Ивонин Ю. Е. Альбрехт Валленштейн

   (0 отзывов)

Saygo

События, происшедшие в старой крепости Эгер, что находилась на пересечении торговых путей Нюрнберг-Прага и Прага-Лейпциг в Западной Чехии, 25 февраля 1634 г., накануне великого поста, сделали герцога Фридландского, главнокомандующего имперской армией генералиссимуса Альбрехта Венцеля фон Валленштейна одной из самых трагических и таинственных фигур в германской и европейской истории нового времени. Между семью и восемью часами вечера в банкетном зале одного из домов в районе Нижнего рынка были убиты ирландскими драгунами ближайшие сподвижники Валленштейна графы В. Кински и А. Трчка, фельдмаршал X. фон Илов и ротмистр Г. Ниманн. Тремя часами позднее в спальню Валленштейна ворвался капитан драгунов Деверу и ударом меча пронзил грудь главнокомандующего, от чего тот скончался на месте. В эти бурные дни бесследно исчезли многие важные бумаги из частной переписки Валленштейна, хотя тысячи других позволили историкам изучить обстоятельства его жизни и смерти, оставив тем не менее много загадок и вопросов.

Валленштейн, носивший титулы герцогов Фридланда, Сагана, Мекленбурга, князя Вендского, графа Шверина, владетеля земель Ростока и Штаргарда, звания главнокомандующего имперской армией и адмирала Балтики и Океана-моря (чисто испанское звание), имел много печатей и шифров, которыми он заверял свои письма. Современники называли Валленштейна Альбрехтом Венцелем Евсевием фон Вальдштейном (Вальштейном, Валленштейном), затем герцогом Фридландским, наконец, имперским князем и герцогом Мекленбургским по мере пожалования ему титулов и званий. В начале трагического для него 1634 г. в одной из пьес, поставленных в Мадриде, он фигурировал как генералиссимус1.

Michiel_Jansz._van_Mierevelt_-_Portrait_of_the_Duke_of_Wallenstein.jpg

HGM_Schnorr_v_Carolsfeld_Portr%C3%A4t_Wallenstein.jpg

Wallenstein_Hondius_1625.JPG

640px-Wallenstein_Reiterbild.JPG

Wahre_Abconterfech_de%C3%9F_weilandt_Alberti_von_Wallenstain_gewesten_Khayserischen_felt_Generali%C3%9Fimi.jpg

Isabelle_von_Harrach.jpg

Изабелла фон Гаррах

1024px-Valdstejnsky_Palace_garden_autumn.jpg

Дворец Валленштейна в Праге

Ermordung-wallensteins-in-eger-anonymer-kupferstich_1-640x370.jpg

Убийство Валленштейна в Эгере. Гравюра

750px-Flugblatt_ermordung_wallenstein.jpg

Описание убийства Валленштейна

694px-Karl_Theodor_von_Piloty_001.jpg

Запоздалый визит астролога. Карл Пилоти, 1855

В создание образа Валленштейна во многом внесли путаницу его современники. Их часто субъективные и поспешные выводы способствовали его искажению и возникновению легенд о Валленштейне то как о немецком или чешском патриоте, то, напротив, как об изменнике или как о необыкновенном честолюбце, ненасытном и алчном кондотьере, стремившимся стать ни больше ни меньше как "вторым" Ришелье, но в рамках Священной Римской империи, или даже обладать императорской короной. Главнокомандующий саксонской армией фельдмаршал Ганс Георг граф фон Арним писал еще при жизни Валленштейна курфюрсту Саксонскому Иоганну Георгу 7 января 1633 г., что "герцог Фридландский не может насытиться той славой, что с его помощью Римская империя будет снова находиться в состоянии мира, но его амбиции простираются до того, чтобы или расширить свои владения или повысить свой статус"2. В течение короткого времени Валленштейн стал влиятельнейшим и богатейшим из чешских землевладельцев. Он был рачительным хозяином и заботливым "земельным отцом" в своих владениях, где достаточно умеренно эксплуатировал зависимое крестьянство. Ему принадлежит утверждение, что Чехия из несчастной земли станет счастливой страной. При нем в Чехии, особенно в Праге, развернулось гигантское строительство. Роскошный дворец Валленштейна в населенном тогда немцами пражском районе Мала Страна ниже Пражского Града по соседству с дворцами двух других чешских магнатов - князей Лихтенштейнов и Фюрстенбергов - занимал целый квартал. Этот дворец сохранился и по сей день.

Но более всего Валленштейн известен как полководец и политик, создатель имперской и австрийской армий. Способность Валленштейна создать огромную армию буквально из ничего делала его поистине демонической фигурой. Стратегия и тактика Валленштейна сделали его военачальником близким по своему таланту и размаху крупнейшему полководцу того времени шведскому королю Густаву II Адольфу. Мало того, он был первым, кто стал масштабно осуществлять лозунг римского сенатора Катона "bellum se ipsum aleat" (война сама себя кормит), обеспечивая армию за счет контрибуций с населения. Но был он знаменит и беспримерной жестокостью, которую применяли его армии, занимавшиеся поборами с населения для своего обеспечения. В нем уживались холодный рационализм и прорывавшаяся временами чувствительность и жалость. Он был замкнутым и недоверчивым и одновременно доверчивым до наивности. Глубокий пессимизм сочетался в нем с необычайным оптимизмом. Он доверял астрологам, но это было то время, когда астрологией увлекались многие. В образе мышления и поведения Валленштейна отразились многие черты его времени, прежде всего своекорыстие и необычайная алчность. Был ли он жертвой габсбургского вероломства или символом кризиса земельной аристократии, в его подъеме и падении отразились упадок политических прав и общественных амбиций этого социального слоя и его ослабление в борьбе с растущим абсолютизмом. Исход конфликта между Валленштейном и габсбургским абсолютизмом был для полководца трагичным, но только ли в этом суть дела?3.

В последующие столетия оценки Валленштейна часто зависели от политической конъюнктуры и общественных настроений, что, разумеется, мешало созданию его объективной и научно обоснованной биографии. Католические авторы XVII в. К. фон Квестенберг и И. ван Фондель называли Валленштейна великим клятвопреступником и воплощением дьявола. Но интересно, что когда в 1673 г. один из министров Леопольда I назвал дворец Валленштейна в Праге "домом мятежника", император спросил его: "ты знаешь определенно, что Валленштейн был мятежником?". Примерно в это же время иезуит В. Червенка отметил бессмертную славу Валленштейна и его заслуги. В конце XVII в. немецкий юрист, историк и публицист С. фон Пуфендорф присоединился к мнению публициста середины XVII в. Б. фон Хемница, что " герцог Фридландский доказал верность императору и работал над тем, чтобы тот был сильнее и сильнее". Когда двумя столетиями позже в Австро-Венгрии уже сформировался культ Валленштейна как создателя австрийской армии, один из крупнейших чешских историков Ф. Палацки во время посещения военного музея в Вене, постояв в зале воинской славы у мраморной статуи Валленштейна, произнес только одно слово: "Подлец!". Для деятелей чешского Возрождения Валленштейн являлся предателем дела чешского народа. Я. Йеник из Братрига, извлекший из архивов огромное количество разнообразных документов, в изданном им собрании рукописей под названием "Богемика" заклеймил Валленштейна как "дурного сына своей Отчизны", который в союзе с иезуитами был величайшим угнетателем чехов. Но в это же самое время известный авантюрист Дж. Казанова, ставший на склоне лет библиотекарем графа Вальдштейна, в своей незаконченной эпической поэме "Альбертиада", которую он писал в гуманистическо- риторической традиции, дал апологетическую оценку нашему герою4.

Неизвестно, встречался ли Казанова в 1791 г. с великим немецким поэтом Ф. Шиллером, который в это время, будучи профессором всеобщей истории Йенского университета, приезжал в Чехию в поисках документов для написания своей драматической трилогии о Валленштейне. Шиллер, придерживавшийся антигабсбургской и протестантской традиции, в "Истории Тридцатилетней войны" и трилогии о Валленштейне ("Лагерь Валленштейна", "Пикколомини", "Смерть Валленштейна", 1798-1799), утверждал, что Валленштейн стремился к миру, и вследствие этого хотел принудить к нему императора и сторонников старого порядка. В то же время Шиллер отмечал непомерное честолюбие и склонность Валленштейна к интригам, а также невероятную тягу к толкованию судьбы по расположению звезд. Несколько позже Г. Гегель вполне в великопрусском и пангерманском духе писал: "Валленштейн равным образом замышляет великое и всеобщее дело - единство и мир в Германии, цель которой он не достигает как вследствие того обстоятельства, что средства его, искусственно и внешне поддерживаемые, рушатся как раз в тот момент, когда они должны быть пущены в ход, так и потому, что он поднимается против авторитета императора и, сталкиваясь с его могуществом, терпит крах вместе с задуманным им делом". Политиком-борцом за объединение Германии, установление мира, ослабление династии Габсбургов и реорганизацию системы европейских государств называл Валленштейна вслед за Шиллером и Гегелем один из крупнейших немецких историков XIX в. Л. фон Ранке. Он ставил Валленштейна в один ряд с такими военачальниками, как граф Эссекс (во времена королевы Елизаветы Тюдор) и Кромвель в Англии, а также маршал Бирон во Франции в начале XVII в., которые проявили больше самостоятельности, чем было положено, и по следам которых потом шел Наполеон Бонапарт. Подобная линия на актуализацию, так сказать, перенесение представлений XIX- XX вв. в раннее новое время была характерна для многих как немецких, так и чешских историков XIX - первой половины XX столетия, что подметил умерший в 1990 г. М. Штейнмец. Будучи историком-марксистом, он высоко оценивал характеристику Валленштейна, данную известным деятелем социал-демократического движения Германии Ф. Мерингом как "немецкого Ришелье", пытавшегося создать чисто светскую монархию, свободную от религиозных противоречий. Меринг высоко оценивал Валленштейна и как полководца5.

В чешской историографии XIX - первой половины XX в. оценки Валленштейна были неоднозначными. А. Гиндели видел в Валленштейне участника борьбы за обладание землями и подданными, подчеркивая прежде всего экономические интересы герцога Фридландского. Эта точка зрения высказывалась как альтернатива работам немецкого историка X. Хальвича, который с великогерманских позиций характеризовал Валленштейна как предшественника разрыва с Римом и Габсбургами. Преемник Гиндели в Пражском университете Й. Пекарж осуждал Валленштейна, опираясь на мнение саксонского фельдмаршала Арнима, за своекорыстие и стремление превратить Чехию в подвластное ему самостоятельное королевство, а также за колебания между чешской и немецкой ориентацией, в чем Пекарж видел истоки трагедии Валленштейна. Против концепции Пекаржа выступил австрийский историк Г. фон Србик. Србик упрекнул чешского историка в том, что тот не до конца понял Валленштейна, считая, что полководец пал жертвой самообмана, надеясь с помощью шведов разбить Габсбургов и их союзников. Истинная трагедия Валленштейна, писал Србик, заключалась в том, что его идея достигнуть всеобщего мира в Германии могла быть осуществлена только с помощью мятежа против императора. В концепции Србика явно проглядывала великоавстрийская и великогерманская позиция в оценке Валленштейна6. Во время нацистской диктатуры в Германии существовал своеобразный культ Валленштейна и одна из дивизий СС была даже названа его именем.

После второй мировой войны произошли значительные перемены в умонастроениях как немецких, так и чешских историков, что нашло отражение в подходах к характеристике Валленштейна. Историки получили доступ к закрытым ранее архивам, что позволило ответить на ряд вопросов, связанных с судьбой Валленштейна. В чешской историографии следует отметить прежде всего труды И. Яначека и И. Полишенского, особенно написанную последним в соавторстве с И. Колльманом биографию Валленштейна, сразу же переведенную на немецкий язык. Яначек основное внимание уделил чешской стороне жизни и деятельности Валленштейна, но ничего нового в концептуальном отношении не предложил. Полишенски подчеркивает роль Валленштейна как одного из самых примечательных политиков и полководцев Тридцатилетней войны и ведущих представителей чешского дворянства, а также крупнейшей политической фигуры в Центральной Европе до Бисмарка. В совместной книге Полишенски и Колльман видят в жизни и деятельности Валленштейна пять проблем: чешскую и моравскую "подоплеку", т. е. формирование с детства его характера и психологии; отношения между полководцами и политиками; место социально-экономических корней в возникновении Тридцатилетней войны; характер чешского восстания 1618-1620 гг.; наконец, решающую роль интриг испанцев и иезуитов в падении Валленштейна7.

В послевоенной немецкой историографии появился ряд работ о Валленштейне. X. Дивальд отмечает в биографии Валленштейна, что большинство авторов ранее обращало внимание на деятельность Валленштейна, начиная от его отставки в 1630 г. до убийства в 1634 г., тогда как требуется внимательно изучить все периоды его жизни. Сам Дивальд подчеркивал, что внутренний мир и душа Валленштейна были не более и не менее противоречивы, чем душа почти каждого великого человека. Он особо отмечал отсутствие у него стремления к роскоши, свойственное многим властителям его времени, и умение использовать богатство и роскошь для осуществления своих целей. Самая обстоятельная биография Валленштейна была написана известным немецким историком Голо Манном. Впервые опубликованная в 1972 г., эта книга была переработана автором и переиздана уже посмертно в 1996 году. В ней подчеркивается любовь Валленштейна к немецкому образу жизни, охоте, лошадям, хорошим винам и нелюбовь к чтению за неимением времени, что часто бывает у политических деятелей, а также качества экономного хозяина8.

Политике и деятельности Валленштейна посвятил свой труд Б. Ф. Поршнев. Согласно его концепции часть немецкого дворянства, разочарованная в габсбургском плане подавления революционного движения крестьянства, выдвинула план, который Поршнев условно назвал валленштейновским. Суть этого плана сводилась к созданию " реальной власти в Германии, которая имела бы подавляющее и бесспорное превосходство над антифеодальными народными революционными силами. Поскольку слабой стороной крестьянских восстаний всегда была их раздробленность, это должна быть централизованная власть, подобная абсолютистской... наиболее отчетливым фокусом этих тенденций стала фигура Валленштейна, вернее - сплотившаяся вокруг него дворянская группировка". Трагедия Валленштейна и всего его плана, по мнению Поршнева, заключалась в том, что у него не было ответа на вопрос, кто должен взять в свои руки реальную власть в Германии, в результате чего традиции Империи и иезуитско-католические узы оказались сильнее. Политика Валленштейна отпугивала многих германских князей, стремившихся не допустить изменения имперской конституции и усиления любой политической силы, будь то император или Валленштейн9.

Валленштейн происходил из семьи чешских помещиков, проживавших на востоке Чехии в долине реки Лабы (Эльбы). Замок, принадлежавший, как и близлежащие деревни в округе, семейству Вальдштейн, откуда и происходит фамилия Валленштейн, давно разрушился. Почему у чешского дворянина оказалась немецкая фамилия, объясняется просто. Чешские дворяне часто называли свои замки так, как им давали названия строившие их немецкие мастера: Штернберг, Розенберг, Михельсберг, Вартенберг, а также Вальдштейн.

Будущий знаменитый полководец и политик родился 24 сентября 1583 г. в уже упоминавшемся замке. Его отец Вилем Старший фон Вальдштейн и мать, урожденная Маркита из Смиржице умерли соответственно в 1595 и 1593 гг. Альбрехт был их единственным выжившим сыном. Кроме него, выжили две сестры Мария Богумила и Екатерина Анна, которые воспитывались их тетей Иткой фон Вальдштейн. Юный Альбрехт воспитывался в Кошернберге в замке его дяди Генриха Славаты. В семье дяди сохранялись гуситские традиции и чувствовалось сильное лютеранское влияние. Протестантское воспитание способствовало формированию у Альбрехта умеренности, воздержанности и хозяйственности, хотя в чисто теологическом плане протестантизм не оказал на него сильного влияния. Пробыв два года в замке дяди, Альбрехт затем оказался в латинской школе в Гольдберге (Силезия), в которой обучение осуществлялось иезуитами. Кроме суровой дисциплины, здесь большое внимание уделялось физическим упражнениям, плаванию, танцам. Ученики часто должны были читать античных авторов. Запрещались крепкие напитки, ночные прогулки, роскошная одежда. Практиковалась вежливость среди учеников по отношению друг к другу и особенно в отношениях с учителями. Короче говоря, в Гольдберге можно было наблюдать сочетание католического образования с обучением в гуманистическом духе и традиционным дворянским воспитанием. Впрочем, религиозные противоречия между католиками и протестантами, между лютеранами и кальвинистами проявлялись и здесь. В 1599 г. Валленштейн покинул Гольдберг из-за того, что в окрестностях бушевала эпидемия чумы. Путь его лежал во Франконию, где в Альтдорфской гимназии, которая ранее находилась в Нюрнберге, он продолжил образование. В этом маленьком заведении в ранге университета преподавали 15 профессоров и обучалось 200 студентов, в основном дети протестантских дворян из Австрии и Чехии. Но через полгода Валленштейн покинул Альтдорф, чтобы отправиться в Италию, где, как считается, он по обыкновению чешских дворян обучался в университете, а именно в Падуе. Правда, в матрикулах университета, там, где зарегистрированы студенты "чешской нации", его имя не зафиксировано. Вообще эти сведения некоторыми историками оспаривались со ссылкой на то, что письма, подписанные Альбрехтом Валленштейном, могли принадлежать и не ему; но в таких маленьких городках, как Гольдберг и Альтдорф, вряд ли могли находиться в это же время другие Альбрехты Вальдштейны, к тому же в числе студентов10.

Альбрехт Валленштейн вступал во взрослую жизнь в предгрозовой обстановке. Начало XVII в. было отмечено не просто усилением Контрреформации в Германии, но и стремлением как австрийских, так и испанских Габсбургов, а также римской курии не допустить превращения Священной Римской империи в конфедерацию территориальных государств. В этом смысле особенно усердствовала испанская дипломатия, укрепившая свое влияние при дворе Рудольфа II. Этот император, избравший Прагу в качестве своей резиденции, больше занимался оккультными науками и проводил пассивную политику, которая в обстановке конфессионализации политических и территориальных конфликтов была чревата тяжелыми потрясениями. Старый имперский порядок рушился, вследствие чего усилилась поляризация политических сил. Часть чешской аристократии католической ориентации или недавно принявшей католицизм, к которой принадлежали семейства Лобковичей, Лихтенштейнов, Слават, Мартиницев, Розенбергов, Нойхаузов поддерживала связи с иезуитами. С этой частью чешской аристократии оказался тесно связан Альбрехт Валленштейн11.

К этому времени он уже превратился в молодого человека высокого роста с рыжеватыми волосами и чистыми голубыми глазами. Согласно давно сложившейся традиции он с 1603 г. долгое время был пажом при дворе маркграфов Бургау, который находился не в верхнешвабском городке Бургау, а в тирольском замке Амбрас. Маркграф Бургау был племянником Фердинанда I и сыном красавицы Филиппины Вельзер, происходившей из семьи богатых аугсбургских банкиров. Пребыванием в Бургау-Амбрасе, знаменитом своими коллекциями драгоценностей и музыкальных инструментов, завершаются юные годы Валленштейна. В 1604 г. начинается его военная карьера, что само по себе примечательно, так как чешская аристократия не любила заниматься военным делом, предпочитая жить в своих замках, охотиться, устраивать праздники и заниматься местной политикой. Некоторые высшие офицеры из их среды находились на службе у Габсбургов в различных землях: Нидерландах, Германии, Италии, Испании. Так что когда Валленштейн отправился на войну с турками, это было скорее исключением, а не правилом. Поначалу он служил в качестве прапорщика в стоявшей в Венгрии армии генерала Г. Басти, албанца по происхождению. Армия содержалась за счет чешских владений Габсбургов, что вполне объяснимо, так как только узкая полоска венгерских земель австрийского дома защищала Чехию от турецкой угрозы. Полк чешской пехоты, в котором служил Валленштейн, двинулся к Дунаю, сопровождаемый кавалерией под командой графа фон Турна. В это же время в армии Басти служил выходец из Брабанта Иоганн (Жан) Тилли, будущий главнокомандующий армией Католической Лиги, один из знаменитых полководцев Тридцатилетней войны. Участвуя в боевых действиях против венгерских повстанцев С. Бочкаи, Валленштейн в течение полугода приобрел некоторый военный опыт, тем более что сильной конкуренции на этом поприще он здесь не встретил12.

Вероятно, что в течение 1606 г. Валленштейн примирился с католической церковью. Сказалось ли тут влияние умного иезуита В. Пахты, находившегося в то время в замке дяди Альбрехта Я. Ригана, или карьерные соображения в расчете на продвижение на службе у Габсбургов, сказать трудно, но то, что Валленштейн потом долгое время оставался верным католической церкви, не подлежит сомнению. Конечно, политический инстинкт мог ему подсказать этот выбор, тем более, что он видел: если положение Рудольфа II в Чехии было хуже, чем в Моравии, то положение протестантской олигархии в королевстве Чешском было еще хуже. Видимо он полагал, что укрепления единоличного правления легче добиться с помощью католицизма, видя примеры Испании, Баварии и Франции, чем с помощью лютеранства. В протестантизме он мог видеть зачатки республиканизма и мятежа, а мятеж он всегда ненавидел. Что же касается иезуитов, Валленштейн одаривал их деньгами и провиантом, пообещав также построить коллегию в Восточной Моравии и позволив создать монастыри в своих владениях в 1617 году13.

Где-то в 1608 г. у Валленштейна вполне в духе его времени появилась мысль о том, что он должен составить свой гороскоп и избрать в качестве составителя знаменитого И. Кеплера, придворного математика императора. Кеплер не просто составлял гороскопы, он предсказывал ближайшее будущее земель и королевств. В карьере Валленштейна большую роль сыграл его первый брак. Здесь не было пылкой любви, невеста не была юной девушкой, напротив, она была вдовой и на несколько лет старше жениха. Лукреция, дочь Зигмунда Некеша из Ландека, вдова недавно умершего Арклеба из Вацкова, являлась владелицей поместий стоимостью 400 тыс. гульденов и нескольких тысяч крепостных. Этот брак сделал Валленштейна одним из богатейших помещиков Чехии14.

Когда в 1612 г. умер Рудольф II, Валленштейн сблизился с новым императором Матвеем. Советник последнего М. Клезль (с 1615 г. кардинал), ранее рьяно защищавший католицизм, желая избежать войны между католиками и протестантами готов был пойти на уступки в конфессиональных спорах, но непримиримые католики, имевшие влияние в придворном Совете и Католической Лиге, оказали сопротивление. Безынициативность самого Матвея, амбиции которого явно не соответствовали его возможностям, привела к конфликтам внутри группировки, поддерживавшей императора. Валленштейн сопровождал Матвея на рейхстаг в Регенсбург в 1613 г., где он наблюдал отсутствие согласия между императором и князьями, преобладание интересов отдельных групп и мог счесть, что со временем он сам может вмешаться в германские дела15.

В армиях того времени происходили значительные изменения как в плане организации, так и в их этническом и конфессиональном составе. Солдат вербовали не только на время ведения военных действий, но и на более длительные сроки. Больше становилось конницы, артиллерии и мушкетерских рот. В полках постоянных армий вводилось единообразное обмундирование, что должно было способствовать укреплению дисциплины и корпоративного духа. Одновременно осложнялись проблемы снабжения армий, что чаще всего делалось за счет контрибуций и мародерства: первые производились в городах и больших населенных пунктах, мародеры же орудовали в деревнях, где крестьяне нередко им мстили. Граф Мансфельд, командовавший частью протестантских сил в Чехии и Германии в начале 1620-х годов, опустошал как Чехию, так и территорию кальвинистского Пфальца для содержания своих войск. Эту тактику, очевидно, и позаимствовал у него Валленштейн. Это был способ продолжения войны и маневрирования в течение долгого времени в неблагоприятных условиях16.

Другой чертой военной организации накануне и во время Тридцатилетней войны была деконфессионализация. Самым главным моментом являлись не единая конфессиональная ориентация войска, а власть и подчинение земельному князю, то есть территориальному государю. Военная власть сосредоточивалась в руках абсолютного монарха или князя. Военачальники переставали занимать пассивную позицию и, хотя действовали еще в течение долгого времени непоследовательно, но все же активнее нежели в предшествующие десятилетия, против очевидных конфессиональных отклонений. То, что было немыслимо в XVI в., во время Тридцатилетней войны становилось повседневностью - в армии Католической Лиги находились протестантские капелланы, а в шведских войсках - католические священники, и это несмотря на то, что Тридцатилетняя война была в известном смысле религиозной войной. Военачальник-протестант шел с солдатами-католиками в бой под одним знаменем, а солдаты-протестанты бились в одном ряду с католиком-командиром. Конфессиональный век близился к концу, и все это было не случайным. С одной стороны, единая конфессиональная ориентация, казалось бы, способствовала укреплению военной власти государя, но с другой стороны, переплетение военной власти с властью государя было неотделимым от процессов формирования государства нового времени. Конфессионализм в военном деле ослабевал. Власти государства становились выше религиозной идентификации и страха перед Богом, единство подданных начало обеспечиваться властью государства, а не религией17.

В предшествовавших Тридцатилетней войне процессах и в ходе самой войны кроме военных и политических целей императора и иностранных держав очень важное место занимали династическо-территориальные интересы нескольких крупных имперских чинов, прежде всего Саксонии, Бранденбурга и Баварии. Чехия не была единой, поскольку чешским королем являлся эрцгерцог Фердинанд Штирийский (будущий император Фердинанд II), а чешские чины были расколоты по религиозному признаку и не представляли единой политической силы. Мало того, чешские чины в массе своей не решились в 1617 г. пойти на смену непопулярной в Чехии династии Габсбургов и без голосования согласились на провозглашение Фердинанда Штирийского чешским королем. Хотя тот и согласился на условия чинов до смерти императора Матвея не вмешиваться во внутренние дела Чехии, выполнять их он не собирался. На ведущие должности в управлении Чехией были назначены католики, предпринявшие наступление на права протестантов, что и привело к знаменитой "Пражской дефенестрации", когда советники Фердинанда Славата и Мартиниц и их секретарь в мае 1618 г. были выброшены участниками дворянской оппозиции в ров Пражского Града. Затем собравшийся сейм избрал чешским королем кальвинистского курфюрста Пфальцского Фридриха V. Но надежды чешской оппозиции на поддержку европейских протестантов и антигабсбургских сил оказались несостоятельными18.

Все это, конечно же, хорошо видел Альбрехт Валленштейн, решивший сделать ставку на наиболее сильную сторону, которая могла бы способствовать его карьере. Он пошел на сближение с Фердинандом Штирийским, который был достаточно сложным человеком и не всегда столь однозначным католическим фанатиком, каким его нередко представляли протестантские историки прошлых веков. Он действительно был глубоко религиозным человеком, воспитанником иезуитов, ставившим главным интересом защиту католической церкви. Обходительный и дружелюбный, он вместе с тем отличался бескомпромиссностью в вопросах веры. Фердинанд ставил целью укрепление монархической власти, по крайней мере, в наследственных владениях Габсбургов. Это означало усиление княжеской бюрократии и ослабление позиций местного протестантского дворянства. "Штирийскую" модель конфессионализма Фердинанд распространял на все родовые владения Габсбургов. Преследуя государственные интересы, он сознательно пренебрегал моральными, религиозными и юридическими соображениями. Фердинанд не обладал оригинальным политическим мышлением и решительностью, но зато был наделен настойчивостью и последовательностью. Венский двор Фердинанда отличался засилием высшей аристократии и склонностью к барочной вычурности. Ориентация Фердинанда встревожила протестантских князей Германии, но поначалу он действовал в рамках имперской конституции и Аугсбургского религиозного мира 1555 года. Династическая и католическая солидарность вела его к более тесным контактам с Испанией и особенно с королем Филиппом IV, утверждавшим абсолютную власть без сопротивления сословий, что особенно привлекало Фердинанда. Во всяком случае, его политика позволяла сохранить единство наследственных и коронных владений Габсбургов, но, с другой стороны, нередко ставила под вопрос единство Империи и стабильность имперской конституции19.

Фердинанд пытался обратиться за поддержкой к дворянству Австрии, Чехии и Моравии, к их добровольной поддержке монархии и их рыцарскому чувству. Но времена, когда согласно древнему обычаю королевские вассалы вместе со своими людьми приходили на службу по призыву сюзерена, ушли безвозвратно. Вассалы теперь могли руководствоваться не чувством долга, а рациональными и корыстными соображениями. Поэтому, когда Валленштейн получил отправленное из Праги 6 апреля 1617 г. послание о том, что эрцгерцог ждет его со 180 кирасирами и 80 мушкетерами, экипированными за собственный счет адресата, барон послал своих агентов покупать вооружение и нанимать солдат. В начале июня он уже был в лагере близ Градиски. В декабре он вернулся домой, но теперь мог рассчитывать на благодарность Фердинанда, вскоре ставшего римским королем, а затем и императором. Так женитьба на богатой вдове и встреча с будущим императором положили начало возвышению Валленштейна: он принял прокатолическую и прогабсбургскую, а главное, профердинандовскую ориентацию, и счастье его зависело теперь от счастливой звезды Фердинанда, а она начинала всходить все быстрее и быстрее. В начале чешского восстания Валленштейн окончательно сделал выбор, встав на сторону Фердинанда. Г. Манн назвал этот выбор "неудачным решающим шагом". Но с какой точки зрения? Да, оставаясь в стороне, он мог бы наслаждаться жизнью богатого помещика и, возможно, долго и спокойно прожить в своих владениях. Хотя в условиях затянувшейся войны через его земли могли бы проходить войска враждующих сторон и разорять их. Но главное заключалось в другом. Валленштейн жаждал власти и славы, в силу чего ему надо было встать на ту или другую сторону. 24 марта 1619 г., спустя четыре дня после смерти императора Матвея, он получает патент полковника императорской армии. В битве, состоявшейся 8 ноября 1620 г. у Белой Горы в нескольких километрах от Праги (теперь это западная окраина чешской столицы) он сам не участвовал, хотя валлонский полк, нанятый на его деньги, там был. У него были другие дела. В декабре того же года он посетил владения своих родственников близ Смирице, а в начале января следующего года продал 1300 бочек вина из Моравии в Праге. Уже 20 февраля он вместе со ставшим к тому времени генералом-лейтенантом армии Католической Лиги Тилли получил приказ о взятии под стражу тридцати двух руководителей чешского восстания. Впрочем, часть его предводителей, в том числе граф Турн и князь Христиан Ангальтский, вместе с Фридрихом Пфальцским успела эмигрировать. В Праге Валленштейн пробыл некоторое время, принимая участие в судилищах над участниками чешского восстания. Кровавый суд над ними 21 июня 1621 г. на Староместской площади в Праге был только началом. Началась рекатолизация, сопровождавшаяся конфискацией имущества участников восстания. Особенно в этом усердствовали сторонники происпанской партии при дворе Фердинанда II. Для укрепления своей власти в Чехии император вручил патент штатгальтера, то есть наместника, князю Карлу Лихтенштейну. Не обошел он своим вниманием и Валленштейна, получившего должность полковника, то есть военного коменданта Праги. Основные функции Валленштейна лежали в сфере военного управления и решения вопросов в отношениях между жителями Праги и войсками. Содержание войск, естественно, ложилось на плечи чешского населения: дворян, горожан, крестьян20.

Карл Лихтенштейн благоволил Валленштейну. В их судьбе было нечто общее: оба женились на богатых вдовах и жаждали славы, власти и богатства. Валленштейн дал возможность Лихтенштейну приобрести владения в Средней Чехии, откуда у него открывались перспективы для земельных приобретений в Моравии. Причем Валленштейн был ближе по духу Лихтенштейну, чем кардинал Дитрихштейн, также один из гонителей чешского протестантского дворянства. 1622 г. был в Чехии, Моравии и Нижней Австрии годом "денежного чуда". Некоторые люди сумели за это время сделать огромные приобретения, большинство же обнищало. Все это делалось с помощью инфляции. Под предлогом производства большого количества денег для королевской и императорской казны, используя монополию на чеканку монеты в своих владениях, Валленштейн, Лихтенштейн и советник Фердинанда в Чехии Ганс де Витте развернули чеканку монет с пониженным содержанием серебра. Вначале, как и следовало ожидать, порча монеты принесла прибыль, но затем согласно всем законам экономики последовала инфляция. Сам Валленштейн, правда, в отличие от еврейского ростовщика Бассеви и де Витта, вложил в это предприятие немного денег. Из отчеканенных таким способом 42 миллионов гульденов его чистая прибыль составила 20 тыс. гульденов, но главным для него было приобретение связей с теми людьми, которые дали ему средства, чтобы скупать по пониженным ценам земли, конфискованные у участников восстания. Между 1622 и 1633 гг. Валленштейн частью из земель фиска, частью из частных владений приобрел земельных владений на сумму 7 миллионов 42 тыс. гульденов. При этом он продал земли почти на 4 миллиона гульденов. На все эти операции он потратил из своих личных средств не более чем 1 миллион 63 тыс. гульденов. Императору писали жалобы на Валленштейна, в которых указывалось, что с помощью пражских евреев он портил монету, использовал для своих операций казенные деньги, которые возвращал с опозданием и т. д. Лихтенштейн писал Фердинанду II, что сам он может доказать законность происхождения своих доходов, тогда как другие - нет. Явный намек на Валленштейна21.

В конце 1622 г. Лихтенштейн, Славата и Мартиниц подвергли Валленштейна критике за то, что он присваивал себе собственность прежних владельцев конфискованных имений. 10 декабря 1624 г. Лихтенштейн переслал ему приказ направить в Прагу контрибуции с территории герцогства Фридланд на стыке северо-восточной Чехии, Моравии и Силезии, владетелем которого к этому времени стал Валленштейн. Уже было хорошо известно, что богатства Валленштейна росли в геометрической прогрессии. Обергофмейстер королевства Чешского Адам Вальдштейн колебался, свидетельствовать ему в пользу своего могущественного родственника или нет. В это же время Вилем Славата и граф Траутмансдорф были посланы из Вены в Прагу для проверки жалоб на Валленштейна. 24 декабря Славата послал Фердинанду II письмо, в котором в 42 пунктах обвинял Валленштейна в различных махинациях, которые он проделывал с помощью Лихтенштейна, указывал на то, что Валленштейн становится всемогущим, что он выстроил в Праге два огромных дворца, подобных тем, что когда-то видел в Италии, держит пехотный полк в Праге за свой счет и становится человеком, которому нельзя верить. Дворец в пражском районе Мала Страна был построен по проекту итальянских архитекторов и инженеров Андрея Спенца, Никколо Сегредиа и Джованни Пьерони в смешанном стиле позднего Ренессанса, маньеризма и раннего Барокко. Валленштейн, конечно, знал, что его позиции не были непоколебимыми. Страна была истощена, и ни Лихтенштейн в Чехии, ни Дитрихштейн в Моравии, ни венский двор не могли смотреть на его быстрое обогащение сквозь пальцы. Валленштейн нашел выход: в феврале 1625 г. он предложил казне в качестве возмещения ущерба единовременный взнос в сумме 200 тыс. гульденов. Император послал ему письмо, в котором простил Валленштейна за все, что случилось после "Пражской победы" (т. е. битвы у Белой Горы. - Ю. И.), так как помнил, что сделал для него Валленштейн в эти годы22.

К этому времени Валленштейн не только обогатился, но и поднялся на новую ступень в аристократической иерархии Священной Римской империи. Произошли перемены и в его личной жизни. Похоронив девять лет назад жену, почти сорокалетний Валленштейн летом 1623 г. сочетался вторым браком с двадцатидвухлетней красивой, умной и в то же время набожной Изабеллой фон Гаррах, дочерью императорского камергера графа фон Гарраха и сестрой Екатерины, жены его двоюродного брата Максимилиана Вальдштейна. Любви, конечно, как это и было принято в дворянском сословии, не было, брак был политической сделкой. Этот брак выводил Валленштейна из чешской в венскую и австрийско-немецкую аристократию: ему теперь открывались тайные двери к императорскому двору. Третья дочь Гарраха вышла замуж за А. Эрдмана, отпрыска богатого чешского клана Трчки. Сестрой Адама была известная интриганка графиня В. Кински. Сыновья графа Гарраха занимали высокое положение, например, Эрнст-Адальберт в возрасте двадцати четырех лет стал князем-архиепископом Праги и ожидал кардинальскую шапочку. Таким образом, породнились два клана: Габсбургско-католическо-немецкий, то есть Эггенберг-Гаррах-Валленштейн, и другой, Валленштейн- Трчка-Кински, который был преимущественно чешским и протестантским, так как хотя А. Трчка и перешел в католицизм, однако не был ему верен, а Кински оставались протестантами. Но для Валленштейна австрийский клан являлся наиболее важным. В этом же году ему не без содействия тестя жалуется титул пфальцграфа Вальдштейна и Фридланда, что означало получение важных привилегий: регальных прав на горных промыслах, рыночного права, лицензии на разрешение торговли и промыслов в его владениях. Территория Фридланда объявляется княжеством 12 марта 1624 года. Следовательно, Валленштейн становился членом сословия имперских князей. Чуть позже Валленштейн сумел показать себя в столкновении с трансильванским воеводой Габором (Габриэлем) Бетленом, союзником немецких протестантов, который в конце августа вторгся в Северную Венгрию с 50-тысячным войском. Придворный военный совет в Вене был напуган и немедленно стал собирать армию для того, чтобы встать на пути этого войска в Пресбурге(Братислава). Продвижение войска Бетлена было остановлено у городка Гедин (Ходоньин). Поскольку наступала уже поздняя осень и приближалась зима, трансильванское воинство, значительную часть которого составляла турецкая конница, не могло воевать в зимних условиях. Валленштейн, посланный туда со своим отрядом, уже готовился разместить его на зимние квартиры, как Бетлен отступил. Было заключено перемирие. Сам Бетлен написал Валленштейну, что если бы он получил помощь от герцога X. Ангальтского, как ему было обещано, то смог бы осуществить цели своего похода. В январе 1624 г. Валленштейн вернулся в Прагу и увидел свой уже достроенный дворец в итальянском стиле23.

Богатства новоиспеченного имперского князя между тем увеличивались. Доходы поступали с пивоварен, производства шнапса и др. На горных промыслах добывались серебро, медь, олово, цинк, железо. Золота, впрочем, было мало. В целом ежегодный доход Валленштейна составлял до 700 тыс. гульденов. Ему было что терять в случае победы протестантов или их похода в Силезию, а потом через Фридланд в Чехию и Венгрию на соединение с Бетленом. Это обстоятельство еще больше должно было сближать его с императором. В 1623 г. Валленштейн предложил экипировать имперскую армию за свой счет. Документ с этим предложением до сих пор не найден, но известно, что Тайный Совет обсуждал его на заседаниях 25 апреля и 21 июня, не торопясь, однако, с решением. С этого времени начинается быстрое возвышение Валленштейна, кульминация которого приходится надето 1625 года24.

В грамоте о пожаловании Валленштейну титула имперского графа указывалось на его заслуги в войнах с турками и подавлении чешского восстания (в тексте - "отвоевания нашего наследственного королевства Чехии") и в содержании за свой счет двух полков кавалерии. Но это была только прелюдия к настоящему взлету Валленштейна на вершину власти и славы. Когда датский король Кристиан IV, поддерживаемый французскими субсидиями, решился начать войну для зашиты протестантского дела в Северной Германии, Фердинанд II предпринял действия с целью создания сильной имперской армии, чтобы иметь свободу действий от армии Католической Лиги, которая зависела от интересов и политики Максимилиана Баварского, и одновременно создать преимущество в борьбе с антигабсбургской коалицией. Но армия эта должна была содержаться не за счет императорской казны, ее обязался поставить в количестве 40-50 тыс. человек Альбрехт Валленштейн. Его тесть камергер Гаррах выступил в качестве посредника между императором и зятем. Сам Валленштейн, даже продав свои владения, не мог, конечно, в течение длительного времени содержать такую армию. Деньги, полученные в кредит от Ганса де Витта, надо было рано или поздно отдавать. Поэтому его идея заключалась в том, чтобы армия кормила сама себя, то есть за счет населения тех территорий, где она будет расквартирована. Так как Чехия и наследственные земли императора были уже истощены, в том числе для содержания этой армии, для ее снабжения были отведены территории во Франконии и Швабии25.

Награды и назначения посыпались на Валленштейна как из рога изобилия. 13 июня 1625 г. Валленштейну жалуется титул герцога Фридландского, одновременно Фридланд объявляется герцогством; 27 июня Валленштейн получает от императора задание и широкие полномочия выставить армию в 24 тыс. человек, а 25 июля назначается генералом (потом его чаще будут именовать генералиссимусом). Примечательны первые же фразы инструкции, которую получил Валленштейн от императора. Фердинанд, упоминая о чешском восстании и последовавших событиях, приведших к "пагубным для Империи действиям врагов", отмечает, что "нам ничего не остается, как предложить Вам с целью достижения мира" искоренить силой оружия возникшее несогласие, чтобы "облегчить огорчение и затруднение нашего императорского сердца" и "одержать победу над врагами Империи и мятежниками", а также восстановить мир, право и особенно религию (надо полагать, католическую. - Ю. И.), помочь послушным курфюрстам, князьям и остальным имперским чинам восстановить Богом установленный порядок. Обращает на себя внимание тот факт, что инструкция составлена еще вполне в духе имперской конституции и Аугсбургского религиозного мира 1555 года. Далее в инструкции говорилось о необходимости соблюдения в армии строгой дисциплины, "без которой войска являются не чем иным, как скопищем разбойников", которое врага не уничтожает, а разоряет и истребляет бедных подданных, да и сами войска находятся в состоянии голода и нужды. И уже 12 октября (по другим данным 13 октября) состоялась встреча Валленштейна и главнокомандующего войсками Католической Лиги графа Тилли. Генерал-лейтенант Тилли отличался от Валленштейна не только несколько меньшим военным и, главное, политическим талантом. У него были только полководческие амбиции. Он был исполнителем политических планов Католической Лиги и ее предводителя Максимилиана Баварского и, естественно, не представлял опасности ни для Максимилиана, ни для Фердинанда II. Всякого рода несогласия между Валленштейном и Тилли не играли большой роли, поскольку обе армии имели значительный перевес над войсками датского короля26.

Сложившаяся обстановка благоприятствовала возможным успехам армий Валленштейна и Тилли, несмотря на то, что они далеко не всегда согласовывали между собой планы действий и осуществляли их часто поодиночкс, не доверяя друг другу, но тем самым они как бы растягивали военные силы протестантской коалиции, которые, в свою очередь, также были распылены по территории Германии. Не обращая внимания на то, что почти одновременная смерть английского короля Якова I и статхаудера Республики Соединенных провинций Морица Оранского во многом сдвинула сроки исполнения планов организаторов протестантской коалиции, датский король все же решился начать военные действия без опоры на дружественных ему имперских чинов. Кристиан IV был также королем Норвегии, герцогом Шлезвига и Гольштейна, что давало ему основание выступать от имени имперских чинов и быть своего рода предводителем одного из немецких имперских округов (Нижнесаксонского). Под натиском армии Тилли ему пришлось, правда, вскоре повернуть к Вестфалии. К тому же совсем некстати французские гугеноты под руководством герцогов де Рогана и Субиза подняли мятеж, который подтолкнул ставшего в 1624 г. первым министром кардинала Ришелье, противника Габсбургов, к сближению с Испанией и противоборству морской экспедиции Бэкингема, направленной на поддержку гугенотской крепости Ларошель на побережье Атлантического океана. Голландская республика воевала с Испанией и не могла помочь датскому королю. Карл I Стюарт предоставил ему субсидии в тех же размерах, что и Яков I, но этого было мало. Граф Мансфельд побуждал Кристиана IV двинуться в Чехию, а затем в Венгрию, чтобы воспользоваться начавшимся в Верхней Австрии крестьянским восстанием. Выступив наперерез войску Мансфельда, Валленштейн в сражении близ Дессау на Эльбе 25 апреля 1626 г. разбил его войско. Правда, Мансфельду удалось, пополнив армию новыми наемниками, прорваться в Венгрию на соединение с Бетленом, хотя тот уже пошел на переговоры с императором. Спустя четыре месяца, усилив свою армию частью войск Валленштейна, Тилли одержал победу над датским войском при Люттере в Нижней Саксонии. Тем временем и Бетлен начал отступление, узнав о провале попыток войск турецкого султана отвоевать Багдад у персов. Валленштейн блестяще использовал колебания Бетлена и принудил его подписать 28 декабря 1626 г. мир в Пресбурге, получив таким образом необходимую свободу рук для движения на север, чтобы захватить Мекленбург, Померанию и Ютландию27.

Была ли у Валленштейна ненависть к протестантам? Едва ли. Г. Манн, отмечая расчетливость и холодность Валленштейна в вопросах веры, сравнивает его с Ришелье, терпимым протестантом, но нетерпимым к возмутителям спокойствия и сепаратистам в государстве. Заметим, что и папа Урбан VIII, ненавидя еретиков, одновременно ненавидел испанцев. Архикатолический герцог (с 1623 г. курфюрст) Максимилиан Баварский с надеждой взирал на Францию, рассчитывая на ее поддержку против слишком уж централ изаторских тенденций Вены, а лютеранский курфюрст Саксонский был сильно привержен имперской конституции. Валленштейн одинаково безразлично относился к обеим враждующим религиозным партиям. Он ненавидел голландцев как отцов революции, но уважал их как трудолюбивых ремесленников. Он мог бы даже посредничать между враждующими партиями, но опять же с целью извлечения для себя политической выгоды28.

В 1627 г. Валленштейн и Тилли захватили почти всю Северную Германию. Войска Валленштейна последовательно овладели Силезией, а затем уже осенью Гольштейном, Шлезвигом и Мекленбургом. 2 сентября в Лауэнбурге Валленштейн и Тилли выработали совместные условия мира с датским королем, в которые входили: уход датских войск с территории Империи, отказ датского короля от поддержки евангелистов в Нижней Саксонии и Вестфалии, отказ от Гольштейна, возмещение военных расходов, отказ от претензий к немецким князьям и городам, отказ от союзов против Габсбургов. Вслед за этим польский король, ярый католик Сигизмунд III Ваза, пожелал Валленштейну военных успехов и дал совет исключить переговоры с датским королем до полной победы над Данией. Этот фанатичный католик мечтал о своем возвращении на шведский престол. Успехи Валленштейна вселяли в него надежду на исполнение таких устремлений. Тем более, что Валленштейн послал часть своих войск на помощь польскому королю, воевавшему против Густава-Адольфа, тем самым ухудшив положение шведов в Польше29.

1 февраля 1628 г. Валлен штейну даруются титулы обоих герцогов Мекленбургских (с резиденциями в Гюстрове и Шверине), 14 февраля он получает звание генерала Океана и Балтийского моря, 15 февраля титул герцога Фридланда и Сагана (территория Силезии). 25 июня Валленштейн снимает осаду с ганзейского города Штральзунда, власти которого не подчинились приказу герцога Померанского и заперли ворота, не пустив в город имперского полководца. Штральзунд издавна пользовался относительной независимостью от герцогов Померанских. А сейчас власти города, опираясь на поддержку датского и шведского королей, не подчинились Валленштейну. Хотя 24 августа Валленштейн одержал победу над Кристианом IV при Вальгасте, он не мог чувствовать себя совершенно спокойно в Северной Германии. 7 июня 1629 г. был, наконец, заключен Любекский мир, означавший капитуляцию Дании, но уже 26 сентября того же года было заключено перемирие между Швецией и Польшей, развязавшее первой руки на севере Германии, а еще годом раньше Ришелье принудил Ларошель к сдаче и таким образом Франция могла обратиться к германским делам30.

На всем захваченном пространстве армии Тилли и Валленштейна установили жесточайший режим контрибуций, конфискаций и просто грабежа. С одной стороны, Валленштейн уже в действиях властей Штральзунда мог увидеть опасность предъявления чрезмерных требований к протестантам и непопулярность его войска в Померании, с другой он стал опасаться за прочность своих позиций в Мекленбурге. Но остановить войска, живущие за счет населения, он уже был не в силах. Политика контрибуций вызывала недовольство не только протестантских курфюрстов, которые на заседании коллегии курфюрстов в Мюльхаузене критиковали Валленштейна как за то, что в его войсках было слишком много плохо обученных офицеров, так и за грабеж земель территориальных властителей. Политика Валленштейна подрывала авторитет территориальных князей и вызывала их недовольство. Эта критика касалась не только Валленштейна, но и императора, для которого она была дурным предзнаменованием, Эрцканцлер Империи архиепископ Майнцский Умштатт, сам ревностный католик, ставил вопрос об отставке Валленштейна в декабре 1629 г. и предлагал вынести его обсуждение на заседание коллегии курфюрстов в Регенсбурге в июне 1630 года31.

Валленштейн, конечно, пытался укрепить позиции Империи и свои собственные в бассейне Балтийского моря. Для этого он собирался прорыть канал через территорию Гольштейна (проект, который осуществился только к началу XX столетия). Были предприняты усилия для укрепления Висмара и Ростока. Обладание устьем Одера давало возможность Валленштейну использовать такой важный порт как Штеттин (Щецин). Но Штральзунд оказал сопротивление, поддержанное высадившимися на острове Рюген датчанами и шведским флотом. К тому же ганзейские города отказались предоставить ему корабли. Имперско-испанский план укрепить позиции Габсбургов на Балтике не удалось реализовать. Добавились и другие проблемы. Успехи Валленштейна очень беспокоили Максимилиана Баварского, увидевшего в них опасность для своего положения как главы Лиги. Поэтому он решил использовать всеобщее недовольство бесчинствами солдатни Валленштейна, опустошавшей многие германские территории. Валленштейн пытался жесткими мерами остановить разбой своих солдат, особенно хорватов и валлонцев, но нередко эти меры оказывались бесполезными. Впрочем, еще при жизни Густава II Адольфа, когда в его войска влились наемники из других стран, грабеж и разбой стали нормой в шведских войсках32.

Бесчинства не только валленштейновских войск, но и солдат и офицеров других наемных армий, воевавших в Германии во время Тридцатилетней войны, прекрасно описаны современниками. Особенно характерен в этом смысле написанный в 1669 г. роман Г. Гриммельсгаузена "Симплициссимус", выдержки из которого часто приводились Поршневым. В немецкой историографии одно время были поставлены под сомнение приводившиеся либеральными историками XIX в. факты о страшных бедствиях и истреблении населения Германии во время Тридцатилетней войны. Но даже если согласиться с тем, что имели место некоторые преувеличения, одно то обстоятельство, что после войны в наиболее опустошенные местности приглашались для поселения приверженцы других конфессий, говорит само за себя. Беспрестанные контрибуции вызывали сопротивление крестьян и горожан. Контрибуции были огромными, поскольку содержание одного полка в 3 тыс. человек обходилось ежегодно в 500 тыс. гульденов. Впрочем, контрибуции были изобретены не Валленштейном. Как известно, они взимались уже в XVI веке. Жители одного только Магдебурга в 1627 г. выплатили контрибуцию в размере 10% с их имущества, включая дома, мебель, драгоценности, землю и скот33.

Между тем Фердинанд II совершил, кстати, не посоветовавшись с Валленштейном, поскольку рассматривал его только как военачальника, роковую для себя ошибку, подписав 6 марта 1629 г. Реституционный акт, который был практически немедленно, а именно 22 марта того же года, опубликован. Но, собственно, разве не он и его окружение, прежде всего его исповедник иезуит В. Ламормайни, и некоторые католические курфюрсты стремились к этому? Согласно Реституционному акту, все владения католической церкви, которые после 1552 г., то есть после Пассауского договора, подписанного между князьями во главе с Морицем Саксонским и Фердинандом Австрийским, и особенно после Аугсбургского религиозного мира 1555 г., провозгласившего принцип "чья власть, того и вера", были захвачены протестантами, должны были быть возвращены католической церкви. Католические епископы могли теперь снова принуждать протестантов обращаться в католическую веру. В принципе, эдикт признавал право на религиозный мир только за католиками и лютеранами, тогда как кальвинисты и сторонники других протестантских церквей и сект становились вне закона. Курфюрсты Саксонский и Бранденбургский, которые выступили с протестом, были из эдикта исключены, хотя временно и по политическим мотивам. Естественно, что этот акт вызвал недовольство не только протестантов, опасавшихся за свое имущество, но и части католиков, увидевших в нем средство усиления власти императора и угрозу изменения имперской конституции. Многие считали, что к изданию этого акта прямое отношение имеет Валленштейн, стремящийся стать в Империи вторым Ришелье. Ведь армия Валленштейна достигла к тому времени численности в 100 тыс. человек и большая ее часть не принимала участия в боевых действиях, а занималась грабежом. Сам же Валленштейн был обеспокоен этим актом и в направленном в придворный военный Совет письме выразил свое мнение по поводу того, насколько издание его опасно для внутреннего положения в Империи. Он-то понимал, что теперь многие в Германии будут видеть в шведском короле Густаве Адольфе освободителя от габсбургской тирании. Но император, которого уговорили подписать этот эдикт и окружавшие его ревностные католики, видно, считали, что дело уже сделано и не нуждались больше в Валленштейне, имевшем слишком большую армию и слишком большие амбиции. Правда, в нем пока еще нуждалась Испания, так как Валленштейн обещал ее первому министру графу Оливаресу помочь одержать победу над Голландией. Конечно, Валленштейн был для императора средством уменьшения влияния на него со стороны Католической Лиги в военной и политической сфере. Но именно в этом качестве Валленштейн был неприемлем как для протестантских, так и для католических князей34.

Курфюрсты видели в Валленштейне опасного честолюбца, вознамерившегося не просто стать курфюрстом, а стать самым влиятельным курфюрстом. А курфюрсты очень ревниво относились к попыткам любого германского князя войти в число членов их коллегии. Они считали себя столпами Империи и не хотели расширять свой круг и делиться влиянием с новым членом. Кроме того, Валленштейн по своему происхождению даже не относился к числу князей. Империя была аристократической ассоциацией имперских чинов и любые крупные изменения в иерархии высших чинов вызывали негативную реакцию с их стороны. Особенно ревниво относился к Валленштейну Максимилиан Баварский, ставший в 1623 г. курфюрстом только на время собственной жизни (лишь в 1648 г. он получит право передавать этот титул по наследству, а курфюрсты Пфальцские согласно Вестфальскому миру будут восстановлены в своих правах). Максимилиан видел в Валленштейне врага не на жизнь, а на смерть. Обеспокоенность возвышением Валленштейна и в перспективе ослаблением собственных позиций в германских делах овладела этим до мозга костей прагматичным политиком. С целью изменения баланса сил в Германии он стал устанавливать контакты с Ришелье, в свою очередь считавшим Баварию идеальным партнером, поскольку она была католическим княжеством, с одной стороны, и противостояла чрезмерному усилению Габсбургов, с другой стороны. К тому же, имея слабую армию, Максимилиан Баварский искал противовес Валленштейну и возможному вторжению шведов. Противоречия между Максимилианом Баварским и Валленштейном происходили и из-за различий в их происхождении и характерах. Максимилиан рассматривал герцога Фридландского как неубежденного католика и новообращенного, нажившегося вследствие конфискаций и приобретшего связи при императорском дворе благодаря второму браку. Сам-то он принадлежал к старинной княжеской династии Виттельсбахов, амбиции которой простирались вплоть до императорского трона. Отличались они и как личности. Педантичный, жесткий, расчетливый, трезвый и в то же время набожный католик, Максимилиан был лишен творческого оригинального мышления в противоположность Валленштейну, вызывавшему восхищение некоторых современников. Максимилиан проводил свою собственную политику и фактически пытался играть роль лидера третьей партии в Германии, называя политику Валленштейна "испанским сервитутом", тогда как его противники называли политику самого курфюрста Баварского "баварским сервитутом". Политика Валленштейна же в эти годы была в сущности проимперской и никакой другой35.

Попытки сближения с Францией Максимилиан предпринял уже в 1626 году. Французский дипломат Луи де Марильяк писал Ришелье из Вердена 12 ноября того же года, что Максимилиан Баварский "очень хочет заключить соглашение с Францией, но не доверяет своему окружению". Другой французский посол Маркевиль примерно в то же время сообщал Ришелье, что Максимилиан поддерживает инициативу Парижа о всеобщем разоружении и устранении всех противоречий между чинами Империи. Разумеется, такой поворот событий мог укрепить позиции Максимилиана Баварского, но вряд ли он мог понравиться императору, испанцам и Валленштейну, которые считали, что окончательная победа уже близка. Но расчеты Максимилиана Баварского строились еще и на том, что возвышение герцога Фридландского вызовет недовольство императорского окружения. И вскоре он начал получать информацию об этом. Советник Максимилиана Э. Лейкер доносил ему из Вены в начале 1627 г., ссылаясь на мнения графа Колальто и имперского вице-канцлера графа фон Штралендорфа, сторонника баварской партии при венском дворе, а также испанского посла Ф. де Монкады, что существует мнение об ошибочности принятия императором решения назначить Валленштейна главнокомандующим имперской армией. Как видно из этого письма, католические курфюрсты были также недовольны политикой Валленштейна. Его самостоятельность и стремительное возвышение вызывали их ревность и опасения, будет ли он, находясь всегда на стороне императора, ограничивать их власть или нет36.

Опасность для Валленштейна надвигалась и со стороны католических ортодоксов, прежде всего вездесущих и пронырливых членов ордена капуцинов. Были ли интриги капуцинов самостоятельными или как-то связаны с главным проводником антиимперской политики Ришелье "серым кардиналом" капуцином отцом Жозефом, трудно сказать. Но они достаточно четко проявились в начале 1628 года. В составленном находившимся в Вене членом ордена капуцинов графом В. Маньи, хорошо осведомленным о придворных интригах и ведшим тайную переписку с Максимилианом Баварским, докладе от 21 мая 1628 г. давалась довольно тенденциозная оценка всех действий Валленштейна и его намерений. В докладе особо подчеркивалось, что Валленштейн не терпит никакой зависимости, умеет преодолевать стоящие на его пути трудности, стремится ослабить Католическую Лигу и стать после смерти Фердинанда II единственным властителем Империи. На этом пути, особо отмечалось в докладе, Валленштейн делает средствами осуществления своих целей контрибуции и более удобное размещение войск. Политика Валленштейна представляет опасность для Баварии. Наибольшая же опасность заключается в намерениях герцога Фридландского создать трудности избранию сына Фердинанда II императором и изменить форму правления в Германии. Далее Валленштейну приписывалось намерение прийти к соглашению с Фридрихом V Пфальцским, датским королем и мекленбургскими герцогами, а также под предлогом войны с турками произвести новый набор войск, который он, надо полагать, использует для осуществления своих далекоидущих целей. После ослабления католической Лиги, продолжал капуцин, для герцога Фридландского не будет представлять особого труда подчинить Германию, и тогда он возведет в ее городах сильные крепости, чтобы контролировать движение судов по рекам и в морских портах, повысит пошлины, отменит привилегии, уничтожит курфюрстов, которые ему не подчинятся, а далее князей. "Это кажется мне существеннейшей целью Фридланда", - писал автор доклада и продолжал, что эти планы не являются признаниями самого Валленштейна или частным мнением Маньи, но происходят из духа Фридланда и его поступков. "Но какими средствами можно помешать планам Фридланда превратить аристократическую конституцию Германии в абсолютную монархию?" - задает вопрос капуцин и сам же отвечает: создать сильное войско против Валленштейна, а внутри его собственного войска подготовить заговор против герцога Фридландского (что, собственно, и произошло менее чем через шесть лет), настроить императорский двор против Валленштейна, сообщить испанской инфанте-правительнице Южных Ни-дерландов, а через нее испанскому двору о намерениях генералиссимуса. Маньи знал, на какие болевые точки следует нажимать. Самым страшным для курфюрстов и князей было изменение имперской конституции37.

Капуцин Маньи был хорошо осведомлен о делах Валленштейна через своего агента полковника валленштейновской армии Сан Джулиано и информировал о них Максимилиана Баварского. Об этих закулисных интригах Валленштейн не знал и держал графа Маньи в своем окружении до времени второго главнокомандования. Вообще отношение к Валленштейну в Вене, Мадриде и в Германии было неоднозначным. Испанские правящие круги видели в нем так или иначе силу, препятствующую возможному вторжению с севера шведских войск, и пока поддерживали его; протестантские курфюрсты колебались, ибо не видели в нем врага протестантов, тогда как католические курфюрсты во главе с Максимилианом Баварским, не желавшие усиления венского двора и противодействовавшие желанию императора получить герцогство Мантуанское в Италии, из-за чего он соперничал с Францией, стремились "свалить" имперского полководца. Ситуация была сложной и противоречивой. Казалось бы, ось Вена-Мюнхен разбила всех врагов. В то же время отношения между императором и католическими чинами Империи были осложнены в силу некоторых спорных моментов. Усиление собственной императорской армии вытесняло главу католической Лиги на обочину большой политики38. Но важным было и то, что за фигурами католических курфюрстов маячила тень великого Ришелье.

Политика кардинала, которая была чисто антигабсбургской, но отнюдь не антиклерикальной, строилась на принципах сохранения имперской конституции на уровне 1555 года. Поэтому кардинал поддерживал и настраивал против Вены всех немецких князей, каких только можно, равно католических и протестантских, тем более что такая политика защищала его от обвинений в поддержке врагов католической церкви. Попытки Фердинанда II и его окружения усилить Империю вызывали опасения у Ришелье и угрожали интересам Франции. Главная опасность виделась в восстановлении габсбургско-испанской универсальной монархии времен Карла V. В этом смысле Ришелье был последовательным продолжателем политики французских королей Франциска I, Генриха II и Генриха IV, положив в основу своей политики "Великий замысел" сподвижника Генриха IV герцога Сюлли, согласно которому в Европе должна быть создана система коллективной безопасности под эгидой Франции, направленная против габсбургского универсализма. Это была политика, свободная от конфессионализма, построенная на принципах прагматизма и рационализма, доминантой которой была идея "государственного интереса". Для осуществления своих замыслов Ришелье предложил королевскому Совет) / предоставить ему в военной области неограниченные права, подобные тем, которыми обладал Валленштейн в Германии39. Интересная ситуация - Валленштейна подозревали в том, что он хочет стать вторым Ришелье, а Ришелье собирался стать вторым Валленштейном!

И не случайно для Ришелье становилось чрезвычайно важным устранение именно Валленштейна. Главной политической фигурой в этом деле становился Максимилиан Баварский, а главным исполнителем идеи Ришелье - отец Жозеф. Уже в ходе переговоров в 1629 г. Максимилиан Баварский, понимавший, что мир с Францией будет гарантией его позиций и сохранения старой имперской конституции, соглашался на примирение с Францией и Данией, поручался за своего брата - курфюрста Кельнского. Обиды курфюрстов Трирского и Саксонского на Фердинанда тоже внушали Ришелье определенные надежды на их оппозицию Валлен штейну. Образцом этой политики мог служить тайный договор между Францией и Баварией, заключенный 30 мая 1630 года. Теперь оставалось приступить к делу отцу Жозефу. Официально миссия отца Жозефа заключалась в подписании выгодного мира между Францией и Империей, а неофициальная - в устранении Валленштейна. И с той и с другой "серый кардинал" справился блестяще. Отец Жозеф прибыл в Регенсбург 26 июля 1630 года. Он умело внушил императору доверие своей ревностью в деле защиты католической веры, членам Католической Лиги, что Франция не будет посягать на их территории и свободы, а всем им вместе, что Валленштейн мешает заключению мира между Францией и Империей, тогда как Франция очень хочет этого мира40.

Фердинанд II сумел помешать Максимилиану Баварскому стать главнокомандующим имперской армией, хотя в то же время он не смог распустить Лигу. Мало того, он был вынужден примириться с подчинением своей армии Тилли, полномочия которого были все же ограничены. Коллегия курфюрстов не только отказала императору в предоставлении помощи в войне за мантуанское наследство, но и оказала давление на него с тем, чтобы он начал мирные переговоры с Францией, что привело к заключению Регенсбурского мирного договора от 13 октября 1630 года. Фердинанд также обещал, что без согласия курфюрстов не начнет новой войны. В общем это была победа курфюрстов и Ришелье. Только потом император понял, какую ошибку он допустил, но без согласия курфюрстов так или иначе ему было трудно теперь предпринимать какие-либо решительные военные действия. За два месяца до заключения мирного договора с Францией Фердинанд также под давлением курфюрстов и с одобрения Ламормайни отправил в отставку Валленштейна. А ведь это произошло буквально вскоре после высадки шведской армии во главе с Густавом Адольфом на северных берегах Германии41.

Вопрос об отставке Валленштейна был решен на заседании императорского Тайного Совета в Регенсбурге 17 августа 1630 года. В решении в довольно витиеватых фразах говорилось, что по предложению католических курфюрстов Валленштейну дается отставка, поскольку действия его армии вызвали много жалоб. Честь и безопасность генералиссимуса гарантировались, равно как и уважение к его заслугам. О решении, подписанном членами Совета, в числе которых было больше врагов, чем сторонников Валленштейна, теперь уже отставному главнокомандующему должны были сообщить относившиеся к числу его сторонников придворный канцлер барон фон Венденберг и барон Квестенберг42.

Три четверти императорской армии Тилли отправил в отставку, остатки были слиты с армией Католической Лиги. У Тилли не было достаточно средств на увеличение армии Лиги, Испания была разочарована политикой императора, приведшей к затягиванию войны, в целом ситуация продолжала обостряться. Император в итоге не имел гарантии избрания своего сына Фердинанда римским королем и помощи Лиги для поддержки теснимых испанских войск в Нидерландах. Протестантские курфюрсты и князья, ранее стоявшие на стороне Фердинанда III, стали относиться к нему настороженно. Курфюрсты Саксонский и Вранденбургский в противостоянии Реституционному акту 1629 г. были готовы забыть свои противоречия, что засвидетельствовал Лейпцигский Конвент протестантских чинов в начале 1631 г., и созданный 12 апреля того же года Лейпцигский союз с армией в 40 тыс. человек, потенциально становившийся союзником шведского короля, тем более, что отставка Валленштейна автоматически означала уход его войск из Северной Германии. Линия Ришелье "против Фридланда и испанцев", в которой он видел осуществление интересов немецких князей, основывалась на заблуждении относительно близости Валленштейна Испании, ибо он все-таки не находился на стороне Испании и в то же время не мог проводить собственную политику по отношению к Мадриду. Испанская политика Империи проводилась венским двором, а там Валленштейн уже не был семь лет. Слова и дела Валленштейна далеко не всегда совпадали. Его заверения о помощи испанцам в сущности были только словами. Но войско Валленштейна стояло на пути шведов и Германии, и убрать его было главной задачей французской политики43.

Миф о Валленштейне вследствие отставки не потускнел. Это был миф о человеке неясного происхождения и неопределенной религиозной ориентации, который жил в Чехии с азиатской роскошью. Многие считали, что он вынашивает планы осуществления мести, тем более, что он еще усерднее, чем прежде, наблюдал за расположением звезд. Один из его служащих даже жаловался, что не может попасть к нему на аудиенцию, поскольку Валленштейн целыми днями что-то писал, порой сидел без еды и питья, а потом проводил время большей частью с астрологом Баттистой. В общем, это не было похоже на ссылку. Валленштейн по-прежнему переписывался с офицерами императорской армии, которые докладывали ему о состоянии дел. При дворе герцога Фридландского появлялись послы зарубежных стран - польские, датские, английские. Именно тогда он начал тайные переговоры с курфюрстом Саксонским при посредничестве командующего саксонской армией графа Арнима. Он оставался даже за кулисами событий крупной фигурой. Политики, военные, монархи и князья ждали, что же последует дальше. Состояние его финансов, правда, было хуже, чем ранее, вследствие разрыва с де Виттом, отставки и потери Мекленбурга, но все же было вполне внушительным. Самым близким к Валленштейну человеком был в это время его адъютант граф А. Трчка, принадлежавший к семейству крупнейших в Чехии аристократов, богатство которых увеличилось после трагедии у Белой Горы, но было вполовину меньше валленштейновского. Хотя он и обратился в католичество после белогорского поражения, в душе он оставался протестантом44.

Находившиеся между тем на севере Германии шведские войска не заходили вглубь страны, а маневрировали, оставаясь в Мекленбурге и Померании. Шведская монархия, стремясь к установлению господства на Балтийском море, опасалась появления на его берегах имперских войск. Густав Адольф официально заявил, что война в Германии является для него только оборонительной войной, и, кроме того, войной в защиту веры, то есть лютеранства. Но вступление Швеции в войну и решительные действия ее войск зависели во многом от состояния русско-польских отношений. Армии Валленштейна не было, армия Тилли была слабее, чем обе армии вместе, находись они в Северной Германии. Шведско-польское перемирие, заключенное при посредничестве французского посла Шарнасе, позволяло Швеции ввязаться в германские дела. Однако шведский король не торопился, что зависело не только от уклончивой позиции курфюрстов Бранденбурга и Саксонии, опасавшихся открыто поддержать Густава Адольфа и тем самым нарушить имперскую конституцию и официально выступить против императора. Он ждал известий из Москвы, которые бы подтвердили серьезные намерения московского правительства начать войну против Речи Посполитой (Смоленская война 1632-1634 гг.), что отвлекало бы силы польского короля на восток и позволяло шведскому королю, не опасаясь за восточный фланг, глубоко вторгнуться в Германию. Что он и сделал, заставив бранденбургского курфюрста Георга Вильгельма подписать с ним 11 июня 1631 г. договор о предоставлении крепостей и военных субсидий шведской армии, после чего путь был открыт. Но еще ранее, 23 января того же года, он заключил договор с Францией в Бервальде, согласно которому Франция обязывалась в течение пяти лет предоставлять Швеции финансовую помощь при условии нейтралитета Баварии. Французская политика заключалась в том, чтобы разрушить гегемонистские планы Империи, не нанося ущерба Баварии и католическим князьям, с которыми Ришелье продолжал переговоры. Соглашение в Бервальде было секретным, и ни Густав Адольф), ни Ришелье еще не думали о том, чтобы превратить германскую войну в европейскую45.

Ускорению решительных действий Густава Адольфа способствовало взятие 20 мая 1631 г. армией Тилли одного из крупных центров сопротивления Габсбургам - ганзейского города Магдебурга - и последовавшие за этим его чудовищное разграбление и резня. Общественное мнение Северной Германии и вообще германских протестантов немедленно склонилось в сторону Густава Адольфа, которого теперь открыто рассматривали как освободителя Германии от императорской тирании. К тому же шведская армия в отличие от армий Валленштейна и Тилли поначалу вела себя как освободительница, ее продвижение не было отмечено грабежами и насилиями, что являло собой резкий контраст по сравнению с действиями имперских войск. Ядро шведской армии было национальным и состояло из собранных с помощью рекрутского набора сыновей крестьян и бюргеров, а офицерский корпус всегда состоял из дворян-шведов. При высадке в Пенемюнде в 1630 г. половина армии состояла из шведов, но затем количественное соотношение стало изменяться в пользу иностранцев - англичан, шотландцев, французов, составлявших между 1631 и 1633 гг. до 65% личного состава46.

Густав Адольф приступил к активным действиям. 20 июля 1631 г. был оформлен союз между Бранденбургом и Швецией, а 11 сентября между Швецией и Саксонией. Максимилиан Баварский тщетно пытался отколоть курфюрста Саксонского от союза со Швецией. Он прекрасно знал слабость армии Католической Лиги и стал теперь думать о получении поддержки Валленштейна, поскольку его земли и их население оказывались незащищенными перед возможным нашествием противника. Вероятно, он не очень-то верил, что Густав Адольф будет соблюдать нейтралитет Баварии. Сокрушительное поражение армии Тилли под Брейтенфельдом (близ Лейпцига) навело Максимилиана Баварского и других вождей Католической Лиги на мысль о замене Тилли. Осень 1631 г. была концом эры Тилли. Его стратегия и тактика, не содержавшие ничего нового, были теперь уже неприемлемы. Лига находилась на грани развала. Тилли, будучи превосходным военачальником, оставался в первую очередь лояльным служакой, тогда как время требовало объединения в одних руках функций командующего и политика. Он еще несколько месяцев командовал армией Католической Лиги, но 15 апреля 1632 г. потерпел поражение от шведов в сражении у Раина на реке Лех и 30 апреля скончался от смертельной раны. Обращение как Максимилиана Баварского, так и Фердинанда за помощью к Валленштейну становилось неизбежным47.

Тем временем Густав Адольф овладел 18 октября Вюрцбургом, затем 22 декабря Майнцем, а 17 мая 1632 г. демонстративно въехал с Фридрихом V Пфальцским в захваченный шведскими войсками Мюнхен, в котором были реквизированы коллекции произведений искусства, принадлежавшие Максимилиану Баварскому. Параллельно саксонские войска через Силезию вошли в незащищенную Чехию и 15 ноября 1631 г. захватили Прагу. Католические епископы и аббаты бежали в Австрию. Франкфуртский Конвент, на котором планировалось подписать соглашение между католиками и протестантами, окончился безрезультатно. Для императора и католической партии спасение виделось только в новом призвании Валленштейна. Франция не могла помочь Максимилиану Баварскому, пока армия Лиги сражалась со шведами. Договор в Фонтенбло с Францией, защищавший его от шведов и испанцев, оказался неэффективным; шведы явно стремились войти в Баварию, что они вскоре и сделали. Катастрофа под Брейтенфельдом заставила Максимилиана искать выход. Обращение к Валленштейну было для него невыносимым, поскольку аннулировались бы решения Регенсбургского рейхстага 1630 года. Лучше было примириться с Габсбургами и пойти им на уступки, но это означало и примирение с Валленштейном48.

Первое предложение Фердинанда снова принять командование имперской армией, которое император передал через Квестенберга уже в октябре 1631 г., Валленштейн отклонил. Вряд ли это означало его полное нежелание идти на сотрудничество с императором. Он явно ждал следующего обращения, когда ситуация еще ухудшится и можно будет потребовать от императора еще больших полномочий, чем те, которые он имел во время своего первого главнокомандования. Вскоре оно последовало. Эггенберг получил от Фердинанда II 10 декабря того же года в Вене инструкцию, согласно которой он должен был от имени императора предложить герцогу Фридландскому снова стать главнокомандующим имперскими войсками, прикомандировать к нему своего сына (будущего императора Фердинанда III. - Ю. И.) и дать гарантии против влияния исповедников, т.е. Ламормайни и его агентов, и других врагов Валленштейна при венском дворе. Согласно формальному договору с императором от 23 апреля 1632 г. Валленштейн получал практически полную независимость в командовании армией и полномочия на ведение переговоров о мире с курфюрстом Саксонским. Конечно, это была вынужденная мера со стороны императора, и при изменении общей военно- политической ситуации он наверняка пошел бы на ограничение самостоятельности Валленштейна, но, другое дело, согласился бы на это Валленштейн или нет. Но пока он дал согласие в течение трех месяцев, когда Густав Адольф со своим войском стремительно передвигался по Средней и Южной Германии, дойдя до берегов Рейна, собирать и готовить армию к борьбе против шведов. Тем временем в окружении Валленштейна уже появились новые генералы и полковники - кондотьеры итальянского происхождения, ориентировавшиеся на императора - М. Галлас и О. Пикколомини. Валленштейн, как ни странно, доверял им, хотя этого, как потом выяснилось, делать не стоило. Причина заключалась в том, что венский двор не доверял Валленштейну и следил за ним. Расчет был прост: возвышая этих военачальников, двор рассчитывал, что в благодарность эти служаки, не имевшие никаких личных связей и привязанности к Германии и Чехии, выступят, когда это потребуется, против Валленштейна. Фердинанд все это время писал Валленштейну любезные письма, даже в начале 1634 г., когда судьба генералиссимуса была уже решена49.

Информация о переговорах Валленштейна с Арнимом поступала в Вену по различным каналам. Достаточно упомянуть о случае, о котором говорилось в переписке между саксонскими и шведскими агентами (письмо Николаи - Саттлеру от 30 декабря 1631 г.). Приближенный Валленштейна граф фон Турн, человек, по словам Николаи, порочной натуры (vitio naturae), сообщил о переговорах между шведским королем и Валленштейном при посредничестве Арнима Марии Трчка, супруге Иоганна Рудольфа Трчки, и родственнице Адама Трчки, о чем та, в свою очередь, написала в незашифрованном письме. Это письмо было перехвачено агентами императора и стало известно пражским иезуитам, поспешившим обнародовать его, так что "даже дети на улицах могли о нем узнать". Из этого же письма становится известно об устных предложениях, которые Валленштейн через Арнима сделал Густаву Адольфу. У автора письма вызывает беспокойство, сможет ли Валленштейн оправдаться перед императором. Очевидно, это было важно для саксонской и шведской дипломатий, ведших сложную игру с генералиссимусом50.

Далеко зайдя в глубь Германии, Густав Адольф, ввиду возникшей опасности со стороны усиливавшейся имперской армии, вынужден был с основными силами вернуться в Восточную Франконию и расположиться лагерем в районе Нюрнберга. Поскольку имперские войска стремились блокировать шведскую армию с целью перекрыть подвоз продовольствия и фуража, Густав Адольф, верный своей тактике, хотел с помощью генерального сражения решить исход кампании в пользу шведов. 24 августа он попытался взять штурмом лагерь имперцев, но безуспешно, поскольку те успели укрепить свой лагерь земляными оборонительными сооружениями. Валленштейн уклонялся от решающей битвы, так как понимал, что поражение в ней может привести к потере войска и проигрышу всей кампании. Исход стояния в Нюрнберге был для шведского короля хуже, чем поражение в открытом сражении. Авторитет шведской армии подрывался, она плохо снабжалась, бесцельное движение после блестящих успехов 1631 г. ослабляло моральный дух войск. Густав Адольф сначала двинулся в Баварию, тогда как Валленштейн повернул в Саксонию, где занял Лейпциг и окрестности, разместив там свои войска на зимних квартирах. Шведскому королю из-за опасения потерять саксонского союзника пришлось проследовать к Эрфурту и Наумбургу. Валленштейн расположил свои войска, как бы рассекая своих противников на две группировки, так как шведские союзники, т.е. люнебург-саксонские войска, находились в районе Торгау на Эльбе. Целью Валленштейна было не допустить объединения союзников, поэтому он послал большой отряд под начальством Паппенгейма в район Халле. Стремясь объединиться с саксонцами или нанести поражение имперцам, Густав Адольф начал наступление. Получив об этом известие, Валленштейн решил дать оборонительный бой на достаточно для этого удобной позиции, прикрытой топкими лугами, у городка Люцен близ Лейпцига. 16 ноября утром Густав Адольф атаковал имперцев, имея преимущество в людях в начале сражения. Шведы имели также превосходство в артиллерии. Имперцы потерпели поражение, потеряв до 6 тыс. убитых и всю артиллерию, тогда как потери шведов составляли 3 тыс. убитых, но главной их потерей была гибель Густава Адольфа, которая тем не менее не дезорганизовала армию51.

Валленштейну удалось сохранить армию, и он тем более мог ее сохранить, избегая нового решительного сражения. Католическая партия торжествовала, надеясь, что после гибели Густава Адольфа шведская армия и протестанты будут менее активны. Валленштейн же все больше и больше склонялся к идее заключения мира. Расстановка сил после битвы при Люцене была сложной. Но как бы то ни было, имперская армия потерпела поражение, в разоренных войной землях зрели мятежи, Брейтенфелъд все равно оставался символом того, что Германия находится в руках шведов, Франция явно готовилась вступить в войну, чтобы поддержать противников Империи. Императору приходилось думать о религиозном компромиссе с протестантскими князьями и прежде всего с курфюрстом Саксонским, что потом и отразилось в Пражском эдикте 1635 года. Но курфюрст Бранденбургский решил полностью положиться на союз со шведами, надеясь извлечь из этого союза будущие территориальные приобретения. Ришелье поддерживал шведского канцлера, крупного политика А. Оксеншерну, хорошо знавшего Германию и прекрасно разбиравшегося в политической и религиозной ситуации в германских землях, в его стремлении продолжать политику Густава Адольфа. С целью сохранения старой имперской конституции и установления имперского мира под протекторатом Швеции Оксеншерна благоприятствовал созданию Гейдельбергского союза князей в апреле 1633 года. Конечно, такая политика беспокоила Ришелье, прекрасно понимавшего, что Швеция без помощи Франции не сможет одна контролировать ситуацию в Германии. Трудно было шведам и противостоять армии Валленштейна, если бы та стала проводить затяжную войну. Поэтому фигура Валленштейна стала еще больше привлекать внимание Ришелье и Оксеншерны. В самом деле, можно было удивляться, что Валленштейн сам стремится к установлению имперского мира, ибо это был человек, который как никто другой способствовал углублению и обострению войны. Но все же потеря Мекленбурга, отставка и осознание роли случая в игре военного счастья побуждали Валленштейна думать о мире. И уже в силу этого генералиссимус становился решающей фигурой в дипломатической игре европейских правительств. Испании он был нужен как военная сила против Швеции и, возможно, Франции, союз с ним был нужен Франции и Швеции для усиления их позиций против Империи, но он был еще нужен и императору: у него была армия, которая все еще его слушалась, и эта армия противостояла шведам52.

В ходе кампании 1633 г. происходило как бы перетягивание каната между Валленштейном и императором в вопросе о верховном главнокомандовании. Венский двор был недоволен действиями Валленштейна в Силезии, когда тот занялся зимой 1632/33 г. реорганизацией и увеличением своей армии, не оказывая помощи испанской армии в Западной Германии. Недовольство усугублялось тем, что финансовые потребности Валленштейна и его требования о предоставлении кредитов стали ложиться на плечи населения наследственных земель Габсбургов. Главную часть своих сил герцог Фридландский держал в Силезии против шведских и саксонских войск, перемежая отнюдь не активные действия с перемириями. Это была тактика выматывания сил противника, и шведам необходимо было заботиться об обеспечении своих войск, что вызывало недовольство местного населения, так как шведские войска, подобно армии Валленштейна, занимались контрибуциями и вымогательствами. Особое раздражение Вены вызвало нежелание Валленштейна послать испанские отряды под командованием фельдмаршала Альдрингена на помощь испанской армии герцога де Ферия для взятия стратегически важной крепости Брейзах в верхнем течении Рейна на границе с Францией. В конце концов Альдринген решил подчиниться приказу императора и в начале сентября 1633 г. соединился с армией де Ферии. Брейзах был взят. Обострения этой борьбы, которое усугубляло отношения Валленштейна с Веной и теперь уже с Мадридом, можно было бы избежать, поскольку генералиссимус пока еще исполнял императорские указания. Но ситуация обострялась, поскольку Оксеншерна решил переместить действия шведских войск на восток, чтобы облегчить положение Саксонии и предупредить возможное примирение курфюрста Саксонского с Веной. Бернгард Саксен-Веймарский с 12-тысячным войском захватил 15 ноября 1633 г, Регенсбург и угрожал продвижением как на север, так и на Вену. Напуганный Фердинанд приказал Валленштейну двигаться в Баварию. К этому его подстрекал, кроме членов Военного Совета, Максимилиан Баварский, который видел свое спасение в данный момент в получении помощи от императора и Валленштейна. Но герцог Фридландский, посоветовавшись со своими военачальниками, воздержался от выполнения приказа, хотя он был еще раз передан ему графом Траутмансдорфом, специально посланным в ставку главнокомандующего53.

Валленштейн оставался в Силезии по двум соображениям. Первое - стратегическое. Захват Силезии и движение из нее в Чехию обеспечивало для шведов кратчайший путь к Вене. Шведам было важно скрепить союз Швеции с Бранденбургом и Саксонией, чтобы создать преимущество на этом направлении. Курфюрст Бранденбургский ясно дал понять шведскому канцлеру о своем стремлении укрепить антигабсбургский лагерь. Естественно, что Валленштейн должен был именно здесь сосредоточить свою армию. Второе соображение было не менее важным. Из Силезии, где находилось принадлежащее ему герцогство Саган, открывалась дорога на главное его владение герцогство Фридланд, оставлять которое для разграбления врагу он никак не мог ни как территориальный владетель, ни как военачальник, сделавший свои владения одним из главных источников материальной поддержки своей армии. Когда шведы осенью 1633 г. попытались осуществить прорыв в этом направлении, Валленштейн нанес поражение их отряду под командованием графа Турна, чешского протестанта-эмигранта, в бою под Штейнау, взяв в плен 8 тыс. человек, в том числе и Турна. Последний был отпущен из плена, обещав, что все занятые в Силезии шведами или чехами-эмигрантами города будут сданы Валленштейну без боя. Валленштейн пошел на этот шаг, зная, что его противники при венском дворе будут этим очень недовольны. Но с другой стороны, он терял доверие Швеции и Саксонии на переговорах. Тактикой перемирий он не мог превратить их в мир. В целом летняя кампания 1633 г. дала императору мало успехов. Шведам и бранденбуржцам противостояла в Силезии небольшая часть армии, командиры которой посылали в Вену донесения о бездеятельности Валленштейна. Сам же главнокомандующий хотел разместить свои войска в наследственных землях Габсбургов (Чехия, Силезия, Моравия и Австрия) на зимних квартирах. Но в Вене уже начинали называть его или предателем, или неспособным, и настаивать на том, чтобы во главе имперской армии был поставлен или Максимилиан Баварский или Галлас. Оксеншерна, очевидно, понял смысл колебаний Валленштейна и стремился в ходе переговоров побуждать главнокомандующего оказывать давление на императора с тем, чтобы заключил мир на условиях больших территориальных и политических уступок Швеции. Во время переговоров рассматривались разные сюжеты. Валленштейн договорился об обмене его родственника полковника имперской армии графа Ф. Гарраха на шведского генерала Тостенссона. Проводились также консультации между Валленштейном и датским королем Кристианом IV о посредничестве Дании в переговорах между Швецией, Данией и Валленштейном, о которых Фердинанд был осведомлен. Сообщая ему в письме от 6 июля 1633 г. о трудностях в переговорах с представителями Бранденбурга и Саксонии, прежде всего фельдмаршалом Арнимом, Валленштейн писал, что в Лейпциге ведутся переговоры между курфюрстами и чинами Империи, намеренными объединиться против императора. Из этого письма становится понятно, что тактика Валленштейна сводилась к сдерживанию возможного наступления войск союзников и их совместных действий с шведами. Валленштейн подчеркивал успехи в защите наследственных владений императора, особенно Бреслау (Вроцлава). Сам Фердинанд также склонялся к идее датского посредничества, что видно из его письма Кристиану IV от 3 июля того же года54.

Переговоры Валленштейна все же не были полностью секретными и привлекали внимание не только венского двора. Чешские эмигранты-протестанты, видя, что он пытается не допустить прорыва шведско-саксонских войск в Чехию и в то же время не движется в Южную Германию, сами начали с ним переговоры, надеясь способствовать заключению мира между Валленштейном и антигабсбургскими силами. Агенты графа Турна С. Расин и генерал-вахтмейстер шведской армии Я. Бубна в мае 1633 г. отправились в Гичин в Силезии для встречи с ним. Состоявшаяся в Гичине беседа проходила в дружеской обстановке. Валленштейн говорил о необходимости установления всеобщего мира как для католиков, так и для протестантов. Расин и Бубна со своей стороны намекнули на возможное предложение Валленштейну принять чешскую корону из рук шведов. Получив от Бубны письменный отчет об этой встрече, Оксеншерна отнесся скептически к идее всеобщего мира. Обещанная шведами чешская корона обязывала Валленштейна продолжать войну, а он этого не хотел. Имперские чины наверняка отнеслись бы к этому отрицательно, поскольку подобный шаг был бы явным нарушением имперской конституции. Мог ли Валленштейн рассчитывать на поддержку представителей австрийского дома в своих мирных инициативах? Этот вопрос шведский канцлер поставил перед ним и ждал ответа55.

Дипломатическую игру с Валленштейном вела и Франция. Ее активным игроком был маркиз де Фекьер, пытавшийся склонить германских князей к продолжению в союзе с Швецией войны против императора. В Дрездене он беседовал с чешским магнатом-эмигрантом графом Кински, который сказал ему, что хочет знать, поддержит ли французский король получение Валленштейном чешской короны, если тот повернет оружие против императора. Французский посол незамедлительно сообщил об этой беседе Ришелье, и уже 16 июля 1633 г. Королевский Совет, обсудив это предложение (вопрос в том, исходило ли оно от герцога Фридландского), решил его принять, оказать помощь в виде субсидий и дать гарантии мира. Франция стояла на пороге войны: поддержка со стороны Валленштейна была как нельзя кстати, поскольку позволяла продолжать "дипломатию пистолей", избегая непосредственного вступления в военные действия. 1 января 1634 г. Кински писал Фекьеру, что Валленштейн более не колеблется и готов связаться с французским королем. Ришелье даже приказал Фекьеру заключить от имени короля соглашение с Валленштейном. Но не было ли здесь скорее самообольщения со стороны Кински, хорошо знавшего Валленштейна, но вряд ли посвященного в его тайные мысли? Может, Кински рассматривал информацию Расина и Бубны только как дипломатическую игру? Между французским и шведским правительствами не было полного доверия, ибо Ришелье не хотел чрезмерного усиления Швеции. Кроме того, саксонский курфюрст и его фельдмаршал были тайными сепаратистами, склонными к соглашательству с императором, лишь бы только были сохранены владения курфюрста и лютеранское вероисповедание. В этой двойной игре Арним был для Валленштейна своего рода мостиком от изменнической к легитимной политике, тогда как сам саксонский фельдмаршал был настроен как против венского двора, так и против заговорщической тактики Кински и Трчки. Фекьер же общался с Кински и скорее выдавал желаемое за действительное французскому двору и Ришелье56.

Тем временем в Вену стекалась информация, вызывавшая недоверие к Валленштейну у императора. Граф Траутмансдорф писал 16 декабря 1633 г. из Пльзеня Фердинанду, что Валленштейн уклоняется от исполнения его приказа идти на помощь испанцам, ссылаясь на то, что в этом случае его войска не послушаются и поднимут мятеж. Чуть ранее в Вену прибыл баварский вице-канцлер В. Рихель, который должен был спросить, так ли будет решительно проведено отстранение Валленштейна от командования армией, как об этом ведутся переговоры с испанскими послами при венском дворе. Вдогонку Рихелю Максимилиан Баварский отправил письмо, в котором просил сообщить императору, что в районе Верхнего Дуная сложилось тяжелое положение, а шведы наступают из-за бездействия Валленштейна, который отказывается помочь Баварии, ссылаясь на возможность продвижения графа Арнима в Силезию. Сам же Максимилиан считает, что Арним не будет переходить Эльбу и останется на зимних квартирах. Эти действия Валленштейна, продолжал Максимилиан Баварский, могут нанести большой ущерб преданным императору чинам Империи. Далее он упрекал Валленштейна в преследовании своих корыстных целей и пренебрежении интересами католических чинов Империи. Опираясь на противников Валленштейна при венском дворе, испанских дипломатов и Ламормайни, надо отстранить Валленштейна от командования, потому что только в этом случае можно установить всеобщий мир в Империи или, заключив сепаратные договоры с курфюрстами Бранденбурга и Саксонии, открыть дорогу к заключению всеобщего мира, поскольку шведы не хотят заключать выгодный для Империи мир. Однако Валленштейн продолжал настаивать, например, в письме императору из Пльзеня от 29 декабря 1633 г., что посылать войска в Баварию нецелесообразно, поскольку оставить Чехию без зашиты опаснее, нежели Баварию57.

Стремясь удержаться на посту главнокомандующего имперской армией, Валленштейн пошел на рискованный шаг, потребовав от генералов и высших офицеров своей армии присягнуть на верность ему. Многие военачальники подчинились, за исключением Галласа и И. Альдрингена, рассчитывавших на поддержку противника Валленштейна графа Г. Шлика, важного члена придворного военного совета в Вене. В числе присягнувших был генерал Пикколомини, начальник охраны Валленштейна. Пикколомини получил генеральское звание 3 января по предложению самого Валленштейна, который был с ним слишком доверчивым. И зря, так как этот карьерист до мозга костей вскоре покинул Пльзень и четырьмя днями позже появился в Линце. Пикколомини едва ли даже подозревал, как он будет желанен в Вене. Его донос был как бы подтверждением стремления Траутмансдорфа, Шлика и Ламормайни избавиться от Валленштейна. 24 января Фердинанд II подписал патент об отставке Валленштейна и назначении на его пост Галласа и одновременно амнистировал всех тех военачальников, которые присягнули на верность Валленштейиу в Пльзене. Пикколомини за свой донос получил звание фельдмаршала. 4 февраля он же получил патент, согласно которому Валленштейна предписывалось устранить, если он не откажется от должности главнокомандующего. Генералы-заговорщики отправились в Пльзень, а тем временем в Берлине курфюрст Георг Вильгельм высказался за мирные переговоры с Валленштейном. Он правильно понял идею Валленштейна. Германия устала от религиозной борьбы. Но император и его окружение надеялись на то, что им удастся переломить ситуацию в свою пользу. Валленштейн в качестве полководца был им уже не нужен. Но не нужен он был им и в качестве политика и немецкого князя. Если бы он был немец и имперский князь, он мог бы им подойти, но он был генералом дома Габсбургов, он был для них чужим, и поэтому многих из них не устраивал58.

Содержание патента стало известно Валленштейну. Он собрал своих офицеров 20 февраля 1634 г. в Пльзене, сказав им, что не верит, что патент издан против него. Но это было именно так, и некоторые офицеры уже подстрекали войска к неповиновению генералиссимусу. Валленштейн исходил из того, что исполнение этого приказа выгодно противнику и приведет к потерям имперских земель. Войска должны были двинуться немного к западу, а сам он решил лично появиться в Эгере, где надеялся встретить признательность и благодарность своих офицеров. Но заговор уже созрел, и 25 февраля 1634 г. в крепости Эгер Валленштейн был убит. В этот момент Валленштейн находился в своей спальне в полном одиночестве, без охраны. Кроме того он был очень болен. Войско Валленштейна, еще со времен Люцена начавшее терять с ним контакт, бездействовало. Убитые в один день с Валленштейном его ближайшие сподвижники Кински, Трчка и Илов были плохими психологами и политиками. На охрану Валленштейна не были выставлены немецкие или испанские солдаты. Иностранные наемники, исполнявшие замысел заговорщиков, сделали свое дело. Конечно, Валленштейн мог двинуться на сближение с саксонским войском, но, скорее всего, он не хотел выступать против Империи в союзе со шведами и с саксонцами. Может быть, он думал, что в состоянии один заключить мир без императора, но вряд ли это было возможно. Фердинанд II не мог допустить превышения Валленштейном его полномочий, что и решило судьбу полководца. Суть дела заключалась, вероятно, именно в этом, а не в том, что, когда были подавлены крестьянские восстания в Чехии, Австрии и Баварии, Валленштейн перестал быть нужен императору59.

Гибель Валленштейна была воспринята в Европе неоднозначно. Вдохновители и исполнители заговора, естественно, оправдывались. Ламормайни писал из Вены 3 марта 1634 г. генералу ордена иезуитов М. Виттелески о том, что Валленштейн хотел нанести ущерб императору, уничтожить австрийский дом и т.д. Сразу же после осуществления заговора исполнители его шотландцы Гордон и Лесли написали доклад, в который Пикколомини внес поправки. В этом докладе они сообщали, что предотвратили соединение войск Валленштейна с армией Бернгарда Саксен-Веймарского. Была даже составлена для распространения, очевидно, в Италии и Риме, компиляция этого доклада на итальянском языке. В конце февраля - начале марта (точная дата и место не указаны) председатель имперского полевого суда подписал заключение о Пльзеньской присяге как подстрекательстве к мятежу против императора и о праве участников заговора на императорское прощение60.

По указанию Фердинанда II, желавшего оправдаться в глазах современников, были проведены посмертные расследование и судебное осуждение Валленштейна как изменника. Фердинанд опасался, что возникнут трения с армией Валленштейна, что было опасно ввиду возможного вторжения иностранных войск в Чехию и Силезию. Сначала он написал письмо своему сыну Фердинанду, ставшему верховным главнокомандующим имперской армии, в котором оправдывал действия заговорщиков, а затем уже стал наблюдать за подготовкой осуждения Валленштейна, однако, не торопился, так как ждал результатов военных действий. Но армия Валленштейна не бунтовала, шведы осенью 1634 г. начали терпеть поражения, и Фердинанд решил, что можно обнародовать результаты расследования. Лишь в октябре было опубликовано сообщение императорского двора, в котором деятельность Валленштейна расценивалась как вопиющее восстание против Империи и имперской конституции, хотя никто иной как сам император и его двор способствовали этой деятельности, пока генералиссимус был им нужен. Мало кто из современников поверил этому заключению. Фердинанд неуклюже пытался в письме к духовным курфюрстам доказать, что иезуиты не имели никакого отношения к убийству в Эгере. Зато имперские публицисты расценивали это решение часто совершенно в ином ракурсе. Протестантские публицисты призывали не доверять Фердинанду, который сам нарушал имперскую конституцию61.

Имущество Валленштейна было большей частью конфисковано и пошло на нужды армии. Из этого же имущества были выделены денежные суммы участникам и исполнителям заговора, в том числе испанскому послу Оньяте, интриговавшему против Валленштейна при венском дворе, и Ламормайни. Вдова Валленштейна лишь через два с половиной года после унизительных просьб и ходатайств получила имения в Нейшлоссе и Ческе-Липа, которые ей когда-то подарил покойный супруг. Сообщая 8 марта 1634 г. Максимилиану Баварскому об убийстве Валленштейна и его приближенных, а также отстранении от своих должностей сторонников Валленштейна при венском дворе, Рихель сообщил также о том, что курфюрсты Бранденбургский и Саксонский без согласия шведского правительства уже не пойдут на заключение сепаратного мира. Эта информация совпадает с реакцией Оксеншерны на известие о гибели Валленштейна в письме саксонскому курфюрсту. Канцлер выразил уверенность в том, что курфюрст будет теснее взаимодействовать со шведской армией, и подчеркнул необходимость еще большего сближения протестантских сил. Реакция французского двора была неоднозначной. Людовик XIII высказался в том духе, что всех предателей по отношению к своим суверенам постигнет та же судьба. Рационалист и прагматик Ришелье расценил это событие как свержение колосса, но выразил надежду, что убийство Валленштейна ослабит Фердинанда II, а это позволит Франции продолжать проведение выжидательной политики. Ришелье справедливо полагал, что у императора нет и не будет второго такого полководца. В этом смысле он был прав, но, с другой стороны, ошибся в своих расчетах относительно продолжения выжидательной политики62.

Шведская армия потерпела ряд поражений, начиная с Нордлингена, в 1634 году. В следующем году Фердинанд заключил с саксонским курфюрстом Пражский мир, предоставлявший свободу вероисповедания Саксонии и другим лютеранским княжествам. Франции пришлось в том же году вступить в войну, закончившуюся Вестфальским миром 1648 г., ослаблением Империи и утверждением Франции и Швеции как гарантов этого мира. Убийством Валленштейна император и его приближенные сорвали возможность заключения мира по инициативе Валленштейна. Слава миротворца, конечно, возвысила бы Валленштейна, но что произошло бы дальше, говорить трудно. Ясно лишь одно, что заключение мира отодвинулось более чем на 14 лет и, возможно, на худших для Империи условиях. Единственное, что можно сказать, так это то, что Габсбурги надеялись на заключение мира на выгодных для них условиях и подчинении своих противников Империи. Испанский двор в то время жаждал продолжения войны, следовательно, ни Мадриду, ни Вене Валленштейн в качестве миротворца был не нужен. Да и вообще мог ли он стать вторым Ришелье при существовавшей имперской конституции? Ни курфюрсты, ни князья, ни сам Ришелье не дали бы ему так возвыситься. Может быть, он сам это понимал. Его путь был тупиковым. Он достиг всех возможных для него вершин, но дальше пути не было. Оставалось или удалиться в свои владения, сохранив герцогство Фридландское до конца своих дней, или действовать, но, как видно, он и сам не знал точного решения. Его деятельная и честолюбивая натура не принимала первого решения, а второе, надо полагать, не созрело. Тяжелая болезнь также отвергала первое решение: ему уже было нечего терять. Он мог умереть, только действуя. Но преодолеть опасение стать нарушителем имперской конституции, не будучи курфюрстом, он не мог. Да и что сталось бы с ним, соединись он с курфюрстом Саксонским и шведами? Не решив эту задачу, Валленштейн так и остался загадкой своей эпохи, не став вторым Ришелье, не став курфюрстом, не став кондотьером европейского масштаба.

Останки Валленштейна пролежали два года и три месяца в миноритском монастыре Мис близ Эгера. Затем гроб с его телом был препровожден в основанный Валленштейном монастырь Вальдиц в окрестностях Гичина, где Валленштейн был похоронен в склепе рядом с останками его первой жены Лукреции и малолетнего сына Альбрехта Карла. Из императорской канцелярии последовал приказ не устанавливать надгробного камня и не делать на нем надписей. Но монахи все же нарушили приказ, заявив, что они будут в молитвах и делах помнить о своем благодетеле. Кстати, дочь Валленштейна Мария Елизавета в 1647 г. вышла замуж за одного из графов Кауницев, что вполне соответствовало статусу Вальдштейнов в иерархии имперской аристократии. Во время реформ императора Иосифа II в 80-х гг. XVIII в. монастырь картузианцев в Вальдице закрыли, превратив его в каторжную тюрьму. Граф Винцент Вальдштейн в 1785 г. приказал перенести гробы, в том числе и гроб с телом Валленштейна, в свой замок Мюнхенгрец, предав их погребению с торжественной церемонией при большом стечении народа. Останки были помещены в новый красивый гроб, на крышке которого было выгравировано на латинском языке, что покойный встретил свой конец, "храбро сражаясь за Бога, церковь, императора и родину". Когда минуло триста лет со дня гибели Валленштейна, потомки его родственников соорудили на стене склепа мраморную композицию, в середине которой находится его бюст63.

Примечания

1. POLISENSKY J., KOLLMANN J. Wallenstein. Feldherrdes Drei Bigjahrigen Krieges. Koln; Weimar; Wien. 1997, S. 1 (чешское издание - Praha. 1995).

2. Quellen zur Geschichte Wallensteins (далее - Quellen). Darmstadt. 1987, S. 5.

3. DIWALD H. Einleitung. - RANKE L. von. Geschichte Wallensteins. Dusseldorf. 1978, S. 8-10; POLISENSKY J., KOLLMANN J. Op. cit., S. 8.

4. DIWALD H. Wallcnstein. Eine Biographic. Munchen und Esslingen. 1969, S. 8; POLISENSKY.I., KOLLMANN J. Op. cit., S. 2-3.

5. См. ШИЛЛЕР Ф. История Тридцатилетней войны. - ШИЛЛЕР Ф. Собр. соч. Т. 5. М. 1957; его же. Драмы. Стихотворения. М. 1975; ГЕГЕЛЬ Г.Ф.В. Эстетика. Т. 3. М. 1971, с. 603; RANKE L. von. Op. cit., S. 328-330; STEIN METZ М. Deutschland 1476- 1648. Berlin (Ost). 1978, S. 364; МЕН RING F. Deutsche Geschichte bis zur Zeit der Franzosischen Revolution. - MEHRING F. Gesammelte Schriften. Bd. 5. Berlin (Ost). 1964, S. 47; МЕРИНГ Ф. Очерки по истории войн и военного искусства. М. 1941, с. 131-132. Ср. РАЗИН Е.А. История военного искусства. XVI - XVII вв. СПб.; М. 1999, с. 439-440.

6. GINDELY A. Geschichte des Drei Bigjahrigen Krieges in drei Abteilungen. Leipzig; Wicn; Prag. 1882; HALLWICH H. Wallensteins Ende. 2 Bde. Leipzig. 1879; ejusd. Funf Bucher Geschichte Wallensteins. 3 Bde. Leipzig. 1910; PEKAR J. Wallenstein 1630- 1634. TragodieeinerVerschworung. 2 Bde. Bri. 1937; SRBIK H.R. von. Wallensteins Ende. Ursachen, Verlaufund Folgen der Katastrophe. Salzburg. 1952.

7. JANACEK J. Valdstein ajeho doba. Praha, 1978; POLISENSKY J. Der Krieg und die Gesellschaft in Europa 1618 bis 1648. Prag. 1971. S. 152, 162; POLISENSKYJ,, KOLLMANN J. Op. cit., S. 14, 254-257.

8. DIWALD H. Op. cit.. S. 12-15. См. также Der DreiBigjahrigc Krieg. Darmstadt. 1977; SCHILLING H. Aufbruch und Krise 1517 - 1648. Bri. 1988; MANN G. Wallenstein. Sein Leben erzahit von Golo Mann. Stuttgart. 1996, S. 240-241, 244-245, 248, 260-261.

9. ПОРШНЕВ Б.Ф. Тридцатилетняя воина и вступление н нес Швеции и Московского государства. М. 1976, с. 88-91, 93.

10. MANN G. Op. cit., S. 8-12, 14-18, 21-24, 28-31.

11. PRESS V. Kriege und Krisen. Deutschland 1600-1715. Munchen. 1991, S. 96-97; MANN G. Op. cit., S 55-56; ПРЕСС Ф. Рудольф II (1576-1612) - ШИНДЛИНГ А., ЦИГЛЕР В. Кайзеры. Священная Римская империя, Австрия, Германия. Ростов-на- Дону. 1997, с. 128-129.

12. MANN G. Op. cit, S. 67-68, 70-74.

13. Ibid., S. 83-84, 106.

14. Ibid., S. 88-89, 91-92, 96-97; RANKE L. von. Op. cit., S. 35-36.

15. MANN G. Op. cit., S. 115; RILL B. Kaiser Matthias. Bruderzwist und Glaubenskampf. Graz; Wicn; Koln. 1999; ПРЕСС Ф. Маттиас (1612-1619). - ШИНДЛИНГ А., ЦИГЛЕР В. Ук. соч., с. 144-147.

16. РАЗИН Е.А Ук. соч., с. 386-387; ПОРШНЕВ Б.Ф. Ук. соч., с. 104-108, 130-131.

17. KAISER М. Cujusexercitus, ejus religio? Konfession und Heerwesen im Zeitalterdes DreiBigjahrigen Krieges. - Archiv fur Reformationsgeschichle. Jhg. 91, 2000, S. 317-320, 350-353.

18. ALBRECHT D. Die Kricgs = und Friedensziele der deutschen Reichsstande. - Krieg und Politik 1618-1648. Europaische Probleme und Perspekliven. Munchen. 1988. S. 242, 269; ЛЕВЧЕНКОВ A.C. Политический кризис в Чехии и европейская политика накануне Тридцатилетней войны. - Вопросы истории славян. Вып. 15. Воронеж. 2001, с. 78-92.

19. АЛЬБРЕХТ Д. Фердинанд 11 (1619-1637). - ШИНДЛИНГ А., ЦИГЛЕР В. Ук. соч., с. 148-151; PRESS V. Op. cit.. S. 204-207, 210-211.

20. MANN G. Op. cit., S. 118-120, 140-142, 160-161, 167, 172- 173, 193; STEINMETZ М. Op. cit., S. 330-331.

21. POLISENSKY J., KOLLMANN J. Op. cit., S. 91. 196-201, 209- 210.

22. Ibid., S. 90-93.

23. MANN G. Op. cit., S. 210-215, 230-235.

24. Ibid., S. 262-265. 301-303.

25. Qucllen, S. 57-61; STEINMETZ М. Op. cit., S. 338-339; PRESS V. Op. cit., S. 202-203, 212; ПОРШНЕВ Б.Ф. Ук. соч., с. 147-149.

26. Quellen, S. 84-89; KAISER М. Politik und Kriegsfuhrung. Maximilian von Bayern, Tyily und die Katholisclie Liga im DreiBigjahrigcn Krieg. Minister. 1999; РАЗИН Е.А. Ук. соч., с. 404.

27. PRESS V. Op. cit., S. 202-203; STEINMETZ М. Op. cit., S. 339-340; ПОРШНЕВ Б.Ф. Ук. соч., с. 149-150.

28. MANN G. Op. cit., S. 315-316.

29. Quellen. S. 127-129, 146-147; ПОРШНЕВ Б.Ф. Ук. соч., с. 152-154.

30. PRESS V. Op. cit., S. 211-213.

31. Ibid, S. 213.

32. STEINMETZ М. Op. cit., S. 340-342.

33. ГРИММЕЛЬСГАУЗЕН Г. Симплициссимус. Л. 1967; ПОРШНЕВ Б.Ф. Ук. соч., с. 104-107; MANN G. Op. cit., S. 346-350, 353, 355, 359.

34. АЛЬБРЕХТ Д. Фердинанд II. с. 161-162; ПОРШНЕВ Б.Ф. Ук. соч., с. 160-164; POLISENSKY J., KOLLMANN J. Op. cit., S. 181; STEINMETZ М. Op. cit., S. 342-343.

35. ALBRECHT D. Die auswartige Politik Maximilians von Bayern 1618-1635. Gottingen. 1962, S. 196, 203, 210, 211. 262, 284, 302; ejusd. Maximilian I von Bayern. Munchen. 1998, S. 661, 669-670, 717. 759, 826; MANN G. Op. cit., S. 381.

36. Lcs papiers de Richelieu. Par P. Grillon. T. 1. P. 1976, p. 528: Les papiers de Richelieu. Section politique exterieure correspondance et papiers d' etat. Par A. Wild. Empire Allemand. T. I (1616- 1629). P. 1982, p. 249; Quellen. S. 124-125.

37. Quellen, S. 174-185.

38. MANN G. Op. cit., S. 442-443; KAISER М. Politik, S. 277.

39. WEBER H. Richelieu und das Reich. - LUTZ H.. SCHUBERT F., WEBER H. Frankreich und das Reich im 16. und 17. Jahrhundert. Gottingen. 1968; WOLLENBERG J. Richelieu, Staalsrason und Kircheninteresse. Zur Legitimation der Politik des Kardinalpremier. Bielefeld. 1977; MALETTKE K. Frankreich, Deutschland und Europa im 17. und 18. Jahrhundert. Beitrage zum EinfluBiranzosischer Theorie, Verfassung und AuBenpolitik in de Fruhen Neuzeit. Marburg. 1994, S. 263-277; ERLANGER Ph. Richelieu. P. 1997, p. 377.

40. Memoires du cardinal de Richelieu. T. X. P. 1931, p. 146-148; FAGNIEZ G. Le pere Joseph et Richelieu. T. 1. P. 1894, p. 447- 448; ERLANGER Ph. Op. cit., p. 387-388; Lettres, instructions diplomatiques et papiers du cardinal de Richelieu. Par D. Avenel. T. III. P. 1858. p. 877, 880-882, 894,896, 898-900.

41. АЛЬБРЕХТ Д. Фердинанд II, с. 163.

42. Ouellen, S. 211-215.

43. PRESS V. Op. cit., S. 214-218; MANN G. Op. cit., S. 574-577.

44. MANN G. Op. cit., S. 614, 636-637, 652-653.

45. STEINMETZ M. Op. cit., S. 349-350: PRESS V. Op. cit., S. 218-219; ERLANGER Ph. Op. cit., p. 402-403; ПОРШНЕВ Б.Ф. Ук. соч., с. 264-268.

46. РАЗИН Е.А. Ук. соч., с. 388-389; SICKEN В. Der DreiBigjahrige Krieg als Wendepunkt: Kriegsfuhrung und Heeresstniktur im Ubergang zum miles perpetuus. - Der Westfalische Friede. Diplomatie, politische Zasur, kulturelles Umfeld, Rezeplionsgeschichte. Munchen. 1998, S. 585- 586.

47. ALBRECHT D. Maximilian I. S. 826; KAISER M. Politik. S. 60-61, 508-511. 526-527.

48. АЛЬБРЕХТ Д. Фердинанд II. с. 164-165; PRESS V. Op. cit., S. 220-221; MANN G. Op. cit., S. 674-675.

49. Quellen, S. 222-224; STE1NMETZ M. Op. cit., S. 357; POLISENSKY J., KOLLMANN J. Op. cit.. S. 240-241; KAMPMANN Ch. Reichsrebellion und kaiserliche Macht. Politische Strafjustiz im DreiBigjahrige Krieg und das Verfahren gegen Wallenstein 1634. Minister. 1992, S. 106-108.

50. Ouellen, S. 226-227.

51. РАЗИН Е.А. Ук. соч., с. 417-418; MANN G. Op. cit., S. 719; ДЕЛЬБРЮК Г. История военного искусства в рамках политической истории. Т. IV. M. 1938, с. 183.

52. MANN G. Op. cit., S. 748, 767; STEINMETZ M. Op. cit., S. 358-361; PRESS V. Op. cit., S. 222, 226; POLISENSKY J., KOLLMANN J. Op. cit., S. 242.

53. KAMPMANN Ch. Op. cit., S. 109-113; ALBRECHT D. Maximilian 1. S. 845.

54. POLISENSKY J.. KOLLMANN J. Op. cit., S. 242-245; Quellen, S. 262-263, 268-269, 294-298.

55. MANN G. Op. cit., S. 773-778.

56. ERIANGER Ph. Op. cit., p. 445-446, 469; MANN G. Op. cit., S. 783-784. 811-812. 871.

57. SRBIK H.R. von. Wallensteins Ende, Anhang, S. 309-310; KAMPMANN Ch. Op. cit., S. 115; Ouellen, S. 344-355.

58. Ouellen, S. 383-385; POLISENSKY J., KOLLMANN J. Op. cit., S. 246-247, 252-253; MANN G. Op. cit., S. 888-890, 904-905, 912- 913.

59. RANKE L. von. Op. cit.. S. 312-313; POLISENSKY J., KOLLMANN J. Op. cit., S. 254-255; MANN G. Op. cit., S. 940; АЛЬБРЕХТ Д. Фердинанд, с. 166; PRESS V. Op. cit., S. 226-227; ПОРШНЕВ Б.Ф. Ук. соч., с. 370- 371.

60. SRBIK H.R. von. Op. cit., Anhang, S. 310-329; Quellen, S. 415-420.

61. Ouellen, S. 435-436; KAMPMANN Ch. Op. cit., S. 173-175, 195-196, 222-227: POLISENSKY J., KOLLNANN J. Op. cit., S. 250-251.

62. MANN G. Op, cit., S. 955-956, 970-971; Quellen, S. 419. 424- 427; ER1ANGER Ph. Op. cit., p. 469.

63. MANN G. Op. cit., S. 985-987.




Отзыв пользователя

Нет отзывов для отображения.




  • Категории

  • Файлы

  • Темы на форуме

  • Похожие публикации

    • Наставление 訓練操法詳晰圖說 (1899)
      Автор: Чжан Гэда
      Интереснейшее наставление по строевой подготовке и обучению владению оружием - "Сюньлянь цаофа сянси тушо" (訓練操法詳晰圖說) - было издано в 1899 г. в Китае.
      Для начала - несколько полезных ссылок:
      Фехтование в кавалерии
      Некоторые страницы (винтовка, строевая подготовка и т.п.)
      Об оригинальном издании
      Некоторые реалии предсиньхайского и синьхайского Китая
      ИМХО, можно и нужно то, что доступно разобрать и перевести.
    • Полунов А. Ю. Константин Петрович Победоносцев - человек и политик
      Автор: Saygo
      Полунов А. Ю. Константин Петрович Победоносцев - человек и политик // Отечественная история. - 1998. - № 1 - С. 42 - 55.
      Вторая половина XIX и начало XX в. были одной из самых напряженных эпох в истории России, когда решалось - устоит ли "старый порядок" или страна свернет на путь, ведущий к революции. В 1860-1870-е гг. самодержавие провело серию Великих реформ, глубоко обновивших социально-политические структуры страны; однако резкая, сжатая модернизация "сверху" оказалась весьма болезненной. Экономика с трудом перестраивалась на новый лад; росла социальная напряженность, зачатки самоуправления плохо уживались с бюрократией, общество раскололось на яростно враждующие течения. Апогеем кризиса стала гибель в 1881 г. царя-реформатора Александра II от бомбы террориста. В этот момент на авансцену вышел политик, настоявший на крутом разрыве с курсом реформ, предложивший свою альтернативу развития России. Советам этого деятеля следовали Александр III и Николай II, он глубоко повлиял на политику правительства, а в начале XX в. казался многим главным виновником революции. "Его деятельность в течение двадцати пяти лет - история России за этот период, - писала в 1907 г. одна из российских газет. - По его воле мы неуклонно шли назад, хотя все чувствовали необходимость идти вперед"1.
      Кем же он был - Константин Петрович Победоносцев? Об отдельных сторонах его политической карьеры написано немало, но до сих пор в историографии недостает обобщающего взгляда на жизнь и деятельность этого сановника, ученого, публициста2.




      * * *
      Победоносцев родился в 1827 г. Он был сыном профессора словесности Московского университета и внуком приходского священника. Окончив в 1846 г. Училище правоведения, Победоносцев служил в московских департаментах Сената и к 1863 г. стал действительным статским советником, обер-прокурором восьмого департамента. Одновременно Константин Петрович изучал историю русского гражданского права, с 1858 г. начал публиковать свои работы, а в 1859-1865 гг. состоял профессором Московского университета. Главный труд Победоносцева-правоведа - "Курс гражданского права" - выдержал пять изданий, став настольной книгой для ряда поколений русских юристов. Литературных и ученых занятий Константин Петрович не оставлял до конца жизни: он написал свыше 70 статей, 17 книг, перевел 19 книг, издал 11 сборников исторических и юридических материалов. Победоносцев был почетным членом Российской и Французской академий наук, Московского, Петербургского, Киевского, Казанского и Юрьевского университетов.
      В 1881 г. Константин Петрович был приглашен в царскую семью преподавать правоведение. Он был наставником цесаревича Николая, великих князей Александра (стал наследником после смерти Николая) и Владимира, цесаревны Марии Федоровны. В 1865 г. Победоносцев перебрался в Петербург, приобщившись к высшей государственной деятельности и придворным сферам через салоны графини А. Д. Блудовой и великой княгини Елены Павловны. В 1868 г. он стал сенатором, в 1872 г. - членом Государственного совета, состоял в комиссиях по рассмотрению отчетов Министерства народного просвещения (1875-1876) и по тюремной части (1877). В 1880 г. Победоносцев был назначен обер-прокурором Святейшего Синода и членом Комитета Министров.
      Эпоха Александра III стала апогеем могущества Победоносцева, но заметную роль играл он и позднее. В 1894 г. Победоносцев получил звание статс-секретаря, а спустя два года был награжден орденами Святого Владимира первой степени и Андрея Первозванного. Обер-прокурор входил в совещание, рассматривавшее петиции литераторов о смягчении цензуры (1895); возглавил два совещания по рабочему вопросу (1896 и 1898); играл видную роль в комиссии о законодательстве для Финляндии (1898-1899). В отставку обер-прокурор подал через два дня после выхода Манифеста 17 октября 1905 г. и в марте 1907 г. скончался.
      Молодость Победоносцева, казалось бы, ничем не предвещала ни громкой государственной роли, ни мрачной славы врага прогресса. "Это был прелестный человек, - вспоминал о Победоносцеве начала 1860-х гг. его коллега-профессор Б. Н. Чичерин. - Тихий, скромный, глубоко благочестивый... с разносторонне образованным и тонким умом, с горячим и любящим сердцем, он на всем существе своем носил печать удивительной задушевности, которая невольно к нему привлекала"3.
      Победоносцев вырос в большой патриархальной семье, где десять братьев и сестер были намного старше его. С детства замкнутый и одинокий, он привык к упорному труду, страстно любил чтение и был необычайно привязан к церкви. "Если бы не случай, - замечал о Победоносцеве сановник и литератор Е. М. Феоктистов, - из него вышел бы замечательный деятель на ученом или литературном поприще"4.
      Впоследствии Константин Петрович с тоской вспоминал годы уединенных занятий наукой, "когда он жил без забот, тихо и незнаемый людьми, в Москве, в родительском доме".
      Многие современники соглашались с тем, что научно-литературная стезя больше всего подошла бы Победоносцеву. И внешность, и манеры его до конца жизни несли печать академизма. "В его сухой, худой фигуре, - вспоминал литератор Е. Поселянин, - в пергаменте выбритого лица, в глазах, бесстрастно глядевших на вас сквозь стекла больших черепаховых очков, было что-то удивительно напоминавшее немецкого ученого"5.
      Начало Великих реформ Победоносцев встретил с энтузиазмом. Как и многие современники, он возмущался произволом и бюрократизмом николаевских времен, мечтал приобщить Россию к новейшим успехам науки и цивилизации. В 1859 г. Константин Петрович защитил магистерскую диссертацию о реформе гражданского судопроизводства (опубликована в "Русском вестнике" М. Н. Каткова), отослал Герцену в Лондон памфлет против министра юстиции графа В. Н. Панина, а с 1861 г. активно участвовал в разработке судебной реформы.
      Что же погасило либеральные стремления молодого реформатора? Что толкнуло замкнутого московского ученого на широкое политическое поприще? Истоки этого поворота восходили к давнему прошлому, к духовной атмосфере родительского дома, наложившей глубокую печать на мировоззрение Победоносцева.
      Отец будущего обер-прокурора Петр Васильевич (1771-1843) был типичным разночинцем-поповичем, интеллигентом в первом поколении. Усердно занимаясь всеми видами умственного труда для того, чтобы "выбиться в люди", Петр Васильевич благоговел перед наукой, просвещением, европейской культурой, но воспринимал их главным образом внешне. Переводя западных авторов, он и не предполагал, что их идеи могут болезненно столкнуться с основами российского жизнеустройства. Судя по публикациям Победоносцева-старшего, он никогда не задумывался над справедливостью окружавших его социально-политических порядков, принимал их как данность и непоколебимо верил в неизбежный прогресс посредством распространения просвещения, утверждения морали и хорошего вкуса6.
      Сходным было отношение Победоносцева-младшего к либеральным началам в эпоху Великих реформ. Он твердо отстаивал гласный, устный, состязательный и независимый суд (т.е. переустройство в рамках механизма юстиции), но умалчивал о расширении прав общества (выборный мировой суд, присяжные). Живая деятельность духа в суде, писал Победоносцев, "явилась бы сама собою, и те же судьи стали бы действительно судьями, когда бы вместо немой бумаги стали бы перед ними живые люди... Если бы притом в залу присутствия проник свет... тогда в священном и торжественном обряде суда не было бы... неправды". Успех, полагал Победоносцев, придет и без глубоких перемен. "Не нужно писать новых законов; стоит только понять и применить к делу учреждения уже существующие"7.
      Что же должен был испытать Победоносцев, когда реформы начали выходить из намеченного им русла, казавшегося столь разумным и спокойным? "Я... протестовал, - вспоминал впоследствии Константин Петрович, - против безрассудного заимствования из французского кодекса форм, несвойственных России и, наконец, с отвращением бежал из Петербурга в Москву, видя, что не урезонишь людей"8.
      Сознание Победоносцева, не осмыслившего либеральные идеи во всей их сложности и глубине, пережило в пореформенную эпоху катастрофический перелом. Он не смог более или менее плавно скорректировать свои взгляды, перейдя к безусловному отрицанию прежних оценок. "Царствование Николая как будто отодвинуло нас далее в глубину минувших эпох", - доказывал Победоносцев в герценовской публикации, а спустя четверть века он тосковал по тому времени: тогда "просты и ясны казались те задачи жизни, которые с тех пор усложнились и запутались невообразимо". В 1859 г. Победоносцев порицал николаевский режим за "суровое отдаление от народа", а в 1896 г. утверждал, что плодотворные меры исходят лишь «от центральной воли государственного деятеля и меньшинства, просветленного высокой идеей и глубоким знанием... а масса, как всегда и повсюду, состояла и состоит из толпы "vulgus"». "Правда не боится света. Что прячется от света и скрывается в тайне, в том, верно, есть неправда", — категорично заявлял Победоносцев в магистерской диссертации. "В наше время, когда задумывается доброе и чистое дело, надобно тщательно укрывать его от гласности, как курица ищет тайного угла, чтобы снесть яйцо свое", - утверждал он двадцать лет спустя9.
      Подобный мировоззренческий сдвиг не был плодом холодного расчета - за ним стояли человеческие эмоции и переживания. Константина Петровича страшило развитие пореформенной России, где все менялось с небывалой быстротой, исчезла привычная опека власти, рушился патриархально-сословный уклад с его вековой размеренностью и определенностью. "Как же тяжел этот мир, - жаловался Победоносцев своей доверенной собеседнице Е. Ф. Тютчевой. - Как и куда от него укрыться, чтобы не видеть и не слышать!.. Есть что-то фантастически дикое и страшное в этом трепетании жизни"10.
      Фактически все социальные и идейные новшества 1860-1870-х гг. с ужасом и презрением отвергались Победоносцевым. "Накопилась в нашем обществе, - писал он, - необъятная масса лжи, проникшей во все отношения, поразившей саму атмосферу, которой мы дышим, среду, в которой мы движемся и действуем, мысль, которой мы направляем свою волю, и слово, которым выражаем мы мысль свою"11. Константина Петровича глубоко травмировало исчезновение прежней ясности и предсказуемости, постепенное размывание сословных и бюрократических "рамок", избавлявших в прежние времена от необходимости мучительного личного выбора.
      В пугающе жестком мире Победоносцев после переезда в Петербург пытался создать теплый "микрокосм" - узкий круг доверенных собеседников. К их числу принадлежали сестры А. Ф. и Е. Ф. Тютчевы, хозяйка известного интеллектуального салона баронесса Э. Ф. Раден, профессор-ботаник и сельский педагог С. А. Рачинский, а также супруга Константина Петровича - Екатерина Александровна, урожденная Энгельгардт, бывшая его ученица. В кругу литературно-научных тем, в личных отношениях сановник был подчеркнуто учтив и деликатен, что резко контрастировало с его жесткой политической позицией.
      От "испорченного" общества пореформенной эпохи Победоносцев стремился бежать в уединение, на лоно природы, в мир религиозных чувств. "Я смог позабыться, - писал он в 1864 г. А. Ф. Тютчевой из смоленского имения будущего тестя, - и пожить органической жизнью простого человека, отложив в сторону всякие заботы... которые не дают перевесть дух... в кругу так называемой общественной деятельности. Для того, чтобы так пожить и так забыться, лучше нет места, как русский монастырь или русская деревня"12. Победоносцев истово любил богослужение, часто посещал храм, ежегодно Страстную (последнюю предпасхальную) неделю проводил с женой в Троице-Сергиевой пустыни под Петергофом.
      Что же касается официальной столицы, то она вызывала у Победоносцева крайнюю неприязнь. "Пока живу в Петербурге, - жаловался он Е. Ф. Тютчевой, - мне все кажется, что я в чужом городе - и где-то в гостинице". Космополитичный "град Петра" с его бюрократической сухостью и контрастными индустриального прогресса казался после старозаветной Москвы наваждением, фантасмагорией. Порой Победоносцев страшился даже выйти на улицу. "В сырости, в слякоти, в мерцании фонарей, - описывал он прогулку по Невскому, - со всех сторон шмыгали какие-то фигуры странного, казалось, вида - было что-то мрачно-таинственное в этом движении. Я подумал: если бы это привиделось во сне, человек проснулся бы с тяжелым ощущением"13.
      Вообще переезд в северную столицу стал для Победоносцева своеобразным шоком, чем-то вроде психологической травмы. "Вдруг, - писал он Е. Ф. Тютчевой, - однажды раскрылось окно... и меня выперло на большую дорогу, на рынок житейских дел, на берега Невы, на остров блаженного законодательства". Особенно горька была для бывшего профессора необходимость поминутно отрываться от книги, погружаясь в нелюбимую чиновничью суету и рутину. "Мой кабинет возле самой передней и звонка, - жаловался он Тютчевой, - так что всякий желающий может достать меня немедленно и кто только не достает меня. И так книгу постоянно у меня вырывают. А их так много, и таких интересных"14.
      Строгий моралист из арбатских переулков неодобрительно поглядывал на царившую вокруг расточительность и "вольные нравы" высшего света. Въехав в 1880 г. с женой в обер-прокурорский дом, Победоносцев писал Тютчевой: "Не поверите, как неприятно видеть всю эту роскошь... Мы ходили тут с задней мыслью о том, что не наша вина, что мы право не виноваты". В своей публицистике он клеймил "великолепные чертоги", "где разряженные дамы рассказывают друг другу про любовные игры свои, где слышится во всех углах щебетание взаимного самодовольства и беззаботной веселости, где извиняют друг другу все - кроме строгого отношения к нравственным началам жизни"15. Дважды Константин Петрович предлагал Е. Ф. Тютчевой начать среди светских дам движение против роскоши в одежде - обзавестись общей портнихой, уговориться шить недорогие платья.
      В свою очередь и свет платил Победоносцеву неприязнью, награждая его за глаза обидными кличками: "попович", "пономарь", "просвирня". Все это углубляло природный пессимизм и мизантропию Победоносцева: лейтмотивом его писем были болезни, смерти, похороны, всегдашняя усталость и безысходность. По мнению многих современников, Победоносцев в 1870-е гг. оказался попросту не на своем месте, однако сам он никогда не пытался уйти с раздражавшего его поприща: все повороты в своей судьбе Константин Петрович связывал с волей Провидения и страстно стремился искоренить в окружающем мире все, что не вписывалось в его взгляды.
      Чем же, по Победоносцеву, были вызваны беды пореформенной России? Их корнем сановник считал порочный принцип, положенный в основу реформ, - веру в добрую природу человека, стремление максимально освободить его. "Печальное будет время... - доказывал Константин Петрович, - когда водворится проповедуемый ныне культ человечества. Личность человека немного будет в нем значить; снимутся и те, какие существуют теперь, нравственные преграды насилию и самовластию"16.
      Порочная идея "народовластия", по мнению Победоносцева, дала буйную поросль проникнутых ложью учреждений. Выборное начало вручает власть толпе, которая, будучи не в силах осмыслить сложные политические программы, слепо идет за броскими лозунгами. Так как непосредственное народоправство невозможно, народ передоверяет свои права выборным представителям, однако те, поскольку человек эгоистичен, оказавшись у власти, помнят лишь о своих корыстных интересах. Свобода печати дает огромную и по сути бесконтрольную власть случайным людям, сулит успех лишь изданиям, рассчитанным на низменные вкусы; в суде присяжных решения выносят люди некомпетентные и подверженные сторонним влияниям.
      Все пороки, полагал Победоносцев, приходят вместе с усложнением, отходом от "естественных", исторически сложившихся форм социальной жизни. Опорой порядка Победоносцев считал "простой народ", интуитивно, на основе традиции и опыта отделяющий добро от зла. "Во всяком деле жизни действительной, - настаивал сановник-публицист, - мы более полагаемся на человека, который держится упорно и безотчетно мнений, непосредственно принятых и удовлетворяющих инстинктам и потребностям природы, нежели на того, кто способен изменять свои мнения по выводам своей логики"17. Носителями деструктивных тенденций виделись "беспочвенные" слои - интеллигенция и бюрократия, склонные перестраивать жизнь по рациональным схемам на основе западных образцов.
      Бывший московский профессор с большим недоверием относился к теоретическим конструкциям, опасался насилия отвлеченной догмы над жизнью. В его научных трудах царил культ "факта" при неприязненном отношении к выводам, теории, умозаключениям. "Самые драгоценные понятия, какие вмещает в себя ум человеческий, находятся в глубине поля и в полумраке, - подчеркивал Победоносцев. - Около этих-то смутных идей, которые мы не в силах привесть в связь между собою, - вращаются ясные мысли"18.
      Победоносцев с опаской воспринимал и яркие проявления индивидуальности, способные поколебать прочность сложившегося уклада. «Самолюбия, выраставшие прежде ровным ростом... стали разом возникать, разом подниматься во всю безумную высоту человеческого "я", - писал он. - Прежде было больше довольных и спокойных людей, потому что люди не столько ожидали от жизни, довольствовались малой, средней мерою, не спешили расширять судьбу свою»19. Оптимальным историческим путем при таком подходе виделся механизм, максимально близкий к животному или растительному росту, огражденный от всяких волевых вторжений.
      Неоднозначность и противоречивость пореформенного развития казались Победоносцеву признаком деградации, ему хотелось внести во все безусловную четкость и определенность. «Главная наша беда в том, - писал обер-прокурор царю, - что цвета и тени у нас перемешаны. Мне всегда казалось, что основное начало управления - то же, которое явилось при сотворении мира Богом. "Различа Бог между светом и тьмою" - вот где начало творения вселенной»20. В соответствии с этой схемой вся власть должна была сосредоточиться в руках самодержавия, а общество по сути своей являлось ведомым, управляемым началом. Страна спокойна, доказывал обер-прокурор, когда правительство твердо следует раз усвоенным принципам; все смуты связаны с политикой уступок, лавирования, маневров, за которыми, по Победоносцеву, стояло лишь малодушие и тщеславие правителей.
      Политические выкладки Победоносцева перекликались с его историческими штудиями: он полагал, что у России "не было своих средних веков", здесь не сформировалось "третьего сословия" с присущими ему склонностями и понятиями. Все служилые и тяглые корпорации в России были "собственностью государства"; на русской почве не могло сложиться ни полноценной частной собственности, ни понятия о "самостоятельной гражданской личности"21.
      Самодержцу, согласно взглядам Победоносцева, отводилась в обществе исключительно большая роль. "Вся тайна русского порядка и преуспеяние - наверху, в лице верховной власти... - наставлял Победоносцев Александра Александровича. - Ваш труд всех подвинет на дело, ваше послабление и роскошь зальют всю землю послаблением и роскошью... Нигде, а особливо у нас, в России, ничего само собою не делается, без правящей руки, без надзирающего глаза, без хозяина"22. Власть рассматривалась как высший арбитр абсолютно во всех вопросах, к которому можно обратиться за разрешением любой коллизии.
      При этом самодержавие Победоносцева вовсе не было "диктатурой дворянства" - монарху надлежало стоять над классами и сословиями, выражая общенациональные интересы. "Вот неудобство - оттенять то или другое сословие в смысле какого-то преимущественного права на преданность престолу и отечеству. В этом все равны, - писал обер-прокурор Александру III23. Социальным идеалом Победоносцева был гармоничный союз традиционных сословий - патриархального крестьянства, купечества, "коренного" дворянства, живущего в своих имениях. Важнейшим залогом стабильности виделось духовное единство власти и народа, исключавшее, по мысли Победоносцева, свободу совести, отделение Православной церкви от государства и уравнение исповеданий.
      Каково было предназначение каждого верноподданного в рамках "двухцветной" (власть - народ) государственной системы? Ему надлежало выбрать определенный, строго очерченный круг занятий и замкнуться на нем, не задаваясь общими вопросами. Сам Победоносцев как администратор не доверял официальным управленческим структурам, казавшимся слишком сложными и разветвленными. "Часто думаешь, - писал Победоносцев Тютчевой, - что во всей нашей призрачной, самообольстительной, суетной деятельности одно лишь не призрачно: дело в самой простой его форме - алчущего накормить, жаждущего напоить, нагого одеть"24.
      Образцом такого "дела" виделась филантропия, которой Победоносцев занимался всю жизнь: его жена вспоминала, как по праздникам Константин Петрович заказывал массу игрушек, которые лакей разносил по квартирам бедным, а по воскресеньям после церковной службы много денег раздавал нищим25.
      Обратной стороной "черно-белого" видения мира было стремление относить все беды на счет чьих-то происков. "Я не имею никакого сомнения, - писал Победоносцев Тютчевой в 1879 г., - что весь нынешний террор того же происхождения, как и террор 1862 г.: тот же польский заговор, только придуманный искуснее прежнего, а наши безумные, как всегда, идут, как стадо баранов... Главным сознательным орудием служат жиды - они ныне повсюду первое орудие революции"26. Подобный взгляд на мир порождал гнетущее чувство бессилия перед таинственным заговором, состояние паники, истерии на крутых поворотах истории: "Я живу... в каком-то кошмаре, от которого лишь изредка как будто просыпаешься, а потом опять что-то ложится на грудь и давит" (1876); "Как печально, как бестолково, как безнадежно... Свету нет, нет воздуха, нет движения, нет мысли и воли" (1879)27.
      На излете эпохи реформ обличения Победоносцева встречали сочувствие в разных общественных кругах, отнюдь не только ортодоксально-реакционных. "Он производил очень хорошее впечатление, - вспоминал о Победоносцеве конца 1870-х гг. А. Ф. Кони. - Ум острый и тонкий, веское и живое слово были им обыкновенно обращаемы на осуждение правительственных порядков царствования, которое началось так блестяще, а кончалось так плачевно"28. Четкость и ясность идей Победеносцева казалась желанным ориентиром в запутанной ситуации конца 1870-х гг.: не случайно к Победоносцеву тянулся, считал его своим другом и наставником в последние годы жизни Ф. М. Достоевский. Все сильнее попадал под влияние Победоносцева и наследник престола Александр Александрович - человек волевой и упорный, однако весьма ограниченный, жаждавший простого объяснения причин неурядиц пореформенной России и столь же простых рецептов их искоренения.
      Доверительные отношения между бывшим учителем и учеником постепенно приобретали оттенок оппозиции курсу правительства, особенно по церковному и национальному вопросам. В 1867 г. Победоносцев рекомендовал наследнику поехать в Москву на похороны митрополита Филарета (Александр II счел это неуместным). По совету своего наставника цесаревич прочел запрещенные в России "Письма из Риги" Ю. Ф. Самарина, принял (несмотря на возможный протест Вены) опальных славянских деятелей из Австро-Венгрии.
      Балканский кризис 1875-1876 гг. Победоносцев встретил на позициях панславизма, резко порицал пассивность правительства, а после начала войны с Турцией слал наследнику, возглавившему Рущукский отряд, подробные реляции об обстановке в России. Эти письма стали для цесаревича фактически единственным источником политических новостей из России (по официальным каналам до наследника доводили только военную информацию). Воспользовавшись этим, Победоносцев повел большую и опасную политическую игру: в своих письмах он твердил (со ссылками на "толки" и "слухи") о воровстве и развале в ведомствах либералов - Морском министерстве великого князя Константина Николаевича и Военном министерстве Д. А. Милютина. В 1878 г. Победоносцев занял и официальный пост при цесаревиче, возглавив состоявший под его патронажем Добровольный флот. Между тем либералы проглядели возвышение Победоносцева, считая его взгляды немыслимым и неопасным анахронизмом. Победоносцева называли "человеком из XVII, а не из XIX века", "русским китайцем", а глава правительства М. Т. Лорис-Меликов с улыбкой говорил ему: "Вы оригинально честный человек и требуете невозможного"29. По ходатайству Лорис-Меликова, искавшего контактов с наследником, "русского китайца" ввели в Верховную распорядительную комиссию, а затем и в правительство.
      1 марта 1881 г. смешало все карты и в одночасье вознесло "дьячкова внука" на вершины государственной власти. «Хотя Победоносцев не кичился и не рисовался своим влиянием, - вспоминал Кони, - все немедленно почувствовали, что это "действительный тайный советник" не только по чину». Большинство ораторов в Государственном совете "стало постоянно смотреть в его сторону, жадно отыскивая в сухих чертах его аскетического лица знак одобрения"30. Обер-прокурор сыграл главную роль в разгроме всех покушений на незыблемость самодержавия - "конституции" Лорис-Меликова (март-апрель 1881 г.), Земского собора Н. П. Игнатьева (май 1882 г.), аристократической Святой дружины (ноябрь 1882 г.)31. Однако, когда пришло время воплощать в жизнь общие политические декларации, Победоносцев стал проявлять удивившие многих колебания и нерешительность. В чем же заключалось своеобразие позиции обер-прокурора?
      Для ответа на этот вопрос необходимо осмыслить поведение Победоносцева весной 1881 г., когда решалась и судьба России, и личная карьера обер-прокурора. На одном из правительственных совещаний (21 апреля), опровергая заявления либеральных бюрократов о том, что болезни России коренятся в незавершенности реформ, Победоносцев говорил: "Все беды нашего времени происходят от страсти к легкой наживе, от недобросовестности чиновников, от недостатка нравственности и веры в высших слоях общества, от пьянства в простом народе"32. Либералы попросту не приняли эту тираду всерьез, между тем для обер-прокурора она была исполнена глубокого смысла. Прямым ее продолжением стал написанный Победоносцевым Манифест 29 апреля 1881 г., не только отвергавший покушения на самодержавие, но и намечавший определенную позитивную программу - "Мы призываем всех верных подданных Наших... к утверждению веры и нравственности, к доброму воспитанию детей, к истреблению неправды и хищения"33.
      Думается, сердцевиной речей и деклараций обер-прокурора, основой его взглядов был принцип "люди, а не учреждения". К этому его подталкивало и воспитание в духе морализаторских концепций XVIII в., и былой профессорский опыт, и своеобразие политической ситуации 1880-х гг. Глубже и раньше других осознавший сложность положения правительства (либеральные реформы не принесли благоденствия, но их отмена в перспективе грозила общественными потрясениями), Победоносцев попытался предложить "третий путь": заморозить статус-кво в сфере "учреждений", а тем временем переродить людей внутренне. "Мы живем в век трансформации всякого рода в устройстве администрации и общественного управления, - писал Победоносцев Рачинскому. - До сих пор последующее оказывалось едва ли не плоше предыдущего... У меня больше веры в улучшение людей, нежели учреждений"34.
      Следует отметить, что Победоносцев действовал в русле давней традиции консервативной политической мысли. Еще в начале XIX в., протестуя против конституционных проектов М. М. Сперанского, Н. М. Карамзин писал: "Не формы, а люди важны"; "общая мудрость рождается только от частной"; "дела пойдут как должно, если вы найдете в России пятьдесят мужей умных, добросовестных"35. За несколько месяцев до 1 марта старая коллизия "ожила" в полемике вокруг Пушкинской речи Достоевского, причем сам писатель, защищавший приоритет внутреннего совершенствования человека, прямо ссылался в своих письмах на советы и наставления Победоносцева36.
      В сфере государственного управления опора на "людей" предполагала назначение достойных правителей вместо административных реформ, напряженный личный труд царя, контроль за всеми сферами государственной жизни. "Устроить порядок, - внушал Победоносцев Александру Александровичу, - можно только людьми способными и горячими и толковыми... А для того, чтобы их выбрать, нужно иметь, кроме ума, горячее сердце и быть в живом общении с живыми людьми"37. Связывать монарха с народом призван был честный и близкий к народной жизни советник, в этой роли Победоносцев видел прежде всего себя. "Я русский человек, живу посреди русских и знаю, что чувствует народ и чего требует, - писал он царю. - Вы, конечно, чувствуете, при всех моих недостатках, что я при вас ничего не искал, и всякое слово мое было искренним"38.
      В то же время контрреформы, переделку институтов 1860-1870-х гг. обер-прокурор воспринял настороженно - ведь это было столь нелюбимое им волевое вмешательство в статус-кво, пусть и реакционное. "Зачем строить новое учреждение... когда старое учреждение потому только бессильно, что люди не делают в нем своего дела как следует?" - говорил Победоносцев царю при обсуждении университетского устава 1884 г., первого законодательного акта в цепи контрреформ39. Эту же мысль Победоносцев внушал своему однокашнику государственному секретарю А. А. Половцову, надеясь через него повлиять на судьбу законопроекта. "Приходит Победоносцев и в течение целого часа плачет на тему, что учреждения не имеют важности, а что все зависит от людей, а людей нет", - отмечал Половцов в дневнике в мае 1884 г. «Победоносцев не перестает восклицать "Нету людей! Художника нету, чтобы все это сводить к единству"», - записал он месяц спустя40.
      Идейные установки Победоносцева отчетливо проявились в его практической деятельности. Он подбирал кандидатов на ключевые посты в правительстве (министра внутренних дел, народного просвещения, юстиции, финансов), следил за замещением постов начальников государственной полиции и цензуры, генерал-губернаторов окраинных земель. Иногда обер-прокурор напрямую вмешивался в текущую деятельность администраторов - например, главы цензуры Е. М. Феоктистова, министра внутренних дел Н. П. Игнатьева. Последнему за год его министерства (1881-1882) Победоносцев отправил 79 директивных писем.
      Стремясь внести справедливость и порядок в жизнь государства, Победоносцев обращался непосредственно к царю по всем вопросам, которые казались ему важными. "Простите, Ваше Величество, - писал обер-прокурор императору, - что я слишком, может быть, часто утруждаю Ваше внимание своими писаниями. Но что же делать, когда сердце не терпит в таких делах, в коих только у Вашего Величества можно искать крепкую опору живого движения к правде"41. С недоверием относясь к "столичной публике", обер-прокурор во время многочисленных разъездов по стране пытался выявить и поощрить "на местах" каждого отдельного усердного работника, отсылая царю подробные реляции о состоянии дел в провинции и детальные характеристики местной администрации.
      Победоносцеву в высшей степени был присущ "синдром педагога" - желание всех наставлять, всем указывать, ничего не пускать на самотек. Порой его подозрительность принимала маниакальный характер. Так, он затеял особую переписку с министром внутренних дел, заметив в продаже конверты подозрительного красного цвета; водяной знак на почтовой бумаге, по мнению Победоносцева, напоминал "галльского петуха" и мог быть понят как намек на революцию.
      Особо строго Победоносцев надзирал за духовной жизнью общества - репертуаром театров и выставок, работой народных читален, составом библиотечных фондов, развитием литературы и периодики. "Я всегда изумлялся, - вспоминал Феоктистов о Победоносцеве, — как у него хватало времени читать не только наиболее распространенные, но и самые ничтожные газеты, следить в них не только за передовыми статьями и корреспонденциями, но даже (говорю без преувеличения) за объявлениями, подмечать в них такие мелочи, которые не заслуживали ни малейшего внимания. Беспрерывно я получал от него указания на распущенность нашей прессы, жалобы, что не принимается против нее достаточно энергичных мер"42. С 1882 г. обер-прокурор вошел в Верховную комиссию по печати, получившую право административным путем закрыть любое издание. Под давлением и при личном участии Победоносцева до 1887 г. было ликвидировано 12 газет и журналов, в том числе "Голос" А. А. Краевского и "Отечественные записки" Салтыкова-Щедрина, резко ограничено открытие новых изданий43.
      Одним из первых Победоносцев осознал важность "идеологического обеспечения" для государственной политики: в 1880-1890-е гг. им было организовано 17 массовых церковно-общественных торжеств - 1000-летие кончины св. Мефодия (1886, Петербург), 900-летие крещения Руси (1888, Киев), 500-летие кончины Сергия Радонежского (1892, Москва) и др.
      Поощрялась реставрация древних святынь (Успенских соборов в Москве и Владимире, Софии Новгородской, Ростовского Кремля) и строительство новых храмов в "самобытном" стиле - Владимирского собора в Киеве, храма Спаса на Крови в Петербурге. Администрация была призвана блюсти и "чистоту нравов": обер-прокурор стремился подчинить общественный быт церковным нормам, препятствовал женской эмансипации и реформе законодательства о браке.
      Важнейшее, если не главное место в планах Победоносцева занимала церковь. Именно в ней обер-прокурор видел основной рычаг "внутреннего перерождения" людей, призванного решить острейшие проблемы российской действительности. Церковная проповедь покорности, смирения, дисциплины виделась Победоносцеву главной плотиной на пути пореформенного "хаоса" и "своеволия". При активном содействии обер-прокурора за 1881-1905 гг. количество монастырей выросло с 631 до 860, число церквей - с 41 683 до 48 375, численность монашествующих - с 28 500 до 63 080, численность белого духовенства - с 94 437 до 103 437. Особенно бурным был рост церковных школ для народа: их число увеличилось почти в 10 раз (с 4 404 до 42 884), количество учащихся в них - в 20 раз (с 104 781 до 2 006 847)44. Политика Победоносцева заметно отличалась от привычного обер-прокурорского утилитаризма по отношению к церкви и заставила многих говорить о начале "новой эры" в церковно-государственных отношениях. Не случайно светская бюрократия заподозрила обер-прокурора в "клерикализме", в намерении поставить церковь выше государства и даже прозвала его "русским папой".
      Победоносцев наметил и пытался воплотить в жизнь обширную программу социальных акций церкви: развитие проповеди, внебогослужебных собеседований, благотворительности, учреждение библиотек, распространение церковных братств. За 1880-е гг. примерно вдвое выросло число церковных журналов и газет, втрое - продукция синодальных типографий45.
      Обер-прокурор и сам активно брался за перо, публиковал множество сочинений по вопросам религии, семьи и школы, а квинтэссенция его публицистики - "Московский сборник" - вышел пятью изданиями и был переведен на несколько языков.
      В школьных и издательских программах Победоносцева явно просвечивало наследство идей просветительства - вера во всемогущество "учения" и "воспитания". Со сходных "просветительских" позиций оценивались и негативные (для Победоносцева) процессы: так, религиозное брожение в пореформенной России объяснялось "невежеством" масс и "подстрекательствами" извне. В связи с этим просветительские меры по отношению к "инаковерующим" дополнялись ужесточением репрессий. Старообрядцам было отказано в ходатайстве о распечатании алтарей на Рогожском кладбище, об отмене порицаний на старые обряды в синодальных изданиях, сорвано признание старообрядческой иерархии Константинопольским патриархатом. Русским баптистам (штундистам) запретили молитвенные собрания, чем фактически поставили это движение вне закона.
      В Прибалтике возбуждались уголовные дела против пасторов, совершавших требы для формально приписанных к православию (в 1890-е гг. в крае по данным властей числилось 15 тыс. "упорствующих" бывших лютеран)46. В Западном крае бывших униатов, обращавшихся за требами к ксендзам, облагали штрафами, конфисковывали их имущество, сажали под арест, высылали из края (в западных губерниях по официальным данным числилось 74 тыс. "упорствующих"). Победоносцев лично следил за производством дел в суде, полиции и прокуратуре, требуя как можно шире трактовать законы о вероисповедных преступлениях. "Всякая уступка с нашей стороны, хотя бы во имя формальной справедливости, становится победным успехом для противной стороны", - доказывал он47.
      Вплоть до первой русской революции Победоносцев казался публике могущественным "серым преосвященством", наделенным огромной и таинственной властью. Литераторы-символисты видели в обер-прокуроре чуть ли не воплощение вселенского зла: Андрей Белый сделал его прототипом сенатора Аблеухова в романе "Петербург", Блок описывал, как "Победоносцев над Россией простер совиные крыла". Между тем реальное влияние стареющего сановника пошло на убыль уже через семь-восемь лет после его взлета48. Осведомленных современников в конце 1880-х гг. поражал катастрофически пустевший кабинет Победоносцева, еще недавно переполненный просителями и прожектерами. Объясняли этот факт по-разному: сам Победоносцев жаловался на "интриги", в "свете" судачили о тех или иных промахах обер-прокурора, но главное было в другом - сама жизнь год за годом неумолимо выявляла неприменимость большинства рецептов Победоносцева.
      Попытки поставить массу мельчайших вопросов под личный контроль самодержца расшатывали механизм управления. Сам обер-прокурор, вмешиваясь абсолютно во все, провоцировал бесконечные межведомственные войны, оказался буквально затоплен волной людей и бумаг. "У меня, - жаловался друзьям Победоносцев, - сидят люди с утра до вечера и до ночи и совсем отнимают у меня время, нужное для... изучения больших вопросов, коих множество... Удивляюсь, как голова моя выдерживает такой напор с утра до ночи. Иногда в середине дня я не в силах припомнить раздельно, кто был у меня и кто о чем говорил мне"49.
      Нельзя было улучшить ход государственного управления лишь за счет личного фактора. К тому же Победоносцев, будучи человеком кабинетным, плохо разбирался в людях: его любимцами были такие авантюристы, как петербургский градоначальник Н. М. Баранов и "завоеватель" Абиссинии Н. И. Ашинов. Мысль же о том, что нужды страны надо узнавать не через представительные учреждения, а советуясь с "честными выходцами из народа", исподволь готовила при дворе почву для появления и триумфа в начале XX в. Распутина50.
      В этих условиях неприязнь обер-прокурора к административно-законодательным переустройствам все чаще казалась странным капризом, до крайности раздражая коллег по охранительному лагерю - министра внутренних дел Д. А. Толстого, М. Н. Каткова, да и самого Александра III. Победоносцева начали осторожно "отодвигать" в сторону как почтенный, но практически бесполезный реликт прошлого. В начале 1890-х гг., вводя С. Ю. Витте в курс государственных дел, царь предупреждал, "что вообще Победоносцев человек очень ученый, хороший... но тем не менее из долголетнего опыта он убедился, что Победоносцев отличный критик, но сам ничего никогда создать не может"51.
      Жизнь всякий раз мстила Победоносцеву за попытку направлять ее приказами. Взявшись упорядочить саморазвитие общества неким контролем сверху, обер-прокурор на деле дал гораздо больше места субъективизму и случайностям: поощрял религиозную живопись В. М. Васнецова, но преследовал картины Н. Н. Ге и И. Е. Репина, выхлопотал у царя денежное пособие П. И. Чайковскому, но боролся против книг Л. Н. Толстого, B. C. Соловьева, Н. С. Лескова. Административные запреты в сфере семьи и брака обернулись ростом проституции, количества внебрачных детей и незаконных сожительств. Что касается "неугодной" прессы, то победоносцевские гонения лишь прибавляли ей популярности. "Нередко случалось, что то же развращающее чтение, которое запретным своим свойством привлекало воспитанников, составляло в то же время любимую духовную пищу... у самих начальников и преподавателей", - признавал обер-прокурор в циркуляре к руководству духовных семинарий52.
      Но самым, пожалуй, тяжким ударом стали для Победоносцева неудачи его церковной политики. При всех заботах о материальных нуждах церкви обер-прокурор решительно отвергал ее самостоятельность: здесь ему чудилась тень ненавистного либерализма. "Идеалисты наши, - писал Победоносцев Тютчевой о славянофилах, - проповедуют... соборное управление церковью посредством иерархов и священников. Это было бы то же самое, что ныне выборы земские и городские, из коих мечтают составить представительное собрание для России"53. Итог не заставил себя ждать: клирики вяло и неохотно подключались к выполнению программы Победоносцева, что вынуждало его ужесточать контроль и принуждение54.
      Стремясь вернуть церковь к "исконным" основам, обер-прокурор ограничивал в ее жизни начала самоуправления и автономии. Упразднялась выборность благочинных (священников, ведавших рядом церквей епархии), съезды приходского духовенства ставились под строгий контроль архиереев. Однако и сами архиереи были бесправны перед лицом обер-прокурора.
      "Кого ни вызови в Синод, - замечал управляющий синодальной библиотекой А. Н. Львов, - результат всегда будет один. Ведь центр тяжести не в Синоде, а в канцелярии его"55. При всем своем личном благочестии Победоносцев не только не изжил "синодальный" бюрократизм, но даже довел его до апогея, что во многом обессилило церковь перед лицом социальных бурь XX столетия.
      Тяжелым ударом стала для церкви и победоносцевская тяга к "опростительству", боязнь самостоятельного духовного творчества и сложной культуры. Духовно-учебные заведения ставились под жесткий контроль администрации, воспрещался доступ посторонних на лекции и диспуты в духовные академии, ограничивалось число студентов-богословов, над их кругом чтения и повседневной жизнью устанавливался бдительный надзор. Усиливался утилитарный и прикладной характер семинарского образования, принятые при Победоносцеве правила для рассмотрения диссертаций фактически блокировали развитие богословской науки. Обер-прокурор попытался и вовсе обойтись без просвещения, организовав широкий приток в клир простолюдинов-начетчиков. "В действительности это было отступление Церкви из культуры, - писал об акциях Победоносцева известный православный богослов Г. В. Флоровский. - Спорные вопросы... снимались. И естественно, что на них искали ответов на стороне. Влиятельность Церкви этим несомненно подрывалась"56.
      К началу XX в. все яснее выявлялись и идейные, и практические провалы Победоносцева. Сочетание репрессий и просветительства в борьбе с иноверием оказывалось безуспешным: священники и миссионеры, имея возможность в любой момент обратиться за помощью к властям, редко утруждали себя духовной работой. Религиозные гонения отталкивали от правительства многих лояльных и консервативных людей, переключали религиозное брожение в русло социального и политического протеста. Деятельность духовного ведомства показывала, что в пореформенной России было крайне трудно организовать преследования на религиозной, идеологической основе: этому мешала и относительно свободная печать, и независимый суд, призванный охранять формальную законность.
      Своими акциями обер-прокурор невольно ставил под сомнение весь сложившийся к концу XIX в. в России политический строй. Разуверившись в собственных замыслах, Победоносцев дал волю пессимизму и цинизму, поражавшим современников. «Слышал, - записывал в дневник Половцов, - как государь, подойдя к Победоносцеву, сказал ему, что был в Александро-Невской лавре и нашел там большой беспорядок, а Победоносцев ответил на это: "Что же мудреного, Ваше Величество, там настоятель целый день пьян"». Обер-прокурор даже утверждал, что "никакая страна в мире не в силах была избежать коренного переворота, что вероятно и нас ожидает подобная же участь и что революционный ураган очистит атмосферу"57.
      В то же время Победоносцев не уставал выступать против всех новшеств, которые расходились с его собственными идеями; именно в этом - чисто отрицательном плане - он и в 1890-1990-е гг. сохранил немалое влияние. Он составил знаменитую речь Николая II перед представителями общества (1895), которая с самого начала задала новому царствованию крайне напряженный тон. В 1904 г. Победоносцев сорвал планы министра внутренних дел П. Д. Святополк-Мирского ввести депутатов от земства в Государственный совет. Последний акцией Победоносцева стал совет царю не допускать созыва церковного собора, способствовавший отсрочке этого события до 1917 г.
      Какое же место занимал Победоносцев в истории пореформенной России? Думается, что его воззрения были плодом того тяжелого, почти катастрофического перелома, который пережила страна на пути от патриархально-сословного уклада к индустриальному. Попытки обер-прокурора "выпрыгнуть из истории", вернуться от сложной культуры, неизбежных формальностей и разветвленных управленческих механизмов к неким элементарным, а потому и безопасным формам были глубоко утопичны и способствовали разрушению самодержавной государственности "изнутри".
      Невозможно было на пороге XX в. обойтись без политической стратегии, волевого конструктивного вмешательства в социально-политическую структуру, решить "терапевтическим" перевоспитанием проблемы, требовавшие "хирургического" вмешательства - реформ. Сам Победоносцев наглядно подтверждал это: он на каждом шагу зримо нарушал собственный принцип "выбрать дело в меру сил своих", лично занимаясь сразу всеми вопросами.
      В антидемократических инвективах Победоносцева человек выступал исключительно с дурной стороны, а воспеваемый им "народ", как только речь заходила о политических свободах, немедленно превращался в "массу" и "толпу". По сути, в этом было столько же упрощения и схематизма, как в либерально-радикальных взглядах, которые обер-прокурор так страстно обличал. Непримиримо воюя с "левыми", Победоносцев в пылу борьбы незаметно для себя отразил их взгляды с зеркальной точностью: "левые" идеализировали свободу, народовластие, обер-прокурор с ходу их отвергал. Такая позиция делала Победоносцева бессильным перед лицом надвигавшейся революции, каждым своим шагом он не столько гасил радикальное движение, сколько разжигал, провоцировал его.
      Чем была вызвана знаменитая непреклонность Победоносцева? Думается, за ней стояла не только духовная несгибаемость, но и боязнь серьезной внутренней работы, тяга к душевному комфорту, нежелание расстаться с раз усвоенными понятиями. Путь тотального отрицания идейных и социальных новшеств с их неизбежными темными сторонами был самым несложным, но он блокировал все попытки совершенствования государственного организма - не только в либеральном, но и в консервативном духе. "Твоя душа, - писал Победоносцеву хорошо знавший его славянофил И. С. Аксаков, - слишком болезненно-чувствительна ко всему ложному, нечистому, и потому ты стал отрицательно относиться ко всему живому, усматривая в нем примесь нечистоты и фальши"58.
      Среди современников, ставших свидетелями жестких мер и циничных высказываний Победоносцева о церкви, родилась легенда о тайном безбожии "русского Торквемады". Думается, с этим нельзя согласиться. Религиозность Победоносцева была, безусловно, искренней и пламенной, но, как заметил Н. А. Бердяев, она обращалась лишь к высшим, потусторонним сферам. В отношении же к человеку и миру Победоносцев по сути был атеистом, не видел в них Божественного начала, не верил в силу добра. Мировоззрение Победоносцева было удачно названо Бердяевым "нигилизмом на религиозной почве"59.
      "Религиозный нигилизм" пронизал практически все сферы деятельности Победоносцева, заставляя его с сомнением относиться ко всем защищаемым им началам. Декларативно превознося на словах "русские устои", он в частных разговорах называл русских "ордой, живущей в каменных шатрах", заявлял, что Россия - "это ледяная пустыня без конца-края, а по ней ходит лихой человек". "В течение более чем двадцатилетних дружеских отношений с Победоносцевым, - вспоминал консервативный публицист В. П. Мещерский, - мне ни разу не пришлось услыхать от него прямо и просто сказанного хорошего отзыва о человеке"60.
      В социокультурном плане Победоносцев был своеобразным отражением российской модернизации XIX в. - зачастую сжатой, торопливой, а потому неорганичной. В сознании советника последних царей смешались, не слившись, черты разных традиций - аскетическая неприязнь к свободному творчеству и сложной культуре и поверхностно-просветительские представления о путях решения общественных проблем. Не сумев реализовать на основе таких воззрений стоявшие перед ним вопросы, Победоносцев перешел к голому отрицанию, став страшным символом исчерпанности творческого потенциала предреволюционного самодержавия.
      Примечания
      1. Пензенские губернские ведомости, 1907, № 60. Цит. по: Преображенский И. В. Константин Петрович Победоносцев, его жизнь и деятельность в представлении современников его кончины. СПб., 1912. С. 8.
      2. Последние работы о Победоносцеве вышли в конце 1960-х гг.: Эвенчик С. Л. Победоносцев и дворянско-крепостническая линия самодержавия в пореформенной России // Ученые записки МГПИ. № 309. М., 1969; Вуrnеs R. Pobedonostsev. His Life and Thought. Bloomington-London, 1968; Simоn G. Konstantin Petrovic Pobedonoscev und die Kirchenpolitik des Heiligen Synod. Gottingen, 1969. Эти обстоятельные, но сравнительно давние труды страдают известной односторонностью: С. Л. Эвенчик рассматривала политику Победоносцева с классовых позиций (как отражение интересов крепостнического дворянства), Бирнс и Зимон обращали главное внимание на субъективный момент - психологические характеристики и особенности управленческой деятельности Победоносцева. Недавний очерк Н. А. Рабкиной (Вопросы истории. 1995. № 2) опирается главным образом на уже известные источники и не дает систематического обзора государственной деятельности Победоносцева.
      3. Чичерин Б. Н. Воспоминания. Земство и Московская дума. М., 1934. С. 102-103.
      4. Феоктистов Е. М. За кулисами политики и литературы. Л., 1929. С. 219.
      5. Цит. по: Глинский Б. Б. Константин Петрович Победоносцев (материалы для биографии) // Исторический вестник. 1907. №. 4. С. 273.
      6. См.: Вуrnes R. Op. cit. P. 7-13, 19-20.
      7. Победоносцев К. П. О реформе в гражданском судопроизводстве // Русский вестник. 1859. № 7. С. 17-18; Победоносцев К. П. Граф Панин. Министр юстиции // Голоса из России. L., 1859. С. 32.
      8. К. П. Победоносцев и его корреспонденты. Т. 1. Полутом 2. М.; Пг., 1923. С. 485.
      9. Победоносцев К. П. Граф Панин. С. 4, 6; Победоносцев К. П. О реформе в гражданском делопроизводстве. С. 176; Отдел рукописей Российской государственной библиотеки (ОР РГБ), ф. 230, к. 4410, е/х. 1. л. 5. Победоносцев К. П. Московский сборник. М., 1896. С. 27, 43; Письма К. П. Победоносцева к Александру III. Т. П. М., 1926. С. 5.
      10. ОР РГБ, ф. 230, к. 4410, е/х. 2, л. 19.
      11. Победоносцев К. П. Московский сборник. С. 97.
      12. ОР РГБ, ф. 230, к. 5273, е/х. 2, л. 5 об.
      13. Там же, к. 4409, е/х. 2, л. 48 об, 81 об.
      14. Там же, ф. 230, к. 4408, е/х 13, л. 21; е/х 11, л. 7-7 об.
      15. Там же, ф. 230, к. 4409, е/х 2, л. 66 об-67, Победоносцев К. П. Московский сборник С. 134-135.
      16. Победоносцев К. П. Московский сборник. С. 177.
      17. Там же. С. 73.
      18. Там же. С. 189.
      19. Там же. С. 97, 92.
      20. Письма К. П. Победоносцева к Александру III. Т. II. С. 145.
      21. См.: Победоносцев К. П. Исторические исследования и статьи. СПб., 1876.
      22. Письма К. П. Победоносцева к Александру III. Т. I. M., 1925. С. 54, 52.
      23. Письма К. П. Победоносцева к Александру III. Т. II. С. 46. В 1889 г. обер-прокурор критиковал продворянский закон о земских начальниках, год спустя высказался против автоматического включения в земские собрания крупных землевладельцев. Победоносцев "ко всему, что связано с дворянством, относился почти неприязненно", - замечал известный публицист В. П. Мещерский. (Мещерский В. П. Мои воспоминания. Т. III. СПб., 1912. С. 287). Сам обер-прокурор в письме к С. Ю. Витте предельно четко высказался о сословном начале в государственном управлении: "Создано учреждение земских начальников с мыслью обуздать народ посредством дворян, забыв, что дворяне, одинаково со всем народом, подлежат обузданию" // Красный архив. 1928. Т. 5. С. 101.
      24. ОР РГБ, ф. 230, к. 4408, е/х. 13, л. 10 об.
      25. РГИА, ф. 1574, оп. 1, д. 29, л. 6.
      26. ОР РГБ, ф. 230, к. 4409, е/х. 1, л. 14 об.
      27. Там же, к. 4408, е/х. 12, л. 28; к. 4409, е/х 1, л. 29 об.
      28. Кони А. Ф. Триумвиры // Собр. соч. Т. II. М., 1966. С. 258-259.
      29. ОР ГБЛ, ф. 230, к. 4410, е/х. 1, л. 49, 2 об.
      30. Кони А. Ф. Указ. соч. С. 255.
      31. См.: Готье Ю. В. Борьба правительственных группировок и манифест 29 апреля 1881 г. // Исторические записки. Т. 2. М., 1938; 3айончковский П. А. Кризис самодержавия на рубеже 1870-1880-х гг. М., 1964. С. 302-474.
      32. Цит. по: Перетц Е. А. Дневник Е. А. Перетца. М.; Л., 1927. С. 63.
      33. Полное собрание законов Российской империи. Собрание 3-е Т. I. СПб., 1885. № 118.
      34. Отдел рукописей Российской национальной библиотеки (ОР РНБ), ф. 631. Письма к С. А. Рачинскому. Сентябрь-декабрь 1883, л. 44 об.
      35. Карамзин Н. М. О древней и новой России в ее политическом и гражданском отношениях // Литературная учеба. 1988. № 4. С. 127.
      36. Достоевский и Победоносцев // Красный архив. 1922. № 2. С. 248.
      37. Письма К. П. Победоносцева к Александру III. Т. I. С. 250-251.
      38. К. П. Победоносцев и его корреспонденты. Т. I. Полутом 1. С. 48; Письма К. П. Победоносцева к Александру III. Т. I. С. 317.
      39. Там же. Т. П. С. 169-170.
      40. Половцов А. А. Дневник государственного секретаря А. А. Половцова. Т. 1. М., 1966. С. 212, 231. Сочувствуя главной цели контрреформ (укрепление сильной власти), обер-прокурор обставлял движение к ней множеством поправок, сводивших на нет существо законопроектов. Он выступал за сохранение выборного ректора в университетах, против введения государственных экзаменов (1884); отвергал чисто сословный характер института земских начальников, слияние в их руках судебной и административной власти (1889); возражал против ликвидации земских управ с превращением земств в консультативный орган при губернаторе (1890). Сам Победоносцев подал только один проект контрреформ (в судебной сфере), но и в этой области на практике он отстаивал прежде всего меры, лежавшие в русле его "морализаторской" концепции (ограничение публичности судов для ограждения общественной нравственности, изъятие дел о многобрачии из ведения присяжных и др.). См.: 3айончковский П. А. Российское самодержавие в конце XIX столетия. М., 1970. С. 322-323, 366-368, 388-389, 405-406, 247-250, 255-256.
      41. Письма К. П. Победоносцева к Александру III. Т. II. С. 66. Темы лишь некоторых посланий Победоносцева к Александру Александровичу, разработка "воздухоплавательных снарядов" для бомбардировки Англии (июль 1878); сооружение подводной лодки для русского флота (май-декабрь 1878); реформа гимназий и реальных училищ (январь 1882); политика по отношению к князю Николаю Черногорскому (июль 1882); вопрос об иностранном транзите по Кавказско-Бакинской железной дороге (декабрь 1882); открытие женского мусульманского училища в Тифлисе (октябрь 1883); разрешение американской компании строить в России элеваторы и зерновые склады (февраль 1884); споры о сооружении памятника Александру II в Кремле (апрель 1885); война Сербии против Болгарии и возможность переворота в Сербии (ноябрь 1885); протесты против открытия университета в Томске (январь 1886); пожар в г. Белом Смоленской губ. (апрель 1886); расширение полномочий кавказского наместника (июль 1886); вопрос о нормировке сахарного производства (ноябрь 1886); причины падения курса рубля, планы тайной скупки русским правительством акций балканских железных дорог (декабрь 1886); протест против вынесения взыскания Каткову (март 1887); дело о присоединении Ростова-на-Дону к области Войска Донского (март 1887); пожары на уральских горных заводах, обмеление Камы и Волги (июль 1890); протест против возобновления высших женских курсов (1891).
      В социально-экономической сфере Победоносцев выступал за консервацию крестьянской общины, ограничение иностранного предпринимательства в России, против "социальной политики" начала 1880-х гг. (отмена соляного налога, снижение выкупных платежей, учреждение Крестьянского банка) и развития рабочего законодательства в 1890-х гг. В сфере международных отношений Победоносцев стремился укрепить влияние России в славянских землях Австро-Венгрии, на Балканах и на Ближнем Востоке (Палестина, Абиссиния).
      42. Феоктистов Е. М. Указ. соч. С. 220-221.
      43. См.: Зайончковский П. А. Российское самодержавие в конце XIX столетия. С. 263-264, 266-267.
      44. Извлечение из всеподданнейшего отчета обер-прокурора Святейшего Синода К. Победоносцева по ведомству православного исповедания за 1881 г. Приложение. С. 15, 17, 22-23, 91; Всеподданнейший отчет обер-прокурора Святейшего Синода по ведомству православного исповедания за 1905-1907 гг. СПб., 1910. Приложение. С. 5, 7, 9, 28, 210-211.
      45. Извлечение... за 1881 г. СПб., 1883. С. 80; Всеподданнейший отчет... за 1888-1889 гг. СПб., 1891. С. 404; Рункевич С. Г. Русская церковь в XIX в. СПб., 1902. С. 208-210.
      46. РГИА, ф. 797, on. 60, отд. 2, от. 3, д. 386, л. 87.
      47. Там же, оп. 51, отд. 2, ст. 3, д. 128, л. 57.
      48. См.: Половцов А. А. Дневник... Т. II. М., 1966, С. 271.
      49. ОР РНБ, ф. 631, Письма к С. А. Рачинскому. Январь-июль 1882, л. 1 об.; РГБ, ф. 230, к. 4410, е/х 1, л. 123.
      50. Нельзя не согласиться с А. Я. Аврехом в том, что появление при дворе Николая II личности, подобной Распутину, во многом было предопределено (См.: Аврех А. Я. Царизм накануне свержения. М., 1989. С. 44—45). К этому неизбежно вела риторика о "необходимости единения царя с народом" при сохранении прежних авторитарно-бюрократических структур. Можно выделить и иные аспекты влияния обер-прокурора на политическое сознание последнего царя (который, как и его отец, был учеником Победоносцева): это и убежденность в необходимости незыблемого самодержавия, и попытки "личного управления" страной, и вера в безусловную преданность "простого народа" царю.
      51. Витте С. Ю. Воспоминания. Т. I. M., 1960. С. 368-369.
      52. РГИА, ф. 797, оп. 60, отд. 1, ст. 2, д. 63, л. И об.
      53. ОР РГБ, ф. 230, к. 4410, е/х 1, л. 75-75 об.
      54. Характерно, что Победоносцев с недоверием относился ко всякой яркой фигуре в церковной среде, даже придерживавшейся консервативных взглядов - например, к Иоанну Кронштадтскому, епископу Антонию (Храповицкому).
      55. Львов А. Н. Князья церкви // Красный архив. 1930. № 2. С. 114.
      56. Флоровский Г. В. Пути русского богословия. Вильнюс. 1991. С. 417.
      57. Половцов А. А. Дневник. Т. П. С. 35; Феоктистов Е. М. Указ. соч. С. 220.
      58. К. П. Победоносцев и его корреспонденты. Т. I. Полутом 1. С. 277.
      59. Бердяев Н. А. Духовный кризис интеллигенции. СПб., 1910. С. 201-207.
      60. Кони А. Ф. Указ. соч. С. 263; Гиппиус 3. Н. Слова и люди // Литературное обозрение. 1990. № 9. С. 104, Мещерский В. П. Указ. соч. С. 336.
    • Константин Петрович Победоносцев
      Автор: Saygo
      Полунов А. Ю. Константин Петрович Победоносцев - человек и политик // Отечественная история. - 1998. - № 1 - С. 42 - 55.
    • Случайно понравилось
      Автор: Чжан Гэда
      Случайно наткнулся - "понравилось". Особенно с точки зрения апломба говорящего:
      Буду коллекционировать. Ибо!
      Однако такие перлы приходится комментировать.
      1) в 1900 г. только Россия мобилизовала более 170 тыс. солдат для вторжения в Китай. В боях участвовало не менее 20-30 тыс. солдат. На момент штурма Пекина русский контингент был 2-й по численности после японского. Немцы усиленно перебрасывали свою армию в Китай уже в сентябре 1900 г., после взятия Пекина, но войска союзников под командованием Вальдерзее никуда далеко продвигаться не стали - понимали, что сколько не нагоняй из метрополий войск, все равно наступление захлебнется и покатится назад - придется подписывать Заключительный протокол в иных, совершенно неблагоприятных условиях.
      Помогло европейским карателям именно то, что элита Цинской империи спала и видела - как бы согласиться побыстрее.
      2) если японцы так легко и непринужденно все захватили в 1937 г., то что они делали потом почти 8 лет? И зачем они постоянно рвались на Чанша? 4 сражения, однако. 3 проиграны японцами ...
      Открою секрет - справиться с Китаем японцам было не под силу. Поэтому пустили в ход политические маневры (Китай не собирался мириться с японцами и нужны были политические партнеры, которые смогли бы переломить ситуацию). Так появились Мэнцзян, Маньчжоу диго, Нанкинское правительство Ван Цзинвэя и т.п.
      Наступления были именно японские. И именно против войск гоминьдана, страдавших от банальной нехватки современного оружия. На серьезные действия гоминьдановских войск не хватало - только на более или менее адекватную оборону.
      Поставки вооружения из СССР по вполне понятным причинам были сокращены, а от англо-американцев стали существенными только для Y-force в 1942-1943 гг.
      Коммунисты удачно отмежевались от войны, равно как и Синьцзян, в котором правила клика Ма. Не воевали коммунисты против японцев практически никак после 1937 г. (битва 100 полков).
      Ну а для "знатоков" - Квантунская армия располагалась на северо-востоке Китая, на территории Ляодунского полуострова и Маньчжурии. Поэтому и называлась Квантунской - от другого названия полуострова Ляодун (Гуаньдун - в искаженной русской записи Квантун). Как она наступала на Чанша в Хунани - ума не приложу.
      3) в 1950 г. в Корею послали именно бывших гоминьдановских солдат под руководством военачальников КПК. Так было проще решить проблему "перевоспитания" ненадежных частей, перешедших на сторону КПК незадолго до окончания ГВ в Китае.
      Соответственно, и вооружали их из трофейных японских арсеналов - советское оружие им никто не разбежался давать. Оснащенность техникой была слабая. Но в условиях Кореи много танков роли не сыграют - местность не танкодоступная. Намного лучше пехота, насыщенная мобильными огневыми средствами (пулеметы, минометы, базуки, фаустпатроны и т.п.)
      В этом как раз китайцы сильно уступали. Но, тем не менее, если с высадкой "войск ООН" корейцы стали отступать к границе с КНР, то при вводе китайских "добровольцев" ситуация сразу изменилась и "войска ООН" отступили на юг, линия фронта стабилизировалась примерно в районе современной границы (она же - линия демаркации советской и американской зон оккупации в 1945).
      Очень показательно рисует состав китайских частей ситуация с военнопленными - в 1950-1953 гг. "войска ООН" взяли в плен 21 тыс. китайцев. С ними велась усиленная работа. В результате 14 тыс. вернулись в КНР, а 7 тыс. - уехали на Тайвань, куда с Чан Кайши перебрались их родные и близкие.
      4) Фразу "разбить США в Корее?" (с) я не понял. Ибо попахивает чем-то альтернативным. 
      КНДР выстояла. Благодаря нашей помощи + "китайским добровольцам". Что это для США? Поражение. Что это для СССР? Тоже поражение, т.к. КНДР не поглотила территорию современной РК.
      Только если СССР потерпел политическое поражение, США получили по зубам вполне конкретно.
      Пока наши испытывали там новейшие модели истребителей и т.п., американцы нагоняли туда своих и чужих солдат (даже турки и эфиопы отметились, а небезызвестный Чак Норрис служил именно в Корее во время войн 1950-1953 гг., но лихо откосил от передовой, уже попав в Пусан), которым противостояли зачастую не корейцы, а именно китайцы, т.к. после взаимных чисток 1950-го года корейцы (ни северяне, ни южане) не горели желанием рваться в бой на острие удара.
    • Минаева Н. В. Никита Иванович Панин
      Автор: Saygo
      Минаева Н. В. Никита Иванович Панин // Вопросы истории. - 2001. - № 7. - С. 71-91.
      Есть в отечественной истории личности, обозначившие определенные вехи, по которым идет отсчет времени. К числу столь значительных людей принадлежит екатерининский вельможа граф Никита Иванович Панин. От него, его мыслей берет начало конституционная идея в России, возникает осознанная критика абсолютной монархии с ее незыблемым патримониальным началом.
      Родился Никита Иванович 18 сентября 1718 г. в Данциге, где отец его служил в комиссариате, снабжавшем русскую армию, и был в чине генерал-поручика. Детские годы Никиты Панина прошли в городке Пернове Ревельской губернии, куда отец был переведен после окончания Северной войны.
      Никите Ивановичу удалось подняться выше всех из всего рода Паниных. А род этот уходил своими корнями в глубокую старину. Сам он, искусный рассказчик, не без гордости признавал, что его род насчитывает более трехсот лет. В год рождения великого князя Ивана Васильевича, будущего царя Ивана Грозного, в 1530 г. - предок Никиты Панина - Василий Панин был убит в неудачном Казанском походе. Не только при Рюриковичах, но и при Романовых Панины не затерялись. При Михаиле Федоровиче, в 1626 г. другой предок Никиты - Никита Федорович Панин значился в числе дворян, пожалованных прибавкою оклада. На земских соборах царя Алексея Михайловича звучал голос думского дворянина Панина, по отцу - Никитича.
      Не угасла слава Паниных и в дальнейшем. При Федоре Алексеевиче (1676-1682) знатный и родовитый дворянин Василий Васильевич Панин был комнатным стольником и участвовал в решении важных дел. Был Василий Васильевич близок к царю и ко всем Милославским - врагам будущего самодержца Петра Алексеевича1. Однако, это не помешало ему отдать своих горячо любимых синовей на службу молодому царю. Немалые дипломатические способности пришлось тогда проявить Василию Васильевичу. Ведь родные матери Петра Алексеевича - бояре Нарышкины - враждовали с Милославскими. Это умение приспособиться к обстоятельствам и одновременно быть на виду, способность постоять за себя - стали родовой чертой Паниных. В походах Петра Великого уже числился генерал-поручик Иван Васильевич Панин и генерал-майор Андрей Васильевич Панин - сыновья ловкого и дальновидного Василия Васильевича. Крепкие родственные связи также отличали это семейство.



      Отец Никиты Ивановича - Иван Васильевич - большой друг детей, был убежден, что хорошее воспитание в детстве, очень помогает в дальнейшей жизни. Если много добрых воспоминаний набрать с собою то спасен человек. И даже, если одно только доброе воспоминание при нас останется, то и оно может когда-нибудь послужить во спасение. Иван Васильевич пережил императора Петра и при Анне Иоанновне снова вошел в фавор и стал сенатором. Мать Никиты Панина - Аграфена Васильевна (урожденная Эверкалова) воспитала своих детей в большой привязанности друг к другу. Она была племянницей светлейшего князя А. Д. Меншикова, водила дружбу с Головиными, С. А. Колычевым. Знакомые и родственники Паниных были близки к придворным и столичной знати. Сенатор и куратор Московского университета В. Е. Ададуров в письме уже двадцатидевятилетнему камергеру Никите Панину, отмечал особенно горячее чувство его к "государыне матушке"2.
      Семья Паниных оставила заметный след в екатерининскую эпоху. Никита был старшим, следующим шел Петр, прославивший себя на военном поприще - он был участником русско-турецких войн, взятия крепости Бендеры. В 1774 г. Екатерина привлекла его к подавлению Пугачевского восстания. Петр Панин вложил много труда в разработку военной реформы и был влиятельным советником по военным вопросам наследника императрицы Павла Петровича.
      Одна из сестер Паниных - Александра Ивановна - была выдана замуж за князя Александра Борисовича Куракина, масона и блестящего светского щеголя, личного друга Павла Петровича, вместе с которым он воспитывался и часто совершал заграничные путешествия. Родственные связи с князем Куракиным использовались Никитой Паниным не единожды. Другая сестра - Анна Ивановна - была выгодно выдана замуж за Ивана Ивановича Неплюева, русского посланника в Константинополе, большого знатока Востока и восточной политики. Он прославился также строительством русских крепостей, позже стал сенатором и начальником Оренбургского края.
      Никита Панин начал военную службу еще при Анне Иоановне вахмистром конной гвардии, а потом корнетом. Его карьера быстро пошла вверх при Елизавете Петровне. Он почувствовал вкус к участию в интригах, тайных кознях придворного мира. Свидетельства современников красноречиво говорят об этом. Он стал опасным соперником А. Г. Разумовскому и И. И. Шувалову. Канцлер А. П. Бестужев-Рюмин поспешил отправить его подальше из Петербурга. Так Панин получил пост русского посланника в Дании. В Копенгаген он отправился в 1747 г., в Берлине, был представлен молодому прусскому королю Фридриху II, который произвел на Никиту Панина сильное впечатление своим пониманием европейской политики. Уже тогда у русского дипломата зародилась мысль о возможном союзе северных европейских государств. В Гамбурге он получил известие о присвоении ему придворного звания камергера и отличительный знак - ключ на голубой ленте.
      В Копенгаген Панин прибыл уже вполне представительным дипломатом. Он был свидетелем открытия датского парламента в Кристианборге. Не успел он привыкнуть к европейской жизни и царящим здесь политическим порядкам, как в 1749 г. его перевели в том же ранге в Швецию, с которой императрица Елизавета Петровна вела весьма оживленную дипломатическую переписку. Стокгольм, в котором Никита Панин провел двенадцать лет, оказал на него очень большое влияние. Благодаря своей общительности и ловкости, проницательности и ироничному уму, он был хорошо принят королевским окружением, стал вхож в королевский дворец, посещал светские рауты, свел знакомство с дипломатами и высшим обществом. Там же и приняли его в одну из известных тогда масонских лож.
      Масонство проникло в Швецию с 1735 года. К моменту прибытия Панина в Стокгольм оно достигло уже такого влияния, что в 1753 г. главным мастером был избран король Адольф Фридрих. Ни в одной европейской стране масонство не пользовалось таким сильным покровительством царствующего дома, как в Швеции. Короли Швеции, как правило, были масонами и гроссмейстерами масонских лож. Шведская масонская система весьма ощутимо повлияла на соседние страны. К этому времени и в России масонство уже давно пользовалось известностью. Источники хранят свидетельства о первой ложе, основанной Петром I или Ф. Лефортом в 1698 году. В начале XVIII в. в России уже действовал основатель масонской ложи генерал Джеймс Кейт, брат лорда-маршала Шотландии Джорджа Кейта. В 1747 г. на допросе в тайной канцелярии графа Николая Головина выяснилось, что и он состоит в масонской ложе, а кроме него масонские взгляды разделяют братья Захар и Иван Чернышевы3.
      В разных странах масонское движение имело свои национальные черты, определявшиеся насущными духовными потребностями общества, христианскими принципами и некоторыми постулатами просветительства. Вполне возможно, что Никита Панин читал масонский катехизис4. Постепенно российские масоны расширяли обычаи и организацию цеха каменщиков до целостного общественного учреждения, а "лекции" средневекового цеха перелились в "конституции"5. Вполне вероятно, что подобную "конституцию" принимал при вступлении в масонскую ложу и Никита Панин. Он должен был быть знаком и с главной книгой масонов - знаменитой "Книгой конституций" Дж. Андерсона6, датированной 1723 годом. Книга эта вобрала в себя "лекции" и "уставы немецких каменщиков", увидевшие свет в 1459 году. В это же собрание вошли и другие документы XV и XVI веков. В "Книге конституций" были собраны руководящие нравственные и общественные идеи всего европейского масонства.
      Знал ли Никита Панин эти сочинения? На этот вопрос нельзя ответить с полной уверенностью. Но очевидно, получив предложение Елизаветы Петровны стать главным воспитателем цесаревича Павла, Панин прибыл в Россию уже с некой "конституцией", в дальнейшем претерпевшей многие изменения и обретшей известность под довольно неопределенным названием "Конституция Н. И. Панина - Д. И. Фонвизина".
      Не только шведское влияние испытывал Панин, разрабатывая свой конституционный проект. Вернувшись в Россию, он застал распространение масонства по английской системе. Лондонская ложа - родоначальница русских лож (основанных И. П. Елагиным, кабинет-секретарем Екатерины II). Английское масонство восходит к истории династии Стюартов в Англии7. В Россию масонство по шведской системе попало значительно позже. Однако, в 70-80-е годы XVIII в. оно приобретает большую значимость. И это связано, прежде всего, с мыслями и занятиями Панина, который пользовался большим влиянием при дворе Екатерины II.
      Еще по пути в Данию, Панин завернул в Дрезден, чтобы поздравить польского короля Августа III по случаю его бракосочетания с принцессой Марией. Это было время политического кризиса в Речи Посполитой и неустойчивого положения польского сейма. Позиция России в Европе тогда еще определялась. В Стокгольм Никита Панин попал как раз вовремя. Предотвратив угрозу войны Швеции против России, он подружился с первыми сановниками шведского королевства.
      Столь незаурядная личность должна была быть востребованной в своем отечестве. И такой момент настал. Еще в 1758 г. канцлер Елизаветы Петровны Бестужев-Рюмин, уверенный в недееспособности будущего императора Петра III, стал выдвигать великую княгиню Екатерину Алексеевну в качестве возможной регентши при ее сыне Павле Петровиче. Да и сама Елизавета Петровна не была уверена в возможностях своего племянника наследовать русский престол. Ее фаворит Иван Шувалов придерживался того же мнения. В 1760 г. и был назначен воспитателем малолетнего Павла Никита Панин. С ним-то и начал Шувалов тайные переговоры об устранении только что воцарившегося Петра III и передаче власти великому князю Павлу при регентстве Екатерины Алексеевны. Шел 1761 год. Екатерина соглашалась на такое развитие событий. Она признавалась датскому посланнику в Петербурге барону Остену: "Предпочитаю быть матерью императора, а не супругой!"
      К июню 1762 г., когда произошел дворцовый переворот, Панин уже имел разработанную программу изменения абсолютной монархии в России. Но победившая партия Орловых, поддерживала Екатерину Алексеевну как абсолютную монархиню, облеченную неограниченной властью. Однако пособничество, которое оказали перевороту Панин и его сторонники не могло пройти бесследно. В манифесте о воцарении Екатерины по настоянию Панина предусматривалось "узаконение особых государственных установлений", что напоминало, кто же должен считаться законным наследником русского престола.
      Об источниках политического проекта Панина можно судить лишь по косвенным свидетельствам. Идея "конституции" могла быть навеяна Панину масонскими документами. И тайна, которой окутан первый политический документ Панина, также, вероятно, объясняется масонской принадлежностью русского вельможи. Известно, что в основу своего политического проекта Панин положил принципы государственного устройства шведского королевства, где власть монарха была ограничена представительным риксдагом. В начале XVIII в. влияние Швеции испытывал князь Я. Ф. Долгорукий. В свое время Панин выступил инициатором создания Постоянного совета при польском короле Станиславе Августе Понятовском и разрабатывал польскую конституцию.
      В 1762 г. Никита Панин представил Екатерине свой политический проект8. При монархе создавался Императорский совет, - из шести или восьми советников. При Совете предполагалось иметь четыре статс-секретаря или министра для наблюдения над четырьмя департаментами: иностранных дел, внутренних дел, военного и морского. Панин информировал императрицу о круге лиц, разделявших его позицию. Среди них был уже упоминавшийся елизаветинский канцлер Бестужев-Рюмин, в 1762 г. первоприсутствующий в Сенате. Кроме него в "партию Панина" входил князь Я. П. Шаховской, граф М. И. Воронцов, генерал Н. В. Репнин - племянник братьев Паниных, Екатерина Романовна Дашкова. Панина поддерживали и некоторые сторонники Екатерины, в том числе Алексей Григорьевич Разумовский.
      В декабре 1762 г. императрица, казалось, решила пойти на уступки панинской партии и скрепить его проект своей подписью 9. Однако, в процессе бурного объяснения с Никитой Паниным о полноте ее власти она в гневе надорвала лист с уже готовой подписью и бросила список сторонников ограничения самодержавия в огонь.
      Настойчивый Панин продолжал бороться за свой проект. Он отстаивал права Павла Петровича на российский престол. Екатерина же, мать законного наследника, может рассчитывать на регентство при малолетнем Павле. Рюльер в "Истории русской революции 1762 года" утверждал, что Екатерина Дашкова и Панин выработали условия, по готорым русские вельможи, отстраняя Петра III, могли передать престол его супруге "посредством формального избрания с ограничением ее власти". Позже Дашкова, рецензируя книгу Рюльера, оставила это положение автора без изменений. Она вспоминала и о том, что, во время разговора с Паниным, последний согласился с ней и добавил: "Недурно было бы также установить правительственную форму на началах шведской монархии"10. Со временем Екатерина постаралась устранить всех единомышленников Панина. Он остался один. Самого автора проекта, которого императрица и ценила, и побаивалась, она не трогала.
      Вступив на престол, Екатерина Алексеевна провозгласила себя самодержицей, одновременно назначив своего сына Павла Петровича законным наследником (ведь, если бы победили приверженцы Петра III, предполагавшего жениться на Елизавете Воронцовой, Павел мог бы лишиться права наследовать престол и повторить печальную участь Ивана Антоновича). Екатерина продолжала воспитывать Павла как цесаревича, как это началось еще при Елизавете Петровне. И Панин нужен был Екатерине в качестве воспитателя цесаревича. Императрица считала своим долгом дать наследнику первоклассное европейское образование. Стать наставником русского цесаревича предлагали французскому просветителю Ж. Л. д'Аламберу, однако тот, ознакомившись с манифестом о воцарении Екатерины II, в котором смерть Петра III приписывалась "геморроидальному припадку", отказался от столь почетного поручения, сославшись на то, что страдает тем же недугом. Его примеру последовали Дидро, Мормонтель и Сорент. Пришлось довольствоваться русскими воспитателями, из которых Никита Панин был самым просвещенным.
      После неудачной попытки 1762 г. создать при Екатерине Императорский совет, Панин сосредоточился на воспитании цесаревича как просвещенного монарха европейского типа, советующегося с представительным органом власти. К этому времени для Панина авторитетом был прусский король Фридрих II. Именно с ним - участником первого раздела Речи Посполитой - обсуждался план политического устройства Польши с Постоянным советом при короле, подобным Императорскому совету в проекте Панина.
      В основу разработанного Паниным плана воспитания будущего монарха11 были положены принципы, заимствованные в Швеции. Предусматривались экзамены по главным дисциплинам, изучаемым цесаревичем (иногда в присутствии императрицы) - истории, географии, математике и другим наукам. Панин приказал перенести свою кровать в опочивальню Павла и зорко следил за его самостоятельными занятиями. Для характеристики воспитания цесаревича весьма важны "Записки" С. А. Порошина, первого учителя Павла, человека простодушного и непосредственного, которого Панин оттеснил, как и других воспитателей, стремившихся влиять на душу цесаревича. Никита Панин, свидетельствует Порошин, оставался главным воспитателем Павла Петровича вплоть до его совершеннолетия. Получив звание гофмейстера двора ее императорского величества, Панин беззастенчиво ограничил влияние других учителей: "Тебе, - обращался он к Порошину,- военные науки, русская история и география Отечества... Не стеснялся граф указывать и другим учителям их скромное место: Андрею Андреевичу Грекову, немцу Францу Ивановичу Эпинусу, тайному советнику Остервальду, французам Гранже и Теду"12.
      Порошин с горечью отмечал, что все помыслы Панина были связаны с Европою, с приобщением России к европейскому миру. Во имя этого Панин прибегал, по его словам, "к хитростям и интригам". И старый учитель не был далек от истины. Стремясь добиться ограничения власти монархии в России, Панин не останавливался перед сопротивлением императрице и ее окружению.
      Панин был сын своего века. Французский посланник в Петербурге М. Д. де Корберон так характеризовал его: "Сладострастный по темпераменту и ленивый, столько же по системе, сколько и по привычке, он старался, однако, вознаградить себя за малое влияние на ум императрицы - своей повелительницы. Величавый, по манере держаться, ласковый, честный против иностранцев, которых очаровывал при первом знакомстве, он не знал слова "нет", но исполнение редко следовало за его обещаниями, и, если, по-видимому, сопротивление, с его стороны - редкость, то и надежды, возлагаемые на его обещания, ничтожны. В характере его замечательна тонкость, но это вовсе не та обдуманная и странная тонкость Мазарини, которую скорее можно назвать двоедушием; тонкость Панина более мелочна, соединенная с тысячью приятных особенностей, она заставляет говорящего с ним о делах забывать, она обволакивает собеседника и он уже в плену обаяния графа, он забывает, что находится перед первым министром государыни; она, эта тонкость, может также заставить потерять из виду предмет дипломатической миссии и осторожность, которую следует соблюдать в этом увлекательном разговоре"13.
      Но это - суждения людей сторонних, иностранцев, сталкивавшихся с русским вельможей в ходе дипломатического противоборства. Суждение о личности Никиты Ивановича сохранилось и в мемуарных записках одного из осведомленных и образованных его современников - Ф. Н. Голицына, собеседника Вольтера и французских королей. Он утверждал, что Никита Панин обладал большими достоинствами и "его отличала какая-то благородность в обращении, во всех его поступках... внимательность, так что его нельзя было не любить и не почитать: он как будто к себе притягивал... Я в жизни моей видел мало вельмож, столь по наружности приятных. Природа его одарила сановитостью и всем, что составить может прекрасного мужчину. Все его подчиненные его боготворили"14.
      Порошин тоже вполне положительно характеризовал Панина, но, по прошествии времени, все более и более проникался критическим к нему отношением, отмечая его недостатки и слабости. Восторгаясь остроумием, обходительностью графа Панина, он все более и более проникается скепсисом. "Подлость и пронырство, подлинная интрига, - писал Порошин, - все восстало против меня. И первый зачинатель всех козней был светлейший граф Никита Панин". Желая показать свое усердие, свое старание и опеку великого князя перед императрицей, главный воспитатель придумал такую игру, которая могла бы удержать цесаревича от шалостей и дурных поступков. Он начал выпускать особые "Ведомости", где в отделе "Из Петербурга" упоминалось о всех проступках великого князя. Панин заверял, что "Ведомости" рассылаются по всей Европе, и он оповестит всю аристократию Европы о проступках цесаревича.
      По словам Порошина, "Панин - большой обжора и лентяй, у него лучшая в столице поварня, где шведский повар готовит ему любимые кушанья". Зачастую сам вельможа занимался стряпней. "Как-то, находясь во дворце, приказал поставить около себя, конфор и принялся варить устриц с английским пивом. Так старался, что прожег себе манжет. Великий князь тоже приказал себе приступочек к стулу, залез на него и стал с превеликим интересом смотреть, как этот суп варится, веселился, в суп хлеб бросая". Страсть графа хорошо покушать часто была предметом насмешек молодого Павла Петровича. Когда наследнику было лет девять, что-то занемог его воспитатель и все спрашивал у доктора, скоро ли ему можно покушать. "Боюсь, - смеялся великий князь, - как бы Вам, ваше превосходительство, не остаться голодным!" Этой страсти воспитатель пытался обучить и ученика. Подали раз на стол омара и очищенные рачьи клешни и хвостики. Все кушанье было сдобрено перцем и уксусом. Великий князь отведал этого кушанья, поднес к носу и с ужасом отшвырнул от себя. Порошин язвительно заметил: "Можно, конечно, любить устриц, омаров, объедаться арбузом и восторгаться бужениной, но не иметь при этом других пороков".
      "Был он, - утверждает Порошин, - сластолюбец. Никогда не женился, а любовных историй было у него предостаточно". Женитьба на А. П. Шереметевой, правда, так и не состоялась в связи со смертью невесты, заболевшей оспой в 1768 году. О похождениях молодого Никиты содержатся слухи, распространявшиеся в столичном свете, в воспоминаниях британского посла в Петербурге Джона Бэкингэмшира. Оба брата Паниных были большими охотниками до женщин. Много двусмысленных историй было связано с их именами. Как-то Петр Панин уезжал из Петербурга и наказывал своему старшему брату Никите Ивановичу: "Ты, уж, Никитушка, моих любовных дел не продолжай, сам приеду - справлюсь".
      Беседы с цесаревичем и в петербургских гостиных были пересыпаны остротами на излюбленную тему. Никита Иванович не церемонился в выражениях и охотно, даже с особым вкусом, передавал все придворные сплетни и слухи. Любил он читать великому князю о любовных похождениях Жиль Блаза, а если сам был занят, привлекал к чтению книги А.-Р. Лесажа графа 3. Г. Чернышева. Когда прочитали первый том, и приступили ко второму, где повествовалось о любовных приключениях главной героини Бланки, великий князь не выдержал и вскричал: "Перестаньте же читать такую непристойность!"
      Никита Иванович любил детей и, не имея своих, все силы свои отдавал воспитаннику, а также любимому племяннику - сыну своего брата Петра, от его первого брака. Английский посланник в Петербурге Гаррис вспоминал: "Сэр Панин, - добрая душа, огромное тщеславие и необыкновенная неподвижность, - вот три его отличительные черты"15.
      Стремление гофмейстера не могло не беспокоить императрицу. Чтобы несколько ограничить влияние Панина на цесаревича, она на следующий же год после воцарения назначает его главой департамента иностранных дел, полагая, что именно он наиболее подходит для этой должности благодаря своим связям в ряде европейских стран. (К общему хору друзей и врагов Панина, может быть присоединен голос такого искателя приключений как Джовани Казанова, который был знаком с Паниным еще по Дании и Швеции16.) Отношения Екатерины со своим первым министром были довольно сложными, но между ними сохранялись все атрибуты придворного этикета. В рождество, 25 декабря 1765 г. ее величество изволила плясать с Никитою Паниным в аудиенц-комнате, где "трон стоял": плясали по-русски, танцевали по-польски менуэты и контрадансы17.
      Титула графа оба брата Панины были удостоены в 1767 году. По какой-то необъяснимой причине, братья постепенно присвоили себе право быть независимыми в воспитании цесаревича, как законного наследника престола. Никита Панин настоятельно формировал у цесаревича тщеславную страсть к власти, непременному участию в делах государственных.
      В 1768 г. в Петербурге случилась эпидемия оспы. Болезнь перекинулась на Царское село, где находился цесаревич со своим воспитателем. Екатерина 5 мая 1768 г. пишет верному человеку, статс-секретарю Потемкина И. П. Елагину, главному масону, гроссмейстеру ложи, куда входил и Панин: "Иван Перфильевич, я в превеликом затруднении по причине оспы А. П.18, если бы я следовала моей склонности, я бы тотчас сюда великого князя перевезла, а Никита Иванович дня через два за ним бы приехал; но я думаю, что Никите Ивановичу сие тягостно покажется; вы знаете, как он не любит места переменять, сверх того, это его с невестою разлучит; оставить сына моего в городе опять и то опасаюсь, чтоб частые переезды не причинили сыну моему какую опасность; знаю и то, что приезд сюда мне причинит неприязни, ибо конференции с министрами, следовательно их приезд сюда меня будет женировать; однако лишь бы великий князь был цел, то на то не посмотрю; Никите Ивановичу же о сем писать не могу, чтоб не умножить и его, без того неприятные обстоятельства, ибо (от чего Боже сохрани) если Великому князю сделается оспа и сию минуту, то публика не будет без попрекания. Сделаем , милость, хоть от себя уважай все сие и Никитою Ивановичем"19. Екатерина так и не решилась пригласить наследника и его воспитателя в Петербург до той поры, пока не был вызван из Англии доктор Фома Димсталь и 12 октября ей, а позже и наследнику, была сделана прививка против оспы.
      Никита Панин был привлечен Екатериной к работе Уложенной комиссии 1767-1769 гг., созванной императрицей как бы в осуществление обещаний, данных в "манифесте" о твердых "государственных установлениях". Этот временный коллегиальный всесословный орган, предусматривавший разработку и обсуждение законов по важнейшим проблемам в государстве, был мало эффективен, но к сотрудничеству в нем были привлечены многие талантливые люди, в том числе Д. И. Фонвизин, в то время уже известный писатель. Там и состоялось первое знакомство, а позже завязалась его крепкая дружба с Паниным.
      В проекте Панина одна из частей была посвящена преобразованному Сенату, который нес в себе большие возможности для организации в дальнейшем представительного правления. Не случайно многие предложения о политических преобразованиях конца XVIII - начала XIX вв. предусматривали реорганизацию Сената (записки А. Р. Воронцова, проекты М. М. Сперанского).
      С 1769 г. Панин привлек Фонвизина к работе в департаменте иностранных дел. С тех пор их сотрудничество, как по службе в департаменте, так и в качестве соавтора и единомышленника в разработке основных положений "конституции" стало постоянным. К тому же оба принадлежали к масонству, которое в 60-е годы XVIII в. продолжало влиять на фон общественной жизни русской аристократической верхушки. К 1756 г. относятся показания М. Олсуфьева о масонской ложе в Петербурге20. В 1763 г. Екатерина потребовала обстоятельного отчета о распространении масонских лож. Проявляя особую осторожность и осмотрительность в этом вопросе, она объявила себя покровительницей московской ложи "Клио". О влиянии масонства в эти годы свидетельствует процесс и следствие по делу поручика Смоленского полка В. Я. Мировича, пытавшегося в 1764 г. освободить из Шлиссельбургской крепости Ивана Антоновича. Была установлена принадлежность Мировича к масонской ложе21. Лонгинов приводит сведения о существовании в Архангельске масонской ложи, созданной купцами в 1766 году. Многие русские аристократы вступали в масонские ложи во время путешествий по Европе. Граф А. Мусин-Пушкин был принят в ложу "Строгого наблюдения" в Гамбурге. Возвращающиеся в Россию "братья" распространяли свое влияние. В 1768-1769 годы появилась "Тамплиерская система" масонства, на основе которой возникает в России крупнейшая ложа "Феникса". "Великая провинциальная ложа" в Петербурге известна с 1770 года. Она наладила связи с берлинской ложей той же системы. На следующий год генерал-аудитор гвардии Рейхель открыл ложу "Аполлона" в Петербурге по Циннендорфской системе. Братья Панины, входившие сразу в несколько лож, были активными участниками масонского движения. Их связи были хорошо известный Екатерине II.
      Панины, время от времени, давали императрице почувствовать свою волю. Было использовано для этого и восстание Пугачева. 9 апреля 1774 г. скончался генерал-аншеф А. И. Бибиков, руководивший всей кампанией по подавлению восстания. Пугачев набирал силу, была захвачена Казань, разорен Саратов. Необходимо было срочно назначить нового опытного командующего карательной армией. Тогда-то ловкий Никита Панин и напомнил императрице о своем брате - генерале Петре Панине, который был в опале и жил в Москве. После героической баталии и взятия турецкой крепости Бендеры (27 ноября 1770 г.) Петр Панин был отстранен от дел, получив орден Святого Георгия. Его оппозиционные настроения были известны императрице. По свидетельству М. Пассек, Петр Панин стал инициатором московского восстания ("чумного бунта") 15 сентября 1771 года. Но теперь в трудный момент Екатерина II как бы закрыла на это глаза. А. С. Пушкин, изучая историю Пугачевского бунта, замечал: "В сие время вельможа, удаленный от двора и, подобно Бибикову, бывший в немилости, граф Петр Иванович Панин, сам вызвался принять на себя подвиг, недовершенный его предшественником. Екатерина с признательностью увидела усердие благородного своего подданного"22.
      29 июля 1774 г. Екатерина подписала рескрипт военной коллегии, объявляющий Петра Панина командующим войсками, направленными против Пугачева. Зная политические амбиции братьев Паниных, Екатерина не чувствовала себя уверенно, и призвала на помощь князя Г. А. Потемкина. Императрица рассчитывала, что именно он первым известит ее о поимке Пугачева. Но Петру Панину удалось послать курьера раньше. Общественное мнение сложилось в пользу генерала Панина. Весть об этом облетела всю Россию. Казалось, братья Панины обошли императрицу. Однако спустя некоторое время императорским рескриптом Петр Панин был вновь отправлен в отставку. Пожалованный за поимку Пугачева должностью "властителя" Оренбургского края, похвальною грамотой, мечом, алмазами украшенным, орденом св. Андрея Первозванного и шестью тысячами рублей серебром, он вновь оказался в опале.
      Недоверие Екатерины к братьям Паниным возрастало по мере приближения совершеннолетия цесаревича. Императрица называла Петра Панина "первым вралем и персональным ее оскорбителем". В письме к М. Н. Волконскому от 25 сентября 1773 г. она открыто выражала свою неприязнь: "Что касается до дерзких выходок Вам известного болтуна (Петра Панина - Н. М.), то я здесь кое-кому внушила, чтобы до него дошло, что, если он не уймется, то я принуждена буду его унять, наконец. Но как богатством я брата его осыпала выше его заслуг на сих днях, то я чаю, что и он уймется, а мой дом очистит от каверзы"23.
      Письмо это было написано за несколько дней до совершеннолетия Павла Петровича. Встал вопрос о его бракосочетании. Екатерина заблаговременно стала подбирать невесту. Она повела переговоры с ландграфиней гессендармштадтской насчет смотрин ее трех дочерей. Выбор пал на Вильгельмину, образованную молодую принцессу, жаждущую известности.
      В эти переговоры тайно вмешался Никита Панин, в чем был уличен Екатериной II, насторожив и напугав ее. По этому поводу она писала барону А. И. Черкасову 30 мая 1773 года: "Граф Панин скрывает от меня до сих пор полученное им письмо; он не хочет, чтобы я видела надежду его довести свою ладью до пристани, да и меня он хорошо знает и не может верить, чтобы подобные дела могли мне нравиться". Барон Черкасов вторил ей: "Удивляюсь смелости, с которой граф Панин посягает на то, чтобы скрыть от Вас письмо подобного содержания... Граф Панин сильно ошибается, желая вести Ваши дела на свой манер. Он едва сам умеет вести себя, да и то довольно худо"24.
      Озлобление сановников, настороженность самой императрицы, усилившаяся к моменту совершеннолетия цесаревича, совпадает с новым витком работы Никиты Панина над конституционным проектом, который, торопясь провести свой проект в жизнь, инспирировал заговор против императрицы. На борту корабля, на котором принцесса Вильгельмина плыла в Россию, она была вовлечена Андреем Разумовским в планы Панина. Первый брак вел. кн. Павла Петровича и крещенной в православную веру принцессы Вильгельмины - Наталии Алексеевны - оказался несчастливым. Вскоре молодая супруга умерла, то ли в результате происков Екатерины, то ли по причине других, личных обстоятельств. Впавший в отчаяние Павел, был принужден матерью открыть замыслы заговорщиков. Императрица вынудила архиепископа исповедать умирающую Наталию Алексеевну, узнать у нее круг заговорщиков и, нарушив тайну исповеди, выдать их имена. Среди заговорщиков был назван и Никита Панин. С этого момента он был отстранен императрицей от должности гофмейстера и воспитателя цесаревича. По своему обычаю Екатерина II сопроводила эту отставку щедрыми дарами. Ему было присвоено звание первого класса в ранге генерала-фельдмаршала с жалованьем и столовыми деньгами. Императрица подарила ему 4512 душ в Смоленской губернии, 3900 душ в Псковской, сто тысяч рублей, дом в Петербурге, провизии и вин на целый год, положила ежегодное жалование по 14 тысяч рублей, экипаж и придворную ливрею. Но огорчению Никиты Панина не было пределов, он был отброшен от своего основного замысла. С досады он раздал часть царских подарков своим секретарям, в том числе Фонвизину - 4 тысячи крепостных из пожалованных ему Екатериной П. Ей тут же об этом донесли и она с негодованием писала: "Я слышала, граф, что Вы вчера расточали столь щедрые подарки подчиненным!" "Не понимаю, - парировал Панин, - о чем, Ваше величество, изволите говорить?" "Как, разве Вы не подарили несколько тысяч душ своим секретарям?" "Так это Вы называете моими щедротами Ваши собственные, государыня?" - ответствовал ей Панин25.
      Сведения о заговоре 1773-1774 гг. относительно скупы. Лишь, спустя много лет, о нем повествовал племянник Д. Фонвизина - Михаил Александрович Фонвизин, декабрист, участник Союза благоденствия26, в своих, написанных уже в ссылке воспоминаниях о рассказах отца, очевидца событий 1773-1774 годов. Михаил Фонвизин утверждал, что, когда великий князь Павел достиг совершеннолетия и женился на Наталии Алексеевне, граф Никита Панин, его брат Петр, княгиня Дашкова, княь Н. В. Репнин, митрополит Гавриил и несколько гвардейских офицеров составили заговор с целью свергнуть Екатерину и посадить на трон наследника, который должен был принять написанную Паниным "Конституцию". Судя по всему, именно к этой редакции "конституции" и было написано секретарем Панина Д. И. Фонвизиным пространное введение - "Рассуждение о непременных государственных законах". В основу его положен проект панинской конституции 1762 года. Весь проект не сохранился. Он был сожжен - во время гонения на масонов - братом Д. Фонвизина Павлом Ивановичем, директором Московского университета. Сохранившаяся часть Известна в литературе. С нее была снята копия, получившая широкое хождение в обществе.
      Введение Д. И. Фонвизина начиналось следующим заявлением: "Верховная власть вверяется государю для единого блага его подданных". Далее идет рассуждение в духе идей Просвещения в тесной связи с феодальным патримональным правом: "Государь, подобие Бога на земле,.. не может равным образом ознаменовывать ни могущества, ни достоинства своего, иначе, как поставя в государстве своем правила непреложные, основанные на благе общем и которых не мог бы нарушить сам".
      Просветительский принцип примата, главенства закона явственно звучит в следующем положение Д. Фонвизина: "Без сих правил..., без непременных государственных законов, непрочно ни состояние государства, ни состояние государя". Влияние масонства, призывов к всеобщему примирению обнаруживается в ряде тезисов, например: "Кроткий государь не возвышается никогда унижением человечества. Сердце его чисто, душа права, ум ясен"27.
      Но было бы заблуждением считать, что этот документ был оторван от реальной жизни. Специальный раздел "О злоупотреблениях произвола власти" посвящен порокам общества и власти в России. Примечательно, что именно здесь приведена любимая поговорка Никиты Панина: "В России кто может - грабит, кто не может - крадет!" Это лишний раз подтверждает общее авторство данной редакции конституции: и Панина, и Фонвизина.
      Некоторые положения из текста редакции 1773-1774 гг. включены во введение Фонвизина, другие восстановлены историком М. М. Сафроновым28. Конституция исходила из главного постулата, появившегося лишь в редакции 1773-1774 гг.: о роли дворянства, как опоры государя. Императорский совет теперь заменялся Верховным сенатом, часть несменяемых членов которого назначалась "от короны", а другая избиралась "от дворянства" дворянскими собраниями в губерниях и уездах. Сенату же передавалась полнота законодательной власти, императору предоставлялась исполнительная власть и право утверждения законов, принятых Сенатом29.
      Спустя полвека, Александр I, занимаясь правкой Государственной уставной грамоты 1818-1820 гг., остановил свое внимание именно на том параграфе, где шла речь о компетенции законодательной власти, и сделал замечание: "Избиратели могут, таким образом, назначать сами кого вздумается: Панина, например!"30. Очевидно Александр I знал и хорошо помнил текст той самой редакции конституции Панина - Фонвизина!
      Об участии Дениса Фонвизина в работе над новой редакцией свидетельствует письмо его Петру Панину 1778 г., в котором Денис Фонвизин переслал, как сказано в письме, "одну часть моих мнений, которые мною самим сделаны еще в 1774 году"31. Существование редакции 1773-1774 гг. можно считать доказанным.
      Вторая половина 70-х годов ознаменовалась новым оживлением масонского движения. На собрании ложи "Немезида" в сентябре 1776 г. ложа Рейхеля слилась с ложами Елагина. Были определены общие обряды и "акты трех степеней", великим мастером был избран Елагин, наместным мастером - Никита Панин32. Через месяц, 30 сентября князь А. Б. Куракин отправился в Стокгольм для сообщения королю Швеции о втором браке наследника русского престола Павла Петровича. Куракин вернулся, облеченный особыми масонскими полномочиями и привез специальную масонскую литературу. Среди книг, которые читал Никита Панин в эти годы обращает на себя внимание сочинение Л.-К. Сен-Мартена "О заблуждениях и истине", вышедшее в 1775 году. Оно направлено на развенчание просветительской теории естественного права и обосновывает новый взгляд на политический курс государств в период нарастающего кризиса феодальных монархий. В этом смысле Сен-Мартен был предшественником Луи Габриэля Бональда и Ж. де Местра. Никита Панин познакомил с этой книгой Павла Петровича и его супругу Марию Федоровну. Известно, что в 1777 г. он сам читал книгу Сен-Мартена великокняжеской чете, известны и беседы Панина с Елагиным по сюжетам масонской и мистической литературы33.
      1777 г. знаменателен в истории масонского движения в России. В июне в Петербург прибыл шведский король Густав III. Были устроены торжественные заседания масонских лож по шведской системе. В том же году была учреждена ложа "Благотворительность к Пеликану" под управлением Елагина. По его инициативе произошло слияние английской и шведско-берлинской систем масонства. Шведская система стала в Петербурге преобладающей. В том же году открылась ложа "Святого Александра", гроссмейстером ее был избран родственник Никиты Панина князь Куракин, давний сторонник масонства по шведской системе. Масонство стало прибежищем для преследуемых сторонников Панина. Его мысли об ограничении самодержавия разделяли Куракин, Н. В. Репнин, князь Голицын, адмирал Н. С. Мордвинов, прокурор Василий Пассек, князь Васильчиков. Но и сторонники Екатерины активно участвовали в масонских ложах. Граф 3. Г. Чернышев, генерал-прокурор князь А. А. Вяземский, генерал-полицмейстер, обер-прокурор Зиновьев, сенатор Елагин, граф Я. А. Брюс - все активно поддерживали императрицу и входили в разные масонские ложи34. Особенно приближен к Екатерине был Елагин - сторонник английского масонства. Он занимал должность управляющего петербургскими театрами, помогал императрице в написании пьес и был ею назначен в 1770 г. в совет Российской академии наук.
      Екатерина II приняла известие о прибытии Густава III весьма прохладно. Она сохраняла и большую настороженность в отношении масонов. Панинскому пониманию роли монарха она противоставила собственное толкование характера власти в России. Осуждая крайние проявления деспотии, она признавалась: "Не удивительно, что в России было среди государей много тиранов. Народ от природы беспокоен и полон доносчиков и людей, которые под предлогом усердия ищут лишь как бы обратить в свою пользу все для них подходящее; надо быть хорошо воспитану и очень просвещенну, чтобы отличить истинное усердие от ложного, отличить намерение от слов, и эти последние от дел. Человек, не имеющий воспитания, в подобном случае будет или слабым, или тираном, по мере его ума; лишь воспитание и знание людей может указать настоящую середину".
      Самовластие, облеченное в просвещенные формы, она считала вполне удовлетворительным, чтобы царствовать в России. В этом своем убеждении Екатерина II следовала принципам Фридриха II Великого, который ей покровительствовал еще тогда, когда она была бедной немецкой принцессой Софией Фредерикой Августой. От него же она восприняла и в дальнейшем использовала приемы усения обращаться с людьми: "Изучайте людей, старайтесь пользоваться ими, не вверяясь им без разбора; отыскивайте истинное достоинство, хоть оно было на краю света: по большей части оно скромно и прячется где-нибудь в отдалении... Доблесть не лезет из толпы, не жадничает, не суетится и позволяет забывать о себе. Никогда не позволяйте льстецам осаждать вас: давайте почувствовать, что вы не любите ни похвал, ни низостей. Оказывайте доверие лишь тем, кто имеет мужество при случае вам поперечить и кто предпочитает ваше доброе имя вашей милости. Выслушивайте все, что хоть сколь-нибудь заслуживает внимания; пусть видят, что вы мыслите и чувствуете так, как вы должны мыслить и чувствовать. Поступайте так, чтобы люди добрые вас любили, злые боялись, и все уважали. Храните в себе те великие душевные качества, которые составляют отличительную принадлежность человека честного, человека великого и героя"35.
      Между екатерининским представлением о форме государственного правления и панинскими замыслами преобразования монархии в России лежала глубокая пропасть. Это различие наиболее емко определил А. Г. Тартаковский. Политика "просвещенного абсолютизма", даже включающая самые прогрессивные реформы, глубоко противоречила конституционным замыслам Никиты Панина: конституционное, то есть опирающееся на закон, право, "фундаментальное законодательство", ограничение самодержавия, установление в России конституционной монархии36.
      Отстраненный от обязанностей воспитателя цесаревича Павла Петровича, Панин продолжал влиять на своего бывшего воспитанника. В 1780 г. Екатерина стала искать союза с австрийским императором Иосифом II, стремясь осуществить свои восточные замыслы. Панин же ориентировался на европейскую политику и мечтал о "вечном союзе" с Пруссией. Он настоял на сообщении замыслов Екатерины II прусскому принцу Фридриху Вильгельму и Павел с готовностью это исполнил в июле 1780 г. в присутствии Никиты Панина37. Намерение углубить сближение России и Пруссии не оставляло Панина и в дальнейшем. Современник вспоминал, как 19 сентября 1781 г. из Царского Села отправлялись в заграничное путешествие "их императорские высочества" Павел Петрович и Мария Федоровна. Князь Орлов, князь Потемкин, граф Панин и большая часть придворных чинов провожала их до кареты. Императрица находилась здесь же. Панин стоял ближе всех к карете. Когда великий князь садился в экипаж, Панин что-то прошептал ему на ухо. Путь молодой четы, отправлявшейся под именем графа и графини Северных, лежал через Берлин. Вероятно в Берлине Павел выполнял поручение своего наставника о контактах с королем Пруссии.
      Будучи человеком своего времени, Никита Панин очень чутко воспринимал тенденции в международной политике Европы. Задолго до революции во Франции он с большим интересом изучал политические системы Запада, особенно те, где существовали представительные органы власти - Великобритании, Швеции, Дании, Польши. Еще будучи дипломатом, он с досадой отмечал, что за Россией закрепилось мнение, как о стране второстепенной, международное положение которой определяется не ее собственной политикой, а интересами сильных соседних держав38.
      С приходом к руководству внешней политикой одного из последних "птенцов Петра Великого", А. П. Бестужева-Рюмина, внешняя политика России получила иной характер. Бестужев-Рюмин снискал известность и авторитет в Европе. Никита Панин стал одним из наиболее ярких деятелей международной политики Европы. Усиление Пруссии в Европе с приходом к власти в 1740 г. Фридриха II грозило России ущемлением ее положения на европейской международной арене. Никите Панину пришлось конкурировать с этим выдающимся государственным деятелем, испытавшим влияние французских просветителей, покровителем немецкого просвещения.
      Сильное влияние Фридриха II на Петербург отмечают многие исследователи39. Екатерина II выступала ему достойным партнером. После Семилетней войны расстановка сил на европейском континенте изменилась. Франция и Россия, обрели роль столпов европейского мира. Это отчетливо проявилось и в настроениях французских дипломатов в Петербурге. Л. Беранже - поверенный Франции в Петербурге - в дни дворцового переворота 1762 г., вполне сочувствовал великой княгине Екатерине Алексеевне и ее сторонникам. Он тесно сотрудничал с пьемонтцем Джованни Одаром - секретарем будущей императрицы и непосредственным участником возведения ее на престол40.
      Французские дипломаты пытались подчинить Россию, остающуюся державой "второго сорта" влиянию Франции. Но в Россию проникало влияние передовых идей, распространявшихся в Европе. Французский посланник маркиз де Боссе, назначенный в Петербург в начале 1764 г., высказывал опасение на этот счет41. Франция опасалась продвижения России по пути прогресса и роста ее влияния в Польше и Швеции. Весь 1763 год Россия вынуждена была сопротивляться недоброжелательству французской дипломатии и бороться с ее интригами. Русской императрице требовался опытный и осведомленный советник в европейских делах. Таким и был Никита Панин. Первое время он фигурировал как лишь неофициальный советник по внешнеполитическим делам. Ему необходимо было выдержать конкуренцию со своим давним другом и доброжелателем Бестужевым-Рюминым, и они разошлись по главным вопросам внешней политики. С октября 1763 г. Панину официально было поручено заведование коллегией иностранных дел. С той поры, в течение почти двадцати лет, он был бессменным руководителем российского внешнеполитического ведомства. Не назначенный официально канцлером, он фактически стоял над вице-канцлером князем Голицыным. В особенности сильным было его влияние на внешнюю политику в первые годы царствования Екатерины II, которая не приобрела еще необходимого опыта и уверенности во внешнеполитических и дипломатических делах.
      Панину первому пришлось вступить в противостояние политическим интригам Франции. Русские посланники в Париже доводили до сведения французского правительства его мнение о все возрастающей роли России в торговых и политических делах Европы. Многолетняя борьба Франции за восстановление своего влияния в России закончилась предложением французской стороны о заключении торгового договора42. Однако, Панин сразу же распознал тайный смысл этого предложения, за которым скрывалось стремление помешать подписанию более выгодного для России русско-английского торгового договора. Противоборство России и Франции усугублялось еще и тем, что к этому времени сложился и укрепился союз южноевропейских государств: Франции, Австрии и Испании, который основывался на религиозных (католических), династических и политических связях.
      После Семилетней войны Никите Панину пришлось разрабатывать новую внешнеполитическую доктрину, предусматривающую активную роль страны и защиту национальных интересов на европейском континенте. Не стремясь к военному разрешению противоречий, и, даже избегая его, Никита Панин преследовал цель мирным, дипломатическим путем утверждать активную и сильную роль России в системе европейских государств. В феврале 1764 г. он представил императрице общие соображения о своей внешнеполитической доктрине - "Северном аккорде".
      Главные идеи доктрины были навеяны собственными впечатлениями, вынесенными из долголетних наблюдений сначала в Дании, потом в Швеции. Донесения русских послов в других европейских странах еще более укрепили убеждения Панина. Из Парижа, Мадрида и Вены сообщали о недружественных настроениях Франции, Испании и Австрии в отношении России и развитии южно-европейского союза. А. Корф - русский посланник в Копенгагене предупреждал об опасности создания в центральной и южной Европе католического союза, вынашивающего агрессивные планы против Англии, Пруссии и, в конечном итоге, против России. Инициатором этого блока выступала Франция.
      Корф же первый и выдвинул идею, позже развитую Паниным в обширном трактате. В 1764 г. Корф, обращаясь к императрице, высказывал мысль: "нельзя ли на Севере составить знатный и сильный союз против держав бурбонского союза"?43.
      В проекте Панина эта идея получила обоснование и конкретность. Обладая складывающимися капиталами, Франция привязывала к себе Швецию и Данию, предоставляя им финансовую поддержку. Руководствуясь политическими мотивами, она угрожала этим странам лишением необходимых субсидий в случае, если они откажутся следовать угодной Франции линии. Разрушая сложившуюся традицию, Панин начал переговоры с Англией, убеждая последнюю взять на себя выплату субсидий ради создания северного альянса. Он долго добивался, в том числе и используя свои масонские связи, усиления русского влияния в Швеции. Но шведские партии, не доверяя России, не откликнулись на его инициативу. Однако Панин продолжал настаивать на идее "Северного союза". Переговоры с Англией принесли некоторые результаты. В конечном итоге, Англия согласилась, хотя и в ограниченных размерах, субсидировать Швецию и Данию, подрывая тем самым французское влияние в этих странах.
      Обосновывая доктрину "Северного аккорда", Панин выдвинул концепцию стран "активных" и "пассивных". К первым он относил Россию, Пруссию, Англию, отчасти, Данию; ко вторым Швецию, Польшу и все другие государства, которые можно было бы привлечь к "Северному союзу". "Активные" страны, по его мнению, способны были вступить в открытую борьбу с державами южно-европейского союза. Однако, Панин был далек от мысли о военном столкновении с этими странами. Он вынашивал мысль мирным путем, посредством искусной дипломатической игры усилить роль России на европейском континенте; "поставить Россию способом общего северного союза на такой степени, чтобы она, как в общих делах знатную часть руководства имела, так особливо на севере тишину и покой нерушимо сохранить могла"44.
      Понимая недостаточность еще влияния России в Европе, Панин рассматривал доктрину "Северного аккорда" скорее не как конечную и реальную цель, а, видимо, как средство, орудие, которым можно будет манипулировать во внешней политике. Этот дипломатический прием не сразу был разгадан соседями и дипломатами "южного союза".
      В развитие своего плана Панин приглашал в "Северный союз" Пруссию, Данию, Швецию и Польшу, а если удастся, то и Англию. Эти государства должны были заключить оборонительный договор, обеспечивающий мир на севере Европы. Они же были призваны противостоять агрессивным планам Бурбонской и Габсбургской династиям на юге Европы. Отношения со Швецией и Данией были лишь частью общего плана. Ослабление влияния Франции в этих странах связывалось с тонкой дипломатической игрой в отношении Великобритании. Панину удалось переиграть английских дипломатов и склонить Великобританию к идее создания "Северного аккорда".
      Визиту шведского короля Густава III в Петербург в 1777 г. Панин придавал особенное значение. Не одобряя разгона Густавом III шведского риксдага и Государственного совета, по образцу которого сам Панин разрабатывал конституцию, он приветствовал шведского короля, как реального союзника в европейской политике и возможного участника "Северного аккорда". Екатерина не разделяла надежд Панина.
      Не меньшую трудность для Панина представляли отношения с Пруссией, как партнером по "Северному аккорду". Панин не раз давал понять прусскому послу в Петербурге В. фон Сольмсу, что, если Фридрих II желает сотрудничать с Россией, то должен предоставить твердые гарантии русского влияния в Польше, которую Россия считала сферой своего дипломатического и политического влияния. Русский канцлер граф М. И. Воронцов в своем докладе императору Петру III от 23 января 1762 г. обращал внимание на политическое положение польского общества: "Польша, будучи погружена во внутренние раздоры и беспорядки, упражняется всегда оными, и пока сохраняет она конституцию свою, то и не заслуживает быть почитаема в числе держав европейских. По причине ныне пребывания и частых переходов российских войск, происходят нередко великие беды и крики, но скоро умолкли опять"45.
      В ходе Семилетней войны русские войска беззастенчиво проходили через Польшу и там создавали базы снабжения, провиантские склады, не считаясь с настроениями местного населения. Никита Панин включал Речь Посполитую в орбиту своего внешнеполитического проекта. Екатерина вполне одобряла отношение Панина к Польше и разделяла его позицию. Особенно усилились ее экспансионистские настроения с появлением при русском дворе молодого Станислава Понятовского, попавшего в Россию случайно. Будучи племянником М. Чарторыйского, он вскоре получил пост польско-саксонского посланника в Петербурге. Во время Семилетней войны Понятовский был уличен в агентурных действиях в пользу Фридриха II и выслан из России. Но положение его неожиданно изменилось после переворота 1762 года. Екатерина II, став императрицей, в своей политике в Речи Посполитой решила действовать совместно с Фридрихом II. Польская партия князей Чарторыйских, ранее придерживающаяся прусской ориентации, теперь превратилась в русско-прусскую, а Понятовский из врага России в ее друга.
      В программу партии Чарторыйских входило требование о восстановлении сейма и шляхетской конституции, предусматривающей "вольную элекцию" и "либерум вето", то есть свободные выборы короля и предоставление законодательной инициативы всем участникам сейма. В разгар готовящегося переворота в Речи Посполитой, 5 октября 1763 г. внезапно умер король Август III. Встал вопрос о выборах нового короля. Вмешиваясь в польские дела, Россия, однако, не решилась действовать самостоятельно, а предпочла следовать совету Фридриха II. В 1764 г. был подписан Санкт-Петербургский союзный договор с Пруссией, к которому прилагалась секретная конвенция от 31 марта, содержавшая положение об избрании на польский престол Станислава Понятовского.
      С помощью Екатерины II и Никиты Панина на польский престол и был возведен родственник Чарторыйских - Станислав Август Понятовский. При нем был создан кабинет министров ("конференция"), угодный и послушный Петербургу. Религиозные разногласия в Польше, так называемый "диссидентский вопрос", то есть уравнение в правах при выборах в сейм христиан-некатоликов с католиками, был ловко использован как средство влияния России на Речь Посполитую. Этот тонкий дипломатический маневр был предпринят Паниным вопреки договоренности с Фридрихом II. Прусский посол в Петербурге Ф. А. Бенуа внешне оправдывал такое вмешательство. Екатерина II понимала роль Панина в выборах Станислава Понятовского и с удовлетворением отмечала его заслугу. "Поздравляю Вас,- писала ему императрица, - с королем, которого мы делали; сей случай наивяще умножает к Вам мою доверенность"46.
      Прусский король, казалось, примирился с вмешательством России в польские дела, но он решительно возражал против реформы государственного устройства, на которой настаивал Панин, требовавший заключения договора с Польшей, гарантирующего реформу сейма с его правом "либерум вето" и создание Постоянного совета с совещательным голосом при короле, что перекликалось с его конституционным проектом. Польша рассматривалась как один из участников "Северного аккорда", что предполагало возможность реформирования политического правления и в некоторых других странах - участницах этого союза. Панин рассчитывал на поддержку польской аристократии. Он искал опоры и в шведском обществе, добиваясь расширения прав риксдага. Дания и Англия имели постоянные парламенты, наделенные устойчивыми конституционными правами. Россией были потрачены немалые средства для поддержания своего влияния в Польше и Швеции. Усилиями Панина расширилась прорусская партия в Польше. В Варшаву еще в 1763 г. был назначен русским посланником князь Н. В. Репнин, племянник братьев Паниных. Он сумел войти в партию Чарторыйских, окружение которых обладало к этому времени большим влиянием. При участии Репнина был заключен договор с Польшей, предусматривающий реформу сейма под протекторатом России. По решению сейма в ноябре 1767 г. Россия становилась гарантом государственного устройства Речи Посполитой47. Подписание полнокровного договора с Польшей состоялось в 1768 году. Репнин проявил себя как талантливый дипломат и незаурядный полководец (он участвовал в заключении мирных договоров с Турцией в 1774 и 1791 годах). Верный масонским убеждениям Панина, Репнин выполнял волю своего дяди и "брата" по масонской ложе в польских делах.
      Станислав Понятовский оказался под давлением таких сильных дипломатов как Панин и Репнин. И, несмотря на неудовольствие Фридриха II, реформы в Польше были осуществлены. Польский сейм возобновил свою работу по программе Панина. Создание "Северного аккорда" близилось к концу, однако, сторонники южно-европейского союза вмешались в события. В самый разгар русского вмешательства в польские дела Австрией и Францией была спровоцирована в 1768 г. война России с Турцией.
      Над Паниным сгущались тучи. Екатерина стала проявлять все большую подозрительность к своему советнику. Она стала прислушиваться к голосам оппозиции: Орловым, Разумовскому, Чернышеву, Голицыным, которые придерживались французско-австрийской ориентации. Никита Панин добивался назначения командующим первой армией на Балканах своего брата Петра Ивановича, но Екатерина отдала предпочтение П. А. Румянцеву, умножившему свою славу победами под Рябой Могилой, при Ларге и Кагуле и получившему в 1770 г. титул графа Задунайского. Петр Панин также был отправлен на войну. Братья Панины поддерживали тесную связь. Переписка их, времен русско-турецкой войны, свидетельствует об их крепкой привязанности друг к другу. В апреле 1770 г. Петр сообщал Никите о рождении своего первенца Никиты Петровича, который позже возглавит заговор против Павла48.
      Несмотря на боевые действия на турецком театре войны, польские события продолжали развиваться. Никита Панин все еще не терял надежды выстроить свою "северную систему". Оставалось добиться договоренности с Пруссией. Фридрих II, преследуя, разумеется, свои цели, дал согласие Панину вступить в "Северный аккорд"" при условии, что прусским войскам не помешают вторгнуться в шведскую Померанию с центром в г. Штеттине.
      В декабре 1769 г. удалось привлечь к "Северному аккорду" Данию.
      Труднее всего складывались союзнические отношения с Англией, которая не собиралась расходовать средства на выборы польского короля. Немалые усилия прикладывал русский посол в Стокгольме граф И. А. Остерман для сохранения добрых отношений со Швецией. Но он был отозван в Петербург и назначен на пост вице-канцлера при конференции министров49.
      Фридрих II не преминул воспользоваться трудным положением России, сложившимся в самый разгар турецкой компании. Он стал настаивать на разделе Речи Посполитой. Его план предполагал нейтрализацию Австрии посредством включения ее в состав участниц польского раздела. России предназначалась самая скромная роль и только в том случае, если она выведет свои войска из пределов Польши. По этому поводу еще в 1768 г. Панину была передана нота прусского правительства через русского посла в Константинополе А. М. Обрезкова.
      В июне 1772 г. состоялся первый раздел Речи Посполитой. Россия получила часть Ливонии и несколько воеводств: Полоцкое, Витебское, Мстиславское и частично Минское. К Австрии перешла часть Польши вместе со Львовым. Пруссия получила преимущества в контроле за торговлей зерном в Польше, что было весьма выгодным. 5 августа 1772 г. была подписана конвенция о разделе, и к моменту работы сейма в Варшаву были введены войска всех трех стран-участниц. Русско-турецкая война клонилась к концу. 10 июня 1774 г. был подписан выгодный для России Кючук-Кайнарджийский мир. Россия получила право свободного прохода русских кораблей через черноморские проливы, крепости Керчь и Еникале, а также право держать торговый и военный флот на Черном море.
      С середины 70-ых годов наметился поворот в европейской политике. Французский историк А. Вандаль отмечает, что борьба французского двора с Габсбургами должна была привести Францию к поискам союза с Россией50. Опираясь на мемуары Фредерика Массона, важнейший источник по истории внешних сношений XVIII в., Вандаль прослеживает, как в разные периоды на протяжении XVIII в. Франция искала союза то со Швецией, потом с Польшей, позже - с Турцией и, наконец, с Россией.
      Со своей стороны Россия не могла ограничиться "дружбой" только с северными странами. В ходе русско-турецкой войны укрепился союз с Австрией и Францией. Екатерина II увлеклась восточной политикой. Ею овладела мысль выйти к берегам Средиземного моря. Она начала разрабатывать так называемый "греческий проект". А тем временем - в 1781 году - Панин был отстранен от руководства департаментом иностранных дел.
      Английский посол в 1762-1765 гг. в Петербурге Джон Бэкингэмшир признавал, что "Панин был лучше всего сведущ в делах севера". Однако, он весьма критически расценивал "Северный аккорд": "система, который он (Панин.- Н. М.) придерживался и от которой его не заставило отступить ничто до тех пор, пока не обнаружится ее полная непрактичность ввиду нерасположения к ней других держав"51. Знаток европейского международного права Ф. Ф. Мартенc считал проект Панина "доктринерством в политике"52. В. О. Ключевский признавал достоинство и выгоду "Северного аккорда" для России, но приходил к выводу, что "трудно было действовать вместе государствам, столь разнообразно устроенным, как самодержавная Россия, конституционно-аристократическая Англия, солдатски-монархическая Пруссия, республиканско-анархическая Польша"53. Некоторые авторы еще более узко смотрели на панинский замысел "Северного аккорда". Так П. А. Александров утверждал, что Панин позволил Пруссии сделать Россию орудием, и польза от этой "системы" досталась лишь Пруссии, а не России54. Е. М. Миронова выделяет наиболее существенные шаги по оформлению союза северных государств: договор России с Пруссией - 1764 г., с Данией - в два этапа - в 1766 и 1769 годах, с Польшей - в 1768 г. и оборонительный союз Великобритании и Швеции - в 1765 году55.
      Однако, никто не обратил внимания на то, что "Северный аккорд" складывался одновременно с работой Никиты Панина над конституционным проектом. Рассмотрение "Северного аккорда" в контексте главной идеи Панина придает ей более глубокий смысл. В политических системах северных европейских государств в эпоху нарастающего кризиса абсолютных монархий Никита Панин искал опоры для обоснования своего конституционного проекта.
      Когда же через четырнадцать месяцев Павел Петрович и Мария Федоровна вернулись в Россию, они застали Панина тяжело больным. Павел лишь раз побывал у Панина, опасаясь преследования со стороны Екатерины II. Как свидетельствует в своих "Записках" Голицын, по возвращении в Петербург Павел и Мария Федоровна "безо всякой известной причины, по крайней мере в течение месяца, не только не едут к нему (Никите Панину. - Н. М.), но и не наведаются о его здоровье... Меня уверяли, - пишет Голицын, - что при свидании в чужих краях с герцогиней Виртембергской, родительницей Марии Федоровны, много было говорено о графе Панине... и, что герцогиня в угождение императрице Екатерине, советовала великому князю не столько уже быть подвластному наставлениям графа Панина. Крайне удивило и оскорбило всех родных графа такое по возвращении странное Его Высочества поведение. Наконец, за несколько дней перед кончиной графа, пожаловал к нему на вечер великий князь. Тут было объяснение о всем предыдущем"56.
      Панин оставался тверд в своих намерениях. Работая над текстом конституции, он перефразировал свою поговорку: "На Руси, кто может, тот дерет; кто не может, тот берет; а кто работает, тот страдает!" Последний разговор Никиты Панина с Павлом - своеобразное завещание, записанное великим князем. Сафонову удалось найти в личных бумагах Павла эти важнейшие записи57. Они представляют собой две записки, одна из которых озаглавлена "Рассуждение вечера 28 марта 1783 года". По содержанию они тесно связаны между собой. Первая открывается положением о главной функции государства- оно обязано обеспечить безопасность своим подданным. Далее, развивается принцип разделения властей: законодательная власть отделена от законы хранящей и исполнительной. Законодательная власть остается в руках государя; власть, законы хранящая, - в руках всей нации; исполнительная - "под государем". Здесь же развивается положение о роли дворянства, которое должно участвовать в управлении государством через Сенат и министерства, которые автор этих размышлений мыслит как часть общей системы государственного управления. Вторая записка- о структуре министерств и развитии закона о престолонаследовании с "предпочтением мужской персоны". Сопоставляя содержание "Рассуждения" с предшествующими редакциями (точнее с их отдельными фрагментами), можно считать, что обе записки опережают последнюю редакцию конституции Панина - Фонвизина.
      В ночь с 30 на 31 марта 1783 г. Никита Иванович Панин скоропостижно скончался. Говорили, что цесаревич рыдал над покойным. Поклялся ли он воплотить в жизнь заветы своего воспитателя, нельзя утверждать с уверенностью. Фонвизин глубоко скорбел о потере своего друга и говорил: "Всякий смертию Панина нечто потерял"!58. "Нечто" - это и была та мечта Никиты Панина о твердых законах в России и ограничении самовластия, за которые он боролся столько лет.
      По справедливому замечанию Г. В. Вернадского программа братьев Паниных и Фонвизина сводилась к следующим положениям. 1) Поддержка претендента на престол (Павла Петровича). 2) Поиски дипломатической и международной поддержки. 3) Связи цесаревича с "северными домами" (имеются в виду царствующими в Европе династиями). Все это могло бы быть возможным на основе разрабатываемой конституции и благодаря масонскому движению, своеобразному оппозиционному центру59.
      После смерти Никиты Панина все его бумаги попали к брату Петру, который привел в порядок весь архив по основным вопросам государственного строя, а также составил текст манифеста, с которым Павел должен был обратиться к народу в момент своего воцарения60. В 1789 г. умер и Петр Иванович Панин, передав все бумаги Денису Фонвизину, у которого они находились до кончины последнего в 1792 году. По всей видимости эти документы существовали не в единственном экземпляре. Часть бумаг под титулом "Для вручения государю императору Павлу Петровичу", по договоренности с Петром Паниным, была передана Денисом Фонвизиным петербургскому генерал-прокурору Пузыревскому и оставалась в его семье. Другая часть - возможно полный комплект конституционного проекта - осталась в семье Фонвизиных. Из воспоминаний Михаила Фонвизина известно, что в год смерти писателя, в доме его брата - Павла Ивановича Фонвизина, директора Московского университета, полицией был устроен обыск. Искали масонские документы и улики причастности Павла Фонвизина к масонским ложам. К счастью, у него в гостях оказался младший брат Александр Иванович, который сумел вынести и спасти введение к конституционному проекту. Оно-то и сохранилось в домашней библиотеке младших Фонвизиных. Михаил Фонвизин, тогда еще ребенок, не один раз слышал от отца всю историю облавы на масонов и перипетий создания тайной конституции. Именно из этого дома содержание "Рассуждения о непременных государственных законах" стало известно в декабристских кругах и, в частности, было использовано Никитой Муравьевым в работе над конституцией.
      Поиски текста конституции Панина-Фонвизина уводят в царский дворец. Как бумаги Никиты Панина попали в Зимний дворец, остается невыясненным до сих пор. Когда вдова генерал-прокурора Пузыревского передала Павлу столь опасный пакет - нет документальных свидетельств. Однако известно, что Александр Павлович после убийства Павла I обнаружил в его письменном бюро потаенный ящик, где находились "важные документы". М. И. Семевский нашел подтверждение этому факту. Он пишет: "Все бумаги Павла Петровича после его насильственной смерти перепуганный сын его, ставши императором Александром I, поручил разобрать другу Павла Петровича князю Александру Борисовичу Куракину. Сам молодой царь Александр обнаружил "собственную шкатулку" своего отца, наткнувшись на потайной ящик его письменного бюро"61.
      То, что бумаги Павла разбирал личный друг его, родственник Никиты Панина и масон, придерживающийся как и Панин, шведской масонской системы, не может ни обратить на себя внимание. Александр не мог не знать всех обстоятельств и, очевидно, проявив родственное чувство к отцу, поручил разбирать бумаги его другу Куракину.
      О том, что Александр I знал содержание "бумаг Павла" есть прямое доказательство в истории создания Государственной уставной грамоты 1818 года. О "бумагах Павла" знала и Мария Федоровна. Свидетельство этому - запись на конверте, приложенном к "бумагам", гласящая, что "бумаги" переданы ею сыну - императору Николаю I и проставлена дата - 27 июня 1827 года.
      Из всего этого следует, что усилия и идеи Никиты Панина не пропали. Документы Панина, конечно, вышли и за стены царского дворца. Кроме Фонвизиных они попали и в другие круги русского общества. Куракин, которому Александр I поручил разбирать "собственную шкатулку" Павла I, прежде чем передать подлинники Александру, собственноручно снял копии с этих бумаг и, затем, "озаботился оставлением у себя еще одной копии". В дом Куракина, еще при жизни Павла Петровича в качестве секретаря был вхож М. М. Сперанский. Его пытливость, огромная эрудиция и необычайная тщательность в работе не могли не обратить на себя внимание, и он, конечно, не упустил возможности познакомиться со столь важными документами, хранившимися у Куракина. Не оттуда ли берут свое начало идеи русского реформатора о примате, главенстве закона, о принципе разделения властей и, наконец, о перспективе ограничения самовластия в России?
      В канун Французской революции, обнажившей глубокий кризис абсолютных монархий, Н. И. Панин выступил с настойчивым требованием изменить форму государственного строя, установить в России конституционную монархию. Сторонник мирного решения вопросов без революций и войн, он показал себя как крупная личность своего времени, чутко улавливающая очертания будущего мира.
      Примечания
      1. КОРСАКОВ Д. А. Из жизни русских деятелей XVIII в. Казань. 1891; Материалы для жизнеописания графа Никиты Петровича Панина. 1770-1837. Т. I. СПб. 1888.
      2. Русский архив, 1888, N 10, с. 177, 179.
      3. ВЕРНАДСКИЙ Г. В. Русское масонство в царствование императрицы Екатерины II. Пг. 1917, с. 20; Записки Кушелева. 3.II.1821, с. 467; ЕШЕВСКИЙ С. В. Сочинения. Т. III. М. 1870, с. 445-446; ПЕКАРСКИЙ П. П. Наука и культура при Петре. Т. 2. М. 1862. Дополнения, с. 3.
      4. Текст одного из них - "Нравоучительного катехизиса" - воспроизводится в: ЛОНГИНОВ М. Н. Новиков и московские мартинисты. М. 1867.
      5. ПЫПИНА. Н. Русское масонство в XVIII - перв. пол. XIX вв. Пг. 1916, с. 67.
      6. О. Ф. Соловьев называет ее "Книгой уставов", что не совсем точно. См. Вопросы истории. 1988, N 10 и др.
      7. ПЫПИН А. Н. Ук. соч., с. 35.
      8. СОЛОВЬЕВ С. М. Императорские советы в России в XVIII в. - Русская старина, 1870, т. II, с. 463-468.
      9. О проекте 1762 г. см.: ФОНВИЗИН М. А. Обозрение политической жизни в России. В кн.: Сочинения и письма. Иркутск. 1982, с. 127-129, 369-371; СЕМЕВСКИЙ В. И. Из истории общественного движения в России в XVIII - нач. XIX вв. - Историческое обозрение. СПб. 1897, т. IX, с. 248.
      10. ДАШКОВА Е. Р. Записки. М. 1990; ГОЛИЦЫН Ф. Н. Записки.- Русский архив, 1874, кн. 5, стб. 1282.
      11. План воспитания Павла Петровича.- Русская старина, 1882, т. XXXVI, с. 315 и ел.
      12. Записки С. А. Порошина. - Русский архив, 1865, N 7.
      13. Письмо Корберона от 9 апреля 1778 г. См. ЛЕБЕДЕВ П. Опыт разработки новейшей русской истории по неизданным источникам. М. СПб. 1863, с. 45-46.
      14. ГОЛИЦЫН Ф. Н. Ук. соч., стб. 1321.
      15. Секретные материалы, относящиеся к кабинету в Санкт-Петербурге 1764 - 1765 гг. - Вопросы истории, 1999, N 4-5, с. 116. См. также: ВИЛЬБУА Ф. Рассказы о российском дворе. - Вопросы истории, 1992, N 1, 4-5; ЛЕБЕДЕВ П. Ук. соч., с. 46.
      16. КАЗАНОВА Дж. Записки венецианца. - Русская старина, 1871, т. 9, с. 540.
      17. ЛЕБЕДЕВ П. Ук. соч., с. 46.
      18. А. П. - невеста Н. И. Панина, графиня Шереметева.
      19. ЛЕБЕДЕВ П. Ук. соч., с. 309-310.
      20. ЛОНГИНОВ М. Н. Ук. соч., с. 93.
      21. ПЕКАРСКИЙ П. П. Ук. соч. Дополнения, с. 8-11.
      22. ПУШКИНА. С. Собр. соч. в 10-ти тт. Т. 7. М. 1976, с. 5.
      23. БАНТЫШ-КАМЕНСКИЙ Д. Словарь достопамятных людей. Т. 4. М. 1890, с. 74.
      24. ЛЕБЕДЕВ П. Ук. соч., с. 149-150.
      25. БАНТЫШ-КАМЕНСКИЙ Д. Ук. соч., с. 105.
      26. ФОНВИЗИН М. А. Сочинения и письма. Иркутск. 1982. Т. II, с. 127-129.
      27. ФОНВИЗИН Д. И. Рассуждение о непременных государственных законах. Собр. соч. Т. 2. М.-Л. 1959, с. 254.
      28. САФОНОВ М. М. Конституционный проект Н. И. Панина-Д. И. Фонвизина. - Вспомогательные исторические дисциплины. Т. VI. Л. 1974, с. 261-281; Российский государственный архив древних актов (РГАДА), ф. 1 ед. хр. 57, л. 1.
      29. Списки "Рассуждения о непременных государственных законах" сохраняются в Государственном архиве Российской Федерации (ГАРФ), ф. 48, on. 1, д. 265, ч. 1; РГАДА, ф. 1, д. 17; Российский государственный архив литературы и искусства (РГАЛИ), ф. 195, оп.,1, д. 1150. Впервые изложение "Конституции Н. И. Панина - Д. И. Фонвизина", переданное М. А. Фонвизиным в его "Записках" было опубликовано А. И. Герценом в "Историческом сборнике" Вольной русской типографии в Лондоне в 1861 г. (кн. 2, с. 169-189). Кроме того см.: ШУМИГОРСКИЙ Е. С. Император Павел. Жизнь и царствование. СПб. 1907. Приложение, с. 3-14; ВЯЗЕМСКИЙ П. А. Полн. собрание соч. Т. 5. СПб. 1880, с. 185; его же, Старая записная книжка. Собр. соч., т. 9, с. 3; ПИГАРЕВ К. В. Рассуждение о непременных государственных законах в переработке Никиты Муравьева. - Литературное наследство. Т. 60, кн. 1. М. 1956, с. 339-369; ЭЙДЕЛЬМАН Н. Я. Герцен против самодержавия. М. 1975, с. 117-120; ТАРТАКОВСКИЙ А. Г. Павел I. Романовы.- Исторические портреты. Т. II. М. 1997, с.196-203.
      30. Это известно из беседы Н. И. Тургенева с П. А. Вяземским, которую они вели в период подготовки русской конституции в имперской канцелярии в Варшаве. См. Избранные социально-политические произведения декабристов. Т. I. M. 1951, с. 22.
      31. Цит. по ТАРТАКОВСКИЙ А. Г. Ук. соч., с. 196.
      32. ВЕРНАДСКИЙ Г. В. Ук. соч., с. 36-38.
      33. Объяснение на книгу "Заблуждение и истина" Елагина.- Русский архив, 1864, с. 94-95. См. также Вернадский Г. В. Ук. соч., с. 81, 162.
      34. О принадлежности этих лиц к масонским ложам см. в кн.: ЛОПУХИН И. В. Записки. - Русский архив, 1884, т. 1, с. 18-19; ГЕБЕР. Записки.- Русский вестник, 1868, т. 14, с. 581-582; Русская старина, 1861, т. I, с. 24-25.
      35. Записки императрицы Екатерины II. СПб. 1907, с. 367, 658.
      36. ТАРТАКОВСКИЙ А. Г. Ук. соч., с., 196.
      37. КОБЕКОД. Цесаревич Павел Петрович. СПб. 1887, с. 191.
      38. ЧЕЧУЛИНЫ. Д. Внешняя политика России в начале царствования Екатерины II. СПб. 1896, с. 23.
      39. СОЛОВЬЕВ С. M. История России. Кн. V. т. 1, M. 1985, с. 142; кн. VI, т. 1, M. 1986, с. 32; КОСТОМАРОВ Н. И. Последние годы Речи Посполитой. т. 1, с. 142; СОРЕЛЬ А. Европа и Французская революция. Т. 1, с. 32; ЧЕЧУЛИН Н. Д. Ук. соч., с. 54.
      40. Беранже-графу де Шуазелю. СПб. 1762. Сб. РИО, т. 140, с. 2.
      41. Архив Министерства иностранных дел Франции. Дипл. переписка. Russia, т. 77, с. 292-295; т. 140, с. 499.
      42. ЧЕЧУЛИН Н. Д. Ук. соч., с. 185.
      43. Цит. по А. И. БРАУДО. А. И. Панин, Н. И. Панин. - Русский биографический словаре. СПб. 1902, с. 195.
      44. ЧЕЧУЛИН Н. Д. Ук. соч., с. 184.
      45. История Польши. Т. 1. M. 1956, с. 319.
      46. БРАУДО А. И. Ук. соч., с. 196.
      47. ГЕРАСИМОВА Г. И. Северный аккорд гр. Панина. - Российская дипломатия в портретах. M.1992, с.78.
      48. БРИКНЕР А. Материалы для жизнеописания графа Никиты Петровича Панина. (1770- 1837). СПб. 1888, с. 2-3.
      49. Архив внешней политики Российской империи (АВПРИ), ф. 93, on. 6, ед. хр. 312, л. 65-68.
      50. ВАНДАЛЬ А. Елизавета Петровна и Людовик XV. СПб. 1912, с. 9.
      51. Секретные материалы, относящиеся к кабинету в Санкт-Петербурге (1764-1765 гг.), с. 111-127.
      52. МАРТЕНС Ф. Ф. Собрание трактатов и конвенций, заключенных Россией с иностранными державами. СПб. 1895, т. VI, с. 39.
      53. КЛЮЧЕВСКИЙ В. О. Соч. Т. V. M. 1989, с. 39.
      54. АЛЕСАНДРОВ П. А. Северная система. M. 1914, с. 11.
      55. МИРОНОВА Е. M. Складывание "северной системы" Н. И. Панина (60-ые гг. XVIII в.) - Вестник МГУ, сер. 8. История. 1999, N 6, с. 41-51.
      56. ГОЛИЦЫН Ф. Н. Ук. соч., стб. 1284.
      57. САФОНОВ M. M. Ук. соч., с. 280.
      58. ФОНВИЗИН Д. И. Из жизни графа Никиты Ивановича Панина. - Собр. соч. Т. 2. M. Л. 1959, с.288.
      59. ВЕРНАДСКИЙ Г. В. Ук. соч., с. 226.
      60. ВЕРНАДСКИЙ Г. В. Ук. соч., с. 231. См. также: ШУМИГОРСКИЙ Е. С. Ук. соч., с. 23.
      61. СЕМЕВСКИЙ M. И. Материалы к русской истории ХVIII в. 1788. - Вестник Европы, 1867, март, год второй, т. 1, с. 301.