской конной артиллерии, капитан Борисевич, которому было «безусловно воспрещено» воспользоваться обнаруженным документом65. Наиболее полной из известных является копия, сохранившаяся в архиве Шильдера. Именно её содержание и использовалось историками для обоснования причастности Владимира Михайловича Яшвиля к заговору 11 марта 1801 г.
      Недатированное обращение Яшвиля к императору Антелава относит к началу 1803 г., когда Владимир Михайлович был отправлен под надзор в Калужскую губернию. Исследователь строит своё предположение на фразе из письма «удаляюсь в свою деревню»66. Однако такое объяснение трудно принять. В Калужской губернии, куда был отправлен на жительство Яшвиль, у него не было владений, а годы опалы он провёл в имении жены - сельце Еремеевском. Кроме того, в письме есть другие слова, неизвестные Антелаве по сокращённым публикациям: «И как в настоящую минуту осталось одно средство - убийство, мы за него взялись». По этому выражению, письмо может быть датировано временем, очень близким к событиям 11 марта 1801 г. Но если принять во внимание слова об отъезде в деревню, то можно предположить, что Владимир Михайлович писал императору уже после своей отставки, последовавшей 13 октября 1801 г. Раньше этой даты он не мог по своему произволу, без Высочайшего дозволения, демонстративно оставить службу и уехать в деревню. Следует также заметить, что обе приведённые выше «датирующие» фразы отсутствуют в другом списке письма.
      Основываясь на полученной по «списку Шильдера» дате, можно утверждать, что письмо Яшвиля не могло стать причиной его опалы, так как Владимир Михайлович впал в немилость раньше, ещё к сентябрю 1801 г. Факты говорят о том, что после отставки и отъезда в деревню, как обещал Яшвиль императору, он не удалился, а продолжал время от времени жить в Москве, пока сам Александр I не определил его под надзор полиции. Как видно, текст письма во многом вступает в противоречие с биографией В.М. Яшвиля и дата его написания никак не укладывается в последовательность событий его жизни.
      Однако именно упоминание об отъезде в деревню послужило основанием связать авторство письма с Владимиром Михайловичем, хотя все списки озаглавлены как письмо князя Яшвиля к Александру I, без дополнительных указаний на то, о каком из братьев идёт речь. Но в любом случае получается, что это обличающее монархию письмо никому из них не принесло дополнительных неприятностей (Владимир Михайлович уже попал в опалу до своей отставки, а Лев продолжал службу)67. Кроме того, совершенно не понятна цель этого письма, в котором в жёсткой форме критикуются монархический строй и российские императоры, а действия заговорщиков возвеличиваются и оправдываются благой целью - борьбой с самодержавием. Такая политическая декларация кажется совершенно бессмысленной, и, кроме царской немилости, она ничего принести автору не могла. Попытка связать письмо с конституционными идеями Яшвиля, сделанная Антелавой, малоубедительна, потому что в письме, кроме антимонархического пафоса, нет никаких конституционных предложений.
      Все эти противоречия позволяют высказать предположение о подложности письма, адресованного князем Яшвилем Александру I68. В пользу фальсификации говорит и сохранившееся в РГАДА подлинное письмо Владимира Михайловича к императору Павлу I, написанное 18 марта 1797 г.69 В нём Яшвиль просил монаршей милости для себя и своего брата. Письмо отличает наличие характерных для XVIII в. витиеватых оборотов, а главное, демонстрирует неумение Владимира Михайловича ясно выразить свою мысль. Даже поверхностное сравнение стиля, формы изложения и способа передачи информации позволяет усомниться в том, что автором рассматриваемых писем было одно и то же лицо.
      Несоответствия видны с первых строк: «Августейший монарх! Государь всемилостивейший! - пишет В.М. Яшвиль Павлу I, - неупустительная Вашего величества попечительность о благе сынов отечества казалась бы довольною обеспечить каждого и остановить притекающих, чтоб щадить важнейшие минуты толь обременительного государя»70. В письме к Александру I по смыслу и содержанию мы видим совершенно иные слова: «Государь, с той минуты, когда несчастный безумец, Ваш отец, вступил на престол, я решился пожертвовать собой, если нужно будет, для блага России, несчастной России»71. Показательны и обращения к императору в этих письмах. Павлу I, у которого Владимир Михайлович просит монаршей милости, он пишет «Ваше величество» и «ты», а в бестактном письме к Александру I, где эти формы отсутствуют, мы видим лишь вежливое «Вы».
      Судя по содержанию, письмо Яшвиля могло быть фальсифицировано во второй половине XIX в. Целью подлога, вероятно, было желание вложить в уста цареубийцы обличительную речь, направленную против самодержавия и оправдывающую борьбу с ним. О событиях 11 марта 1801 г. и его участниках уже тогда можно было узнать из литературы, публиковавшейся за границей. При этом среди исполнителей заговора фигурировала и фамилия Яшвиля. Так, например, Розенцвейг в своей книге «Тайные истории и загадочные личности», изданной в Лейпциге в 1850 г., пишет: «Для будущих поколений останутся памятны имена графа Николая Зубова, генерала Чичерина, Мансурова, Татаринова и Яшвиля, как главных виновников катастрофы»72.
      Можно предположить, что первоначально в списках ходило письмо, близкое по содержанию к рукописи, сохранившейся в ГА РФ. После опубликования в 1881 г. переписки М.И. Кутузова и Александра I по поводу принятия Владимира Михайловича в Калужское ополчение73, подложное письмо Яшвиля могло быть дополнено новыми деталями. При этом фальсификатору не было известно, когда именно Яшвиль был выслан под надзор. Вероятно, поэтому в письме между собой оказались связаны события 11 марта 1801 г. и отправление Яшвиля в деревню. Следовательно, письмо Яшвиля к Александру I нельзя рассматривать как исторический источник, и все попытки использовать его для доказательства причастности Владимира Михайловича к заговору не могут быть признаны обоснованными.
      После официального запрещения выезжать в столицы Владимир Михайлович большую часть времени проводил в сельце Еремеевском, но иногда, с разрешения губернатора, он приезжал и в губернский город. Так, уже 10 августа 1803 г. В.М. Яшвиль просил калужского губернатора о личной встрече и, получив на это согласие, 21 августа покинул имение. А 29 августа губернатор направил ордер перемышльскому земскому исправнику о том, что Яшвиль выехал из Калуги к месту своего жительства и требовал возобновить за ним наблюдение. Ездил Яшвиль в Калугу и в сентябре 1803 г.74 Но специальное разрешение посещать по необходимости губернский город Владимир Михайлович получил только 3 января 1812 г., когда министр полиции сообщил о последовавшем по этому вопросу Высочайшем решении калужскому губернатору. При этом особо указывалось, чтобы губернатор «обращал особенное внимание и надзор на поступки его (В.М. Яшвиля. - В.Б.)»75.
      В ходе Отечественной войны 1812 г., когда театр военных действий приблизился к Калужской губернии, семья Яшвиля покинула имение и переехала в Пензу. Примерно в августе 1812 г. Варвара Александровна написала письмо министру полиции А.Д. Балашову с просьбой исходатайствовать у императора разрешение об отправлении в Пензу и её мужа. 6 сентября последовало Высочайшее дозволение о переезде Яшвиля в Пензу и учреждении за ним полицейского надзора76. Соответствующие распоряжения были направлены 11 сентября Пензенскому и Калужскому губернаторам77, но Владимиру Михайловичу воспользоваться этим дозволением не удалось.
      30 августа 1812 г. командующий войсками в Калужской губернии В.Ф. Шепелев направил Кутузову рапорт с просьбой принять находившегося под надзором отставного генерал-майора Яшвиля в ополчение78. 17 сентября главнокомандующий разрешил Владимиру Михайловичу вступить в службу, и 20 сентября Шепелев сообщил это распоряжение калужскому губернатору П.Н. Каверину79. Последний 23 сентября уведомил министра полиции о снятии надзора с Яшвиля на основании решения Кутузова, чьи распоряжения он был обязан выполнять беспрекословно, и сообщил главнокомандующему о своих действиях80. Через три дня, 26 сентября, Кутузов направил рапорт Александру I с объяснением своего решения о назначении Яшвиля в ополчение. В своё оправдание главнокомандующий писал, что ему не было известно о полицейском надзоре, установленном над отставным генерал-майором81.
      В этом случае Кутузов говорил неправду. О положении Яшвиля главнокомандующий знал. Несмотря на указание Шепелева о том, что Владимир Михайлович находится под полицейским надзором, Кутузов разрешил последнему вступить в ополчение. После предупреждения Каверина главнокомандующий не только не изменил своего решения, но даже не воспротивился назначению отставного генерал-майора начальником отряда и в рапорте императору пытался доказать необходимость использования его в ополчении. Поведение Кутузова вызвало негодование Александра I. 3 октября 1812 г. он отправил главнокомандующему рескрипт, в котором сделал резкий выговор за принятие Яшвиля в Калужское ополчение и предписал выслать его в Симбирск. На обложке отпуска он написал «какое канальство»82, видимо, обвинял Кутузова в мошенничестве за попытку ввести императора в заблуждение, искажая действительность. В таком контексте фраза «Вы употребили на службу находящегося в ссылке известного Яшвиля, невзирая даже на донесение, которым губернатор известил Вас, что он под присмотром»83, указывает на то, что Кутузов был знаком с положением Владимира Михайловича в губернии и, вероятно, знал причину его опалы. Но больше всего возмутило императора то, что главнокомандующий по своему усмотрению распорядился судьбой Яшвиля, высланного по Высочайшему повелению под надзор полиции, превысив тем самым свои полномочия.
      Пока решалась судьба Владимира Михайловича, он принял живейшее участие в боевых действиях в Смоленской губернии и покрыл себя славой спасителя города Ельни. Ему, как боевому генералу, был поручен в командование отряд для занятия Ельни и наведения там порядка из прикрывавшего Брянск «корпуса» Шепелева. Направленный к Ельне отряд Яшвиля насчитывал 2 122 человека и состоял из двух казачьих полков Андриянова 1-го и 3-го (1 тыс. человек), 2-го батальона 3-го егерского полка (442 человека), одного батальона ополчения (вероятно, 1-го пешего полка) с четырьмя орудиями легкой роты № 61. Для восстановления порядка в Ельнинский уезд была направлена почти половина «корпуса». Примерно 47% отряда составляли иррегулярные части и четверть - регулярные войска с артиллерией. Можно предположить, что, командируя такие значительные силы к Ельне, генерал Шепелев надеялся на успех. Однако в отличие от обычных противников - партий мародёров и фуражиров - войскам Яшвиля пришлось столкнуться с регулярными частями неприятельской армии - дивизией графа Л. Барагэ д’Илльера численностью около 5 тыс. человек. Она была составлена по приказу Наполеона в октябре 1812 г. для обеспечения дороги от Смоленска к Ельне. Дивизия должна была состоять из трёх маршевых полубригад, полка кавалерии и не менее шести орудий артиллерии. Выполняя приказ Наполеона, в десятых числах октября дивизия Барагэ д’Илльера под командованием бригадного генерала барона Ж.П. Ожеро заняла Ельню.
      14 октября на подходе к Ельне части из отряда Яшвиля столкнулись с войсками противника. В результате встречного боя, проходившего с применением артиллерии и кавалерии, неприятель отступил в Ельню, а отряд Яшвиля отошёл на семь-восемь вёрст от города. Не имея сил выбить численно превосходящего противника, Яшвиль блокировал его в Ельне, устроив пикеты и казачьи разъезды. Эффективность выбранной тактики обеспечивалась наличием в отряде значительного числа казаков. В последующие дни к отряду Яшвиля прибыли подкрепления, и его численность возросла примерно до 3 500 человек. Однако и с этими силами Яшвиль уступал Барагэ д’Илльеру. Он был вынужден ограничиваться пассивной блокадой, пресекая попытки выхода противника на фуражировки в окрестности города. 20 октября под Ельней произошёл крупный бой. Войска Барагэ д’Илльера с кавалерией и артиллерией вышли из города, оттеснили пикеты и вынудили Яшвиля занять оборонительную позицию при деревне Пронино (примерно в десяти верстах восточнее Ельни). Приведя войска в боевой порядок, Яшвиль начал наступление на закрепившегося в сельце Михелевке противника и через 2 часа вынудил его вернуться в Ельню. После этого боя Яшвиль принял решение ещё больше усилить свой отряд и предписал командиру 4-го пешего полка Калужского ополчения прибыть к нему. Эти части прибыли к Ельне 23 октября, а 24 числа в 3 часа ночи дивизия Барагэ д’Илльера оставила город. Узнав об этом, Яшвиль организовал преследование противника: казаки следовали за ним 20 вёрст84.
      29 октября 1812 г. В.М. Яшвилю был преподнесён адрес от имени «ельнинского дворянства предводителя, городничего, членов земской полиции и всего находящегося в наличности дворянства». В нём выражалась «чувствительная» благодарность Владимиру Михайловичу за спасение Ельни. В адресе особо подчёркивалось, что «трудами и попечением Вашего сиятельства город Ельня и оного уезд, освободясь от неприятельских войск, получил прежнее существование»85. Но эти заслуги Яшвиля никак не отразились на его дальнейшей судьбе.
      Не смог оказать Владимиру Михайловичу помощь и явно покровительствовавший ему Кутузов. Предполагая, что император не одобрит его решения, главнокомандующий распорядился зачислить Яшвиля в ополчение и не отменил его назначения начальником отряда, направленного на прикрытие Брянска, считая, видимо, что отличия в боевых действиях позволят добиться монаршей милости. Поэтому он не торопился возвращать отставного генерал-майора в прежнее состояние. Лишь получив рескрипт Александра, в котором предписывалось отправить Яшвиля в Симбирск, он отстранил его от службы, доложив об этом 31 октября императору86. Но и в этом случае Кутузов пошёл наперекор Высочайшему повелению. В отношении дежурного генерала П.П. Коновницына к Каверину от 2 ноября 1812 г. указывалось, что Яшвиль по болезни возвращается на прежнее место жительства, и по воле императора за ним должен быть восстановлен надзор87. Однако, несмотря на покровительство Кутузова, Владимир Михайлович 21 января 1813 г.88 по предписанию министра полиции калужскому губернатору89 оказался в Симбирске, откуда по просьбе его жены90 9 июля 1813 г. вернулся в Калужскую губернию91.
      Здесь 27 июня 1815 г. Яшвиль скончался. В метрической книге церкви Николая Чудотворца в селе Варнавино сказано, что он умер от неизвестной болезни и был похоронен «при сей церкви»92. Однако через какое-то время тело Владимира Михайловича перенесли в Оптину пустынь Козельского уезда и захоронили на территории монастыря. На новой могиле был установлен гранитный памятник, средняя, выполненная в форме куба, часть которого сохранилась до наших дней. На трёх гранях памятника были выбиты надписи, рассказывавшие грядущим поколениям о жизни этого человека: «Здесь покоится прах в Бозе почивающего артиллерии генерал-майора и кавалера Владимира Михайловича Яшвиля, родившегося в 1764 году июля 15 дня, скончался 1815 года июня в 27 день, жил 50 лет и И месяцев и 12 дней»93 и «Господи, прими дух мой с миром». Последней была выбита трогательная эпитафия: «Он счастьем в мире сем душевным наслаждался, // Семейству верным другом был, // Спокойный совестью с сей жизнию расстался, //И в мир бессмертия с надеждой воспарил».
      В отличие от старшего брата, Лев Михайлович Яшвиль после смерти Павла I успешно продолжал свою службу. 21 марта 1801 г. он был переведён в лейб-гвардии Артиллерийский батальон, а 17 июня 1803 г. - в 1-й конно-артиллерийский батальон. При переформировании артиллерийских частей 23 августа 1806 г. Лев Михайлович был зачислен в 4-ю артиллерийскую бригаду, участвовал в войнах с Францией 1805 г. и 1806-1807 гг. За проявленные отличия в сражениях при Вишау, Аустерлице, Прейсиш-Эйлау, Гутштате и Фридланде получил ордена Святого Владимира 3-й степени, Святой Анны 2-й степени с алмазами, шпагу с надписью «за храбрость», шпагу, украшенную алмазами, и орден Святого Георгия 3-го класса. 16 марта 1808 г. Яшвиль был произведён в генерал-майоры и 5 апреля 1809 г. назначен начальником артиллерийской бригады 4-й дивизии.
      В период Отечественной войны 1812 г. Лев Михайлович служил начальником артиллерии 1-го пехотного корпуса графа П.Х. Витгенштейна, участвовал в обороне крепости Динабург. За отличия в сражениях при Якубове, Клястицах, Головчице 18 июля 1812 г. получил чин генерал-лейтенанта. Яшвиль участвовал в сражении под Полоцком (5, 6 августа и 6, 7, 8 октября), в боях при Смолянах, Борисове и Студянке, за что был награждён орденами Святого Владимира 2-й степени и Святой Анны 1-й степени с алмазами. В ходе Заграничных походов 5 мая 1813 г. Лев Михайлович был назначен начальником артиллерии Главной действующей армии. За сражение при Люцене и Бауцене получил орден Святого Александра Невского и алмазные знаки к нему за взятие Парижа. В 1815 г. был с войсками во втором походе во Францию. Участвовал в Высочайшем смотре на полях Шампани. За порядок в артиллерии Лев Михайлович пожалован орденом Святого Владимира 1-й степени.
      При разделении войск на две армии 11 января 1816 г. Яшвиль получил назначение начальника артиллерии 1-й армии, 1 января 1819 г. был произведён в генералы от артиллерии, участвовал в Польской кампании 1831 г. 11 июля 1832 г. Лев Михайлович был назначен членом Военного совета, а 5 мая 1833 г. уволен от должности «впредь до выздоровления». Многолетняя служба Яш- виля 6 декабря 1833 г. была Высочайше оценена орденами Святого Андрея Первозванного и Белого Орла. Как видно, за свою долгую жизнь Л.М. Яшвиль принял участие практически во всех войнах, которые вела Россия, достиг высших чинов и наград.
      Умер он 19 апреля 1836 г. и был похоронен в Киево-Выдубицком монастыре. На его могиле была установлена массивная чугунная плита с эпитафией, подчёркивающей его военные заслуги: «Во след орлов парил он с грозными громами, // Лев именем и Львом в кровавых был битвах, // Душевной Доблестью сроднился он с сердцами, // Здесь прах его, а жизнь - осталася в делах».
      Сравнивая эпитафии на могилах братьев Яшвилей, невольно замечаешь, что они во многом стали отражением их непростых судеб. Вывезенные из Грузии детьми, они практически одновременно начали службу в российской армии и уверенно шли друг за другом по лестнице чинов Табели о рангах. Впереди старший брат - Владимир, а за ним младший - Лев. Но после 11 марта 1801 г. судьбы братьев пошли разными путями. Лев Михайлович продолжил службу, покрыл себя славой военных подвигов и сделал блестящую карьеру, а Владимир Михайлович, испытав на себе немилость вступившего на престол Александра I, был вынужден выйти в отставку. Подозрение в убийстве Павла I стало приговором, омрачившим его земную жизнь и преследующим его до сегодняшнего дня. Насколько это справедливо, можно судить по дошедшим до нас воспоминаниям о заговоре против Павла I. Большая часть мемуаристов прямо или косвенно называют участником убийства Льва Михайловича. Для того чтобы говорить о причастности к заговору Владимира Михайловича, веских оснований нет. Более того, вполне вероятно, что он не был 11 марта 1801 г. среди убийц, и страдать ему впоследствии пришлось не за свои деяния, а за поступок своего младшего брата.
      ПРИМЕЧАНИЯ
      1. Эйдельман Н.Я. Грань веков. Политическая борьба в России. Конец XVIII - начало XIX столетия. М., 1982. С. 301,304, 316, 320, 323, 326, 344; Со шпагой и факелом: Дворцовые перевороты в России 1725-1825. М., 1991. С. 589; Зубов В.П. Павел I. СПб., 2007. С. 81, 130-132, 261, 263.
      2. Эйдельман Н.Я. Указ. соч. С. 177-178.
      3. Записки барона Гейкинга// Цареубийство 11 марта 1801 г. СПб., 1907. С. 247, 250, 251.
      4. Из записок А.Ф. Воейкова // Исторический сборник Вольной русской типографии в Лондоне. Кн. 2. М., 1971. С. 131. Титул графа Беннигсен получил в 1813 г., следовательно, записка Воейкова не могла быть составлена ранее этого времени.
      5. Рунич Д.П. Убийство императора Павла // Былое. 1906. № 6. С. 180.
      6. Краткие биографии В.М. и Л.М. Яшвилей см.: Отечественная война 1812 г.: Энциклопедия. М., 2004. С. 824.
      7. Автор выражает признательность С.Н. Селёдкиной (РГИА) и Н.В. Зиновкиной (Государственный архив Калужской области, далее - ГА КО) за помощь в выявлении документов, а также особую благодарность И.С. Тихонову (ГА РФ) за ценные советы и поддержку.
      8. ОР РГБ, ф. 213, оп. 11, д. 6, л. 12 об.-13. Средняя часть памятника, на которой были выбиты надписи, сохранилась до сегодняшнего дня.
      9. Ломан Н.Л. Историческое обозрение 2-го кадетского корпуса. СПб., 1862. С. X.
      10. Крылов В.М. Кадетские корпуса и российские кадеты. СПб., 1998. С. 154, 155.
      11. РГАДА, ф. 1239, оп. 3, д. 64681, д. 2.
      12. Награды В.М. Яшвиля даются по изданию: Придворный месяцеслов на лето от Рождества Христова 1806. СПб., [1806]. С. 266, 369.
      13. Московские ведомости. 1798. № 99. С. 1918.
      14. [Висковатов А.В.] Историческое описание одежды и вооружения Российских войск. Ч. 7. СПб., 1900. С. 33.
      15. Санкт-Петербургские ведомости. 1800. № 5. С. 161.
      16. Там же. №34. С. 1343.
      17. Цейхмейстер - должность генерала морской артиллерии, командовавшего береговой артиллерией (Смирнов А.А. Краткий артиллерийский военно-исторический лексикон, или терминологический словарь всего, преимущественно до русской полевой артиллерии начала XIX столетия касаемого. М., 2006. С. 187).
      18. Санкт-Петербургские ведомости. 1800. № 95. С. 3968.
      19. Там же. 1801. №6. С. 189.
      20. Здесь и далее биографические сведения о Л.М. Яшвиле даются на основе следующих источников и публикаций: РГАДА, ф. 1239, оп. 3, д. 64681, л. 1; Военная галерея 1812 г. СПб., 1912. С. 288-289 (Формулярный список о службе Л.М. Яшвиля 1834 г.); Столетие Военного министерства 1802-1902. Т. 3. Отд. 4. СПб., 1907. С. 133-136; Меньшов Д. Могилы участников Отечественной войны // Русский инвалид. 1912. № 178. С. 5; Русский биографический словарь. Т. Яблоновский-Фомин. СПб., 1913. С. 210; Антелава И.Г. Генералы Яшвили в Отечественной войне 1812 г.// Труды Сухумского государственного педагогического института. Кн. 5. Сухуми, 1949. С. 11-49; он же. Грузины в Отечественной войне 1812 г. Тбилиси, 1983. С. 51-72.
      21. Санкт-Петербургские ведомости. 1800. № 38. С. 1489.
      22. Из записок графа Беннигсена // Цареубийство 11 марта 1801 г. С. 119.
      23. Из записок майора Фон-Веделя об убиении Павла I // Там же. С. 166, 168-169.
      24. Время Павла и его смерть. Записки современников и участников события 11 марта 1801 г. Ч. 2. М., 1908. С. 202.
      25. Текст, идентичный запискам фон Веделя, встречается и в исследовании Т. Бернарди. Ср.: Шиман Т., Брикнер А. Смерть Павла Первого. М., 1909. С. 130.
      26. Из записок Фонвизина // Цареубийство 11 марта 1801 г. С. 157, 158, 166.
      27. Из записок графа Ланжерона // Там же. С. 142.
      28. Записки Августа Коцебу // Там же. С. 325, 333, 334, 337.
      29. Смирнова-Россет А.О. Дневник. Воспоминания. М., 1989. С. 116.
      30. Цареубийство И марта 1801 г. С. 121; Исторический сборник Вольной русской типографии в Лондоне. Кн. 2. М., 1971. С. 37.
      31. Давыдов Д.В. Сочинения. М., 1962. С. 475, 476, 576.
      32. Леонтьев М.П. Мои воспоминания или события в моей жизни // Русский архив. 1913. № 9. С. 321,324.
      33. Сапожников А.И. С.И. Панчулидзев и его сочинение «И марта 1801 г.» // Источниковедческое изучение памятников письменной культуры. СПб., 1994. С. 48.
      34. Цареубийство 11 марта 1801. С. 370-371.
      35. Записки Дениса Васильевича Давыдова, в России цензурою не пропущенные. Лондон; Брюссель, 1863; Исторический сборник Вольной русской типографии в Лондоне. Кн. 3. М., 1971. С. 104.
      36. Шиман I, Брикнер А. Указ. соч. С. 29.
      37. Русский биографический словарь. Т. Яблоновский - Фомин. СПб., 1913. С. 210.
      38. Эйдельман Н.Я. Указ. соч. С. 323.
      39. Санкт-Петербургский адрес-календарь. СПб., 1800. С. 34; СПб., 1801. С. 43.
      40. Записки барона Гейкинга. С. 247.
      41. Записки Н.А. Саблукова // Цареубийство 11 марта 1801 г. С. 58.
      42. РГВИА, ф. 26, оп. 1, д. 102, л. 730.
      43. Московские ведомости. 1801. № 13. С. 310.
      44. Санкт-Петербургские ведомости. 1801. № 26. С. 990; Московские ведомости. 1801. № 26. С. 623.
      45. Московские ведомости. 1801. № 68. С. 1624.
      46. ЦИАМ, ф. 16, он. 226, д. 386, л. 122, 124.
      47. Там же, оп. 3, д. 270, л. 8 об.
      48. Записки князя Адама Чарторыйского // Цареубийство 11 марта 1801 г. С. 239.
      49. ГА РФ, ф. 1165, оп. 1, д. 636, л. 165.
      50. Там же, д. 642; Сидорова М.В. Архивы центральных органов политического розыска России XIX - начала XX вв. (III Отделение с.е.и.в. канцелярии и Департамента полиции МВД). Автореф. дис. ... канд. ист. наук. М., 1993. С. 9.
      51. ЦИАМ, ф. 16, оп. 3, д. 270, л. 1.
      52. Там же, л. 7.
      53. Там же, л. 9; ГА КО, ф. 32, оп. 19, д. 133, л. 1.
      54. ЦИАМ, ф. 16, оп. 3, д. 270, л. 8.
      55. ГА КО, ф. 32, оп. 19, д. 133, л. 4.
      56. Там же, ф. 66, оп. 1, д. 282, л. 232 об.-233; ф. 261, оп. 1, д. 799, л. 1; д. 885, л. 1.
      57. Там же, ф. 33, оп. 1, д. 1332, л. 1 (1806 г.); д. 1448, л. 1 (1807 г.); ф. 261, оп. 1, д. 1171, л. 78 (1808 г.); д. 1192, л. 45 (1809 г.); д. 1215, л. 43(1811 г.); д. 1339, л. 41 (1813 г.); д. 1365, л. 13 (1814 г.).
      58. Там же, ф. 33, оп. 1, д. 1332, 1448; ф. 261, оп. 1, д. 1115, 1171, 1192, 1215, 1339, 1365. Данные о владельцах сельца Еремеевское получены на основе метрических и исповедных ведомостей, так как других источников о владельческой принадлежности сельца выявить не удалось. В исповедной ведомости за 1803 г. владельцем сельца Еремеевского показан В.М. Яшвиль, но, вероятно, это ошибка, так как в метрической книге за тот же год говорится о людях вотчины В.А. Яшвиль. Ср.: ГА КО, ф. 261, оп. 2, д. 215; оп. 3, д. 59.
      59. Булычов Н.И. Архивные сведения, касающиеся Отечественной войны 1812 г. по Калужской губернии. Калуга, 1910. Приложение. С. 59.
      60. ОР РНБ, ф. 859.22.14, л. 26, 27; ГА РФ, ф. 728, он. 1, д. 693, л. 1-2.
      61. Письмо князя Яшвиля к императору Александру I // Русская старина. 1909. № 1. С. 212.
      62. Антелава И.Г Генералы Яшвили в Отечественной войне 1812 г. С. 4; он же. Грузины в Отечественной войне 1812 г. С. 45-46.
      63. Эйдельман Н.Я. Герцен против самодержавия. Секретная политическая история России ХVIII-ХIХ вв. и Вольная печать. М., 1984. С. 122.
      64. Николай Михайлович, вел. кн. Император Александр I: Опыт исторического исследования. Пг., 1914. С. 17.
      65. РГИА, ф. 472, оп. 43, д. 20, л. 46-49. В этом деле находится копия со списка, хранящегося в ГА РФ.
      66. Антелава И.Г. Генералы Яшвили в Отечественной войне 1812 г. С. 5; он же. Грузины в Отечественной войне 1812 г. С. 46.
      67. Сомнения в том, что Александр I получал письмо Яшвиля, высказывает и великий князь Николай Михайлович {Николай Михайлович, вел. кн. Указ. соч. С. 17, 18).
      68. По сведениям вел. кн. Николая Михайловича, копия письма хранилась у потомков Яшвиля {Николай Михайлович, вел. кн. Указ. соч. С. 17). Возможно, в этом кругу и следует искать автора мистификации.
      69. РГАДА, ф. 1239, оп. 3, д. 64683, л. 3.
      70. Там же, д. 64681, л. 1.
      71. ГА РФ, ф. 728, оп. 1, д. 693, л. 1.
      72. Цит. по: Шиман Т, Брикнер А. Указ. соч. С. 132.
      73. Князь Яшвиль // Русская старина. 1881. № 11. С. 665-666.
      74. ГА КО, ф. 32, оп. 19, д. 133, л. 21, 23, 28.
      75. ГА РФ, ф. 1165, оп. 1, д. 173, л. 11.
      76. Там же, л. 4.
      77. Там же, л. 1-2.
      78. Шильдер Н.К. Император Александр I. Его жизнь и царствование. Т. 3. СПб., 1905. С. 122; Антелава И.Г. Генералы Яшвили в Отечественной войне 1812 г. С. 7; он же. Грузины в Отечественной войне 1812 г. С. 47.
      79. ГА КО, ф. 32, он. 19, д. 133, л. 47-48.
      80. ГА РФ, ф. 1165, он. 1, д. 173, л. 9, 11.
      81. Кутузов М.И. Сборник документов. Т. 4. Ч. 1. М., 1954. С. 386-387.
      82. Князь Яшвиль // Русская старина. 1881. № 11. С. 666.
      83. Там же.
      84. Бессонов В.А. «Корпус» генерал-лейтенанта В.Ф. Шепелева в Отечественной войне 1812 г. // Отечественная война 1812 г. и российская провинция в событиях, человеческих судьбах и музейных коллекциях: Сборник материалов XIII Всероссийской научной конференции 22-23 октября 2004 г. Малоярославец, 2005. С. 110-127; Попов А.И. Дело при Ляхово. М., 2000. С. 5-13.
      85. Смоленская старина. 1812-1912. Вып. 2. Смоленск, 1912. С. 61-62.
      86. Там же.
      87. ГА РФ, ф. 1165, он. 1, д. 173, л. 8.
      88. Там же, л. 5.
      89. Там же, л. 14.
      90. РГВИА, ф. 9194, он. 1/184, св. 1, д. 3.
      91. ГА РФ, ф. 1165, он. 1, д. 173, л. 15.
      92. ГА КО, ф. 261, он. 1, д. 1389, л. 63.
      93. В 1909 г. по указу императора повсеместно собирались сведения о некрополях, которые должны были доставляться известному историку великому князю Николаю Михайловичу. 22 января 1909 г. предписание об описании памятников было направлено из Калужской духовной консистории настоятелю Оптиной пустыни. На основании этого был составлен «Список лиц, погребённых в козельской Введенской Оптиной пустыни Калужской епархии с точным обозначением надгробных надписей» (ОР РГБ, ф. 213, оп. И, д. 6, л. 1, 5-110. Материалы из этого дела были любезно предоставлены мне монахом Оптиной пустыни Платоном). Среди этих лиц оказался и В.М. Яшвиль, могилой которого великий князь интересовался особо. Ещё 25 октября 1909 г. от него поступила просьба скопировать имевшиеся на могиле Яшвиля надписи (Там же, л. 3). При этом в сделанные записи вкралась ошибка с обозначением месяца смерти Владимира Михайловича. Вместо июня был указан июль. Эта неточность была зафиксирована в «Списке лиц, погребённых в козельской Введенской Оптиной пустыни...» (Там же, л. 12 об.-13) и в краткой биографии В.М. Яшвиля, изданной великим князем (см.: Русские портреты XVIII и XIX столетий / Издание великого князя Николая Михайловича. Т. 5. СПб., 1909. № 200. В этой публикации неправильно была названа и дата смерти: вместо 27 июня - 20 июня).