Палоци-Хорват Андраш. Восточные народы в средневековой Венгрии. Печенеги, узы, половцы, ясы

   (0 отзывов)

Saygo

ВОСТОЧНЫЕ НАРОДЫ-ПРИШЕЛЬЦЫ

 

Наша книга занимается историей и культурным наследием остатков племён, прибывших на территорию Венгрии из восточно-европейских степей в 10-13 веках, которые впоследствии ассимилировались с венграми. На протяжении 10-11 вв. было несколько волн миграции печенегов большими и малыми группами на территорию Венгрии; во второй половине 11 века наблюдалось спорадическое переселение огузов, прибывавших сюда небольшими группами, а в 13 веке здесь обосновались половцы и ясы, спасавшиеся от монгольского ига. Этим народам в Венгрии отводилась вспомогательная роль в военных делах: напр., они составляли регулярный контингент лёгкой конницы в королевской армии; в ходе сражений такая конница находилась на переднем и заднем плане битвы. Некоторым группам более ранних переселенцев была поручена охрана границ. В средневековой Венгрии преобладал принцип этнического разделения труда: каждая этническая группа получила различные роли в зависимости от их конкретных способностей и навыков.

 

В середине 19 века в венгерской историографии общепринятым было мнение, что эти народы восточного происхождения и после ассимиляции с венграми ещё на протяжении длительного времени сохранили свою этническую идентичность; эти родственные этносы с самого начала говорили на венгерском языке. Данная точка зрения вскоре была опровергнута исследованиями востоковедов, которые доказали, что язык печенегов и половцев можно отнести к кыпчакской ветви тюркских языков; узы были тюркскими огузами, а ясы говорили на некотором североиранском диалекте. Что касается степных народов, то здесь, несомненно, можно выявить некоторое сходство с культурой древних венгров. Учитывая тот факт, что эти народы также имели отношение к венгерскому этногенезису, исследование их происхождения, исторического прошлого, их культурного наследия также является частью предыстории венгров.

 

Для Венгерского Королевства в средние века было характерно этническое разнообразие. На протяжении веков на территорию страны, как с востока, так и с запада, спонтанно или организовано переселялись многочисленные этнические группы совершенно другого происхождения. Согласно летописи, во времена Святого Иштвана (1000-1038), и позже, когда страной правили другие короли, в Венгрию пришли чехи, поляки, саксы, тюрингские этнические группы, народы, проживавшие вдоль Рейна, выходцы из Испании и Италии. Сюда переселялись армяне, сарацины, печенеги, половцы и множество других народов. Прибывшие в эту местность со всех концов света рыцари, воины, торговцы, ремесленники, шахтёры, виноградари, крестьяне и пастухи считали, что эти земли могут стать надёжным источником существования и пригодны для того, чтобы поселиться здесь. Здесь они получали также правовую безопасность и пользовались некоторыми привилегиями, которые полагались народам-пришельцам.

 

Святой Иштван в увещеваниях, обращённых к своему сыну, князю Имре, так сформулировал открытость и толерантность в отношении чужих, поселившихся здесь народов, как одного из основополагающих принципов королевского достоинства: «Ибо, потому как, они приходят из разных земель и провинций, они приносят с собой различный опыт и оружие, и всё это украшает нашу страну, повышает великолепие нашего двора, и ограждает от высокомерия чужестранцев, потому что, одноязычное государство, без разнообразия обычаев является слабым и хрупким».

 

Вместе с венграми-завоевателями в Карпатский бассейн в конце 9 века прибыло значительное количество этнических групп не венгерского происхождения. Это т. н. присоединившиеся племена, ушедшие из Хазарского каганата, которые вошли в союз венгерских племён; их можно отождествлять с кабарами, о которых упоминал византийский император Константин VII (Багрянородный) (913-959) в своём произведении под названием «Об управлении империей» (De Administrando Imperio). Этнические составляющие кабаров, которых венгры объединили в одно племя, удалось выяснить с помощью венгерских топонимов и данных грамот. На хазарский этнос указывают топонимы Казар, Козар, Козард (Kazar, Kozar, Kozard), а представители этносов, назвавших поселения такими именами, как Ослар, Эслар, Варшань (Oszlar, Eszlar, Varsany), могли происходить от ираноязычных аланов, проживавших в Кавказском регионе. Топоним Берцел (Bercel) можно отождествлять с болгаро-тюркским племенем берсил (berszil), проживавшим на хазарской территории; одно из племён волжских болгар также называлось этим именем. Многие исследователи полагают, что по аналогии с венгерскими названиями племён, спорадически встречающиеся названия населённых пунктов Берень, Ладань, Ёрш, Шаг (Bereny, Ladany, Ors, Sag) обозначают также места проживания кабарских групп.

 

Основным этническим элементом кабарских племён были хорезмийцы, на которых указывает венгерский топоним кализ (kaliz); венгерские названия топонимов кализ, коализ, Калез (caliz, koaliz, Kalez), встречающиеся в наших средневековых писаниях, могут соответствовать сегодняшним названиям Калас, Калоз, Калозд, Калоцфа, Коронцо (Kalasz, Kaloz, Kalozd, Kaluz, Kalocfa, Koronco). Из-за их мусульманской религии в источниках их часто называли измаильтянами или бесерменами. Начиная с 12 века, венгерские мусульмане упоминались как сарацины.

 

Кализам в Венгрии - кроме военной роли - отводились также другие задачи. Начиная с 11 века, они занимались чеканкой монет для короля, управляли королевскими доходами, работали в казначействе и соляной палате. Абу-Хамид аль Гарнати, арабский путешественник из Андалузии в период между 1150 и 1153 годами, на протяжении трёх лет жил среди венгерских мусульман; он считал, что хорезмийцы, находившиеся на службе у короля, были мусульманами, хотя и выдавали себя за христиан.

 

Христианское государство проявляло большую терпимость по отношению к своим подданным, исповедующим мусульманскую веру. С конца 11 века ряд законов занимается их интеграцией и обращением в христианскую веру, а наказание для тех, кто после своего крещения всё же исповедовал свою старую веру, не было слишком суровым. В начале 13 века под давлением со стороны церкви, измаильтян и евреев пытаются вытеснить из управления финансовыми делами, однако факты говорят о том, что король Андраш II (1205-1235) не имел большой охоты применять принятые им же меры.

 

В археологических материалах 10 века нельзя обнаружить территориальные группы, указывающие на этнические или племенные особенности, поэтому невозможно было подтвердить тот тезис, что кабары проживали на сплошной территории. Придерживаясь методов формирования кочевой империи, как и венгерские племена, так и присоединившиеся этносы, выполнявшие военные функции, были расселены по территории всей страны. На территориях, подконтрольных наследному князю, в большом количестве могли проживать находившиеся под его управлением кабары, в первую очередь это были территории за Тисой и отдельные части Северо-западного Нагорья. Кализы и другие мусульманские племена встречались разбросанно в различных частях страны; значительное число скоплений кализских поселений находилось в южной части страны, в Среме, поблизости от границы с Византией. В середине 12 века они приняли участие в византийско-венгерских войнах. На основании самых последних археологических исследований можно полагать, что в районе Средней Тисы и в южной части левобережья Тисы в эпоху Арпада проживало значительное мусульманское население, поскольку в архео-зоологических материалах раскопок, проведённых на этой территории, чрезвычайно редко встречаются кости свиней, а в некоторых местах их вообще нет.

 

ПЕЧЕНЕГИ

 

Согласно докладу уйгурского посла, который можно отнести к середине 8 века, первое известное поселение печенегов находилось на северо-западе от уйгурских земель, западнее Алтайского нагорья, в верховье Иртыша. По сведениям источников, у них было 5000 воинов-конников, и они воевали с уйгурами. Во второй половине 8 века или в начале 9 века печенеги ушли отсюда в западную часть казахских степей. В 9 веке протяжённость территорий, заселённых печенегами, источники той эпохи оценивали в 30 дней ходьбы в любом направлении. На северо-восток от них проживали кыпчакские и кимекские племена. Их восточными соседями были огузы. На западной границе их отделяла от Хазарского Каганата сухая, незаселённая пустыня протяжённостью в несколько дней ходьбы; то же самое было в южном направлении от границ, где находилось Хорезмское Государство.

 

В 9 веке, спасаясь от набегов кимеков и узов, печенеги двигались на запад, в район рек Эмбы и Урала. В 893 году саманидский эмир Исмаил ибн Ахмед совершил удачный поход на карлуков, в результате чего соотношение сил в регионе изменилось, что инициировало новую миграцию племён. В ответ на это, воспользовавшись ослаблением карлуков, кимеки основали самостоятельную империю, а огузы напали на печенегов, заняли территорию с их поселениями и похитили их скот. В результате этого, огузы (узы) полностью заняли западную часть казахских степей, а печенеги переправились через Волгу, и заселили восточноевропейские степи до самого Днепра. Позже, после изгнания венгерских племён, они дошли до самых Карпат и Нижнего Дуная. Во время переселения печенегов на запад часть племён откололась, осталась на востоке и попала под управление огузов. В 11 веке среди огузских племён упоминается племя Бечене.

 

В 10 веке печенеги занимали особо важную роль во внешней политике Византийской Империи. Об этом упоминается также в письменном произведении императора Константина VII (Багрянородный), которое он написал в период между 948-952 годами. Здесь 10 глав было отведено печенегам, а в дальнейших семи главах упоминается о них. Первые восемь глав повествуют о том, каким образом можно сохранить мир с печенегами, и как можно использовать их в борьбе против других народов. Основным принципом византийской дипломатии в середине 10 века в отношении племён, живущих на север от империи, был мир с печенегами.

 

По словам императора Константина VII, страна печенегов (Patzinakia), простирающаяся от Нижнего Дуная до Дона, состояла из восьми провинций, которые были разделены на сорок частей или районов. Провинции отождествляли с племенами, а районы с племенными подгруппами или родами. От Днепра на запад и восток располагались по четыре племени, согласно большим рекам в направлении с севера на юг: Язи Капан, Кабуксин-Юла, Явди-Эрдим, Кара-Бай, Кюерчи-Чур, Суру-Кюлбей, Бору-Толмач, Була-Чабан (Jazi-Kapan, Kabuksin-Jula, Javdi-Erdim, Kara-Baj, Kuercsi-Csur, Szuru-Kulbej, Boru-Tolmacs, Bula-Csaban). Первая часть наименования племени - это название цвета, вторая - ранг того высокопоставленного лица, который управлял племенем. Цвета, предположительно, означают цвета лошадей, т. е. для элитного военного слоя, вождей племён и их окружения могли выбирать похожих по цвету лошадей.

 

В Причерноморских степях, держа под контролем северо-южные водные пути, печенеги контролировали контакты русских князей с Византией, и имели возможность отрезать от моря Киевскую Русь и восточнославянские племена.

 

К середине 11 века полностью преобразовалась система племён; византийский летописец Иоанн Скилица упоминает уже о 13 племенах. Вражда вождей племён друг с другом привела к тому, что значительная часть печенегов переселилась в Византийскую Империю; их поселили вдоль дунайских границ для их охраны. Эти печенеги, начиная с 1074 года, принимали участие в приграничных военных мятежах, которые император Алексей I Комнин (1081-1118) смог подавить в 1091 году, когда с помощью половцев (куманы), совершающих набеги на Балканы, выиграл решающую битву с печенегами при Левунионе. Появившиеся во второй половине 11 века в восточноевропейских степях узы и куманы всё больше оттесняли печенегов к западным окраинам степей, которые в последний раз напали на Византию в 1122 году, однако император Иоанн II Комнин (1118-1143) в битве при Берое окончательно разгромил печенегов. В конце 11 века русские князья на юге от Киева и Переяславля, в районе реки Эврос объединили остатки кочевых племён в союз, который называли чёрные клобуки (чёрные колпаки или каракалпаки); это был племенной союз вассалов, защищавших границу; среди них было значительное количество печенегов.

 

Археологические находки, которые можно связать с печенегами, были обнаружены главным образом в могильниках, куда хоронили знать и относящихся к среднему слою воинов, вместе с лошадью, сбруей, оружием. Усопших опускали в могильную яму в деревянных гробах, головой на запад; над могилой делали небольшую насыпь, или же могильник обустраивали в уже существующем кургане. Фрагмент скелета запряженной лошади (содранная лошадиная шкура внутри с черепом и костями ног) обычно находился по левую сторону от усопшего. Находки 10-11 веков, связанные с кочевыми племенами, можно отнести к предметам печенежского типа: это удила без шарниров с жёстким подгубным металлическим стержнем, круглые стремена с узкой подножной пластиной, с ажурными подвесками в форме листа, пятиколечные диски. В женских могилах можно было найти ножницы. Одна из самых значительных находок в захоронениях печенегов была обнаружена в кургане у хутора Гаевка под Воронежем в 1904 году: относящиеся к конской упряжи и украшению пояса, 215 позолоченных серебряных чеканок с чернью; среди них большие подвески-чеканки в форме листа для украшения лба и груди лошади. Кроме того, среди находок были крестовидные чеканки в точки пересечения ремней. Пальметты с лозой, пальметты с ленточным плетением, орнамент с двойным рядом листьев, а также специальная техника черни свидетельствуют об эклектичном искусстве. Это могло иметь византийские, нормандские и степные корни. Находки можно датировать золотыми монетами византийского императора Василия II (976-1025) и наследного принца Константина. Подобные элементы украшений конской упряжи были найдены в других археологических раскопках: в низовьях Днепра, в Крыму, на левом берегу Волги, в южной части Урала и на север от Аральского озера.

 

Венгерское Княжество в течение длительного времени избегало конфронтации с печенегами, но позже, в 10 веке венгры и печенеги уже вместе совершали набеги в Византию; так, например, в 934 году, о чём докладывал арабский географ Аль-Масуди. Примерно в 955 году между венграми и печенегами была установлена династическая связь, когда князь Такшонь взял в жёны печенежскую принцессу. В то время в Венгрию (Тонузаба) переселился печенежский вождь, который привёл с собой много людей, и обосновался в районе Средней Тисы. В этом регионе находились семейные поместья клана Томай эпохи Арпада, который происходил из Тонузаба, а также монастырь этого клана (Томаймоноштор). Аналогично, можно отнести к эпохе Такшоня переселение печенегов к западной границе, в район озера Фертё (Ferto). Согласно летописи, задачей живших здесь печенегов в конце 11 века была охрана границ.

 

В 11-12 веках наблюдалось несколько волн переселения печенегов в страну. Согласно легенде Св. Иштвана, переселение - приход шестидесяти знатных печенегов со стороны Булгарии - произошло на самом деле в эпоху короля Андраша I (1046-1060), предположительно, в 1059 году. В 1071 году у Нандорфехервара в страну вторглись печенеги, состоявшие на службе у Византии; они брали в плен жителей, убивали и опустошали подвергшиеся нападению территории. После этого венгры осадили Нандорфехервар (Nandorfehervar), и после трёх месяцев осады заняли крепость. Состоявшие из печенегов части лёгкой конницы, прибывшие для оказания помощи крепости, были разбиты войсками шопронского ишпана, а плененные печенеги были переправлены в Венгрию. После сражения с византийцами при Берое в 1122 году часть воинов-печенегов бежали в Венгрию. Согласно летописи, король Иштван II (1116-1131) слишком опирался на них, несмотря на недовольство венгерской знати его политикой.

 

Среди вторгшихся во второй половине 11 века кочевых племён, называемых в летописи кунами, могли быть также и печенеги, как и среди язычников, опустошавших в 1068 году восточные части страны, которых король Шоломон, князья Геза и Ласло разбили в битве под Керлешем.

 

В венгерских латино-язычных источниках название печенегов как народа фигурирует в форме Bisseni, Bessi, Pecinati, Pincennates; в качестве топонимов Beseneu, Besenew ~ Bessenew, а в качестве имён Bechenek ~ Bechenegh.

 

В 1051, 1074, 1116 и 1146 годах в составе лёгкой конницы королевских войск были печенеги.

 

Печенегов поселили в различных частях страны небольшими группами или разрозненно, вследствие чего их единая организованность не была сформирована. Ранние поселенцы приняли христианство вместе с венграми, и влились в соответствующие слои венгерского общества, в свиту при королевском дворе, в различные структуры при крепости, в церковное общество; группы, жившие у западных границ, стали относиться к приграничному ишпану. Значительные поселения печенегов находились на западе страны, в районе озера Фертё, реки Раба (Raba), в западных районах Северного Нагорья, в Csallokoz (Житный остров), в долине реки Sarviz на территории областей Фейер (Fejer) и Толна (Tolna); в районе Средней Тисы и у подножья горного массива Бюкк (Bukk); в районе рек Кёрёш (Koros), Шаррет (Sarret); к югу от устья реки Марош (Maros). В Южной Трансильвании, в горах, покрытых вечным снегом, в районе Сибиу (Szeben) встречаются печенеги как элемент этноса, защищающий границу государства.

 

Самая крупная, сплошь заселённая печенегами территория находилась на юг и юго-восток от Фехервара (Fehervar), центра королевской резиденции, вдоль реки Шарвиз (Sarviz) до самого Дуная; протяжённость этой территории достигала 80 км. Здесь в 46 средневековых поселениях обнаружены печенежские поместья; жители примерно 30-32 деревень были полностью или частично печенегами. Эти поселения можно отнести к середине или ко второй половине 11 века, когда уже сформировались границы округов и епархий.

 

Жившие в королевских поместьях и наделённые коллективной свободой (libertas Bissenorum) печенеги находились непосредственно под юрисдикцией Палатина. Большинство свободных печенегов имели подобный венгерским крепостным воинам (miles) статус, находились на военной службе в качестве вооружённых конников, и обязаны были идти на войну вместе с королём. В то время их называли «печенеги, военнообязанные согласно старым обычаям» (...ad terras Byssenorum antiquo more exercituare debencium).

 

В настоящее время в Венгрии пока ещё обнаружено незначительное количество археологических находок, которые можно отнести к печенегам. В конце 19 века Геза Надь (Nagy Geza) выдвинул тезис, что археологическое наследие переселившихся в средние века в Венгрию степных народов можно отделить от находок, принадлежащих жившим в то время христианским венграм на основании языческого ритуала погребения, конских захоронений, восточного характера оружия и конских упряжек. С печенегами связывали археологические находки, обнаруженные главным образом в районе реки Шарвиз (Sarviz). В 1870-ых годах в могильнике знатного воина на равнине в районе Шарбогард-Тинод (Sarbogard-Tinod) были обнаружены предметы, которые можно отнести к 11-12 веку (удила с подгубным стержнем с накладками из серебряных бляшек, круглые стремена и две сабли). В некоторых местах этой местности были найдены круглые стремена, тип которых относят к печенегам: Alap-Tavaszmajor, Kajdacs-Rokadomb, Kolesd-Itatohegy, Sarszentagota-Felsotoborzsok. Стремена этого типа могли попасть в Венгрию в эпоху Арпада вместе с печенегами, которые позже стала использовать также венгерская лёгкая конница. Их дальнейшее укоренение можно обнаружить также и в этнографических материалах. Перечисленные места обнаружения находок были поселениями печенегов в эпоху Арпада, что также документировано грамотами.

 

Несколько экземпляров удил без шарниров с жёстким подгубным металлическим стержнем было найдено также в Карпатском бассейне, однако их можно связывать не только с печенежским этносом, поскольку они встречаются и на венгерских кладбищах, относимых к 10 веку. Удила такого типа были найдены в раскопках поселения эпохи Арпада, в районе реки Житва (Bajcs- Farkasd puszta/Bajc-Vlkanovo, Словакия), неподалёку от поселения знатных печенегов, которое письменные документы упоминали в 1209 и в 1214 годах.

 

Большая часть находящегося в Sarbogard-Templom-dGlo общественного кладбища печенегов, которое, предположительно, может быть датировано 11-12 веками, было разрушено, когда там начали вырабатывать песок; археологи смогли обнаружить всего лишь 8 могил. Приложения к могиле 2: костяная пластина, являющаяся фрагментом рефлексивного лука, костяная крышка колчана, ушко подвески и обеспечивающая жёсткость рейка, кованые наконечники для стрел, железные фрагменты сабель и топоров, удила для жеребёнка, два стремени, две подковы. Возраст обнаруженного кладбища датируется динаром эпохи короля Иштвана II.

 

Предположительно, что воины - печенеги распространили по всей Восточной Европе булаву в форме звезды, которая в 11-13 веках пользовалась популярностью у венгерской лёгкой конницы для ближнего боя. Название булава в венгерском языке - это заимствованное от кыпчакских и тюркских племён слово (buzgan, что означает «сокрушающее, уничтожающее»), т. е. пришло из языка печенегов или кунов (половцев-кыпчаков). Большинство найденных булав, выставленных в настоящее время в музеях - это спорадические находки; несколько из них были обнаружены в районе печенежских поселений (Nagykajdacs, Facankert-Kajmadi-sziget, Fuzesabony, Paks- Cseresznyes-Akalacs, Kajarpec); они, по всей вероятности, принадлежали печенегам.

 

Исходя из археологических находок и данных письменных источников, можно констатировать, что состоящие на службе в рядах лёгкой конницы печенеги в 12 веке ещё сохранили свою одежду, оружие, военные привычки, и их хоронили в соответствии с языческими ритуалами. В документе, датированном 1067 годом, упоминается о пути, ведущем к могилам печенегов (ad sepulturas Bissenorum); это выражение, по всей вероятности, относится к могильным холмам, к курганам. Можно предполагать, что поздние переселенцы - например, проживавшие в районе Шарвиз - дольше всех сохранили свои традиции.

 

ОГУЗЫ

 

Племена огузов в 6 веке, которых китайцы называли field, образовывали восточную ветвь большой племенной группы; проживали на территории между Алтаем и Хинганским нагорьем. Их центр находился в долине Селенги. В тюркских надписях союз девяти племён назывался tokuz-oguz, т. е. «девять огузов». В 5-6 веках они находились в составе империи жуан-жуан. В период между 552 и 630 годами огузы жили в северной части Первого Восточного Тюркского Каганата в качестве подчинённого народа. В 630 году как союзники китайцев приняли участие в свержении господства последнего Восточного Тюркского Каганата, затем попали под юрисдикцию Китая. После образования Второго Восточного Тюркского Каганата (681) очень долгое время воевали с тюрками, которые только после серьёзных сражений смогли покорить огузов. Об этом можно прочитать в рунической надписи на надгробии Кюль Тегина (732): «Относился к моему народу девяти огузских племён, но потому как земля смешалась с небом, стал нашим врагом». В конце концов, огузские вожди были вынуждены смириться с тюркским господством.

 

В 745 году уйгуры, ведущее племя союза племён Токуз-Огуз, освободились от господства Второго Восточного Тюркского Каганата, и основали свою собственную империю. После образования Уйгурского Каганата часть огузских племён вышла из племенного союза и двинулась в западно-южном направлении, в район между озером Балхаш и озером Иссык-куль, затем к притоку Сырдарьи, в степи к северу от Аральского моря. Переселение происходило предположительно в период между 760 и 770 годами; об этом можно сделать вывод на основании данных арабского историка Ибн аль-Асира.

 

В 893 году, после победоносного похода саманидского эмира Исмаила ибн-Ахмеда против карлуков, огузы (узы) захватили территории, где проживали печенеги. В 10 веке западную часть Казахских степей мусульманские авторы называли Степь огузов (Муфазат-аль-гуз) до самых 1030-ых годов, когда эту территорию заняли кыпчаки.

 

О совместном проживании с турками можно сделать вывод на основании того, что в 10 веке названия огузских учреждений, санов и титулов имели тюркское происхождение. Они образовывали сильный союз племён, военную силу которого учитывала также и византийская дипломатия в борьбе с печенегами и хазарами. В 921-922 годах путь послов багдадского халифа, которые направлялись к волжским булгарам, проходил через земли узов. Арабский путешественник Ибн Фадлан, будучи членом группы послов, подготовил подробный отчёт о путешествии, и описал обычаи узов, в том числе и ритуал погребения знатных узов. Описание во многих местах соответствует могиле, принадлежащей воину узу (торку), которая была обнаружена в начале 20 века В. А. Городцовым в районе Донца. Усопший был похоронен в гробу головой на запад, слева лежала сабля, а справа колчан со стрелами. У головы и ног находилось по одному деревянному чучелу, а рядом с гробом - глиняный горшок. Могильная яма была закрыта досками, на которой лежали фрагменты скелета лошади в упряжке, а также шесть овечьих скелетов. Над могилой была сделана насыпь.

 

В середине 11 века узы - под натиском племенного союза кыпчаков - команов - вынуждены были отступить на запад. В период между 1054 и 1055 годами они атаковали русские княжества, и перешли Днепр. В начале 1060-ых годов находились в равнинных стойбищах между реками Буг и Серет. В 1064 году они прорвались на равнину на правом берегу Нижнего Дуная, разбили выступившие против них византийские войска, и прошли по всем Балканам. Их ряды очень поредели в результате голода и эпидемий зимой 1064-1065 годов, которая была чрезвычайно холодной. Поэтому узы отступили на север от Дуная, и некоторая их часть поступила на службу в Византии. Оставшиеся в степи узы поселились у южных границ русских княжеств, и стали одним из этнических элементов племенного союза «чёрных клобуков» в районе реки Рось.

 

Летописцы не упоминают о переселении узов в Венгрию, хотя в 1060-1070-ых годах их незначительное количество бежало также и в Венгрию. О таких спорадических поселениях свидетельствуют названия поселений узского происхождения: Уз, Уза, Узв, Узвш, Узош, Взунд, Узон, Услар (Uz, Uza, Uzd, Uzdi, Uzos, Vzund, Uzon, Uzlar), хотя они могут происходить и от имён людей. Остатки узской народности, попавшей в нашу страну как беженцы или военнопленные, были расселены согласно географическим названиям (Узи-пролив, Уз ручей - Uzi-szoros, Uz patak), в первую очередь в Трансильвании среди секеев, в качестве этнических элементов, защищающих границу. Часть трансильванских географических названий тюркского происхождения имеет огузский характер, и, следовательно, может иметь узскую принадлежность.

 

Два вторжения кочевых племён во второй половине 11 века могли быть связаны с узами. Потерпевшие поражение в 1068 году в Керлешской битве кочевники, из которых были сформированы смешанные войска, состояли предположительно из печенегов и узов. Вождём узского племени мог быть Кутеск кун, вторгшийся в 1085 году с большой армией в Венгрию, подстрекаемый лишившимся трона королём Соломоном. Однако король Ласло I (1077-1095) отбил все атаки.

 

Археологические находки, которые могут иметь отношение к узам, в Венгрии не обнаружены и по сей день. Некоторые исследователи считают, что этнические находки, предположительно обнаруженные в могильнике на пустоши Артранд - Зомлин (Artand-Zomlin) (фрагменты 2 рубашек, сделанных из шнуров, 8 наконечников для стрел, удила для жеребёнка, пряжка для ремня) могут происходить из могилы воина уза, пришедшего в 13 веке вместе с кунами (половцами). Мы считаем, что данные предметы действительно могли быть частью оснащения восточно-европейского воина, но могут быть датированы гораздо раньше - концом 10 и началом 11 века. Кроме того, историко-географические данные также не подкрепляют их этническую принадлежность к узам.

 

КУНЫ (ПОЛОВЦЫ) В ВОСТОЧНОЙ ЕВРОПЕ

 

Возникновение и расширение Китайской империи в конце 10 века инициировало большую миграцию народов в Центральную Азию, длившуюся на протяжении многих десятилетий. Последней волной этого могло быть переселение кумано-кыпчакских племён в Европу, однако мы не располагаем точной информацией об образовании союза их племён и их миграции. В первой половине 11 века в казахских степях образовался чрезвычайно сильный союз из тюркоязычных племён, со значительным количеством населения. Ядром этого союза предположительно были жившие там кыпчакские племена, однако в союз вошли и другие племена, прибывшие с востока, которые называли себя куманами/команами. Последнее название этноса означало «бесцветный, бледно-жёлный, бледный»; в других языках обычно к ним относится точный перевод их названия (в русском половцы, в немецком Valben, Valwen, в армянском xartes и т.д.). В 11-13 веках восточные авторы для названия племенного союза кунов использовали слово «кыпчак», западные авторы - «куман» или соответствующие этому слова. Это можно объяснить тем, что первоначально союз был основан двумя племенами с такими названиями.

 

Согласно записям древнерусских летописей, в 1054/1055 годах на западе от Волги вслед за узами появились половецкие заставы. В 1061 и в 1068 годах они предпринимали набеги на русские княжества уже в Приднепровье, периодически завоёвывая Причерноморские степные пространства. В 1070-1080-ых годах половцы заняли пространство между Днестром и Нижним Дунаем, однако заселение этих западных степей произошло только в середине 12 века. Впервые половецкие войска появились на территории Византийской Империи в 1078 году. В 1091 году византийцы с помощью половцев разбили печенегов в битве при Левунионе. Половцы всегда находились в состоянии войны с русскими княжествами; мы имеем данные об их 56 военных походах в период между 1061 и 1210 годами.

 

Центральное место половецких поселений находилось в районе Донца и в Приазовье; значительная часть поселений располагалась у притоков левобережья Днепра, на правом берегу Днепра, в низовьях Волги, а также в степях к северу от Кавказа. Между Волгой и рекой Урал и на восток от реки Урал в 13 веке кочевали племена канглы, относящиеся к половецкому союзу племён.

 

Длина территории с половецкими поселениями с запада на восток, от Олта (?) до Волги с середины 12 века до монгольского нашествия, когда протяжённость территории была максимальной, достигала 1600 км; а от Волги до реки Урал 500 км. В направлении с севера на юг ширина менялась в зависимости от географии растительности и климатических условий. Между Нижним Дунаем и Днепром протяжённость территории составляла 300-400 км, а между Днепром и Доном - 500-600 км. В Приволжье эти территории далеко простирались в степи в северном направлении; здесь протяжённость территории от Кавказа на север достигала 900-­1000 км.

 

Источники свидетельствуют о большой имущественной разнице среди половцев и о сильном расслоении общества. Вожди племени, как правило, были независимыми в политике, однако был хан, которому подчинялись несколько племён, который имел сан князя. Но это не означало его единоличную власть. Такими были в конце 11 века Бёнек (Боняк), Шарукан, Тугоркан, а в конце 12 века - Кёнчек (Кончак) и Кёбек (Кобяк). Учитывался ранг князей: в 1220-ых годах на двух первых местах стояли сын Кёнчека (Кончак) Юрий и сын Кёбека (Кобяк) Даниил. В 1230-ых годах князем номер один был хан Кётен (Котян). Начиная с конца 12 века, наблюдается формирование стабильной центральной власти; однако половецкое общество не дошло до формирования государства, а его дальнейшее самостоятельное развитие было прервано монгольским нашествием.

 

В середине 11 века с приходом половцев на запад от Волги появилась новая археологическая культура, с отличающимися от предыдущей эпохи печенегов - узов ритуалами погребения и с другими типами предметов. Из Центральной Азии был принесён архаичный обычай - захоронение всей лошади, часто в другой могильной яме. Характерной чертой половцев была ориентация могилы с востока на запад, закрытие могильной ямы досками или балками, и каменная облицовка могильного холма, или же могильный холм делали из камней, смешанных с землёй. Но и в половецкий период остались различные формы частичного захоронения лошади и ориентация на запад, что указывает на то, что продолжали существовать ранние кочевые этносы.

 

В снаряжении всадника и в оружии появляются новые типы предметов: удила для жеребёнка с жёстким подгубным стержнем, широкие стремена, с прямой подножной пластиной, относящиеся к конскому снаряжению костяные пластинчатые зажимы для ремней, резные костяные накладки для колчанов и ушки для подвешивания. В 11-13 веках часто использовали бронебойные наконечники для стрел; сабли были длиннее и тяжелее по сравнению с предыдущими эпохами; знатные воины носили железные шлемы и кольчуги. В богатых могилах часто можно было обнаружить бронзовые или медные котлы с остатками еды, служащие для жертвенных ритуалов.

 

Уникальными памятниками половецкого искусства являлись каменные изваяния, установленные в честь усопших, изображающие как мужчин, так и женщин, половецкое название которых известно из Codex Cumanicus: sin ’изображение усопшего’. Статуи никогда не ставили над могилой усопшего, а устанавливали их на отдельный холм, всегда лицом на восток, попарно или группами, посередине площади, и окружали каменной оградой; поблизости находились жертвенные ямы. Это, возможно, были места древних культов. Изображённые на изваяниях детали одеяний, одежда, оружие, украшения совпадали с археологическими находками, обнаруженными в могилах.

 

ПОЛОВЦЫ В ВЕНГЕРСКОМ КОРОЛЕВСТВЕ

 

В 1220-ых годах в Венгерском Королевстве с помощью доминиканского ордена были предприняты попытки обратить половцев в христианскую веру. В 1227 году половецкий хан Бортц вместе со своим народом, проживавшим между реками Прут и Серет, приняли христианство. В 1229 году в Закарпатье для половцев создали новый епископат, который относился к архиепископу Эстергома, и половецкие территории под названием Кумания попали под юрисдикцию короля Венгрии. В 1239 году половецкий хан Кётен (Kuthen), спасаясь от монголов, покоряющих восточно-европейские страны, вместе со значительной частью своего народа переселился в Венгрию. Король Бела IV (1235-1270) хотел использовать половецкие войска для охраны страны от татаро-монголов, но в 1241 году разъярённая толпа, узревшая в хане Кётене и его свите татарских шпионов, убила их, и половцы покинули страну.

 

После татарского нашествия Бела IV реорганизовал оборону страны, и в 1245 или в 1246 году позвал половцев назад. Своего первенца, наследника престола Иштвана (Иштван V 1270­-1272) обручил с дочерью половецкого князя Эржебет; свадьбу сыграли в 1254 году. Тогда десять знатных половцев, поклявшись, напополам разрубленной мечом собаке, заверили, что будут защищать Венгрию от татар. Начиная с этого времени, половецкая вспомогательная лёгкая конница каждый год принимала участие в походах венгерского короля против Австрии, Штирии и Моравии. Наиболее важным сражением той эпохи была битва за восточные провинции Священной Римской Империи, которая состоялась 26 августа 1278 года возле Дюрнкрута, у реки Морва между чешским королём Оттокаром II и немецким королём Рудольфом Габсбургом. Важную роль в победе Рудольфа сыграла воюющая на его стороне венгерская королевская армия, в составе которой были вспомогательные половецкие войска.

 

В 1279 году король Ласло IV (1272-1290) по требованию папского легата регламентировал вопросы, связанные с половцами; определил места их проживания, сделал распоряжение в отношении постоянного характера проживания, распорядился об отмене языческих обрядов и соблюдении христианских обычаев, а также распорядился о судебных правилах в отношении них. Половцы были обязаны отпустить пленённых христиан. Несмотря на то, что закон предоставлял половцам некоторые привилегии, слишком нетерпеливое выполнение распоряжений, касающихся их обязанностей, привело к восстанию. В 1282 году королевские войска в сражении у озера Ход подавили это восстание. После этого половцы в массовом порядке покинули страну.

 

Семь половецких родов получили территорию для проживания в средней и южной части Альфёлда; эти территории находились вне юрисдикции административных округов. Они могли останавливаться в королевских имениях, но в церковных и частных - нет. Упоминаемые в источниках 13-14 веков названия народов - Chertan, Ilunchuck, Olas, Koor, Borchol - в нескольких случаях совпадали с названиями племён восточных кыпчаков - половцев (Čurtan, Ulaševiči, Burč-oγlu). Сохранились другие названия племён, топонимы и имена (напр., Байандур, Токсаба, Барак, Конгролу - Bajandur, Tokszaba, Barak, Kongrolu). Половецкое население в конце 13 века составляло по оценкам примерно 40.000 человек. Число воинов, находившихся на службе в королевской армии в рядах лёгкой конницы, предположительно насчитывало 2000-­5000 человек.

 

Роль половецких частей в венгерской армии была значительной также и в Анжуйскую эпоху; они приняли участие в походах Лайоша I (Великого) (1342-1382) в Италию, Далмацию, Польшу, Галицию, Боснию и Болгарию. К концу 14 века их роль стала заметно уменьшаться.

 

В начале 15 века на территориях проживания отдельных народностей появились автономные территориальные органы, наделённые судебными и административными правами (Kolbaz-szek, Halas-szek, Kecskemet-szek, Kara-szek, Hantos-szek, Szentelt-szek), их центры находились в степных городах или в крупных деревнях. Во главе таких резиденций стояли капитаны, которых выбирали каждый год, и орган контроля, состоявший из 12 присяжных; эти выбранные должностные лица собирали для короля и половецкого ишпана налоги и прочие дани. Правосудие на первой инстанции выполнялось выборными судьями; обжалования передавались в суд при королевском дворе. Эта система работала до установления турецкого ига в 16 веке.

 

ПОЛОВЕЦКАЯ ОДЕЖДА, ОРУЖИЕ И КОННОЕ СНАРЯЖЕНИЕ

 

В языческих захоронениях половцев были обнаружены предметы одежды восточного характера, принадлежащие знатной прослойке общества. Кроме того, превосходным историческим источником в отношении одеяний является настенная живопись и миниатюры, изображающие легенду Святого Ласло; на них изображена погоня за половцем-язычником, похитившим венгерскую девушку после битвы в Керлеше в 1068 году, и то, как его настигли и одолели. Обычно половцы, изображённые на картинах, были высокого роста, в коническом колпаке и кафтане, застёгивающемся сбоку; или в шлеме восточного типа с сеткой, защищающей лицо и шею, и в кольчуге. Железный шлем и кольчугу нашли в двух могилах вождей (Csolyos, Csengele); их параллели были обнаружены в более поздних могилах кочевников, относимых к 11-13 векам. В могиле в Csolyos нашли две бронированные пластины, которые служили для защиты плеч или колен.

 

Реалистическое изображение фиксатора стрелы на луке можно видеть на настенной живописи в унитарной церкви в Трансильвании, в Дыржиу (Dirjiu, Румыния), которая была написана в 1419 году. На многих изображениях виден половецкий колчан нового типа, имеющий центрально - азиатское половецкое происхождение, крышка которого открывается сбоку, а стрелы положены в него остриём вверх. На одной из самых красивых картин - на фреске, написанной около 1317 года (Vel’ka Lomnica, Словакия) - изображён колчан, украшенный накладками, вырезанными из кости; для закрытия крышки служила шестиконечная готическая пряжка. На отдельных настенных росписях изображался колчан, сделанный из меха животных, который был похож на колчаны китайцев в 11 веке.

 

Количество стрел, положенных в могилу, могло иметь символическое значение. В могильнике в Csolyos было обнаружено 4 наконечника для стрел различного типа, один из которых был бронебойным. В могиле вождя в Сsengele находились 8 железных наконечников для стрел и 1 большой костяной наконечник. В могиле в Felsoszentkiraly было два наконечника. В трёх могилах были обнаружены сабли (Felsoszentkiraly, Erdotelek, Kiskunmajsa-Kuklistanya), похожие на экспонаты 11-12 веков, имеющие длинное лезвие. В могиле всадника в Кunszentmarton был найден меч западного типа с двойным лезвием; на обеих сторонах лезвия можно видеть изображение герба. По всей вероятности меч был изготовлен в Венгрии в конце 13 века. Имеются сведения о двенадцати булавах с шипами половецкого типа, которые были найдены в различных местах; в могильниках таких булав не было найдено.

 

В наших археологических находках конная упряжь представлена удилами, стременем и пряжкой для ремня. У большинства удил для жеребцов, тип которых соответствовал эпохе, был ассиметричный подгубный металлический стержень (Bankta, Csengele, Erdotelek, Tiszafoldvar). Среди стремян встречается также различные поздние кочевые типы: круглые или овальные стремена с широкой подножной пластиной, усиленной ребром (Kunszentmarton); овальные стремена с прямоугольными ушками, с прямой подножной пластиной (Csolyos, Csengele); овальные стремена со слегка изогнутой подножной пластиной (Erdotelek, Kiskunmajsa). Стремена, обнаруженные в Csolyos и Csengele, были украшены серебряной инкрустацией.

 

В трёх из 14 известных могил половецкой знати, похороненных по языческому обряду, были обнаружены пояса западного типа, украшенные чеканкой. Пояс с позолоченной чернью, найденный в Kigyospuszta, является репрезентативным экземпляром рыцарской культуры 13 века; пряжка с изображением сражения рыцарей, отражает влияние французского придворного искусства. Латинские надписи на чеканках - это молитвы, обращённые к святым покровителям рыцарей. Параллели пояса, украшенного позолоченным серебром, обнаруженного в Felsoszentkiraly, известны из европейской аристократической культуры. На 14 чеканках с гербом видны геометрические фигуры герба, характерные для геральдики 13 века. Предположительно, что половецкие владельцы поясов получили доступ к этим ценным аксессуарам одежды в Венгрии. Пояс, обнаруженный в Csólyos, был самой близкой параллелью обнаруженному в Молдавии поясу, который был найден в Voineşti среди спрятанных во времена татарского нашествия сокровищ.

 

В захоронении, раскрытом в Kunszentmarton, где находилась также лошадь с упряжью, было обнаружено плетённое из серебряных нитей, толстое ожерелье, которое могло указывать также на сан усопшего, поскольку такие ожерелья были большой редкостью среди восточно­европейских археологических находок 11-13 веков. Подобное ожерелье из обработанного янтаря, было обнаружено в кургане половецкого князя близ реки Чингул в Украине.

 

Мы имеем данные об элементах женской одежды, обнаруженной в двух могилах; оба одеяния можно отнести к первому поколению переселившихся половцев. Богатый материал гробницы, обнаруженной в Balotapuszta (164 экспоната) состоял из традиционных аксессуаров одежды степных половцев; кроме того, присутствовали ювелирные предметы византийского типа. Из 83 позолоченных серебряных колец, относящихся к данной находке, можно было реконструировать рогообразный головной убор, который виден на статуях, изображающих половецких женщин. Подобные предметы нашли также в могилах кочевников в районе реки Эврос. Исходя из способа ношения одежды, отображённого на статуях, принадлежностью ожерелья была кручёная серебряная цепочка (torques) и хрустальная подвеска. Аксессуары одежды византийско-балканского стиля: 2 сферических серёг, 2 филигранных браслета, 50 штампованных позолоченных серебряных бляшек 4 видов, пришиваемых на одежду, 1 пуговица с ушком в форме двойного конуса. Находки датируются золотыми монетами никейского императора Иоанна III Ватаца (1222-1254). В могиле в Bánkút, где была также захоронена лошадь с упряжью, обнаружили позолоченную серебряную цепочку и бронзовое зеркало китайского происхождения с изображением двух, гоняющих друг друга рыб, которое могло быть свадебным подарком.

 

Погребения знати с использованием языческого ритуала закончились на рубеже 13-14 веков, но на кладбищах половецких поселений 14-15 веков были обнаружены находки, указывающие на то, что традиционную одежду продолжали носить. Половцы принесли в Венгрию сферические серьги, состоящие из одной или трёх выпуклостей; на Балканах это было популярным ювелирным изделием (Ottomos, Karcag-Orgondaszentmiklos, Perkata). Этнически характерным для половцев можно считать украшенные бисером сумки, в которых носили предметы быта - нож, шило, бритву, кремень, кресало, футляр для игл, крючок, кольца для подвешивания; между бусинками нанизывали амулеты, сделанные из костей животных (Perkata). В конце 13 века среди половцев распространилась мода на штампованные серебряные накладки, которые можно было нашить на одежду. Эти предметы готического характера половцы использовали в соответствии со своими привычками, и включили их в свою традиционную одежду. Как правило, они присутствовали на кафтанах, в верхней их части, в области груди, или служили для украшения колпака. А молодые женщины использовали их для украшения своего головного убора. В могилах 14 века были обнаружены круглые стеклянные зеркала в кожаной рамке, которые находились близко к груди (Szabadszallas-Aranyegyhaza, Karcag-Orgondaszentmiklos); предположительно, что они были предназначены для защиты от сглаза.

 

ПОСЕЛЕНИЯ И КЛАДБИЩА ПОЛОВЦЕВ

 

Несмотря на закон, принятый в 1279 году, половцы ещё долго жили не в строениях, прикреплённых к земле и в деревнях, а на временных стойбищах в переносных палатках и юртах. Позже, для обозначения места их постоянного поселения служило выражение descensus ’стойбище’, поскольку по сравнению с венгерскими деревнями в то время эти места не были стационарны, и в хозяйстве половцев разведение скота было преобладающим. Название «стойбище» осталось и тогда, когда они уже вообще не меняли место проживания, жили в поселениях с улицами, имели стабильные жилые дома и земельные участки. Для названия «стойбище» было характерно то, что оно складывалось из имени владельца-половца и суффикса «стойбище» (50%). В том случае, если половцы поселились на место венгерской деревни или рядом с её церковью, свои «стойбища» называли старым названием деревни или титулом церкви (соответственно 22,5%, и 13,8%). В названии поселений ещё встречаются географические названия на языке половцев, и венгерские названия, обозначающие какие-либо из свойств «стойбища».

 

Археологические наблюдения свидетельствуют о том, что в 15-16 веках половцы обустраивали свои поселения в места, защищённые болотистой, водянистой территорией; эти поселения имели большую протяжённость, редкую структуру, дома находились на некотором расстоянии друг от друга, иногда расстояние между ними доходило до 70-100 метров. Земельные участки в поселениях были широкими, с большими хозяйственными дворами, рядом с жилым домом находились строения, где держали скот (Túrkeve–Móric, Karcag–Orgondaszentmiklós, Szentkirály). Как правило, самые ранние пласты в этих поселениях могут датироваться концом 14 века, однако известно несколько более ранних поселений, где постоянно проживали уже с конца 13 века (Perkata).

 

До настоящего времени больше всего объектов в половецком поселении эпохи средневековья было обнаружено в населённом пункте Szentkiraly, находящемся между реками Дунай и Тиса: 21 жилой дом, 40 хозяйственных построек и примерно 300 ям или траншей. Подсобные постройки в основном были связаны с разведением скота: сараи со свайным каркасом, конюшни, скотный двор, ограждённый колами, круглая хижина, углублённое в землю зернохранилище, яма-хлев для свиней, постройки для птицы с камышовыми стенами, открытые стойла для скота. Планировку внутренних участков уже в начале обустройства поселения определили загоны, которые строили в хозяйственном дворе, сзади дома, и в которых предположительно держали овец. Эти постройки указывали на специфичную хозяйственную структуру и образ жизни: строения, характерные для открытого содержания скота, находились во внутренней части поселений; мы полагаем, что это связано с традициями содержания скота, присущими народу половецкого происхождения.

 

В 15 веке на территории Альфёлда и его окраин, в поселениях с венгерским и половецким населением в одинаковой мере распространённым стал новый тип жилых домов, построенных на поверхности земли, состоящий из двух-трёх помещений; планировка дома была следующей: комната - кухня или комната - кухня - кладовая. Дома имели свайный каркас, который был заполнен плетёными стенами; элементами конструкции крыши были стропила и обрешётка. Характерным новшеством была разделённая топка: для отопления комнаты служила облицованная керамикой печь, которую топили из другого помещения, из кухни; готовили на кухне в большой круглой, выступающей из задней стены дома печи; перед топочной дверцей находилась небольшая плита для приготовления пищи. В комнате был сделан потолок, таким образом, дым не попадал в помещение. Печи, изготовленные из неглазурованных керамических плит, являются ценными элементами культуры крестьянского быта.

 

Жителей постоянных половецких поселений, в соответствии с общими христианскими традициями в стране, хоронили вокруг церквей. Кладбища, предположительно, обустраивали также рядом с уже существующей церковью, поскольку некоторые поселения начали хоронить рядом с церквями деревень, покинутых жителями во время татаро-монгольского нашествия. В нескольких случаях так было, начиная со второй половины 13 века (Öttömös, Csengele–Bogárhát, Karcag–Orgondaszentmiklós, Perkáta), т. е. рядом с церковью должны были находиться более ранние поселения. Другие кладбища были обустроены в таком месте, где не было никаких предпосылок эпохи Арпада. Вначале это могли быть языческие кладбища; позже на их территории в конце 14 века или в 15 веке была построена церковь (Kolbazszallas, Mizse). Если здесь хоронить начали позже, одновременно со строительством церкви, то население жило где-то в другом месте.

 

На кладбищах половецких поселений всё ещё можно было наблюдать сохранение отдельных элементов языческой веры. В пяти женских могилах 14 века в Ottomos было обнаружено яйцо, которое указывало на наличие суеверного обычая, связанного с магией способности воспроизведения потомства. Во многих местах нашли кости животных, которые могли быть остатками пищи или жертвоприношений (голова барана, кости коровы, кости лошади, кости овец и т. д.). Для отпугивания вредоносных духов в могилу клали острые железные предметы (нож, топор, бритву, шило) (Orgondaszentmiklos, Perkata, Ottomos). Посыпка дна могилы золой и древесным углём также служила для защиты от сглаза (Orgondaszentmiklos, Csengele). Для отпугивания злых духов магическая роль могла быть также и у обнаруженного на груди скелета стеклянного зеркала (Aranyegyhaza, Orgondaszentmiklos). Помещение в могилу предметов, использованных в каждодневном быту (ножи, футляры для иголок, шила, кремни и т. д.) также свидетельствуют о традиционном мышлении, что в другом мире эти предметы могут понадобиться усопшему. Языческим обычаем можно считать ношение на шее в качестве амулета нанизанных костей животных: зуб собаки или волка, свиные клыки, вытянутая раковина улитки (Perkata).

 

ЯСЫ В ВЕНГРИИ

 

Предками ясов были среднеазиатские племена асы/аси, относящиеся к североиранским народам, часть которых смешалась с аланами, проживавшими в северных предгорьях Кавказа. Аланы имели развитое земледелие и животноводство, были умелыми ремесленниками. Этот народ ещё во времена господства Хазарского Каганата обосновал свои поселения в поросших лесными массивами степях в районе Дона - Донца. В 11-13 веках часть аланов - ясов были связаны с племенным союзом половцев.

 

Источники ничего не говорят о времени и обстоятельствах, которые привели к оседлости ясов; первые данные об их проживании на территории Венгрии появились с начала 14 века. В 1323 году король Карой I (1308-1342) предоставил 18 ясам (Jazones) право на свободу, и поселил их среди ясов, находящихся на военной службе у короля; было также разрешено, чтобы они сами выбрали себе капитана, т. е. судью.

 

Источники на латинском языке, начиная с 1350 года до 18 века, называли ясов архаическим именем: филистимляне (Philistei seu Jazones). Гуманист, историк Пётр Рансан (Petrus Ransanus) в своём произведении, написанном в конце 15 века, отождествлял ясов с древними языгами (Iazyges). С 17 века это название фигурировало в официальных документах и на географических картах, а с начала 19 века официальным названием Ясского Региона стало Districtus Jazygum.

 

Предположительно, что в Венгрию ясы стали переселяться с середины 13 века; небольшими группами; было несколько волн переселений. Рассеянные места их ранних поселений обнаружены в нескольких частях страны. В западной части Пилишского нагорья (Pilis) ясов упоминают с 1325 года. В начале 15 века для языка, на котором говорило живущее здесь население, был составлен известный перечень ясско-латинских слов (38 часто употребляемых слов на языке ясов, главным образом, латинские названия животных, сельскохозяйственных культур, продуктов питания; в нескольких случаях были указаны венгерские названия). Поселения ясов находились также к югу от реки Тимиш (Temes). Привилегированная территория ясов сформировалась в 15 веке, в долине рек Задьва (Zagyva) и Тарна (Tarna); однако поселения ясов здесь уже были в 13 веке.

 

В 15 веке также и в Ясшаге (Jaszsag) сформировалась, вне административного округа, управленческая и судебная структура - коллегия, куда делегировали присяжных из четырёх наиболее значительных поселений; вместе с судьёй из Вerёnyszallas (Ясберень) они образовали судебный орган, решение которого скрепляли печатью ясского сообщества.

 

Наиболее значительными археологическими раскопками в Ясшаге были раскопки средневекового поселения в Negyszallas. Здесь был раскопан фрагмент поселения, две средневековые церкви поселения и находящееся вокруг них кладбище. В 13-14 веках население жило в домах, углублённых в землю, состоящих из одного помещения. На рубеже 14-15 веков появляются наземные строения, состоящие из двух помещений. Стали появляться также хозяйственные постройки: ямы для хранения зерна, и топки в открытом пространстве, хлева прямоугольной формы, углублённые в землю. Были обнаружены также остатки каменной постройки неизвестного назначения; постройка имела круглую форму и траншейный фундамент. На I кладбище в Negyszallas раскопали 454 могил, а на II кладбище - 568 могил.

 

Похороненные здесь ясы не были язычниками, а исповедовали восточное христианство. Об этом свидетельствует нагрудный крест, в котором хранили реликвии, и который можно было повесить на шею; кроме того, на это указывает ритуальное положение руки покойников. Можно также обнаружить следы обычаев, источником которых была древняя иранская вера: из остатков древесного угля, найденного на дне могильных ям, можно сделать вывод, что перед погребением с помощью огня прогоняли злых духов. Часто в могилах встречался повешенный на шею амулет из кости животного или антропоморфный бронзовый амулет. Мужчин хоронили с присущим им оружием, с однолезвийным коротким мечом, т. н. кинжалом, который носили на ремне через плечо. Фрагментами женских предметов были серьги восточного типа, ожерелья из бисера и каурских раковин. Полы верхней одежды застёгивались парой позолоченных серебряных дисков. В сумках ясских женщин был костяной или бронзовый футляр для игл, железная иголка и бронзовый напёрсток.

 

ПРОЦЕСС ВЫМИРАНИЯ ПОСЕЛЕНИЙ И НОВЫЕ ПОСЕЛЕНИЯ

 

Первая волна вымирания деревень в Венгрии в 13-14 веках незначительно затронула половцев и ясов, которые к тому времени ещё не полностью ассимилировались в систему поселений. Были, конечно, недолговечные полукочевые хозяйства, которые очень трудно приспосабливались к феодальным условиям; такими могли быть места проживания половцев, которые в источниках 14 века упоминались всего лишь один раз, и в названиях населённых пунктов от них не осталось и следа. Отдельные, заселённые половцами территории между Дунаем и Тисой в течение 15 века опустели, так как чрезмерный выпас скота в этой песчаной местности привёл к уничтожению растительности; это подтвердили также результаты археологических исследований, касающихся почвоведения. Кроме того, этому способствовала обрушившаяся на весь регион эпидемия чумы в 1450-ых годах. В результате этого ряд поселений совершенно опустели.

 

В 16-17 веках основными причинами того, что территории опустели, были военные походы Османской Империи и постоянный характер условий войны. С 1541 года земли, населённые половцами и ясами, вместе с центральной и южной частью страны отошли к Османской Империи. В 1548 году король Фердинанд I (1526-1564) поручил эгерской крепости взимание налогов с половцев и ясов. Из налогового учёта эгерской крепости и турецких ханских налоговых грамот (дефтеров) известно, что число населённых пунктов постоянно уменьшалось. Значительным разрушительным периодом стал конец 16 века - это было время Шестнадцатилетней войны (1593-1606), когда находившиеся в Венгрии войска крымских татар из года в год опустошали страну. На территории административного сельскохозяйственного центра Hantos, в Kiskunsag, в Nagykunsag и в Jaszsag осталось всего лишь несколько населённых поселений, жители бежали, и лишь спустя годы вернулись сюда обратно.

 

Во второй половине 16 века вследствие того, что деревни опустели, на обширных территориях выпаса началось экстенсивное разведение скота, особенно разведение крупного рогатого скота в коммерческих целях. В середине 17 века в куншагских степях поголовье крупного рогатого скота составляло примерно 250.000 голов; этот скот вывозился торговцами на зарубежные рынки.

 

Распад половецких административных центров на некоторых территориях начался уже до 1526 года; это проявлялось в том, что административные центры стали частными поместьями землевладельцев (Szentelt-szek, Halas-szek). Автономия кишкуншагских половцев исчезла, когда административный центр был переведён из Halas в Kecskemet; затем в середине 16 века их территория распалась на четыре маленьких административных единицы. Оставшиеся после турецкого нашествия 1526 года поселения в Hantos-szek в Задунайской области, король Янош I (1526-1540) передал в дар в качестве крепостных деревень; этим этот орган самоуправления прекратил своё существование. Kolbaz-szek в Nagykunsag и орган самоуправления ясов существовал до конца освободительных войн. Деревням и населению Ясшага удалось с минимальными потерями пережить период турецкого владычества. В конце 17 века с созданием палаты административного управления, был сформирован округ Jaszkun с административным центром в Jaszbereny; частями этого стали район Jasz, район Nagykun и район Kiskun. Освободительные войны против турецкого ига вновь принесли большие разрушения. На основании переписи Палаты 1699 года в Kiskunsag (Кишкуншаг) нашли всего лишь пять населённых пунктов с жителями. В Nagykunsag был единственный жилой населённый пункт - Karcagujszallas, где проживали 78 семей, и как раз во время переписи сюда вернулись 30 хозяев ферм, которые ранее бежали отсюда. В ходе переписи 1699 года в Ясшаге было зарегистрировано 11 населённых деревень. Перепись позволила императорскому двору оценить население и имущество Jaszkunsag-а; и в интересах возмещения военных издержек район Jaszkun в 1702 году был продан немецкому Рыцарскому Ордену, после того, как были упразднены привилегии половцев и ясов. Народ района Jaszkun только таким образом мог освободиться от крепостной участи, что обязался выплатить всю сумму, которая была заплачена за него (1745: redemptio); этим он смог вернуть свои привилегии.

 

Привилегированные районы, находившиеся вне административных округов, в 1876 году прекратили своё существование; тогда Jaszsag и Nagykunsag были присоединены к комитату Jasz-Nagy-Kun-Szolnok, а Kiskunsag стал частью комитата Pest-Pilis-Solt-Kiskun.




Отзыв пользователя

Нет отзывов для отображения.




  • Категории

  • Файлы

  • Темы на форуме

  • Похожие публикации

    • Волкова И. В. Военное строительство Петра I и перемены в системе социальных отношений в России
      Автор: Saygo
      Волкова И. В. Военное строительство Петра I и перемены в системе социальных отношений в России // Вопросы истории. - 2006. - № 3. - С. 35-51.
      Вопрос о влиянии военной реформы Петра I на систему социальных отношений в России не стал предметом самостоятельной научной разработки, несмотря на определенный интерес к этой теме историков разных поколений и школ.
      Между тем в социальной реконструкции и подготовительных шагах к ней, предпринятых Петром Великим, армии отводилась ключевая роль. Точкой отсчета в создании регулярной армии можно считать 1699 г., когда был объявлен призыв "даточных" людей - по существу первый в России набор рекрутов-воинов, поставляемых податными сословиями. Первоначально к решению этой задачи привлекались землевладельцы, которым предписывалось обеспечить не менее одного воина с 50 крестьянских дворов, а служившие по московскому списку должны были дополнительно представить по одному конному даточному со 100 дворов. С 1705 г. рекрутские наборы становятся систематическими, а ответственность за выделение рекрутов перекладывалась с землевладельцев на городские и сельские общины. Тогда же норма поставки рекрутов возросла до одного человека с 20 дворов. Вместе с тем дворянство полностью не отстранялось от участия в рекрутском наборе: за ним закреплялся контроль над общинным сбором воинов, а для тех, кто не мог обеспечить затребованного количества, норма удваивалась. В дополнение к этому владельцы имений должны были подготовить по одному кавалеристу с 80 дворов1. Только из среды сельских жителей к 1711 г. в армию было отправлено 139 тыс. человек2.
      В отличие от предшествующего времени, когда даточные служили во вспомогательных войсках, теперь они становились солдатами регулярной армии - основой вооруженной силы. Заботу об их содержании, обучении, применении брало на себя государство. Поскольку рекрутская повинность являлась общинной, выбор кандидатов и очередность участия семей в отбывании повинности определяла община. Военная служба была пожизненной - сданный государству рекрут выбывал из своего прежнего социального состояния и по сути дела навсегда прощался со своей малой родиной и сородичами.
      Другим источником комплектования армии являлся прием волонтеров - из "вольницы", так называемых вольных гулящих людей. Под эту категорию подпадали беглые холопы, крепостные, вольноотпущенники. Государство шло навстречу их стремлению служить в армии - поступаясь тяглецом, но приобретая взамен солдата. Уже в первый набор 1699 г. из вольницы было поверстано в службу 276 человек3. В дальнейшем их приток в армию неуклонно возрастал вплоть до второй половины XVIII в., когда таких соискателей стали отсылать назад4.
      Третьим постоянным каналом пополнения вооруженных сил была мобилизация дворянского сословия на военную службу. В отличие от податных сословий, для которых рекрутская повинность носила общинный, но не личный характер, дворянство привлекалось к личной поголовной и пожизненной службе.

      Император Пётр I за работой. Худояров В. П.
      Воинская повинность ложилась тяжелой ношей на все сословия. Вместе с тем рискнем заметить, что в наибольшей степени она давила на дворянство, ломая привычные устои его жизни. Так, к началу Северной войны служилый характер поместья был уже не более чем фикцией. По образному выражению И. Т. Посошкова, дворянство хотело "великому государю служить, а сабли б из ножон не вынимать"5. Заставить дворянина навсегда сменить домашний шлафрок на военный мундир можно было только, поместив его в перекрестие разных форм давления: силовых приемов, моральных и материальных стимулов, правовых санкций. В это "аккордное" воздействие входили указ о единонаследии от 1714 г. и разрешение приобретать недвижимость по истечении определенного стажа общественно-полезной деятельности, выталкивавшие молодых дворян на государственную службу. Однако в любом случае в системе мер, воздействующих на дворянство, преобладал язык ультиматумов и насилия. До известных пределов эта метода была эффективной. Если в середине XVII в. в армии числилось 16 980 дворян, то в начале XVIII в. - 30 тысяч6. Разница в цифрах связана не только и не столько с естественным приростом корпуса служилых по отечеству, сколько с всеохватывающим государственным учетом и контролем над отбытием дворянами воинской повинности.
      Ужесточение норм дворянской службы шло сразу по нескольким линиям. Во-первых, снижался призывной возраст с 16 лет до 13 - 147. Во-вторых, периодическое исполнение воинского долга заменялось постоянной службой. В-третьих, осуществлялась максимально полная мобилизация на службу. Наибольшее неудобство, однако, заключалось в том, что эти требования угрожали экономическим основам существования дворянства. Оставшиеся без хозяйского попечения имения быстро приходили в упадок, либо служили обогащению приказчиков.
      Установив служилый статус феодального землевладения, власть позаботилась и о том, чтобы посредством земельных раздач и конфискаций повысить качество дворянской службы. Так, например, за добросовестное исполнение воинского долга в пехотных и кавалерийских полках при Петре Великом получили поместья 34 иностранных полковника. По неполным данным за первую половину XVIII в. обширные земельные владения были розданы 80 лицам, причем наивысшая интенсивность таких раздач совпала по времени с созданием и "обкаткой" регулярной армии в 1700 - 1715 годы. Подобно тому, как наделение землей с крестьянами поощряло энтузиазм на служебном поприще, земельные конфискации, производившиеся через специальное учреждение - Канцелярию конфискации, служили радикальным средством расчета с теми, кто отказывался следовать правительственным директивам. Лишь за первую половину XVIII в., по неполным данным, были ослаблены отпиской, либо вовсе ликвидированы 128 владений; при этом только у 8 владельцев за этот период времени было отобрано 175 тыс. крепостных крестьян8. Политика Петра I целенаправленно подрывала полуавтономное положение дворянства в социальном порядке и вовлекала его в полезную деятельность сугубо по правилам, предписанным верховной властью.
      В этом отношении следует признать не слишком убедительным взгляд на этот предмет, который утвердился в отечественной историографии. Исходя из представления о самодержавии как органе диктатуры дворянства, советская историческая наука в свое время затратила немало усилий для того, чтобы подогнать под ту же схему и деятельность Петра I. В частности, в качестве иллюстрации тезиса о "классовом неравенстве" и "эксплуататорском обществе", упрочившихся при Петре I, приводился факт получения первого офицерского чина половиной дворянских служащих либо при поступлении в армию, либо через год после начала службы. Под тем же углом зрения освещалось и сравнительно медленное насыщение командной верхушки русской армии выходцами из податных сословий9. Некоторые авторы акцентировали внимание на высказывавшихся Петром I соображениях о том, чтобы "кроме гвардии, нигде дворянам в солдатах не быть", "нигде дворянским детям сначала не служить, только в гардемаринах и гвардии", о преимущественном зачислении в морскую гвардию царедворцев (то есть бывших служащих по московскому списку)10. Определенную дань этим оценочным суждениям отдал и английский исследователь Дж. Кип. По его мнению, установленная при Петре I процедура баллотирования соискателей офицерского звания в офицерском собрании полка позволяла скрытым консерваторам сдерживать карьерный натиск со стороны сослуживцев неблагородного происхождения11. Однако такой подход представляется все же односторонним и предвзятым.
      Даже при том, что Петру I скорее всего было небезразлично, с каких стартовых позиций начинали свой служебный путь отпрыски благородных родов, а у защитников дворянских прерогатив имелись определенные способы затормозить восхождение к высоким чинам ретивых "подлорожденных", вектор социального отбора на военной службе определялся не личными пристрастиями отдельных лиц, будь то даже сам царь. Решающим фактором был спрос поднимающейся армии и молодой державы на эффективные кадры, из каких бы страт они не исходили. Что касается использования дворянского потенциала, то весьма разборчивое отношение к нему явственно обозначилось уже на этапе становления регулярной армии. Лишь 6 тыс. из 30 тыс. числившихся на военной службе дворян вошли в состав высшего командного звена. А остальные, то есть основная масса, подвизались рядовыми и младшими командирами в пехоте и коннице12. Наконец, призвав под знамена молодую дворянскую поросль, власть вовсе не собиралась давать ей послабления. Перспектива выйти в офицеры большинству улыбалась не ранее чем через 5 - 6 лет службы в солдатах, что ставило их на одну ступень с бывшими холопами и крепостными. Вместо искусной имитации ратных трудов, когда дворянские ополченцы прежних времен во время боя отсиживались в лощинах, либо гнали впереди себя боевых холопов, либо подставлялись под легкое ранение ради почетного комиссования, теперь предлагалось реальное участие в боевых операциях, без подставных фигур и театральных эффектов. На протяжении всех войн петровского времени в повышенный тонус дворянство приводили царские распоряжения, звучавшие как грозный окрик для балованных чад знатных родителей. Так, в 1714 г. царь строго-настрого указывал, чтобы дети дворян и офицеров, не служивших солдатами в гвардии, "ни в какой офицерский чин не допускались", а также чтобы "чрез чин никого не жаловать, но порядком чин от чину возводить"13. Эта же установка, облеченная в форму закона, повторялась и в Табели о рангах (п. 8). Выказывая уважение к аристократическим титулам, законодатель все же настаивал на абсолютном приоритете чина и ранга, достигнутого на службе, над всеми прочими знаками достоинства: "однако ж мы для того никому какова рангу дать не позволяем, пока они нам и отечеству никаких услуг не покажут, и за оные характера не получат"14.
      Твердое намерение власти в отношении служилого дворянства состояло в том, чтобы поставить его в авангарде своих начинаний, установив соответствующую меру спроса. Принцип возрастающего наказания по мере повышения в чине и социальном статусе декларировался и в Воинском артикуле: "Коль более чина и состояния преступитель есть, толь жесточае оной и накажется. Ибо оный долженствует другим добрый приклад подавать и собой оказать, что оные чинить имеют"15. Таким образом, Петр I активно старался учесть в нормативных актах высказывавшееся им в частных беседах мнение, что "высокое происхождение - только счастливый случай, и не сопровождаемое заслугами учитываться не должно"16.
      По мнению иностранцев, именно дворянство в наибольшей степени испытало на себе тяжелую длань окрепшего самодержавия: Петр I "подлинно заставил своих дворян почувствовать иго рабства: совсем отменил все родовые отличия, присуждал к самым позорным наказаниям, вешал на общенародных виселицах самих князей царского рода, упрятывал детей их в самые низкие должности, даже делал слугами в каютах". Впрочем, петровская перестройка коснулась не только тех дворян, которые отбывали службу, но и престарелых ветеранов, пребывавших на покое: невзирая на "страдания и вздохи", как писал Фоккеродт, царь переселил их в Петербург17.
      Вместе с тем нетерпимость Петра I к благородным бонвиванам, анахоретам или непокорным отщепенцам еще не означала замаха на изменение сословной структуры общества. Петр I не был антидворянским царем, точно также как он не являлся и продворянским монархом. Он не изменил сословного деления общества и не посягнул на крепостное право ввиду того, что эти институты представляли собой немалое удобство с точки зрения мобилизации всех наличных ресурсов для выполнения государственных программ. Однако он успешно осуществил другую, более локальную задачу - расширения каналов вертикальной мобильности и внедрения принципов меритократии в процессы социальной селекции и возвышения.
      В 1695 г. был введен запрет на производство служилых людей в стольники и стряпчие. А в 1701 г., одновременно с началом создания регулярной армии, было приостановлено пожалование в московские чины. В противовес княжеским титулам были учреждены новые графские и баронские, которыми наделялись активные деятели реформ, зачастую совсем неблагородных кровей, а также ордена святых Андрея Первозванного и Александра Невского, которыми награждали особо отличившихся службистов. Параллельно корпус служащих обретал новую структуру, окончательно оформленную в 1722 г. в виде лестницы чинов и рангов18.
      Людей, не погруженных в российскую реальность так глубоко, как подданные Петра I, крайне удивляла скорость освоения дворянством стандартов поведения, заложенных в чиновной субординации и уставах. Уже в 1709 г. датский посланник Ю. Юль засвидетельствовал глубокое проникновение начал чинопочитания в строй межличностных отношений. По его отзыву, офицеры проявляли подобострастное почтение к генералам, "в руках которых находится вся их карьера": они падают перед ними ниц на землю, прислуживают им за столом, наподобие лакеев. Иностранцы связывали этот феномен с личным примером царя, который последовательно прошел все ступени военно-морской карьеры, дослужившись в 1710 г. до звания шаутбенахта (чина, соответствующего конр-адмиралу). С немалой потехой Юль взирал на те сложные эволюции, которые в 1710 г. проделывал властелин огромной империи для того, чтобы получить от генерал-адмирала командование над бригантинами и малыми судами в предстоящем походе на Выборг. Датского посланника завораживала и та щепетильная уважительность к вышестоящему по званию и должности, которую неизменно демонстрировал Петр I. Приказы генерал-адмирала он выслушивал стоя, сняв головной убор, а после того, как приказ был отдан, надевал головной убор и старательно принимался за работу. Юль подмечал, что, находясь на судне, царь по собственной инициативе слагал с себя преимущества царского сана и требовал обращения с собой, как с шаутбенахтом. От внимания иностранцев не укрылся и тот факт, что в многочисленных поездках по стране Петр I выступал не в царском обличий и не под собственным именем, а в звании генерал-лейтенанта, предварительно получив подорожную от А. Д. Меншикова. Самоценность офицерского чина, всячески культивируемая царем, подкреплялась и весьма убедительным показом сопутствующих ему прав и льгот. Фактически офицерский чин бронировал для его обладателя место в клубе избранных. Именно такой характер царь пытался придать офицерскому корпусу, неизменно посещая крестины, родины, свадьбы, похороны в домах офицеров, в том числе младших, всегда, когда оказывался поблизости19.
      Царские резиденции в новой столице отстраивались в окружении жилищ офицерских семей, лишний раз подчеркивая тем самым тесную взаимосвязь и высокую доверительность отношений. Обязательное включение офицеров в список гостей на придворных торжествах и церемониях, распространение на членов их семей почестей, сопряженных с чином, поручения по управлению отдельными территориями, учреждениями, социальными группами с установлением в ряде случаев верховенства над бюрократическими инстанциями - все это утверждало офицерскую организацию в качестве ведущей референтной группы в общем корпусе государственных служащих. В 1714 г. дворянам с офицерским званием царь приказал называться не шляхтичами, как гражданским лицам, а офицерами, тем самым однозначно поставив принцип выслуги выше принципа благородства по рождению, а офицерское звание выше аристократического титула20.
      Впрочем, прокламированный государственной властью престиж был не единственным притягательным магнитом, который влек в офицерский корпус любого новичка, вступавшего на стезю карьеры. Кураж молодого службиста серьезно подстегивался материальными стимулами, в особенности много значившими для вчерашних крепостных, холопов, "вольницы" без кола и без двора. Для подавляющего большинства из них с первых же дней армия предоставляла, пусть небезопасное, зато надежное убежище от голода, холода и прочих напастей, подстерегавших маргинала на крутых маршрутах жизненного пути. Принимая под свое покровительство весь этот разношерстный сброд, верховная власть и военное командование гарантировали ему крышу над головой, обмундирование и отличное довольствие. Суточная норма солдатского порциона состояла из двух фунтов (820 г) хлеба, фунта (410 г) мяса, двух чарок (0,24 л) вина, гарнца (3,3 л) пива. Кроме того, ежемесячно выдавалось по 1,5 гарнца крупы и 2 фунта соли. По мере повышения в звании размер порциона возрастал едва ли не в геометрической прогрессии. Так, прапорщику на день полагалось 5 таких пайков, капитану - 15, полковнику - 50, генерал-фельдмаршалу - 200. В кавалерии к порциону добавлялся рацион - годовая норма фуражного довольствия для лошади. (Для капитана предусматривалась выдача от 5 до 20 рационов, для полковника - от 17 до 55, для генерал-фельдмаршала - 20021.)
      Солдат петровской армии получал денежное вознаграждение в размере 10 руб. 32 коп. годовых, в кавалерии - 12 рублей22. Такое же жалованье выплачивалось в гвардейских частях, однако, старослужащие солдаты гвардии получали двойное содержание, а их женам отпускалось месячное довольствие - хлеб и мука. Жалованье офицера было солидным: поручику платили 80 руб. в год, майору - 140 руб., полковнику - 300, а полному генералу - 3600 рублей. Характерно, что за время петровского царствования жалованье офицерам пересматривалось в сторону повышения пять раз23! Возможность быстро выправить свое материальное и социальное положение определялась тем, что еще по ходу тяжелых боевых действий первой половины Северной войны, Петр I ввел порядок производства в офицеры за доблесть и мужество в бою. А уже в 1721 г. специальным указом царя было узаконено правило включения обер-офицеров с их потомством в состав дворянского сословия24. Годом позже этот принцип был закреплен в Табели о рангах: отныне любой военнослужащий, достигший первого обер-офицерского звания прапорщика обретал права потомственного дворянства.
      Революционное значение этих новаций в полном объеме можно оценить лишь с учетом того факта, что по каналам рекрутчины и вольного найма в армию вливались представители социальных потоков, безнадежно забракованных в своих прежних популяциях. Крестьянская община, занимавшаяся с 1705 г. раскладкой рекрутской повинности, очень быстро превратила последнюю в канализационный сток для девиантов, являвшихся бельмом на глазу у сельского мира: пьяниц, бузотеров, тунеядцев, воров, сутяг. Эту тенденцию всячески поддерживала и поместная администрация, требовавшая избавления поселений при помощи рекрутчины от людей с уголовными наклонностями и неуживчивым характером. Сельские власти старались сбыть с рук нетяглоспособных крестьян, рассматривавшихся как балласт при распределении налогов и повинностей внутри общины25. Еще более клейменная публика притекала в армию через прием разгульной "вольницы", впитывавшей в себя наиболее криминогенный субстрат.
      Собрав под военными знаменами социальных париев, армия не только выводила их из социального тупика, но и вручала мандат на неограниченный рост в чинах и званиях. Это решение принесло абсолютный выигрыш как обществу, частично разгрузившемуся от переизбытка правонарушителей, так и армии, получившей в свое распоряжение мощный костяк из людей, готовых поставить на кон собственную жизнь ради шанса вырваться из приниженного социального положения. Уже к концу Северной войны в руководящем составе русской армии, главным образом в пехоте, насчитывалось 13,9% выходцев из податных сословий. 1,7% состояли в командной верхушке самого аристократического рода войск - кавалерии26. А в элитных гвардейских полках - Семеновском и Преображенском - их удельный вес достигал 56,5% (в рядовом составе он доходил до 59%, а у унтер-офицеров - 27%)27.
      Достигаемый статус облегчался и тем, что широкая кость простолюдина, закаленного своим прошлым существованием, лучше, чем тонкая дворянская "косточка", приспосабливалась к тем перегрузкам, которые приходились на сражающуюся армию молодой державы. Юль, наблюдая русскую армию в различных перипетиях ее боевой деятельности, выделял как две стороны одной медали: склонность к буйству, проступавшую в особенности на оккупированной территории в моменты ослабления начальственного контроля, и готовность к преодолению любых препятствий при исполнении приказов командования28.
      Помещенное в общую среду обитания с "отбросами" общества и в сферу действия единых стандартов службы, родовое дворянство испытало тяжелый психологический шок. Отголоски сильнейших переживаний и злопыхательства по этому поводу доносились из аристократических кабинетов и гостиных и в конце XVIII века. Тираническим произволом княгиня Е. Р. Дашкова считала приобщение дворян к азам рабочих профессий на службе, так как это уничтожало различия между благородной и плебейской кровью29. А просвещенный консерватор М. М. Щербатов усматривал величайшую несправедливость в том, что "вместе с холопами... писали на одной степени их господ в солдаты, и сии первые по выслугам, пристойных их роду людям, доходя до офицерских чинов, учинялися начальниками господам своим и бивали их палками"30.
      Однако именно в этом, доселе незнакомом дворянству ощущении зависти и ревности к успехам своих "подлорожденных" сослуживцев был сокрыт могучий источник социального преобразования. Если указы, насылавшие кары за уклонение дворян от дела, обеспечивали его физическую явку в воинские части, то совместная служба с напиравшими простолюдинами навязывала соревновательную гонку. Иными словами, она пробуждала в любом дворянине начала здоровой конкуренции и карьеризма, которые пребывали в дремотном состоянии вследствие закоренелой местнической традиции. Ведя коварную игру с привилегиями старинного шляхетства, петровская практика ставила его перед необходимостью подтвердить нелегкими трудами свое первенствующее положение среди остальных сословных групп. Острота ситуации заключалась в том, что состязательная борьба требовала от дворянства, переступая через свое естество, перенимать те качества, которые обусловливали высокую конкурентоспособность армейских выдвиженцев из социальных низов: отвязанную смелость вчерашнего подранка, стойкое перенесение невзгод, быструю практическую обучаемость, мощный посыл к ускоренному движению вверх по лестнице чинов.
      Тонкий расчет, заложенный в петровскую программу подготовки и переподготовки кадров, видели и понимали некоторые из наиболее проницательных политических "обозревателей". Дипломатический агент австрийского двора О. А. Плейер в 1710 г. доносил своему государю о чудодейственном средстве, изобретенным русским царем для максимизации отдачи от своих военнослужащих. По его словам, наказывая нерадивых и публично вознаграждая храбрых и добросовестных, "он внушил большинству русских господ самолюбие и соревнование, да сделал еще и то, что, когда они теперь беседуют вместе, пьют и курят табак, то больше уже не ведут таких гнусных и похабных разговоров, а рассказывают о том и другом сражении, об оказанных тем или другим лицом хороших и дурных поступках при этом, либо о военных науках"31.
      Датский посланник Юль, внимательно следивший в 1709 г. за учениями русских пехотинцев, признавал, что они могут дать фору любому европейскому войску. В письме к коллеге в Дании дипломат писал, что "датский король давно бы изменил политику, если б имел верные сведения о состоянии царской армии". А после Пруте кого похода он во всеуслышание заявлял, что не знает другой армии, которая выдержала бы все неисчислимые бедствия, выпавшие на долю русских солдат и офицеров во время этого злоключения32. Вывод Юля подтверждал его личный секретарь Р. Эребо, пораженный общностью нестерпимых лишений, которые делили все участники похода - от первых генералов до последнего рядового. В качестве примера беспредельной выносливости русской армии Эребо приводил обеденное меню из "блюда гороха с пометом саранчи, постоянно в него падавшим", которым благодарно довольствовались на марше русские генералы33.
      Однако, пожалуй, самое оглушительное впечатление произвело русское воинство на шведов. Переоценив значение своей победы под Нарвой в 1700 г., Карл XII переключил внимание на других участников антишведской коалиции и упустил из виду рывок своего русского противника, сделанный между 1700 - 1709 годами. Взяв на вооружение сильные стороны каролинской армии - динамичное наступление с беспрерывным движением и ведением огня, а также кавалерийскую атаку в сверхплотном строю - "колено за колено", русская армия, по оценке шведских историков, сравнялась со шведами в технике боя и в то же время превзошла их своей волей к победе и профессиональной ответственностью. Различие между этими армиями было тем более разительным, что в технологии их строительства было немало схожего. Подобно тому, как это было заведено Петром Великим, шведская армия еще с XVII в. комплектовалась за счет поселенной рекрутской системы, при которой поставки солдат и содержание армии были возложены на гражданское население. Так же, как это позднее произошло и в России, в угоду военным потребностям государства в Швеции были урезаны привилегии дворян. В 1680 г. была произведена редукция дворянских земельных владений и упразднены их иммунитетные права. В 1712 г. на дворян был распространен чрезвычайный поимущественный налог34. Кроме того, Карл XII, прирожденный воин, умел возбудить в своих подданных страсть к военному ремеслу и жажду военных трофеев35. Однако участие в боевых операциях не открывало никаких новых социальных перспектив перед лично свободным шведским крестьянином и тем более перед дворянином, а по мере затягивания войны вообще воспринималось как бессмысленное и неблагодарное занятие. Совсем иначе - в России. Установив, с одной стороны, сверхвысокие ставки вознаграждения за доблестный ратный труд, и сверхвысокие риски утраты всех прав за его профанацию, с другой стороны, Петр I создал между этими полюсами поле напряженности, в котором буквально кристаллизовались военные таланты.
      Примечательно, что выдержавшее экзамен на социальную и профессиональную пригодность дворянство не только не возводило хулу на преобразователя, но и внесло решающую лепту в романтизацию эпохи и создание культа Петра Великого. Идея метаморфозиса, или преображения под действием преодоленных трудностей, явно или имплицитно, вошла в дворянское понимание человеческой ценности. Об этом свидетельствуют многочисленные высказывания и поступки деятелей петровской и послепетровской эпохи. Так, получая в 1721 г. назначение на рискованное, если не сказать, зловещее место российского резидента в Стамбуле, морской офицер И. И. Неплюев бросился благодарить царя за оказанное доверие. Вот как он сам впоследствии описывал свой порыв: "Я упал ему, государю, в ноги и, охватя оные, целовал и плакал". А еще через некоторое время он писал с нового места службы своему покровителю Г. П. Чернышеву: "Ныне же нахожусь... отпуская ... курьера и во ожидании - как мои дела приняты будут, в безмерном страхе, и, если оные, к несчастью моему, не угодны окажутся его императорскому величеству, то по истине я жить более не желаю"36.
      Несколько десятилетий спустя, отправляя этого сановника по его собственному желанию на заслуженный отдых, императрица Екатерина II попросила его кого-нибудь рекомендовать на свое место. На это престарелый ветеран прямодушно ответил: "Нет, государыня, мы, Петра Великого ученики, проведены им сквозь огонь и воду, инако воспитывались, инако мыслили и вели себя, а ныне инако воспитываются, инако ведут себя и инако мыслят; итак я не могу ни за кого, ниже за сына моего ручаться"37. Позицию младших "птенцов гнезда Петрова" очень точно отражало и сообщение В. А Нащокина, начавшего свою военную карьеру в 1719 г., о горьких сетованиях в кругу его юных сослуживцев на то, что застали лишь финал героической эпохи, в то время как их отцы сложились и возмужали в ней: "Блаженны отцы наши, что жили во дни Петра Великого, а мы только его видели, чтоб о нем плакать"38.
      Процесс перевоспитания личности, или попросту, говоря словами самого Петра I, "обращения скотов в людей"39, проходил через всю систему социальных связей и положений, в которые помещался военнослужащий. Азбучную грамоту взаимодействия с непохожим на себя социальным субъектом дворянин усваивал из военного законодательства. Еще в 1696 г. указами царя офицерству воспрещалось пользоваться трудом нижних чинов в личных целях40. Для услужения офицерам в приватной жизни вводился институт денщиков. Воинский артикул 1715 г вводил особую шкалу санкций за превышение полномочий в обращении с подчиненными. За отдачу приказа, не относящегося к "службе его величества", офицер подлежал наказанию по воинскому суду (артикул N 53). За принуждение солдат "к своей партикулярной службе и пользе, хотя с платежом или без платежа", офицеру угрожало лишение чести, чина и имения (артикул N 54). Добровольная работа солдат на офицера по портновскому или сапожному ремеслу допускалась, но только в свободное время, с разрешения начальства и с обязательным условием оплаты этих услуг (артикул N 55).
      Закон ограждал солдат и от офицерского произвола: за нанесение побоев "без важных и пристойных причин, которые к службе его величества не касаются", офицер должен был ответить перед воинским судом, а за неоднократные проявления подобной жестокости лишался чина (артикул N 33). За убийство подчиненного, преднамеренное или непреднамеренное, офицер приговаривался к смертной казни через отсечение головы. Если же смерть подчиненного произошла в результате справедливо понесенного, но чрезмерно жестокого наказания, командир подлежал разжалованию, денежному штрафу или тюремному заключению (артикул N 154). Разворовывание жалованья, провианта, удержание сверх положенных сумм мундирных денег каралось лишением офицера чина, ссылкой на галеры или даже смертной казнью (артикул N 66). Офицеру так же возбранялось отнимать у своих подчиненных взятые на войне трофеи (артикул N 110)41.
      Петровское военное законодательство старательно пыталось вытравить помещичьи замашки из привычек дворян-офицеров. Остальное доделывали принцип выслуги, положенный в основу продвижения для любого военнослужащего, и общность фронтовой судьбы, заставлявшей тянуть лямку благородному бок о бок с "подлорожденным". Потенциальная возможность для рядового из социальных низов дослужиться до офицерского звания выбивала из рук родовитого дворянства последний козырь безраздельной исключительности и умеряла сословную спесь. А тяготы и опасности бесконечной походной жизни склоняли любого природного шляхтича к тому, чтобы увидеть в своем незначительном сослуживце не бессловесную тварь, а боевого товарища. Высокая интенсивность военных действий, сопутствующая всему петровскому царствованию, придавала особый динамизм становлению военно-корпоративного единства.
      Иностранцы подмечали особую манеру русских командиров высокого ранга во внеслужебной обстановке держаться запанибрата с самыми младшими из своих подчиненных. Такое поведение, как считал Юль, в Дании - более свободной и цивилизованной стране чем Россия, "считалось бы неприличным и для простого капрала"42. Однако в России оно воспринималось как само собой разумеющееся и распространялось на отношения младших офицеров и солдат. Между тем реалии, которые, на первый взгляд, отменяли субординационные образцы отношений, на самом деле тесно уживались с ними, придавая лишь некоторый национальный колорит универсальной модели. Феномен, выпадавший, с точки зрения сторонних наблюдателей, из общего ряда, находит свое прямое объяснение в социальной психологии. Б. Ф. Поршнев подчеркивал унификацию социально-психических процессов, побуждений, линии поведения внутри дифференцированной общности в условиях противостояния враждебным силам. Перед лицом конкретного противника субординационная огранка отношений и иерархическая структура большого коллектива, вроде армии, неизбежно тускнеют: "чем определеннее и ограниченнее "они", тем однороднее, сплошнее общность и соответственно более осязаемо ощущение "мы"43.
      Почти полное равенство шансов и возможностей при формировании корпуса военнослужащих было тесно связано с возросшими возможностями власти. Опыт Петра Великого показывал, что во многих случаях авторитарная власть была склонна направлять свои полномочия на благо всему социуму, быстро и эффективно справляясь с наиболее патогенными зонами внутри него.
      Вытолкнув дворянство из родовых гнезд и вытянув его по струнке военных уставов, правительственная власть устранила опасность превращения его в злокачественный нарост на государственном теле. Военное строительство Петра I повлекло за собой окончательную и бесповоротную ресоциализацию дворянства. Ее важнейшим итогом стало насильственное разрешение межролевого конфликта, в котором постоянно сталкивались интересы помещика-землевладельца и служилого человека. Выдавленное из своих имений дворянство быстро осваивало новые стандарты поведения, училось подходить к событиям не по меркам местнических отношений и локального сообщества, а с точки зрения общегосударственных интересов. Старавшийся дезавуировать дела Петра I князь Щербатов мог привести в пользу своей точки зрения - о приоритете государственного подхода в поступках старомосковской боярской знати - всего лишь два-три примера (о стойкости московского посла Афанасия Нагого в плену у крымского хана, да о сбережении государственной казны боярином П. И. Прозоровским)44. Между тем, примеры жертвенного патриотизма дворян в петровскую и послепетровскую эпоху исчислялись тысячами.
      В сознании дворянства - и родового, и выслуженного - прочно утвердился государственнический этос, положенный на целый свод правил поведения. В данной системе координат чин рассматривался лишь как некий агрегирующий показатель полезной деятельности, а сама служба - как единственный тест ценных качеств личности. Отсюда вытекали и ее идеальные каноны: начинать служебный путь с самых низших ступеней, без нытья брать трудные барьеры, не заискивать перед сильными мира сего, не ронять воинской чести не только на поле брани, но и на житейском поприще. Впитывая из семейных преданий образцы воинской доблести, любой юный дворянин мерил по ним и собственные достижения. Ветеран всех российских войн конца XVIII - начала XIX вв. полковник М. М. Петров рассказывал об отцовском наказе, данным ему и брату в придачу к фамильной дворянской грамоте: "Посмотрите - этот пергамент обложен кругом рисовкою по большей части полковыми знаменами, штандартами и корабельными флагами, обставленными военным оружием, и атлас, его покрывающий... предназначает огненно-кровавым цветом своим уплату за эту честь огнем и кровию войн под знаменами Отечества"45.
      Интересно, что в условиях послепетровского смягчения дворянской службы дворяне самого младшего поколения порой проявляли себя большими максималистами по части соблюдения петровских традиций, чем их старшие родичи. Так, генерал П. И. Панин, будущий покоритель Бендер в русско-турецкой войне 1768 - 1774 гг., был отдан в службу в возрасте 14 лет, но через несколько месяцев был возвращен отцом домой уже для "заочного" роста в чинах. Однако родительское решение привело в негодование подростка, заявившего, что оно "ввергает его в стыд и презрение подчиненных его чину; что он звания своего меньше еще знает, нежели они, и что он будет их учеником, а не они будут его учениками"46. "Доброе намерение, труды и прилежание" - девиз братьев П. И. и Н. И. Паниных - разделялся большинством честных и толковых дворянских служивых XVIII-XIX веков.
      Однако радикальный пересмотр норм и рамок деятельности служилого корпуса был отнюдь не единственным следствием петровского военного строительства. Сильные токи от него шли в сельскую глубинку. Здесь ключевая роль принадлежала военному присутствию, которое делало непрерывными контакты военных и гражданских общностей. В 1718 г., с началом работы военных ревизоров, армия была придвинута к местам расселения основной массы налогоплательщиков. С 1724 г. началось планомерное расселение полков по провинциям, где им предстояло собирать подушные деньги на свое содержание. За самое короткое время военный элемент столь прочно вписался в сельский ландшафт, что даже последующие правительственные попытки его оттуда исторгнуть оказались безрезультатными.
      Указами от 9 и 24 февраля 1727 г. армейские части подлежали выводу из сельской местности в города, а их функции по сбору податей передавались воеводам. Однако почти сразу же власть убедилась в неравноценности произведенной замены и снова обратилась к услугам военных. В январе 1728 г. в помощь губернаторам и воеводам от полков выделялось по одному обер-офицеру с капралом и 16 солдатами в каждый дистрикт, соответственно месту приписки полка. Через два года количество военнослужащих, находящихся у сбора налогов, удваивалось. А в мае 1736 г. сенатским указом Военной коллегии предписывалось выделить еще 10 - 20 человек сверхкомплектных военнослужащих в каждую губернию. Кроме того, к губернским и провинциальным канцеляриям систематически отсылались военные команды, специализирующиеся на понуждении к уплате подушных денег и взыскании недоимок. Таким образом, стремление послепетровской власти противостоять наплыву служащих действующей армии в зону ответственности местной администрации показало свою преждевременность. Отчасти эту проблему удалось решить только в 1763 г., когда обязанности военных команд при сборе подушной подати перешли к воеводским товарищам47. На протяжении четырех десятилетий порядок взимания подушной подати поддерживал высокую интенсивность контактов военнослужащих с гражданским населением. До 1731 г. они строились в соответствии с тремя приемами в сборе налога: в январе-феврале, марте-апреле, октябре-ноябре. В 1731 г. время нахождения воинских команд в селах ограничивалось двумя, хотя и более удлиненными, сроками: январь-март и сентябрь-декабрь. Таким образом, почти круглый год, за вычетом времени посевной и летней страды, земледелец становился вынужденным клиентом военных.
      Кроме необходимости уплаты налогов, тесное общение обусловливалось и размещением армии по "квартирам" в местах расселения сельских жителей. Первоначальный замысел Петра I состоял в том, чтобы силами крестьян отстроить ротные слободы и полковые дворы, расположенные обособленно от гражданских поселений. В этих целях местным жителям предписывалось закупить и доставить строительные материалы, а солдатам оперативно приступить к строительным работам с таким расчетом, чтобы сдать объекты в 1726 году. На первое время разрешалось проживание военных у крестьян. Однако вскоре обнаружилась невыполнимость этого плана: отягощенное другими поборами крестьянство оказалось не в состоянии обеспечить заготовку строительных материалов. Поэтому, реагируя на сигналы с мест, указом от 12 февраля 1725 г. правительство отменяло свое прежнее распоряжение об обязательном возведении ротных слобод и санкционировало подселение военнослужащих в качестве постояльцев к обывателям48.
      Таким образом, вторичное войсковое нашествие в уезды ознаменовалось и новым масштабным воссоединением с гражданским населением. Отсутствие казенных средств на постройку казарм и жилых военных анклавов в уездах, свернутое строительство ротных слобод делало на длительное время систему постоя практически единственно возможным способом обустройства военнослужащих. Несмотря на принятый военной комиссией 1763 - 1764 гг. план перевода войск в казарменные корпуса вокруг специально организованных лагерей, положение дел не менялось до начала XIX в., а во многих случаях и позднее49. А "Плакат о сборе подушном и протчем" от 26 июня 1724 г., регламентировавший отношения военнослужащих и местных жителей, по большинству пунктов оставался в силе и после Петра I. Предусматривая самые разнообразные финансовые, юридические, житейско-бытовые ситуации, связанные с сосуществованием военных и гражданских лиц, этот документ воссоздавал объемную картину военного присутствия на местах.
      Продолжая линию более ранних актов военного законодательства на защиту мирного селянина от притеснений военных, "Плакат" стремился предотвратить разбой военных чинов. Законодатель запрещал им вмешиваться в ход сельскохозяйственных работ, ловить рыбу, рубить лес, охотиться на зверя в тех местах, которые служили нуждам жителей. Подводы, натуральные сборы, отработочные повинности, которые сверх подушной подати налагались на население, подлежали оплате. При отсутствии денежных средств для оплаты фуража и провианта военным командирам полагалось выдать поставщику зачетную квитанцию, засчитывавшую сданные продукты как часть подушной подати50. В послепетровское время обеспечение армии довольствием путем сборов с местного населения заменялось централизованными закупками у помещиков с последующим распределением по военным частям через склады-магазины51.
      Закон разрешал местным жителям, чьи хозяйственные интересы были ущемлены, обжаловать неправомерные действия военных перед полковым начальством52. Разрешая искать управу на бесцеремонных квартирантов у войскового командования, "Плакат" утверждал принцип двусторонности отношений военных и гражданских лиц. Разумеется, в реальной действительности предписанные нормы взаимодействия могли подвергаться искажениям. Скажем, знаменитый прожектер и публицист петровского времени И. Т. Посошков горько жаловался на бесчинства военных, вспоминая как в 1721 г. его с женой выбивал "из хором" капитан Преображенского полка И. Невесельский, а другой военный чин - полковник Д. Порецкий "похвалялся... посадить на шпагу". Подав же челобитную на самоуправство полковника, он так и не добился правды: оказалось, что тот подсуден Военной коллегии, а не местной власти. Свое разочарование Посошков изливал в пессимистической сентенции: "Только что в обидах своих жалуйся на служивой чин богу"53.
      Вполне очевидно, что большое коммунальное хозяйство, в которое вовлекались военные и гражданские ячейки, не обходилось без свар. Однако в любом случае такое общежитие диктовало необходимость взаимной притирки и выработки неформального устава. Густая паутина отношений возникала по ходу таких рутинных занятий, как выпас скота, заготовка сена и дров. Общие будничные заботы содействовали обмену опытом. Не случайно через посредничество военных законодатель стремился передать в крестьянскую массу полезные хозяйственные навыки. Еще более плотное общение оформлялось в рамках совместного проживания солдат и унтер-офицеров под одним кровом с крестьянами или же их найма на вольные сезонные работы в зажиточные крестьянские хозяйства. Некоторые из этих подрядов завершались брачными союзами, при этом закон указывал помещику не чинить препятствий в женитьбе на крепостной женщине военнослужащего, если тот был готов уплатить за нее положенную сумму "вывода", то есть покупки вольной54.
      Наконец, пребывание военных среди сельского населения принесло с собой и первый опыт межсословной кооперации. Поставленная Петром I задача постройки полковых дворов и ротных слобод повлекла за собой череду областных съездов, на которые делегировались уполномоченные от всех проживающих в областях групп населения. Иллюстрацией представительности этих собраний может служить списочный состав депутатов кашинского дистрикта угличской провинции. Среди 170 человек, съехавшихся в марте 1725 г. обсуждать выдвинутое правительством условие, присутствовали: представители церковного землевладения, депутаты от землепашцев монастырских вотчин, 13 мелкопоместных дворян, управляющие от крупных землевладельцев, крестьяне и приказчики от дворцовых вотчин, государственных деревень, крестьяне и даже холопы от владельческих имений. М. М. Богословский, современник становления органов всесословного самоуправления в пореформенной России, сравнивал их со съездами, порожденными петровским военным строительством, и находил много общего55.
      Важным элементом сословного сотрудничества становилось и ответственное участие дворянства: не вкладываясь в отличие от тяглых сословий материально в общее дело, оно тем не менее исправно поставляло из своих рядов выборных должностных лиц - земских комиссаров. Последние служили в качестве надзирателей за строительством военных объектов, уполномоченных от общества по сбору подушной подати, раскладке постойной и подводной повинностей, организаторов полицейского порядка и были подотчетны областным съездам. Удачное сочетание обстоятельств, при котором полковое начальство следило за регулярностью проведения съездов и выборами земских комиссаров, понуждало их к деятельности, а качество их работы оценивало само общество, помогало устояться этому эксперименту. Несмотря на прекращение строительной "лихорадки" после Петра I, должность выборного земского комиссара была подтверждена правительственными актами в 1727 году56.
      Военно-гражданское взаимодействие продолжалось в рамках трудовых мобилизаций. Военные приводили в движение и организовывали потоки граждан, в принудительном порядке привлекаемых к военно-строительным работам. Собственно, подобными эпизодами пронизана вся эпоха Петра I, начиная со сгона в село Преображенское, а потом в Воронеж в конце XVII в. тысяч окрестных жителей, главным образом крестьян, для постройки военных судов. После завоевания Азова к корабельной повинности были привлечены монастыри, служилые люди, купцы. Последние в обязательном порядке записывались в "кумпанства" (в качестве санкции за отказ назначалась конфискация имущества). Однако наибольший груз таких "совместных проектов" ощущало на себе крестьянство, поделенное на определенные количественные группы (обычно по тысяче человек) поставщиков материалов для постройки одного корабля. При взятом государстве темпе на руках тяглецов не успевали зажить мозоли между очередными работами по возведению укреплений, рытью каналов, прокладке дорог, постройке общественных зданий.
      С 1702 г. по "разнорядке" властей десятки тысяч крестьян прибывали на строительные работы в Петербург, Кронштадт. Трудовая повинность, падавшая на "посоху" (то есть крестьян прилегающих к стройке уездов) в прежние времена, как отмечает Е. В. Анисимов, носила эпизодический характер и никогда не охватывала территории всей страны - от Смоленского уезда до Сибири. Постоянной и всеохватывающей она стала только при Петре I. Ежегодно работники из разных уездов направлялись в двухмесячные командировки по заданному адресу. В Петербург каждое лето их стекалось не менее 40 тыс. человек57. В каждом подобном эпизоде участия в жизнеобеспечении армии, флота, возведении государственных специальных объектов крестьянину приходилось включаться в коллективы военные или в гражданские, руководимые военными специалистами. В любом случае общиннику - крестьянину или жителю городской слободы - здесь впервые доводилось окунуться в мир иных привычек и требований, нежели тот, в котором протекала его прошлая повседневность.
      Помимо овладения новыми производственными технологиями, с помощью армейского аппарата крестьяне впервые приобщались к режиму суточного времени. И это имело значение не меньшее, чем первое обретение. Привязанный к годовому природному циклу или календарю церковных праздников, крестьянский мир не знал учащенной пульсации времени. Рассадниками другой, рациональной парадигмы использования времени - с жестким распорядком всех затрат - были рабочие статуты, действовавшие в странах-пионерах первоначального накопления с XIV по XIX век. В XVIII в. рабочие статуты, составлявшиеся чиновниками, дополнили графики рабочего времени, создававшиеся предпринимателями58. В России распространителями учетного и подотчетного времени стали армейцы - прорабы больших и малых строек подхлестываемой войной модернизации Петра. Незаметно для участников этой гонки в ее недра просачивались передовые элементы организации труда. А в наиболее застойных сегментах общества в известном смысле заблаговременно подготавливался резерв индустриального общества.
      Пересечение путей селянина и военного либо по маршрутам движения и местам дислокации армии, либо на строительных площадках и корабельных верфях имело далеко идущие последствия. Разнесенное по своим клеткам-общинам, крестьянство здесь впервые переходило границы привычных отношений с привычным набором местных контрагентов (помещика, управляющего, приказчика, попа). Втягиваясь в коммуникации, настоятельно требовавших принятия роли "другого", оно овладевало механикой отношений поверх социальных барьеров. По тонкому наблюдению мексиканского философа XX в., Л. Сеа, "человек, встретивший другого человека, нуждается в нем для того, чтобы осознать свое собственное существование, так же, как тот другой, осознает и делает осознанным существование первого"59. Именно такой опыт и позволяет разным социальным персонажам вступать в диалог друг с другом и выстраивать отношения, основанные на взаимопонимании и сопереживании. По словам французского специалиста по сельской социологии, А. Мендра, навык подобного общения не знаком традиционному крестьянскому сообществу: для того, чтобы поддерживать отношения там, где о другом все наперед известно, вовсе не обязательно ставить себя на его место. Наоборот, в индустриальных обществах с множеством свойственных им ролей без этой практики было не обойтись60. Итак, в русском крестьянском быту доиндустриальной эпохи намечалась боковая ветвь социализации, отклонявшаяся от накатанных схем общества - гемайншафта. В этом плане армейскую машину на местах можно сравнить с разрыхлителем наиболее жестких и непроницаемых из локальных структур. Таким образом, еще до этого, партикуляризм местных сообществ (так называемых изолятов - по терминологии социологов) был взломан нарождением всероссийского рынка, индустриализацией первой волны и целенаправленной политикой власти, подготовительная работа была уже проделана военно-гражданским симбиозом, заложенным Петром I.
      Пожалуй, в этой плоскости следует искать разгадку парадоксальной коммерциализации российского крестьянства в XVIII - первой половине XIX в., протекавшей на фоне ужесточения крепостного права, сохранения сословной парадигмы общества, замедленной урбанизации. Так, скажем, в 1722 - 1785 гг. сложилась и активно заявила о себе такая сословная группа, как "торгующие крестьяне", занимавшиеся доходной коммерцией, хотя и без закрепления в городе. Непрерывно, несмотря на трудные условия перехода в сословия мещан и купцов, рос поток переселенцев из деревни в город: в 1719 - 1744 гг. он составлял - 2 тыс. человек, в 1782 - 1811 гг. - 25 тыс., в 1816 - 1842 гг. - уже 450 тыс. человек. Показательна и другая тенденция: неуклонное увеличение доли деревни по отношению к доле города в сосредоточении промышленных предприятий и рабочей силы в XVIII века61.
      Крестьянское предпринимательство в стране с крепостным правом неизменно удивляло иностранных наблюдателей - от путешественников до исследователей. По компетентному мнению мастера сравнительно-исторического изучения Ф. Броделя, " кишевшие в мелкой и средней торговле крестьяне характеризовали некую весьма своеобразную атмосферу крепостничества в России. Счастливый или несчастный, но класс крепостных не был замкнут в деревенской самодостаточности"62. По-видимому, традиционное объяснение данного феномена - ростом денежной феодальной ренты, государственных податей в XVIII в. (в частности, подушной подати), вынужденной активизацией неземледельческих промыслов крепких крестьянских хозяйств при нивелирующих установках передельной общины в сельском хозяйстве, влиянием дворянского предпринимательства - недостаточно. Перечисленные факторы указывают скорее на возможную экономическую мотивацию крестьянских миграций и коммерческих занятий, однако, не проливают свет на ту внутреннюю предрасположенность к ним, без которой желаемое не могло превратиться в действительное.
      Не пытаясь свести весь многосложный процесс крестьянского предпринимательства к единственной причине военно-гражданского симбиоза, все же попробуем уточнить ее вес, смоделировав ситуацию от "обратного". Такая возможность открывается из сравнения с польским крестьянством XVIII - начала XIX века. Не зараженного никакими особыми предубеждениями иностранца неизменно изумляла его погруженность в блокадное существование: из всех социальных персонажей, кроме себе подобных, польский крестьянин знал лишь своего пана и не имел понятия о государстве63. Княгиня Е. Р. Дашкова, получившая от Екатерины II богатые имения опального графа Огинского, застала в них сонное царство убогих поселян. На фоне ее великорусских крепостных, которые даже из далеких новгородских сел умудрялись возить на московскую ярмарку изделия собственного производства, польские шокировали своим растительным существованием64. Эта же неповоротливость польского крестьянина дала о себе знать на этапе перехода к капиталистическим отношениям: в этом процессе задавали тон королевские и крупные мещанские мануфактуры, помещичьи фольварки, а польский крестьянин (кстати, освобожденный от крепостной зависимости в 1807 г., на полстолетия раньше русского) плелся в хвосте65. Жалкое положение польского крестьянства бросалось в глаза и русскому офицерству, прошедшему вместе с армией через территорию герцогства Варшавского на обратном пути из заграничного похода66.
      Точно также в среде польских крестьян идея государства постепенно обесценивалась. Напротив, в русском крестьянстве, во многом благодаря той же армии она неуклонно поднималась в своем значении. Армия, наиболее подвижная и связанная с государственным аппаратом российская организация, отчасти подменяла собой еще не существовавшие средства массовой коммуникации. Подобно странствующим проповедникам, коммивояжерам и бродячим артистам, военные, которые несли на подошвах своих сапог пыль дальних странствий, утоляли информационный голод местного населения. Они же служили его приобщению к государственной политике, которая порождала массу легенд и противоречивых толков. Нередко поставлявшая материал для репрессивно-карательных органов по линии печально знаменитого "государева слова и дела"67, подобная форма политизации все же неуклонно подтачивала отчужденность социальных низов от той жизни, которая кипела за географическими границами их локальных мирков. Похожий механизм беспроволочного телеграфа, стягивающего по ходу движения военных отрядов оторванные друг от друга районы в единое информационное поле, хорошо описан солдатом первой мировой войны - французским историком Марком Блоком. По его словам, "на военных картах, чуть позади соединяющих черточек, указывающих передовые позиции, можно нанести сплошь заштрихованную полосу - зону формирования легенд"68. И если для большинства европейских стран нового времени армейцы как посредники в информационном обмене регионов все же были знамением военного времени, то для России - длительным, если не постоянным явлением. Разумеется, в таких несовершенных линиях передач возникали шумы и помехи. Тем не менее они служили освоению значительного массива фактов, отфильтрованных задачами государственного строительства, экономической модернизации, осознания страной своего нового геополитического статуса. В этом плане военнослужащий был сродни миссионеру, открывающему новые горизонты перед отсталыми этносами. Идея государственного интереса в ее военной подаче, глубоко усвоенная крестьянским сознанием, дает ключ к пониманию массового отношения к российским войнам, в частности, дружного отпора, оказывавшемуся интервентам на территории России.
      Подведем некоторые итоги. Отсутствие слоев гражданского населения, способных предоставить сознательную и сплоченную поддержку реформаторским начинаниям Петра I, было удачно восполнено созданием регулярной армии. Организация воинской службы, адекватная задачам модернизации, и дисциплинарный порядок, гарантирующий четкое исполнение приказов власти, с естественной необходимостью делали армию главным локомотивом преобразовательного процесса. Преобразовательные ее функции в отношении социального пространства неуклонно расширялись. Втягивание широких масс населения в зону влияния военной машины нарушало вековую непроницаемость и неподвижность социальных структур в сельских конгломератах, обусловливало их восприимчивость к инновациям и готовность к социальному партнерству. Таким образом, при активном участии военных агентов верховной власти в области гражданских отношений, хотя и с меньшей степенью выраженности, утверждались те же начала, которые действовали в самой военной организации.
      Вышедшие из рук одних и тех же военных исполнителей реформы первой четверти XVIII в. отличались высокой степенью взаимной согласованности и увязки. "Все у Петра шло дружно и обличало одну сторону. Система была проведена повсюду", - такую оценку методологии реформ даст впоследствии С. М. Соловьев69. Достигнутая на этой основе координация перемен облегчала их вживление в ткань социальной жизни и обеспечивала преемственность в историческом времени.
      Опыт российской модернизации, рассмотренный в сравнительно-исторической перспективе, выявляет формирующую роль военного строительства по отношению к сфере общегражданских отношений. В странах, где военные реформы проводились на старой военно-ленной основе, ограничивались частичными изменениями воинской службы и не затрагивали устоявшихся привилегий феодальной знати, наблюдалось прогрессирующее отпадение от нормативного порядка высшего сословия и дезинтеграция общества. Эти тенденции обусловили упадок Османской империи, открыв простор и для возрастающего давления на нее западных держав с конца XVIII века. По тем же причинам держава Моголов, основанная в XVI в. воинственным правителем Бухары Бабуром, постепенно погружалась в застой, утрачивала способность к сплочению защитных сил перед лицом внешней угрозы, а в 1761 г. была вынуждена признать свою капитуляцию в борьбе с английской Ост-Индийской компанией. Военная реформа Лавуа и Людовика XVI в более передовой Франции, хотя и вывела ее в разряд сильной военной державы, из-за серьезных перекосов в распределении воинских обязанностей между стратами усилила конфликтность в ее социальном развитии.
      Привлечение к исполнению воинского долга на общих основаниях - социальных низов через рекрутскую повинность и дворянства через поголовную мобилизацию - позволило в России осуществить прорыв в деле государственной обороны, одновременно дав толчок оформлению консолидационных механизмов в обществе.
      Примечания
      1. KEEP J.L.H. Soldiers of the Tsar Army and Society in Russia. 1462 - 1874. Oxford. 1985, p. 106 - 107.
      2. АНИСИМОВ Е. В. Податная реформа Петра I. Введение подушной подати в России. 1719- 1728 гг. Л. 1982, с. 154.
      3. РАБИНОВИЧ М. Д. Формирование регулярной русской армии накануне Северной войны. - Вопросы военной истории России. XVIII и первая половина XIX века. М. 1969, с. 223.
      4. КЕРСНОВСКИЙ А. А. История русской армии в 4-х т. Т. 1. От Нарвы до Парижа. М. 1992, с. 51.
      5. ПОСОШКОВ И. Т. Книга о скудости и богатстве и другие сочинения. М. 1951, с. 268.
      6. ВОДАРСКИЙ Я. Е. Служилое дворянство в России в конце XVII - начале XVIII в. - Вопросы военной истории России, с. 234, 237.
      7. БЕСКРОВНЫЙ Л. Г. Русская армия и флот в XVIII в. М. 1958, с. 68.
      8. ИНДОВА Е. К вопросу о дворянской собственности в поздний феодальный период. - Дворянство и крепостной строй в России. XVI-XVIII вв. М. 1975, с. 277 - 278, 280.
      9. РАБИНОВИЧ М. Д. Социальное происхождение и имущественное положение офицеров регулярной армии в конце Северной войны. - Россия в период реформ Петра I. М. 1973, с. 166, 170.
      10. ПОДЪЯПОЛЬСКАЯ Е. П. К вопросу о формировании дворянской интеллигенции в первой четверти XVIII в. (по записным книжкам и "мемориям" Петра I). - Дворянство и крепостной строй России, с. 186 - 188.
      11. KEEP J.L.H. Op. cit., p. 126.
      12. ВОДАРСКИЙ Я. Е. Ук. соч., с. 237 - 238.
      13. ТРОИЦКИЙ СМ. Русский абсолютизм и дворянство XVIII в. М. 1974, с. 43.
      14. Российское законодательство X-XX вв. В 9-ти т. Т. 4. М. 1986, с. 62.
      15. Там же, с. 346.
      16. БРЮС П. Г. Из мемуаров. - БЕСПЯТЫХ Ю. Н. Петербург Петра I в иностранных описаниях. Л. 1991, с. 184.
      17. ФОККЕРОДТ И. Г. Россия при Петре Великом. - Неистовый реформатор. М. 2000, с. 33- 34, 86.
      18. ТРОИЦКИЙ СМ. Ук. соч., с. 104 - 118.
      19. ЮЛЬ Ю. Записки датского посланника в России при Петре Великом. - Лавры Полтавы. М. 2001, с. 65, 91, 95, 152, 162.
      20. Полное собрание законов (ПСЗ). Т. IV. N 2467.
      21. ХРУСТАЛЕВ Е. Ю. БАТЬКОВСКИЙ А. М. БАЛЫЧЕВ С. Ю. Размер денежного довольствия офицера представляется предметом первостепенной важности. - Военно-исторический журнал. 1997. N 1, с. 5.
      22. ПСЗ. Т. IV. N 2319.
      23. ЮЛЬ Ю. Ук. соч., с 195; ПСЗ. Т. IV. N 2319; ХРУСТАЛЕВ Е. Ю. БАТЬКОВСКИЙ А. М. БАЛЫЧЕВ С. Ю. Ук. соч., с. 5.
      24. ТРОИЦКИЙ СМ. Ук. соч., с. 43.
      25. ХОК С. Л. Крепостное право и социальный контроль в России. Петровское, село Тамбовской губернии. М. 1993, с. 142 - 143, 146.
      26. РАБИНОВИЧ М. Д. Социальное происхождение и имущественное положение офицеров, с. 170.
      27. СМИРНОВ Ю. Н. Русская гвардия в XVIII веке. Куйбышев. 1989, с. 26.
      28. ЮЛЬ Ю. Ук. соч., с. 210.
      29. ДАШКОВА Е. Р. Записки. 1743 - 1810. Л. 1985, с. 127 - 128.
      30. О повреждении нравов в России князя М. Щербатова и Путешествие А. Радищева. М. 1983, с. 80.
      31. ПЛЕЙЕР О. А. О нынешнем состоянии государственного управления в Московии в 1710 году. - Лавры Полтавы, с. 398.
      32. ЮЛЬ Ю. Ук. соч., с. 57, 64, 315.
      33. Выдержки из автобиографии Расмуса Эребо, касающиеся трех путешествий его в Россию. - Лавры Полтавы, с. 380.
      34. УРЕДССОН С. Карл XII. - Царь Петр и король Карл. Два правителя и их народы. М. 1999, с. 36, 58.
      35. АРТЕУС Г. Карл XII и его армия. - Там же, с. 166.
      36. НЕПЛЮЕВ И. И. Записки. - Империя после Петра. 1725 - 1765. М. 1998, с. 420, 423.
      37. Воспоминания И. И. Голикова об И. И. Неплюеве. - Империя после Петра, с. 448.
      38. НАЩОКИН В. А. Записки. - Там же, с. 236.
      39. ЮЛЬ Ю. Ук. соч., с. 179.
      40. ПСЗ. Т. III. N 1540; ПСЗ. Т. V. N 2638.
      41. Российское законодательство X-XX вв. Т. 4, с. 327 - 365.
      42. ЮЛЬ Ю. Ук. соч., с. 73.
      43. ПОРШНЕВ Б. Ф. Социальная психология и история. М. 1979, с. 95 - 96, 107 - 108.
      44. О повреждении нравов в России князя М. Щербатова, с. 70 - 71.
      45. Рассказы служившего в 1-м егерском полку полковника Михаила Петрова. - 1812 год. Воспоминания воинов русской армии. Из собрания Отдела письменных источников Государственного исторического музея. М. 1991, с. 117.
      46. Граф Никита Петрович Панин. - Русская старина. 1873. Т. 8, с. 340.
      47. ГОТЬЕ Ю. В. История областного управления в России от Петра I до Екатерины II. Т. 1. М. 1913, с. 36 - 37, 42, 134, 319.
      48. БОГОСЛОВСКИЙ М. М. Областная реформа Петра Великого. Провинция 1719 - 1727 гг. М. 1902, с. 367.
      49. БЕСКРОВНЫЙ Л. Г. Ук. соч., с. 308.
      50. Российское законодательство X-XX вв. Т. 4, с. 204 - 206.
      51. БЕСКРОВНЫЙ Л. Г. Ук. соч., с. 119.
      52. Российское законодательство X-XX вв. Т. 4, с. 207.
      53. ПОСОШКОВ И. Т. Ук. соч., с. 44 - 45.
      54. Российское законодательство X-XX вв. Т. 4, с. 206 - 207.
      55. БОГОСЛОВСКИЙ М. М. Ук. соч., с. 368, 370.
      56. ГОТЬЕ Ю. В. Ук. соч., с. 37.
      57. АНИСИМОВ Е. В. Юный град Петербург времен Петра Великого. СПб. 2003, с. 97.
      58. САВЕЛЬЕВА И. М., ПОЛЕТАЕВ А. В. История и время. В поисках утраченного. М. 1997, с. 561.
      59. СЕА Л. Философия американской истории. Судьбы Латинской Америки. М. 1984, с. 82.
      60. МЕНДРА А. Основы социологии. М. 2000, с. 69 - 70.
      61. МИРОНОВ Б. Н. Социальная история России. Т. 1. СПб. 1999, с. 131, 137, 311.
      62. БРОДЕЛЬ Ф. Время мира. Материальная цивилизация, экономика и капитализм. XV - XVIII вв. Т. 3. М. 1992, с. 463.
      63. Там же, с. 40.
      64. ДАШКОВА Е. Р. Ук. соч., с. 136.
      65. ОБУШЕНКОВА Л. А. Королевство Польское в 1815 - 1830 гг. М. 1979, с. 47, 61, 126.
      66. Дневник Александра Чичерина. 1812 - 1813. М. 1966, с. 105, 108.
      67. СЕМЕВСКИЙ М. И. Слово и дело. 1700 - 1725. СПб. 1884, с. 11 - 12, 48 - 51.
      68. БЛОК М. Апология истории, или Ремесло историка. М. 1973, с. 61.
      69. СОЛОВЬЕВ С. М. Публичные чтения о Петре Великом. М. 1984, с. 174.
    • Сюжет на серебряном блюде
      Автор: Mukaffa
      Кони то местные, слишком здоровые для тюрок.
    • Нестеренко А. Н. Князь Вячко
      Автор: Saygo
      Нестеренко А. Н. Князь Вячко // Вопросы истории. - 2018. - № 7. - С. 30-42.
      Удельного кукенойского князя Вячко его современник, автор Ливонской хроники Генрих, описывает как разбойника, клятвопреступника и убийцу. Отечественная историография представляет Вячко как героического воина, символизирующего совместную борьбу русского и прибалтийских народов с «католической агрессией».
      Об удельном князе Вячко в русских летописях содержится только одно упоминание — краткое сообщение Новгородской первой летописи о том, что в 1224 г. он был убит немцами в Юрьеве1. Поэтому все, что нам известно об этом князе, основано на сообщениях Хроники Ливонии Генриха Латыша (ЛХГ)2. Без этого источника невозможно было бы установить, кем был Вячко, как он оказался в Юрьеве и как погиб.
      В отечественной историографии, начиная с В.Н. Татищева, назвавшего Вячко мужественным и мудрым воином, этого князя принято представлять героем и символом совместной борьбы русских и эстов против «крестоносной агрессии»3. В этом качестве он был запечатлен в бронзовом памятнике «Князь Вячко и старейшина Меэлис, отдавшие свои жизни при обороне Тарту в 1224 году», скульптора Олаве Мянни, установленном в Тарту в 1980 г. в честь 950-летия со дня основания города Ярославом Мудрым.
      Автор Хроники Ливонии Генрих, наоборот, представляет Вячко разбойником и убийцей и, считая его одним из самых опасных преступников, называет «корнем всякого зла в Ливонии»4.
      Из описания событий, связанных с именем Вячко в ЛХГ, можно составить образ типичного удельного князька времен расцвета на Руси периода феодальной раздробленности. Главным занятием, служившим основным источником доходов князя и его дружины, были военные набеги с целью грабежа. В этом смысле деятельность Вячко может служить еще одной иллюстрацией концепции Мансура Олсона, рассматривавшего его как «оседлого (stationary) бандита»5. Вячко обложил данью местных жителей в обмен на их защиту от других «бандитов», выступив в качестве «покровителя тех, кого он грабит»6.

      Памятник князю Вячко и старейшине эстов Меэлису в г. Тарту

      Кокнесе. Развалины орденского замка, выстроенного на месте крепости Вячко. Фото начала XX века

      Осада Дерпта, 1224 г. Рисунок Фридриха-Людвига фон Майделя
      О происхождении князя доподлинно неизвестно. Гипотетическая дата его рождения заключается между 1175 и 1180 годом7.
      По версии Татищева, основанной на пересказанной им легендарной «повести о Святохне», Вячко был сыном полоцкого князя Бориса Давыдовича8. Легенда о Святохне — классический литературный сюжет о злой мачехе, которая помыкает своим простодушным и инфантильным мужем, стремясь получить преференции для родного дитя за счет приемных.
      Согласно этой легенде, от первого брака у Бориса было двое сыновей: Василько и Вячко. Овдовев, он женился во второй раз на Святохне, дочери поморского князя Казимира, которая родила ему сына Владимира (Войцеха). Святохна хотела, чтобы княжеский престол в Полоцке наследовали не пасынки, а ее родной сын. Но это было невозможно при жизни старших сыновей полоцкого князя. Поэтому княгиня задумала их погубить и для начала уговорила мужа удалить княжичей в уделы на реке Двине. Затем Святохна укрепила свою власть в Полоцке, назначив на должности тысячного и посадников своих земляков. Полочане, недовольные засильем поморян, стали требовать от князя изгнания чужеземцев и возвращение в Полоцк его старших сыновей. Борис уже готов был послать за сыновьями, но коварная княгиня, боясь лишиться власти, попыталась уничтожить пасынков и их сторонников руками самого полоцкого князя. Она сфабриковала письмо от лица полоцких бояр к сыновьям Бориса, в котором они призывали старшего из них Василия прийти в Полоцк, занять престол, а мачеху с сыном и поморянами убить.
      Оклеветанные Святохой бояре, призванные на княжеский двор для объяснений, были убиты поморянами по ее приказу, несмотря на попытку Бориса остановить кровопролитие.
      На следующее утро было собрано вече, на котором народу объявили, что бояре были казнены за то, что ночью пытались убить князя, придя с оружием в его дом. Возбужденные этим известием полочане разгромили дома погибших бояр, а их жен и детей убили или изгнали.
      Княжич Василий, узнав о гибели полоцких бояр, которые были его сторонниками, хотел немедленно ехать в Полоцк. Но его отговорил один из его приближенных, рассказав о грозившей Василию опасности. В Полоцк послали письмо с призывом к народу постоять против иноземцев «за веру и землю Русскую». На тайной встрече сторонники Василия и Вячко договорились «князьям своим помогать, а поморян изгнать или погубить» и стали склонять к этому горожан. Им удалось собрать вече, на котором зачитали письмо от княжича. Рассвирепевший народ схватил княгиню и заключил ее под стражу. Ее сторонники были убиты или изгнаны из Полоцка.
      Хотя версия, относящая Вячко к полоцкой или смоленской ветви Рюриковичей, наиболее распространена в отечественной историографии, она противоречит фактам9. Во-первых, согласно Татищеву, события, описываемые в «повести о Святохне», происходили в 1217 г., в то время как Вячко, согласно ЛХГ, покинул свой удел Кукенойс, расположенный на Двине, в 1208 г. и больше туда не возвращался. Во-вторых, ЛХГ указывает, что во времена княжения Вячко в Кукенойсе полоцким князем был не Борис, а Владимир (Woldemaro de Ploceke), который занимал княжеский престол как минимум с 1184 по 1216 год.
      Матей Стрыйковский утверждал, что в 1573 г. он видел камень под Полоцком на Двине с надписью «Помоги Господи рабу своему, Борису сыну Гинвилову!»10 На этом основании можно предположить, что после смерти Владимира в 1216 г. полоцкий престол занял Борис — сын литовского князя Гинвила. Вячко приходился ему не сыном, а зятем или шурином11.
      Первое упоминание «короля» Вячко (Vetseke) в ЛХГ относится к 1205 году12. Из этого сообщения следует, что он княжил в Кукенойсе (соврем. Кокнесе в Латвии), расположенном на берегу Даугавы, на границе полоцкого княжества с землями ливов и леттов. Узнав о том, что рядом с границами его владений поселился большой отряд латинских пилигримов, Вячко послал к ним гонца с предложением о переговорах.
      Миротворческая инициатива Вячко скорее всего была вызвана тем, что он вместе со своим сюзереном, полоцким князем Владимиром, участвовал в первом нападении на ливонские земли в 1203 г., и формально стороны продолжали находиться в состоянии войны. Такой вывод следует из того, что ЛХГ не упоминает о том, что после того как полоцкие дружины покинули ливонские владения, на которые внезапно напали, стороны начали мирные переговоры13. Вячко, очевидно, решил, что появление пилигримов всего в трех милях от границ его владений означает начало военных приготовлений для нанесения ответного удара, и поспешил заявить о готовности заключить мир.
      На последующей встрече Вячко с главой ливонской церкви епископом Альбертом стороны заключили «прочный мир», после чего Вячко «радостно возвратился к себе». При этом хронист не преминул заметить, что мир оказался совсем не прочным и продолжался недолго14. Действительно, уже через год полоцкий князь в очередной раз напал на ливонские владения. Вячко тоже должен был принять участие в этом походе: во-первых, как вассал полоцкого князя, во-вторых, в силу того, что его владения находились на границе с Ливонией и, следовательно, дружины из Полоцка должны были пройти через них.
      Все происходившее в дальнейшем было обусловлено контекстом отношений Полоцка и Риги. Полоцкий князь Владимир разрешил в 1184 г. первому епископу ливонскому Мейнарду крещение ливов и леттов, исходя из соображений выгоды: ливонская церковь взяла на себя обязательства по сбору налогов с обращенных в христианство язычников. Полоцкое княжество, которое распалось на несколько уделов, не располагало силами, чтобы принудить ливов и леттов к регулярной выплате дани. Поэтому князь Владимир не только охотно принял предложение Мейнарда, но и преподнес ему дары, подчеркивая свое полное одобрение его миссии15.
      Когда полоцкий князь увидел, что немецкая колония за двадцать лет разбогатела, он решил, что может захватить ее под предлогом защиты притесняемых немцами ливов и леттов, надеясь, что только что основанная и еще не укрепленная Рига станет легкой добычей объединенных сил русских князей и прибалтийских племен. Реализации этого плана благоприятствовало то, что ежегодно правитель Ливонии епископ Альберт отправлялся с отслужившими свой срок пилигримами в Германию чтобы привлечь новых. Во время его отсутствия в случае нападения врага ливонцы могли рассчитывать только на свои немногочисленные силы.
      С.М. Соловьёв объяснял агрессию со стороны Полоцка тем, что князья полоцкие «привыкли ходить войной на чудь и брать с нее дань силой, если она не хотела платить ее добровольно. Точно так же хотели теперь действовать против немцев»16.
      Первая неудачная попытка нападения на немецкую колонию не остановила Владимира. Когда в очередной раз епископ Альберт убыл с пилигримами в Германию, полоцкий князь по просьбе ливов, которые прислали к нему гонцов, собрав большое войско, выступил в поход на Ригу (1206 г.). «Слушаясь их зова и советов, король [полоцкий князь Владимир] собрал войско со всех концов своего королевства, а также от соседних королей, своих друзей, и с великой храбростью спустился вниз по Двине на корабле»17. Союзники осадили первый ливонский форпост на их пути — замок Гольм. Немецкие воины, которых в укреплении было всего двадцать, «боясь предательства со стороны ливов, которых много было с ними в замке, днем и ночью оставались на валах в полном вооружении, охраняя замок и от друзей внутри и от врагов извне»18.
      Генрих констатирует, что в данной ситуации «если бы продлились дни войны, то едва ли рижане и жители Гольма, при своей малочисленности, могли бы защититься». Но, к счастью для рижан, Владимир проявил нерешительность, и это спасло их от неминуемого разгрома. Разведчики донесли Владимиру, что «все поля и дороги вокруг Риги полны мелкими железными трехзубыми гвоздями; они показали королю несколько этих гвоздей и говорили, что такими шипами тяжко исколоты повсюду и ноги их коней и собственные их бока и спины. Испугавшись этого, король не пошел на Ригу»19. А тут еще в море появились корабли. Опасаясь, что это идет подмога немцам, полоцкий князь снял осаду с Гольма, который безуспешно осаждал одиннадцать дней, и возвратился в свои владения.
      Отступление Владимира вынудило Вячко второй раз искать мира с победителями. В 1207 г., когда из Германии вернулся епископ Альберт, Вячко отправился к нему. Несмотря на то, что он был виновен в нарушении мирного договора, заключенного по его же инициативе в 1205 г., кукенойский князь был принят в Риге на правах почетного гостя20.
      В ходе своего визита князь Вячко предложил епископу Альберту половину своих владений в обмен на помощь против нападений литовцев. Предложение было принято, и Вячко после многих дней пребывания в доме епископа вернулся домой с дарами и обещаниями помощи людьми и оружием21. Видимо уступка половины владений была компенсацией, которую Вячко должен был заплатить за участие в нападениях на Ливонию.
      Однако, несмотря на приписываемое Генрихом стремление епископа Альберта подружиться с Вячко, из этого ничего не получилось. Кукенойский князь вынашивал планы реванша, а немцы воспринимали его как непримиримого врага, который вынужден был покориться силе и затаился, ожидая удобного момента для очередного нападения. Свидетельством этого стал также конфликт князя Вячко с ливонским рыцарем Даниилом, владения которого находились по-соседству и людям которого, согласно ЛХГ, он «причинял много неприятностей и, несмотря на неоднократные увещевания, не переставал их беспокоить»22.
      Однажды ночью люди Даниила внезапно захватили Кукенойс (1208 г.). Вячко попал в плен23. Даниил, «желая выслушать совет епископа об этом деле», послал в Ригу сообщение о случившемся. Епископ Альберт не воспользовался удачным моментом и решил привлечь врага на свою сторону благородством и добротой. Как пишет Генрих, он «был очень огорчен и не одобрил сделанного, велел вернуть короля в его замок и возвратить ему все имущество, затем, пригласив короля к себе, с почетом принял его, подарил ему коней и много пар драгоценной одежды»24.
      В Риге Вячко вновь принимали «самым ласковым образом», угощали князя и его людей и решив, что конфликт между ним и Даниилом закончился, «с радостью отпустил его домой». Рижский епископ «помня также о том, что обещал королю, когда принимал от него половину замка», послал в Кукенойс за свой счет двадцать рыцарей и арбалетчиков, а также каменщиков, «чтобы укрепить замок и защищать его от литовцев. С ним возвратился в Кукенойс и король [Вячко], веселый по внешности, но с коварным замыслом в душе25. Будучи уверенным в том, что Альберт с пилигримами отбыли в Германию, и в Риге осталось мало людей, Вячко «не мог далее скрывать в душе свои вероломные козни»26.
      Дождавшись удобного момента, когда немцы рубили камень во рву для постройки замка, сложив свое оружие наверху и, не ожидая нападения, «не опасаясь короля, как своего отца и господина», Вячко со своими людьми напал на безоружных немцев27. Из двадцати человек уцелело только трое.
      Возможно, в Кукенойсе были те, кто сочувствовал жертвам нападения и помог им бежать. Чудом избежавшие смерти сумели добраться до Риги и сообщить о случившемся. Впрочем, Вячко и не старался скрыть следы своего преступления. Рассчитывая внушить немцам ужас, он приказал трупы убитых бросить в Двину, чтобы течением их принесло в Ригу.
      Захваченное оружие, коней и доспехи Вячко послал полоцкому князю, «а вместе с тем просил и советовал собрать войско как можно скорее и идти брать Ригу, где, сообщал он, осталось мало народу, причем лучшие убиты им, а прочие ушли с епископом»28.
      На что надеялся Вячко, обращаясь в Полоцк, если предыдущие события показали, что Владимир — нерешительный и ненадежный союзник? Необдуманный поступок Вячко скорее напугал полоцкого князя, чем побудил его немедленно выступить против Риги. Впрочем, ЛРХ сообщает о том, что, получив известия о событиях в Кукенойсе, «Владимир с излишней доверчивостью созывает всех своих друзей и людей своего королевства»29. Но никаких активных действий полоцкий князь так и не предпринял.
      Скорее всего, поступок Вячко был спонтанным, и он заранее не согласовал с Полоцком планы нападения на ливонцев. Кроме того, его уверенность в том, что Альберт покинул Ригу, оказалась напрасной. Епископ случайно задержался и, узнав о событиях в Кукенойсе, призвал приготовившихся к отплытию на родину пилигримов вернуться, «обещая за большие труды их долгого пилигримства большее отпущение грехов и вечную жизнь». «В ответ на это триста человек из лучших снова приняли крест и решились вернуться в Ригу — стать стеной за дом господень»30. Сверх этого Альберт нанял за плату еще какое-то количество воинов. Со всей Ливонии в Ригу собирались вооруженные люди для похода на Кукенойс.
      Узнав об этом и так и не дождавшись подмоги из Полоцка, Вячко со своими сторонниками, «боясь за себя и за свой замок, зная, что поступили дурно, и, не смея дожидаться прихода рижан в замке, собрали свое имущество, поделили между собой коней и оружие тевтонов, подожгли замок Кукенойс и побежали каждый своей дорогой». Местные жители попрятались по окрестным лесам, а Вячко, «зная за собой злое дело, ушел в Руссию, чтобы никогда больше не возвращаться в свое королевство31.
      Покинув Кукенойс, он бежал или к литовцам, или в новгородские земли. Гипотеза о том, что Вячко нашел убежище в Полоцке, ничем не подтверждается32. Если бы это было так, то Рига непременно потребовала бы у полоцкого князя выдачи Вячко и, скорее всего, это требование было бы им удовлетворено. Полоцк уже не рисковал портить отношения с Ригой. В 1212 г. Владимир признал свое поражение, заключив с епископом Альбертом мир, по которому отказывался от дани с Ливонии. Видимо он даже был вынужден признать себя вассалом рижского епископа, так как ЛРХ сообщает, что он называл Альберта своим «духовным отцом», а тот принял его как «сына», что означает признание не только вассальной зависимости, но и подчинение католической церкви33.
      До 1223 г. о Вячко сведений нет. Возможно, следующие годы он провел в качестве князя-изгоя, участвуя со своей дружиной в походах псковичей и новгородцев «на чудь», которые они устраивали практически каждый год. С 1210 по 1222 г. новгородская летопись сообщает о пяти крупных походах в Эстонию (в 1210, 1212, 1217, 1218, 1222 гг.).
      В свою очередь Орден меченосцев в 1210 г. начал покорение Эстонии. Формальной причиной начала войны против племен эстов стали претензии братьев-рыцарей к эстам Угаунии (историческая область на юго-востоке современной Эстонии с городами Тарту и Отепя и название одного из союзов племен эстов). Началась ожесточенная война, которая велась с неслыханной жестокостью34.
      Походы новгородцев и псковичей на земли эстов, которые активно возобновились при Мстиславе Удалом, заставляли их объединиться против общего врага с ливонцами. В 1217 г. в ответ на нападение новгородцев на Одемпе совместное войско эстов и ливонцев разорило окрестности Новгорода35.
      Так как Орден Меченосцев, который был основан епископом Альбертом для защиты ливонской церкви и был ее вассалом, начал завоевание Эстонии в собственных интересах, Рига решила привлечь к этой войне Данию. Рижский епископ надеялся, что, одержав победу, датский король передаст завоеванные земли ливонской церкви, удовлетворившись славой и отпущением грехов36.
      В 1218 г. епископ Альберт лично прибыл к королю датскому Вальдемару II и «убедительно просил его направить в следующем году свое войско на кораблях в Эстонию, чтобы смирить эстов и заставить их прекратить нападения совместно с русскими на ливонскую Церковь»37. Вальдемар II охотно согласился помочь Риге в богоугодном деле крещения язычников. В 1219 г. датское войско под предводительством короля высадилось в «Ревельской области».
      Одержав победу над эстами в последующей битве, датчане основали на месте городища эстов крепость Ревель. Но вместо того, чтобы передать завоеванное ливонской церкви, король Дании объявил, что теперь Эстония и Ливония должны подчиниться его власти38. В результате сложилась ситуация, когда все воевали против всех: эсты против иноземных захватчиков, Орден Меченосцев, датчане и русские — против эстов и друг против друга. При этом эсты объединялись с русскими — против немцев и датчан, с немцами и датчанами против русских.
      К 1221 г. крещение эстов было закончено. В связи с этим Генрих удовлетворенно констатировал: «И радовалась церковь тишине мира, и славил весь народ господа, который, после множества войн, обратил сердца язычников от идолопоклонства к почитанию бога...»39 Вся Эстония перешла под власть ливонской церкви, Ордена Меченосцев и Дании.
      Такое положение, видимо, не устраивало Новгород, рассматривавший земли эстов как сферу своих интересов. В одностороннем порядке расторгнув ранее заключенный с Ригой мирный договор, новгородцы с двадцатитысячным войском, собранным «из Новгорода и из других городов Руссии против христиан», вторглись в пределы Ливонии40. «И разграбили они всю страну, сожгли все деревни, церкви и хлеб, лежавший, уже собранным на полях; людей взяли и перебили, причинив великий вред стране»41.
      В ответ ливонцы с эстами напали на новгородские земли, «... сожгли дома и деревни, много народу увели в плен, а иных убили»42. Затем эсты приграничной с Псковом земли Саккалы совершили поход против новгородских данников — вожан и ижоров. Эсты вернулись с большой добычей, «наполнив Эстонию и Ливонию русскими пленными, и за все зло, причиненное ливам русскими, отплатили в тот год вдвойне и втройне»43.
      Но в январе 1223 г. в Саккале эсты с необычайной жестокостью перебили всех немцев. Генрих, например, сообщал, что у одного священника вырвали сердце и «зажарили на огне и, разделив между собой, съели, чтобы стать сильными в борьбе против христиан»44. Восстание распространилось на другие земли. «По всей Эстонии и Эзелю прошел тогда призыв на бой с датчанами и тевтонами, и самое имя христианства было изгнано из всех тех областей»45. Эсты призвали на помощь новгородцев и псковичей, расплатившись с союзниками захваченным у немцев и датчан имуществом. Русские гарнизоны разместились в захваченных восставшими замках.
      Однако датчанам удалось отразить нападение на Ревель, а ливонцы, собрав восьмитысячное войско, к осени отбили ряд важный замков46. Тогда зачинщики этого восстания — старейшины эстов Саккалы — послали на Русь богатые дары, чтобы призвать на помощь «королей русских».
      Двадцатичетырехтысячное войско во главе с Ярославом Всеволодовичем вторглось в Ливонию. Подойдя к Дерпту (Юрьев), Ярослав оставил там гарнизон и двинулся в Одэмпе, где поступил так же. Но вместо того, чтобы отправиться дальше на Ригу, он, по совету эстов с о. Эзель, убедивших его, что сначала лучше разбить более слабых датчан, повернул к Ревелю47.
      «И послушался их король, и вернулся с войском другой дорогой в Саккалу, и увидел, что вся область уже покорена тевтонами, два замка взято, а его русские повешены в Вилиендэ. Он сильно разгневался и, срывая гнев свой на жителях Саккалы, поразил область тяжким ударом, решил истребить всех, кто уцелел от руки тевтонов и от бывшего в стране большого мора; некоторые однако спаслись бегством в леса»48.
      Затем Ярослав со своими союзниками эстами осадил один из датских замков. Через четыре недели, понеся большие потери, но не добившись ни малейшего успеха, Ярослав, «разорив и разграбив всю область кругом», был вынужден отступить: «король суздальский в смущении возвратился со всем своим войском в Руссию»49.
      После отступления Ярослава воины Ордена Меченосцев пытались отбить Дерпт, но «не могли по малочисленности взять столь сильный замок»50.
      В свою очередь из Новгорода, с целью ведения войны против ливонцев, был послан в Дерпт князь Вячко и с ним двести воинов. Бывшему кукенойскому князю был обещан во владение город и все земли, которые он сумеет подчинить. «И явился этот король с людьми своими в Дорпат, и приняли его жители замка с радостью, чтобы стать сильнее в борьбе против тевтонов, и отдали ему подати с окружающих областей»51.
      По словам Костомарова, «Князь Вячко, принявши от Великого Новгорода в управление край, утвердился в Юрьеве, начал показывать притязания на всю Ливонию и посылал отряды требовать дани от соседних краев. В случае отказа он угрожал войной»52.
      К началу 1224 г. Дерпт, в котором правил Вячко, оставался единственной непокоренной ливонцами и датчанами областью Эстонии, постоянно угрожая стать центром нового восстания53. Поэтому завоевание Дерпта стало главной целью Риги и Ордена Меченосцев. Орден хотел захватить Дерпт без помощи Риги, чтобы сделать его своим владением, и весной 1224 г. предпринял еще одну подобную попытку. Но и она была отбита54.
      В свою очередь, епископ Альберт направил в Дерпт послов к Вячко, «прося отступиться от тех мятежников, что были в замке». Но князь, надеясь на помощь со стороны Руси, отказался покинуть Дерпт55. Тогда Альберт собрал «всех принадлежащих к ливонской церкви» в поход на Дерпт. 15 августа 1224 г. ливонские войска подошли к стенам города. Началась его осада.
      Для штурма крепости была возведена осадная башня, одновременно начались масштабные земляные работы, чтобы продвинуть ее вплотную к стенам56. К Вячко еще раз отправили послов, предлагая «свободный путь для выхода с его людьми, конями и имуществом, лишь бы он ушел из замка и оставил этот народ отступников. Но король, в ожидании помощи от новгородцев, упорно отказывался покинуть замок»57.
      Упорство Вячко, видимо, объяснялось еще и тем, что он не верил в обещание немцев отпустить его и не покарать за коварное убийство людей епископа Альберта в Кукенойсе.
      Кроме того, Дерпт был хорошо оснащенной неприступной крепостью. Вот что пишет о нем Генрих: «... замок этот был крепче всех замков Эстонии: братья-рыцари еще ранее с большими усилиями и затратами укрепили его, наполнив оружием и балистами, которые были все захвачены вероломными. Сверх того, у короля было там множество его русских лучников, строились там еще и различные военные орудия»58. Генрих обстоятельно и подробно описывает осаду Дерпта и его штурм. Его информированность, точность в деталях свидетельствуют о том, что автор хроники лично участвовал в этих событиях.
      Опасаясь того, что на помощь осажденным придет подмога из Новгорода, ливонцы вели штурм и днем, и ночью. Осажденные отчаянно сопротивлялись. «Не было отдыха усталым. Днем бились, ночью устраивали игры с криками: ливы и лэтты кричали, ударяя мечами о щиты; тевтоны били в литавры, играли, на дудках и других музыкальных инструментах; русские играли на своих инструментах и кричали; все ночи проходили без сна59.
      Ливонцы договорились не щадить защитников крепости, мотивируя это тем, что пример обороны Дерпта должен стать уроком для тех, кто задумает восстать против церкви60. О самом Вячко решили: «вознесем надо всеми, повесив на самом высоком дереве»61.
      Крепость пала внезапно. Как-то под вечер эсты решили сделать вылазку, чтобы поджечь построенную ливонцами осадную башню. Для этого, проделав в стене проем, они стали пускать в нее горящие колеса. В ответ ливонцы бросились в стремительную атаку на крепостной вал. Через проделанную защитниками брешь в стене им удалось ворваться в город. «Когда уже много тевтонов вошло в замок, за ними двинулись лэтты и некоторые из ливов. И тотчас стали избивать народ, и мужчин, и даже некоторых женщин, не щадя никого, так что число убитых доходило уже до тысячи. Русские, оборонявшиеся дольше всего, наконец, были побеждены и побежали сверху внутрь укрепления; их вытащили оттуда и перебили, всего вместе с королем около двухсот человек. Другие же из войска, окружив замок со всех сторон, не давали никому бежать. Всякий, кто, выйдя из замка, пытался пробраться наружу, попадал в их руки. Таким образом, изо всех бывших в замке мужчин остался в живых только один — вассал великого короля суздальского, посланный своим господином вместе с другими русскими в этот замок. Братья-рыцари снабдили его потом одеждой и отправили на хорошем коне домой в Новгород и Суздаль сообщить о происшедшем его господам»62.
      Надежды Вячко на то, что к нему на помощь придет новгородско-псковская дружина, и он сможет отразить нападение, так и не оправдались. Согласно Генриху, это объясняется тем, что к тому времени, как русское войско готово было выступить, Дерпт уже пал: «Новгородцы же пришли было во Псков с многочисленным войском, собираясь освобождать замок от тевтонской осады, но услышав, что замок уже взят, а их люди перебиты, с большим горем и негодованием возвратились в свой город»63.
      По версии Татищева, город был взят немцами не штурмом, а коварством, а сам князь и бояре попали в плен и, несмотря на их «слезные» мольбы, «чтоб яко пленных не губили», были казнены. При этом Татищев упрекает ливонцев, что они поступили не как рабы божии, а как слуги дьявола. Хотя, в данном случае, казнь плененного Вячко и его сторонников скорее следует рассматривать как запоздалую, но адекватную месть за его преступления64.
      Сообщение Татищева отличается от рассказа ЛХГ, согласно которому защитники Юрьева мужественно сопротивлялись, а Вячко вместе со своей дружиной героически пал в бою, а не попал в плен, как это утверждает родоначальник отечественной историографии. Впрочем, в данном случае позднейшая историография следует версии ЛХГ, согласно которой гибель Вячко выглядит героической65.
      Разорив город, ливонцы, видимо опасаясь нападения со стороны Новгорода, ушли. Однако поскольку новгородцы не делали попыток вернуть город, и между сторонами был заключен мир, то в скором времени они вернулись и отстроили город заново66.
      Но на этом история князя Вячко не закончилась. В целях обоснования своих притязаний на ливонские земли потомки немецких рыцарей вели свою генеалогию от русских князей или ливских вождей, древних властителей этих земель67.
      Согласно Таубе, Софья, единственная дочь Вячко, была обручена с немецким рыцарем Дитрихом фон Кокенгаузеном. От нее якобы пошел ливонский графский и баронский род Тизенгаузенов68. Представители этого рода оказали значительное влияние на историю Ливонии, Польши, Швеции и России. Один из его известнейших представителей — Фердинанд Тизенгаузен, адъютант и зять фельдмаршала Кутузова, ставший историческим прототипом Андрея Болконского из романа Льва Толстого «Война и мир».
      Уроженец Ревеля, он уехал в Петербург, стал офицером и женился на дочери М.И. Кутузова Елизавете Михайловне. В сражении под Аустерлицем 20 ноября 1805 г. подполковник граф Фердинанд Тизенгаузен остановил расстроенный французским огнем и отступавший батальон, подхватил упавшее знамя и увлек солдат в атаку, был тяжело ранен и скончался69.
      Одним из потомков рода Тизенгаузен был близкий друг Лермонтова гусар Пётр Павлович Тизенгаузен.
      Следует отметить и еще одного представителя этой фамилии, имеющего непосредственное отношение к отечественный историографии. Это историк-востоковед, нумизмат, член-корреспондент Императорской Санкт-Петербургской Академии наук по разряду восточной словесности, автор не потерявшего актуальность труда «Сборник материалов, относящихся к истории Золотой Орды» Владимир Густавович Тизенгаузен (1825—1902 г.)70.
      Так, спустя столетия, потомки некогда непримиримых врагов внесли вклад в служение общему делу. И в этом заключается главный урок данной истории.
      Примечания
      1. Новгородская первая летопись старшего и младшего изводов. Полное собрание русских летописей (ПСРЛ). Т. III. М.-Л. 1950, л. 96.
      2. ГЕНРИХ ЛАТВИЙСКИЙ. Хроника Ливонии. М.-Л. 1938.
      3. «... князь Вячек Борисович, яко мудрый и в воинстве храбрый...» ТАТИЩЕВ В.Н. Собрание сочинений. История Российская. Т. III. М. 1994. с. 213.
      4. Хроника Ливонии Генриха Латыша (ЛХГ), с. 236.
      5. ОЛСОН М. Власть и процветание: Перерастая коммунистические и капиталистические диктатуры. М. 2012, с. 33—42.
      6. Там же, с. 36.
      7. ВОЙТОВИЧ Л. Княжа доба: портрети елгги. Бгла Церква: Олександр Пшонювський. 2006, с. 293.
      8. ТАТИЩЕВ В.Н. Ук. соч., с. 201—204.
      9. РАПОВ О.М. Княжеские владения на Руси в Х — первой половине XIII в. М. 1977, с. 193.
      10. STRYJKOWSKIJ M. Kronika Polska, Litewska, Zmudzka i wszystkiej Rusi. Т. I. Warszawa. 1846, с. 241—242.
      11. ЛХГ, с. 489, примечание 48.
      12. Там же, с. 92—93.
      13. Там же, с. 85.
      14. Там же, с. 93.
      15. «Так вот получив позволение, а вместе и дары от короля полоцкого, Владимира (Woldemaro de Ploceke), которому ливы, еще язычники, платили дань, названный священник смело приступил божьему делу, начал проповедовать ливам и строить церковь в деревне Икесколе». Там же, с. 71.
      16. СОЛОВЬЁВ С.М. Сочинения. Кн. II. М. 1988, с. 612.
      17. ЛХГ, с. 102.
      18. Там же, с. 103.
      19. Там же.
      20. Там же, с. 107.
      21. «Проведя в самой дружественной обстановке в доме епископа много дней, он наконец попросил епископа помочь ему против нападений литовцев, предлагая за это половину своей земли и своего замка. Это было принято, епископ почтил короля многими дарами, обещал ему помощь людьми и оружием, и король с радостью вернулся домой». Там же, с. 107—108.
      22. Там же, с. 114.
      23. «Однажды ночью слуги Даниила поднялись вместе с ним самим и быстро двинулись к замку короля. Придя на рассвете, они нашли спящими людей в замке, а стражу на валу мало бдительной. Взойдя неожиданно на вал, они захватили главное укрепление; отступавших в замок русских, как христиан, не решились убивать, но угрозив им мечами, одних обратили в бегство, других взяли в плен и связали. В том числе захватили и связали самого короля, а все имущество, бывшее в замке, снесли в одно место и тщательно охраняли». Там же.
      24. Там же.
      25. Там же.
      26. Там же, с. 115.
      27. Там же.
      28. Там же.
      29. Там же.
      30. Там же.
      31. Там же, с. 116.
      32. Там же, с. 489, примечание 48.
      33. Там же, с. 153.
      34. Один из этапов этой войны Генрих описывает так: «Не имели покоя и сами они, пока в то же лето девятью отрядами окончательно не разорили ту область, обратив ее в пустыню, так что уж ни людей, ни съестного в ней не осталось. Ибо думали они либо воевать до тех пор, пока уцелевшие эсты не придут просить мира и крещения, либо истребить их совершенно». Там же, с. 172.
      35. «Жители Унгавнии, чтобы отомстить русским, поднялись вместе с епископскими людьми и братьями-рыцарями, пошли в Руссию к Новгороду (Nogardiam) и явились туда неожиданно, опередив все известия, к празднику крещения, когда русские обычно больше всего заняты пирами и попойками. Разослав свое войско по всем деревням и дорогам, они перебили много народа, множество женщин увели в плен, угнали массу коней и скота, захватили много добычи и, отомстив огнем и мечом за свои обиды, радостно со всей добычей вернулись в Одемпэ». Там же.
      36. Там же, с. 189.
      37. Там же.
      38. Там же, с. 215.
      39. Там же, с. 214.
      40. Там же, с. 218.
      41. Там же, с. 219.
      42. Там же, с. 221.
      43. Там же, с. 222.
      44. Там же, с. 225.
      45. Там же, с. 226.
      46. Там же, с. 227—231.
      47. Там же, с. 232.
      48. Там же.
      49. Там же. Новгородская первая летопись сообщает об этом походе так: «Пришел князь Ярослав от брата, и идя со всею областью к Колыване [Ревелю], и повоевав всю землю Чюдьскую, а полона приведя без числа, но город не взяли, злата много взяли, и вернулись все здоровы». НПЛ, л. 95об.
      50. ЛХГ, с. 232.
      51. Там же, с. 232.
      52. КОСТОМАРОВ Н.И. Русская республика (Севернорусские народоправства во времена удельно-вечевого уклада. История Новгорода, Пскова и Вятки). М. 1994, с. 220.
      53. «... король Вячко (Viesceka) со своими дорпатцами: он был ловушкой и великим искусителем для жителей Саккалы и других соседних эстов». ЛХГ, с. 235.
      54. Там же, с. 234—235.
      55. И не захотел король [князь Вячко] отступиться от них [мятежных эстов], так как, давши ему этот замок с прилегающими землями в вечное владение, новгородцы и русские короли обещали избавить его от нападений тевтонов. И собрались в тот замок к королю все злодеи из соседних областей и Саккалы, изменники, братоубийцы, убийцы братьев-рыцарей и купцов, зачинщики злых замыслов против церкви ливонской. Главой и господином их был тот же король, так как и сам он давно был корнем всякого зла в Ливонии: нарушив мир истинного миротворца и всех христиан, он коварно перебил преданных ему людей, посланных рижанами ему на помощь против литовских нападений, и разграбил все их имущество». Там же, с. 236.
      56. Там же, с. 237.
      57. Там же, с. 238.
      58. Там же, с. 236.
      59. Там же, с. 238.
      60. «Надо взять этот замок приступом, с бою и отомстить злодеям на страх другим. Ведь во всех замках, доныне взятых ливонским войском, осажденные всегда получали жизнь и свободу: оттого другие и вовсе перестали бояться». Там же.
      61. Там же, с. 239.
      62. Там же, с. 239—240.
      63. Там же, с. 240.
      64. ТАТИЩЕВ В.Н. Ук. соч., с. 213—214.
      65. Например: «Русские воины во главе с Вянко, засев в центральном внутри-крепостном укреплении сражались дольше всех пока не погибли смертью храбрых». История Эстонской ССР. Таллин. 1952, с. 50.
      66. У Татищева есть сообщения о неудачной попытке вернуть Юрьев в 1224 г.: «И новогородцы, собрався с войски, пошли и Ливонию на немец, хотясче Юриев возвратить. И пришед в землю их, не взяв ведомости о войске, разпустили в загоны. А немцы, совокупясь с ливонцы, пришед на новогородцов, многих побили и мало их возвратилось». ТАТИЩЕВ В.Н. Ук. соч., с. 214.
      67. ЛХГ, с. 483, примечание 37.
      68. «Многовековая традиция Тизенгаузенов (впрочем, письменно закрепленная только в XVI в.) считает Вячко родоначальником этой семьи». Там же, с. 490, примечание 48.
      69. МИХАЙЛОВСКИЙ-ДАНИЛЕВСКИЙ А.И. Описание первой войны императора Александра с Наполеоном в 1805 году. СПб. 1844, с.183—184.
      70. ТИЗЕНГАУЗЕН В.Г. Сборник материалов, относящихся к истории Золотой орды. Т. I. Извлечения из сочинений арабских. СПб. 1884. Т. II. М.
    • Загадка Фестского диска
      Автор: Неметон
      В 1908 году при раскопках минойских дворцов в Фесте, итальянский археолог Л. Пернье, рядом с разломанной табличкой линейного письма А обнаружил терракотовый диск диаметром 158-165 мм и толщиной 16-21 мм. Текст был условно датирован 1700г до н.э по лежащей рядом табличке (т. е СМПIII). Обе стороны диска были покрыты оттиснутыми при помощи штемпелей изображениями. Происхождение диска вызывает неоднозначную оценку. Помимо критской версии происхождения, не исключалось, что он был изготовлен в Малой Азии. Некоторые ученые считают (Д. Маккензи), что сорт глины, из которой изготовлен диск, не встречается на Крите и имеет анатолийское происхождение. Иероглифы, использованные в надписи, носят отчетливый рисуночный характер и не имеют сколь-нибудь четких соответствий в других письменностях и очень мало напоминают знаки критского рисуночного письма. Большинство ученых полагает, что диск читался справа налево, т.е от краев к центру (в иероглифической письменности люди и животные повернуты как бы навстречу чтению). Весь текст состоит из 241 знака, причем разных знаков встречается 45.
       

       Относительно языка, на котором выполнена надпись на диске, существовало несколько предположений:
      –        греческий
      –        языки Анатолии: хеттский, карийский, ликийский
      –        древнееврейский или какой-либо другой семитский язык

      Одним из первых исследователей загадки Фестского диска был Д. Хемпль в статье 1911 года в ж. «Харперс Мансли Мэгезин». Он решил прочесть надпись по-гречески по правилам кипрского силлабария, использовав акрофонический метод, верно определив по числу употребляемых знаков, что письмо слоговое. Первые 19 строк стороны А он перевел следующим образом:
      «Вот Ксифо пророчица посвятила награбленное от грабителей пророчицы. Зевс, защити. В молчании отложи лучшие части еще не изжаренного животного. Афина -Минерва, будь милостива. Молчание! Жертвы умерли. Молчание!..» Согласно трактовке Хемпля, в этой части надписи говорилось об ограблении святилища пророчицы Ксифо на юго-западном побережье Малой Азии греком — пиратом с Крита, вынужденным впоследствии возместить стоимость награбленного имущества жертвенными животными, а дальше шли предупреждения о необходимости соблюдения молчания во время церемонии жертвоприношения.
      Имели место самые необычные попытки дешифровки диска. В 1931году в Оксфорде вышла книга С. Гордона «К минойскому через баскский», в которой автор допускал, что язык древних обитателей Крита, возможно, находится в близком родстве с баскским, как единственным не индоевропейским языком, сохранившимся в Европе. Однако, его вариант перевода текста диска вызвал неоднозначную оценку:
      «Бог, шагающий на крыльях по бездыханной тропе, звезда-каратель, пенистая пучина вод, псо-рыба, каратель на ползучем цветке; бог, каратель лошадиной шкуры, пес, взбирающийся по тропе, пес, лапой осушающий кувшины с водой, взбирающийся по круговой тропе, иссушающий винный мех..».
      Схожий метод дешифровки, когда предметам приписываются названия на выбранном «родственном» языке и затем, путем сокращения этих названий получают слоговые значения знаков и, таким образом, каждая группа знаков на диске превращается во фразы, использовала в том же 1931 году Ф. Стоуэлл в книге «Ключ к критским надписям», сделав попытку прочесть диск на древнегреческом языке. Начальные слоги дополнялись до полных слов, и фраза читалось, как казалось, по-гречески (например, «Восстань, спаситель! Слушай, богиня Реа!»).
      После II мировой войны, в 1948 году, немецкий языковед Э. Шертель при помощи математических методов дешифровки предположил, что надпись на диске — гимн царю Мано (Миносу) и Минотавру, выполненный на одном из индоевропейских языков, близком латинскому. Аналогичной точки зрения придерживался А. Эванс, который, основываясь на идерграфическом методе, в монографии “Scriptia Minoa” предположил, что текст диска является победным гимном. (Эту точку зрения разделяла и Т.В. Блаватская). Однако, это предположение оказалось плодом воображения.
      В 1959 и 1962 гг Б. Шварц и Г. Эфрон представили свои гипотезы содержания диска, основываясь на методе и предположении о том, что надпись выполнена на греческом языке. По версии Шварца надпись представляет собой список священных мест, своеобразный путеводитель по Криту:
      [Сторона А]: Святилище Марато и город Эрато суть истинные святилища. Могущественно Ка..но, святилище Зевса. А которое есть святилище Месате, это — для эпидемии. Святилище Филиста — для голода. Святилище Акакирийо есть «Святилище, которое есть святилище Халкатесе.., - Геры. Святилище, которое есть Маро, есть менее достопримечательное, тогда как святилище Халкатесе..- более достопримечательное.
      [Сторона В]: Эти суть также святилища: могущественная Эсерия, Ака, Эваки, Маирийота, Мароруве, ..томаройо и Се..а. И этот город Авениту превосходен, но Эваки осквернен. Храм, расположенный против Филии, есть Энитоно по имени. Имеется три храма: Эрато, Энитоно и Эсирия. И это именно Эрато — для обрядов с быками, и Энитоно — для умиротворения, и для свободы от забот — третья, веселая Эсирия».
      Эфрон полагал, что на диске записан древнейший образец греческой религиозной поэзии:
      [Сторона А]: Исполненное по обету приношение для Са.. и Диониса, исполненное по обету приношение для Тун и Са.., жертвоприношение Ви.. и жрецам, и жертвоприношение..[неким божествам], и жертвоприношение Са.. и Дионису, и жертвоприношение..[неким божествам], ..Агвии и ее сыну,  жертвоприношение и ..богине Тарсо, и..[некому атрибуту] божественной Тарсо, и ..[некому атрибуту] божественной Тарсо и самой богине.
      [Сторона Б]: Иаон бесстрашный из Сард вызвал чтимую богиню Тарсо, дочь Теарнея, на состязание. Божественный Теарней, сын Тарсо, дочери Теарная, приготовляя жертвенный при в Сардах на азиатский манер, убеждал человека из Азии: «Уступи богине, вырази почтение Гигиее, дочери Галия». Сын Тарсо просил красноречиво от имени богини. Иаон бесстрашный пришел к соглашению с Тарсо и Агвием».
      В дальнейшем, бесперспективность использования идеографического, сравнительно-иконографического и акрофонического методов для чтения диска убедительно показал Г. Нойман.
      С. Дэвис, рассматривая надпись на диске как анатолийскую (хетто-лувийскую) по происхождению, трактовал текст на обеих сторонах практически идентично:
      [Сторона А]: Оттиски печатей, оттиски, я отпечатал оттиски, мои оттиски печатей, отпечатки...я оттиснул...» и т.д и т.п.
      По мнению Вл. Георигиева, также сторонника анатолийского происхождения диска, после расшифровки архаических греческих текстов линейного Б, не может быть подвергнуто сомнению, что диск написан на индоевропейском языке. Сам он трактовал надпись как своеобразную хронику событий, произошедших в юго-западной части Малой Азии, в которой на стороне А самые важные личности — Тархумува и Яромува, вероятно, владетели двух разных областей. На стороне Б — Сарма и Сандатимува, вероятный автор текста.
      В 1948 году диск был прочитан на одном из семитских языков следующим образом:
      «Высшее — это божество, звезда могущественных тронов.
      Высшее — это изрекающий пророчество.
      Высшее — это нежность утешительных слов.
      Высшее — это белок яйца.»
       Французский исследователь М. Омэ, считавший, что вертикальные черты диска отделяют не отдельные слова, а целые фразы, обнаружил в тексте известие о гибели Атлантиды. С ним был согласен ведущий советский атлантолог Н.Ф Жиров.
      Особое значение при исследовании диска придается тому факту, что надпись сделана с помощью 45 различных деревянных и металлических штампов. По мнению Чэдуика, можно предположить, что подобный набор не мог использоваться для изготовления одной единственной надписи и, соответственно, можно предположить наличие других, аналогичных диску из Феста надписей.
      Г. Ипсен в статье 1929 года отмечал, что:
      1.      Фестский диск не имеет билингвы и слишком мал для проведения каких-либо статистических подсчетов.
      2.      Количество знаков диска (45) слишком велико для буквенного письма и слишком мало для иероглифического.
      3.      Письменность диска является слоговой.
       Э.Грумах в статье в ж. «Kadmos» обратил внимание на исправление, внесенные в текст диска в четырех местах, где старые знаки оказались стертыми и вместо них впечатаны другие. Первые три исправления сделаны на лицевой стороне диска, в нижней половине внешнего кольца (край диска); четвертое сделано на оборотной стороне, в третьей ячейке от центра. Суть исправления в следующем:
      1.      В одном случае поставлено два новых знака - «голова с перьями» и «щит».
      2.      В двух других — на месте какого-то старого знака поставлен «щит», что позволило образовать новую группу знаков «голова с перьями — щит», как в первом случае.
      3.      В последнем случае на место одного старого знака стоят два новых - «голова с перьями» и «женщина, смотрящая вправо».
       Причины подобных исправлений неизвестны, но, видимо, явились следствием какого-то события, сделавшего необходимым внесение корректив. (Истории известны случаи, когда перебивались имена царей или даже стирались. Например, хеттская надпись, из которой была удалена надпись с названием страны Аххиява).
      Э. Зиттиг в 1955 году вычитал на одной стороне указания о раздаче земельных наделов, а на другой стороне — наставления по поводу ритуальных действий, относящихся к поминальным обрядам и празднику сева.
       В 1934-35гг. при раскопках пещерного святилища в Аркалохори (Центральный Крит) С. Маринатосом была обнаружена бронзовая литая секира с выгравированной надписью, содержащей знаки, полностью идентичной знакам на Фестском диске. В 1970 году в ж. Кадмос был опубликован происходящий из Феста оттиск на глине единственного знака, тождественного знаку 21 письменности диска. Было установлено, что техника последовательного оттиска на мягкой сырой глине изображений с помощью специальных матриц применялась критскими мастерами уже в СМПII. Возникло предположение о местных, критских иконографических истоках письменности Фестского диска, развивавшихся одновременно с линейным А.

      Знак 02 «голова, украшенная перьями», который Э. Майер и А. Эванс сравнивали с изображением головного убора филистимлян, известного по рельефам времен Рамсеса II и которые моложе диска на несколько столетий, как было установлено Э. Грумахом, не имеют никакой иконографической связи со знаком 02. При раскопках одного из горных святилищ на востоке Крита были найдены глиняные головы подобной формы.

      Кроме того, на двух минойских печатях имеются изображения полулюдей-полуживотных, которых связывают с солярным культом, с такими же зубчатыми гребнями и клювообразными носами, как на знаке 02. Это позволило Грумаху сделать вывод о том, что знак 02 — смешанный образ человека и петуха, священного животного Крита, атрибута верховного божества.

       
      Знаки 02-06-24
      Знак 24 (пагодообразное здание) А. Эванс сопоставлял с реконструированным на основании фасадов гробниц экстерьером деревянных домов древних жителей Ликии. Э. Грумах считал, что знак проявляет большее сходство с критскими многоэтажными зданиями на оттисках печати из Закроса (Восточный Крит). О знаке 06 («женщина») А. Эванс отзывался как о резко контрастирующим с обликом минойских придворных дам. Э. Грумах отождествлял знак с изображением богини-бегемотихи Та-урт, почитание которой было заимствовано из Египта и засвидетельствовано на Крите до времени создания диска, причем богиня одета в характерную критскую женскую одежду.
      Т.о, практически всем знакам фестского диска могут быть подобраны критские прототипы. Само спиральное расположение знаков, подобное надписи, обнаруженной на круглом щитке золотого перстня в некрополе Кносса, состоящей из 19 знаков линейного письма А, напоминает об излюбленном орнаментальном мотиве в искусстве Крита.
      Вопрос о том, в каком направлении следует читать надпись на диске, также можно считать решенным. Уже один из первых исследователей диска А. Делла Сета указывал, что композиционное построение скрученной спиральной надписи явно ориентирует на принцип движения по часовой стрелке. Также выяснилось, что когда миниатюрные матрицы накладывались на поверхность сырой глины не совсем ровно, то их оттиски всегда получались более глубокими с левой стороны. Следовательно, критский печатник, штампуя надпись, действовал левой рукой, последовательно нанося знаки справа налево. Если считать, что чтение диска шло от центра к краям, то возможными кандидатами на знаки для чистых гласных будут 35, 01. 07, 12, 18. Однако знак 07 входит в большое число как начал, так и концовок различных слов (независимо от направления чтения). И поэтому из числа кандидатов должен быть исключен. По сходным причинам должен быть исключен знак 12. Т.о, при направлении чтения от центра к краю кандидатами на гласный будут знаки 01, 18, 35, а при направлении чтения от краев к центру — 22, 27, 29.

      По мнению Ипсена, «рисунок сам говорит о значении формата: голова, украшенная перьями, показывает, что следующее слово обозначает определенную личность. По своему положению и значению этот знак совпадает с соответствующим знаком в клинописи; на то, что рисунок и явно единственная идеограмма, указывает сопоставительный анализ иероглифических систем письма, где также изображения людей и частей человеческого тела чаще всего выступают в качестве детерминативов. Т.о, знак 02, содержащийся почти в трети слов и стоящий всегда на первом месте перед другими знаками, был единодушно опознан как детерминатив (Пернье, Ипсен, Нойман, Назаров и др), обозначающий имена собственное (в тексте их — 19, а с учетом повторений — 15), которые некоторые исследователи относят к перечню минойских правителей Крита (А. А. Молчанов).

      Из установленного в целом слогового характера письма Фестского диска естественным образом вытекает вывод о том, что обособленные группы знаков, заключенные в ячейки, представляют собой слова.  Вслед за именами правителей стоят слова, обозначающие область или город. Общий порядок перечисления критских городов реконструируется следующим образом:
      –        Кносс
      –        Амнис (согласно Страбону, при царе Миносе являлся гаванью Кносса)
      –        Тилисс
      –        неизвестные города Центрального и Восточного Крита
      –        Фест (Южный Крит)
      –        Аптара и Кидония (Западный Крит)
      –        Миноя

      Самое популярное имя в перечне правителей в тексте диска транскрибируется как Сатури или Сатир. Имя Сатира встречается, а мифолого-исторической традиции, отражающей древнейшее прощлое Пелопоннеса: царь Аргос победил некого Сатира, притеснявшего жителей Аркадии. Также ему приписывается победа над быком, опустошавшим Аркадию. Бык, судя по его изображениям в минойском искусстве играл очень важную роль в религиозных представлениях и, по-видимому, являлся для минойцев, как и для древних египтян, одновременно и воплощением бога, и двойником обожествленного царя (культ Аписа в Мемфисе). Для ахейских греков бык являлся олицетворение мощи Крита.

      Было выдвинуто предположение о наличии в личных именах общего корня со значением «жрец», «прорицатель», которые сочетаясь с именем правителя и топонимом (по типу А29 А31) представляют собой наименование сана.
      Весьма возможно, что второй правитель Феста (А29) с титулом «прорицатель» являлся хозяином «малого дворца» (т.н царской виллы в Агиа-Троаде), а первый (А26), по имени Сакави, имел постоянную резиденцию в большом дворце в городском акрополе, и тогда сохранившийся диск принадлежал лично ему.

      Т.о, по одной из версий, общая интерпретация содержания текста Фестского диска заключается в сообщении о приношении вотива божеству по случаю заключения или возобновления священного договора или совершения какого-либо другого сакрального акта.
      Сама форма диска заведомо ассоциирована с солярным символом. Известно, что еще во II в н.э в храме Геры в Олимпии сохранялся диск, возможно, аналогичный фестскому, на котором также по кругу был написан текст священного договора о перемирии на время проведения Олимпийских игр.
       
      Каменный жертвенник из дворца Маллия
      Метод штамповки надписи на диске связан с необходимостью его тиражирования для участников церемонии. Именно это обстоятельство позволило сохраниться одному экземпляру диска и не исключает обнаружение аналогичных ему в будущем при раскопках минойских дворцов или святилищ.
      Данная трактовка содержания диска согласуется с данными археологии относительно политического устройства Крита в кон. СМПIII, когда главенствующая роль принадлежала Кноссу, но централизованное государство еще не было создано. Этому свидетельствует почетное первое место в общем списке владык Крита. Интерпретация текста как сакрально-политического документа, составленного от имени кносского царя, предполагает изготовление этого экземпляра и подобных ему (как минимум, 12) именно в Кноссе.

    • "По велению бога Халди Аргишти, сын Менуа, говорит: город Еребуни я построил..."
      Автор: Неметон
      Из летописи царя Аргишти I (Хорхорская летопись):
       «...По велению бога Халди Аргишти, сын Менуа, говорит: город Еребуни я построил для могущества страны Биайнли и для устрашения вражеской страны. Земля была пустынной, и ничего там не было построено. Могучие дела я там совершил, 6600 воинов стран Хате и Цупани я там поселил...».

      Памятная стела Аргишти о закладке Еребуни
      Сооружая крепость, Аргишти окружил холм площадью 6 га мощной стеной. Основание фундамента в виде огромных каменных глыб было положено на монолитную базальтовую скалу. Над ними воздвигли 2-х метровый цоколь из хорошо отесанных каменных блоков и поставили 7-ми метровую стену из кирпича-сырца. Через каждые 8 м стену укрепляли 5-ти метровые контрфорсы, выдающиеся на метр, а на выступах скалы стена была усилена каменными башнями.

      Урартские воины на шлеме Сардури
      Главный вход в крепость находился на южном, наиболее пологом склоне холма. От подножия вверх шла широкая извилистая мощеная дорога, переходящая в пандус, а затем в 15-ти ступенчатую лестницу. Вход охранялся надвратными башнями.Справа от входа над каменным основанием стены возвышалась плита с надписью о названии города. Через ворота входили на выложенную мелкой галькой площадь, на которую были обращены фасады трех наиболее значимых зданий города: храма, дворца и хозяйственного помещения.

      Храм Халди в Еребуни
      Храм расположен с западной стороны площади. Перекрытия зала поддерживали деревянные колонны, стоящие на квадратных каменных плитах. Росписи на стенах прославляли подвиги царя, а потолок украшали золотые звезды на синем небосводе. Вдоль стен шла глинобитная скамья с порлукруглым выступом. С южной стороны скамьи был 3-х ступенчатый выступ длиной 3 м, служивший алтарем. Остатки густой копоти на стене и угля на алтаре свидетельствуют о приношении жертв богу войны Халди и его супруге Арубани. Для храма Халди в Эребуни были изготовлены найденные в Тейшебаини бронзовые щиты. В полу храма был устроен водоотвод, имеющий выход к западной стене. Сток для дождевой воды во дворе обложен базальтовыми плитами и перекрыт хорошо отесанными бревнами. С западной стороны храма находилось парадное помещение, пол которого был покрыт маленькими деревянными дощечками, а стены украшены росписью.С южной стороны к залу храма примыкала прямоугольная башня, предположительно имевшая форму и назначение зиккурата.

       С северной стороны на площадь выходил т. н дворцовый комплекс, который в совокупности культовыми сооружениями, жилыми и хозяйственными помещениями составлял «эгал», т.е дворец-крепость.Центром дворца был перистильный двор, окруженный поставленными на базальтовую основу 5 деревянными колоннами с продольной стороны и 4 - с поперечной. Под полом двора был проложен водосток. С левой стороны от входа — помещение стражи. Стены зала для приемов с плоским деревянным перекрытием покрывали яркие росписи и ковры, державшиеся на специальных гвоздях — зиггатти. В соседних помещениях хранилось вино в 11 глинянных сосудах емкостью по 600л каждый. Особое место в планировке дворца занимал колонный зал для приема гостей, стены которого были тщательно выбелены, а пол покрыт серо-голубой обмазкой.

      Перистильный двор в Еребуни
      С западной стороны ко дворцу примыкал храм Суси. Храм освещался верхним светом через отверстие в потолке, служившее одновременно вытяжкой дыма от жертвенника. Дверной проем обрамлен плитами с надписями: «Богу Иуарше этот дом Суси Аргишти, сын Менуа, построил. Аргишти говорит: земля была пустынной, ничего там не было построено. Аргишти, царь могущественный, царь великий, царь страны Биайнили, правитель Тушпа-города».

      Храм и урартские жрецы из Алтын-Тепе
      (Бога Иварши нет ни в урартском, ни переднеазиатском пантеоне, но царь именно ему посвятил храм в своей цитадели. В одной из хеттских надписей из Хатусассы при перечислении жертвоприношений с культовыми формулами на лувийском языке упоминается божество Иммаршиа. Лувийцы во времена строительства Эребуни были одной из основных этнических групп Малой Азии, живших в Северной Сирии в областях, откуда Аргишти вывел упоминающихся в Хорохорской летописи 6600 пленных жителей Хати и Цупани. В лувийском тексте слово, адекватное имени бога Иммаршиа, стоит рядом с идеограммой бога Тешубы, эпитетом которого является «небесный», применяемый урартами к Халди. Возводя в цитадели храм лувийскому божеству неба, Аргишти отождествлял его с Халди, что должно было способствовать ассимиляции этого народа).
      Представление об устройстве зернохранилища дает обнаруженное на северном склоне холма помещение. Его пол, сложенный из небольших камней и выстланный слоем гравия 5 см, был покрыт рубленой соломой и расположен на высоте 30 см от скалистого основания, что придавало ему гигроскопичность и предохраняло от сырости. Стены кладовых для вина были сложены из кирпича-сырца. Во избежании сырости пол выкладывали галькой, утрамбовывали и обмазывали известью. Свет исходил от глинянных светильников. На возвышении обнаружен очаг, напоминающий «тандыр». Наиболее крупным хозяйственным помещением была карасная (карас — сосуд для хранения зерна и вина) кладовая, примыкающая к центральной площади с восточной стороны. Стены кладовой имели каменное основание высотой 3 м, поверх которого лежала кирпичная кладка. Перекрытия поддерживали деревянные колонны, стоявшие на базальтовых основаниях круглой формы с надписями: «Аргишти, сын Менуа, этот дом построил». В глинобитный пол зала было вмонтировано ок. 100 карасов.

      Кладовая для вина в Тейшебаини
      Начиная с 1968 года в Эребуни выявлена густая сеть домов, вплотную прилегающих друг к другу. Почти все они, согласно ближневосточной традиции, выходили на улицу глухими стенами, а фасады были обращены во внутренние замкнутые дворы, обрамленные со всех сторон различными помещениями. Дома имели каменные основания из 1-2 рядов камней, поверх которых стояли сырцовые стены, покрытые глинянной обмазкой и побеленные, полы были утрамбованы и тщательно обмазаны. Внутренние дворики вымощены мелкой галькой. Плоские, сделанные из жердей и тростника перекрытия опирались непосредственно на стены (иногда ставились дополнительные опорные деревянные столбы).
      Встречаются дома другого типа: в северной части города находился дом, к стене которого, выходящей во внутренний двор, примыкали расположенные на равном расстоянии друг от друга три туфовые круглые базы, на которых стояли деревянные столбы,поддерживающие навес.  В центре поселения было открыто интересное сооружение неизвестного назначения: оно квадратной формы со стороной основания 8 м, пол вымощен туфовыми плитами; между ними на расстоянии 2,25 м от северной стены врыты 4 базальтовые круглые базы диаметром 60 см. Каждый дом имел жилые и хозяйственные помещения.  Вполне возможно, что эти строения повторяли форму сооружений, в которых переселенцы покоренных Урарту стран проживали ранее.

      Двор жилого дома в Тейшебаини
      Кроме переселенцев, в городе проживали и коренные жители Араратской долины. Их жилища сооружались не насыпном грунте, а на материковой скале, предварительно выравненной. Здания возводились из необработанного камня и глины с примесью щебня, и дерева. Полы покрывались глиной и обмазывались известью. Плоские перекрытия состояли из жердей и циновок. Внутренние стены обмазывались глиной и известью.

      Предполагаемый внешний вид казармы урартов
       В целом, фортификационные сооружения урартов находят немало параллелей в аналогичных постройках хеттов (мощные контрфорсы, выступающие вперед башни). В захваченных крепостях уратры, подобно ассирийцам (Саргон II в Анаду) оставляли гарнизоны — Сардури в Дурубани, Менуа — в стране Мана. Основание городов, а также больших и малых крепостей было связано с выбором территории, пригодной для этого. В летописи Саргона II таким критерием являлась зрительная видимость сигнальных огней. Известно также сооружение отдельных башен.Из открытых раскопками военных городов Урарту наиболее прмечательными были Бастам, Зернаки-Тепе и Эребуни. Бастам был основан Русой I в VII в до н.э и в его застройке выделяются три участка — цитадель, жилые кварталы и постройки военного назначения: казармы (археологически постройки подобного типа неизвестны, но на высотах Топрак-Кале обнаружены рельефные изображения 3-х этажного здания на бронзовой пластине, возможно, казармы, аналогичное зданию в Бестаме), конюшни, места стоянок боевых колесниц, храм войскового гарнизона, двор, служивший плацем, с примыкающими к нему конюшнями (аналогичный комплекс обнаружен в Мегиддо). Зернаки-Тепе представлял из себя, по-сути, военный лагерь, с единым типом домов для всего города и четкой планировкой улиц. Город мог вмещать до 7 тысяч человек и имел в наличии конюшни и места для боевых колесниц. Известны также укрепленные военные лагеря. Крепость с эллипсовидным планом у Маранды, которую идентифицировали как военный лагерь урартов (В. Клейс) VIIIв до н.э, некоторые исследователи (К.Л. Оганесян) считали обычным ассирийским военным лагерем, сходным с лагерем Синаххериба с рельефа в Куюнджике, который использовался войсками Саргона II в 714 г до н.э. во время похода в Урарту на месте боя за Улху (ныне Маранд, Иран). Важно отметить, что ассирийский военный лагерь характерен для равнинных пространств, а урартский, примыкая к горной высоте, использовал топографические возможности (цепочки наблюдательных башен для зажжения сигнальных огней при приближении неприятеля).  Насколько непреступными были урартские крепости, можно судить по ассирийской летописи Тиглатпаласара III (745-727 гг до н.э):« ...Я запер Сардури Урартского в его городе Турушпе и учинил большое побоище перед его воротами». Взять крепость штурмом ассирийцы так и не смогли...

      Участок стены Еребуни