Пилипчук Я. В. Предыстория венгров и венгеро-пермская проблема

   (0 отзывов)

Saygo

Одним из интереснейших во­просов хунгаристики является венгеро-пермская проблема. Нет необходимости перечислять длин­ный список литературы, посвящен­ной предыстории венгров, тем более, что проблема истории протовенгров на Урале имеет внушительную исто­риографию, которая проанализована в книге Б.Овчинниковой и Г. Дьёни1. В данном исследовании в центре вни­мания вопрос о присутствии венгров и родственных им групп населения в Прикамье, а также об их взаимодей­ствии с пермянами, булгарами и буртасами.

Hungarian_migration.png
Миграция венгров
Hungarian-language.jpg
Развитие венгерского языка

 

Традиционно прародину венгров отождествляют с Волго-Уральским ре­гионом. Предположение венгерского ученого И. Зимоньи о Magna Hungaria* и уграх в Прикамье поддержал ряд русских исследователей (Н. Крыласова, В. Иванов, А. Белавин). В связи с интерпретацией отдельных черт ма­териальной культуры и этнической принадлежности отдельных археоло­гических культур в 2011-2012 гг. раз­вивается дискуссия между Н. Крыласовой и И. Пастушенко. Н. Крыласова считала носителей неволинской, ломоватовской и поломской культур уграми и ставила вопрос об угорской эпохе в Прикамье. И. Пастушенко же относил их к финно-пермским народам и при­держивался этой традиционной для исследователей из Удмуртской Республики точки зрения2.

 

Дискуссия получила продолжение в 2013 г. в ходе Второго международно­го Мадьярского симпозиума. Для вен­гров были характерны параллели в по­гребальном обряде с населением Урала и Сибири. Похожие черты были обна­ружены в находках караякуповской, неволинской, ломоватовской, чепецкой культур, а также в Западной Сибири. Они составляют единый этнокультур­ный комплекс с венграми эпохи об­ретения Родины. Соединял эти куль­туры угорский компонент. С. Боталов указывал на проникновение угров из Западной Сибири в Предуралье и их влияние на носителей ломоватовской, неволинской, чепецкой культур со стороны угорских племен Западной Сибири, в первую очередь юдинцев. Переселение протовенгерских племен в Восточную Европу ученый датирует VI в. С венграми были связаны носите­ли кушнаренковской и караякуповской культур. Они в отличие от венгров не двинулись на запад. Венгры же были вынуждены мигрировать на запад под влиянием миграционных процессов, связанных с переселением в Централь­ную Азию огузов, кимаков, кыпчаков и печенегов. Ранее протовенгерские пле­мена, включая бакальцев, составляли в Волго-Уральском регионе протовенгерскую этнокультурную общность, которая активно взаимодействовала с тюркскими народами и микширова­лась с ними.

 

А. Белавин, В. Иванов и Н. Крыласова считают, что угорские племена оказали заметное влияние на формиро­вание памятников ранних неволинцев и начали переселение в Волго-Уральский регион еще в IV в. Погребальный обряд неволинцев был похож на погре­бальный обряд венгров. Как угорская интерпретируется саргатская куль­тура. А. Белавин предполагает, что в VII-VIII вв. на территории Прикамья и Удмуртии сложилось несколько эт­нокультурных общностей, где доми­нировали угры, и только в XI-XII вв. в этот регион пришли мигранты-коми. В IX-X вв. население ломоватовской, неволинской и поломской культур вза­имодействовало с волжскими булгара­ми и приняло участие в их этногенезе. Угорское влияние в регионе ослабило отток на запад с венграми части кара- якуповцев и неволинцев.

 

К сторонникам угорской принад­лежности неволинской, ломоватовской, поломской культур относится и Е. Казаков, который первым и поста­вил вопрос об уграх в Прикамье. Кроме того, с экспансией угров исследователь связывал исчезновение турбаслинских и именьковских памятников. Гибель неволинской и кушнаренковской куль­тур он связывает с экспансией пече­негов. Южные районы ломоватовской и поломской культур также подверга­лись нападению, и миграция угров из Прикамья в район Волжской Булгарии является следствием экспансии этих тюркских кочевников3.

 

Р. Голдина высказалась против от­несения носителей неволинской, поломской, ломоватовской культур к уграм и считала их финно-пермскими народами. С. Белых считает, что как чепецко-ломоватовское, так и поломское и неволинское население было финно-пермским и принадлежало к так называемым эндопермским народам.

 

А. Мельничук и Н. Чагин в основ­ном критиковали положения, кото­рые относились к истории Великой Перми и манси, а также отнесение к уграм позднеломоватовского населе­ния. В. Чураков считал население ломоватовской, неволинской, поломской культуры финно-пермским. С. Белых придерживался похожего мнения.

 

А. Восторкнутов отмечал, что про­блема присутствия угров на терри­тории Пермского Приуралья часто политизировалась. Критика была без­апелляционной. Еще в советское время М. Талицкий политизировал вопрос, обвинив тех, кто пытался ставить во­прос об угорском компоненте, в шови­низме.

 

Некоторое время вопрос угорского присутствия в Прикамье табуировался. Оживление интереса к данной пробле­ме произошло в 80-х гг. ХХ в., когда этим вопросом занялись А. Халиков, Е. Халикова и Е. Казаков. Сегодня по этой теме работают такие иссле­дователи, как А. Белавин, В. Иванов, Н. Крыласова. Сама постановка вопро­са встречает жесткую критику со сто­роны Р. Голдиной и И. Пастушенко4.

 

В большинстве своем дискуссии об угорском присутствии протекают среди археологов, однако стоит прислушаться и к мнению лингвистов. Так, В. Напольских указывает, на ве­роятность обитания венгров в При­камье. Также он считает, что в Вос­точной Европе угорские топонимы возможны только в зоне расселениях вогулов (манси). Говорить же о при­сутствии здесь селькупов и иных самодийцев, кроме территории расселения ненцев, не приходится. Продвижение самодийцев, в частности селькупов, на север вопреки построениям А. Дульзона, В. Васильева и М. Атаманова произошло сравнительно позднее и прослеживается как по археологиче­ским материалам, так и по сведениям письменных источников. Предположение о продвижении на север саяно-ал­тайских самодийцев — не больше, чем фантазия. В. Напольских делает упор на то, что угры (манси) существенно не влияли на этническую историю Предуралья. Материалы археологических исследований и данные письменных источников действительно не дают оснований говорить о присутствии си­бирских угров на данной территории. Однако у пермских языков и венгер­ского языка есть ряд общих черт. Это названия металлов, деназализация, появление звонких смычных в начале слова, выработка форм слова «быть».

 

В. Напольских считает это результатом контактов между пермским и угорским праязыками (в личной беседе он пред­положил, что заимствования из финно-пермских языков в венгерский язык могли произойти или в Прикамье, или в Приуралье в районе кара-абызской и мазунинской культур). Австрийско-венгерский языковед К. Редеи считал возможными связи прапермского с правенгерским. Нужно отметить, что у самих венгров сохранилась смутная память о том, что они происходили из Прикамья. В частности, Аноним в «Деяниях венгров»** упоминал о Суздале, что, конечно, является анахронизмом. Однако в арабских источниках венгров часто локализировали между булгара­ми, ашкелами и печенегами. Констан­тин Багрянородный*** же упоминал о р. Хидмас, которую можно отожде­ствить с Камой. Рядом с Волжской Булгарией и Владимиро-Суздальским княжеством восточных венгров лока­лизировали венгерские доминиканские монахи Рихард и Юлиан. Язык восточных венгров охарактеризован как вполне венгерский. Е. Казаков ука­зывает, что памятники венгров нахо­дились на Самарской Луке, а также на территории Южного Урала5.

 

Данные языкознания сами по себе дают не так много информации, хотя благодаря отдельным лингвистическим исследованиям мы можем прийти к определенным выводам. Тюркские заимствования в венгерском языке многочисленны и разнообразны и со­ставляют несколько групп. Так, слова тюркского происхождения использо­вались для обозначения частей тела, скотоводческой терминологии, обо­значающей крупный рогатый скот и овцеводство, также элементы жилища, инструменты и ремесла, понятия соци­альной жизни, явления религиозной и духовной жизни, некоторые слова свя­занные с рыболовством и охотой, явле­ниями природы, животными и расти­тельным миром.

 

А. Рона-Таш рассматривал венгер­ский язык как источник по филологии булгар и хазар. Тюркские заимствова­ния в венгерском языке В. Шушарин от­носит к VI-VII в., когда венгры активно взаимодействовали с тюркским миром. Вероятно, движение протовенгров на запад из сибирской прародины было зафиксировано еще Приском Панийским****, который упоминал загадочных урогов. П. Хайду считает, что впервые о венграх заявил именно этот греко­язычный позднеантичный автор. После этого они исчезли из поля зрения, пока Георгий Амартол***** впервые не зафик­сировал их как народ унгри. В славян­ских языках же этот этноним звучал как угры. Во многом мировосприятие венгров было сформировано благода­ря контактам с булгарами, и, вероятно, славяне изначально знали о тесной свя­зи венгров с булгарами. П. Хайду счи­тал, что булгар с венграми связывали союзнические и соседские контакты.

 

А. Халиков указывал, что для булгар, буртасов и венгров были характерны однотипный кочевой комплект оружия и туша коня в захоронениях. Венграм была присуща лепная круглодонная и цилиндрошейная посуда, лицевые по­крытия из нашейников, надглазников и даже серебряных масок. К VI-VII вв. относятся заимствования из аланско­го языка. При этом сложно датировать иранизмы венгерского языка только этим временем, потому как в XIV в. аланы из улуса Ногая транзитом через Балканы мигрировали в Венгрию. От них и происходило население Ясшага. Эти аланы уже подверглись тюркизации. Аланы были соседями протовен­гров до Великого переселения народов. Временем активного взаимодействия угров с иранцами венгерский исследо­ватель А. Рона-Таш считает VIII-II в. до н. э. Выделение протовенгров он отно­сит к VIII-V в. до н. э. К эпохе Великого переселения относится активное вза­имодействие с тюрками. Большинство тюркизмов венгерского языка были за­имствованы в V-VIII вв.6

 

Нам не представляется чем-то не­вероятным, что в составе населения Прикамья присутствовали и угорский, и финно-пермский компоненты, а на­селение было полиэтничным. Учиты­вая присутствие балтославян в Сред­нем Поволжье, а также сарматские и булгарские элементы в именьковской культуре нам представляется возмож­ной миграция угорского населения.

 

А. Нигамаев отмечал, что угорское камское население смешалось с при­шедшими финно-пермскими племена­ми. А. Иванов отмечал проникновение в район р. Чепцы угорского населения с Верхней Камы. В общем, с конца 1950-х гг. и до сегодняшнего времени археологи говорят об угорском компо­ненте в составе населения ломоватовской культуры.

 

Этот вопрос поднимали еще В. Генинг и В. Семенов. Их версию раз­вивает Е. Казаков, который относит поломское население к уграм. В погре­бальном обряде к угорским элементам относятся помещение частей коня в за­сыпку могилы, сопровождение умер­ших мясной пищей, решетчато-шнуро­вая орнаментация керамики. Несмотря на то, что еще остается много вопросов, в целом можно говорить о присутствии угров в Прикамье. Вероятно, угры были связаны с древними венграми. Ошибкой было бы впадать в крайно­сти, отрицая как пермский, так и древ­невенгерский компоненты. Аргументы противников угорской концепции направлены на критику предположений о самодийском и сибирско-угорском (обско-угорском) компоненте. Вопрос относительно вероятности пребыва­ния в Прикамье древних венгров рас­сматривается бегло. Между тем в кон­це IV в. сюда пришли новые группы населения, которые использовали кур­ганный обряд захоронения. Их спра­ведливо соотносят с саргатцами, кото­рые представляли собой угро-аланское лесостепное население, своеобразных протовенгров. В результате смешения их с местным гляденовским (праперм- ским) населением и образовались не- волинская, поломская и ломоватовская культуры. С образованием Волжской Булгарии население этих культур сго­нялось булгарами на тюркские терри­тории. Аль-Гарнати****** же сообщал, что булгары ведут против окружающих их немусульман священную войну7.

 

Славянские заимствования в вен­герском языке относятся к более позд­нему времени и принадлежат группам западнославянского и южнославян­ского населения. В X-XV вв. венгры переняли у славян военную лексику: земледельческие и животноводческие термины, а также понятия связанные с ремеслом и судоходством. Славизмы венгерского языка также охваты­вали предметы быта, объекты и яв­ления природы, социальную жизнь, некоторые прилагательные. В эпоху христианизации венгров и Венгер­ского королевства многочисленными были латинизмы и германизмы. Офи­циальные документы и исторические хроники писались на латыни. Герма­низмы венгерского языка относились к сельскохозяйственной жизни, сфере городской жизни и ремеслам, военно­му делу, жизни королевского двора и магнатов. Собственно венгерский язык лишь иногда фиксировался на бумаге. Одним из первых сочинений на вен­герском языке была «Надгробная речь и молитва», написанная около 1200 г.8

 

В этом свете неудивительно, что в славянских летописях этническое наи­менование «угры» первоначально было связано с племенами протоболгар. Нестором упомянуты «белые угры», которых с большой вероятностью по лингвистическим данным можно отож­дествить с сарагурами. Однако вряд ли славянские хронисты знали сарагуров, да и указание на времена импера­тора Ираклия******* свидетельствует о том, что Нестор не знал точной хронологии переселения булгар. Самих же вен­гров Нестор знал как «черных угров». В 811 г. угры упомянуты в синаксаре (греческой духовной книге). По мне­нию И. Боба, эти угры были остатками авар. Также этноним угры мог распро­страняться и на часть дунайских бол­гар. Правда, эти «белые угры» упомя­нуты в связи с событиями VII в., когда лидирующее положение среди прото­болгар занимали уже оногуры.

 

Тождество оногуры-угры, которое возникло на славянской почве, попу­лярно в венгерской историографии. Впервые о тождестве этих этнонимов заявил Б. Мункачи. За ним оно было принято К. Редеи и И. Боба. Однако в большинстве случаев этноним угры прилагался к венграм. Латинской фор­мой этого наименования были «ungari» или «ungri». Славяне употребляли фор­мы «угры» (у восточных и южных сла­вян) или «венгры» (у поляков). Угры встречаются и в византийских хрони­ках. В любом случае, этот этноним ис­пользовался славянами для обозначе­ния венгров в связи с их контактами с волжскими булгарами.

 

Большое количество тюркизмов в венгерском языке делает возможным предположение о том, что булгарский этноним со временем стал обозначать венгров. Конечно, это не свидетель­ствует о тождестве мадьяр и булгар, но является важным показателем связей венгров с тюрками. И. Вашари считает более оправданным выводить этноним «югра» из наименования кыпчакского племени йугур.

 

Гипотезы о связи югры и угры с оногурами и кыпчаками-йугурами вы­звали возражения у В. Напольских, который указывал, что летописная югра никогда не была связана со степным миром. Интересно, что Константин Багрянородный называл венгров тур­ками. Латиноязычные источники на­зывали их еще аварами или гуннами. Уже на европейской почве среди вен­герских хронистов возникла идея о их происхождении от гуннов. Также для них было важным подчеркнуть идею легитимности своей власти. В «Дея­ниях венгров» венгерского Анонима указано, что родиной венгров была Скифия. Кроме того, использовался термин «дентумодьер» для обозначе­ния народа, от которого происходили венгры. Аноним, конструируя про­шлое, относил венгров к потомкам скифов. Венгерские хронисты Шимон Кезаи и Янош Туроци считали венгров потомками гуннов9.

 

К сожалению, сведения о пермянах попали в исторические источники, когда венгры уже оставили Среднее Поволжье, печенеги и башкиры потес­нили угорские племена, родственные венграм, а носители угорской речи стали ассимилироваться волжскими булгарами. Страна, населенная пермянами, получила название Вису или Ису. О ней писали Ибн Фадлан, аль-Бируни, аль-Гарнати. И. Пастушенко даже предложил считать неволинскую культуру страной Вису, однако такое прямое отождествление вряд ли воз­можно. По нашему мнению, более ве­роятна гипотеза В. Напольских, по которой страной Вису было Прикамье.

 

В. Чураков считает, что Вису (Ису) — это Верхнее Прикамье и Чепцы, а народ ару — удмурты. Под этим этниконом, вероятно, скрывается оседлое населе­ние чепецкой и ломоватовской культур и, возможно, часть носителей неволинской культуры. Выделение некоторых финно-пермских народов в отдельные этносы фиксируется в XIII-XIV вв. на основе изучения памятников населе­ния археологических культур. Диа­лекты пермян развились в отдельные финно-пермские языки. На основе родановской культуры возникли коми-пермяки, вымской — коми-зыряне, чепецкой — удмурты. До этого времени пермские народы состояли в диалект­ном континууме и представляли собой эндопермян, расселившихся на значи­тельной территории и входивших в со­став чепецкой, родановской и вымской культур. До этого времени носители финно-пермской речи должны были находиться на территории Прикамья и прилегающих регионов.

 

В историографии есть несколько предположений относительно праро­дины и расселения эндопермян и прапермян. Ю. Вихманн указывал, что пермяне пришли с территории Нижне­го Прикамья в период VIII-XI вв., аргу­ментируя положение большим количе­ством булгаризмов в удмуртском языке. А. Теплоухов считал, что они жили южнее Верхней Камы, Верхней Вы­чегды и Чепцы в VII-VIII вв. В. Лыткин размещал их в бассейне Нижней Камы, указывая на их контакты со скифами, сарматами и булгарами. М. Талицкий считал, что в Х-XIV вв. население ми­грировало в район р. Вычегда. Р. Гол­дина полагает, что пермяне-пракоми пришли на Вычегду из Нижнего При­камья, и что носители ломоватовской и неволинской культуры принадлежали к этому народу. По мнению В. Чуракова, гляденовская культура была эндопермской, местные племена двинулись на север, ассимилируя родственные им позднеазелинские. Пермяне, жившие в Верхнем Прикамье, дали начало родановской культуре, а мигрировавшие на Вычегду — создали вымскую культу­ру и были пракоми.

 

Прапермское единство племен, живших на компактной территории, сложилось на рубеже I-II тыс., а заимствования из булгарского возникли не ранее VIII в. Родиной прапермян было Среднее Прикамье, и лишь потом насе­ление сместилось на Нижнюю и Верх­нюю Каму. В. Чураков указывает, что пермское население чепецкой культу­ры мигрировало на Нижнюю Каму и что вывод о переселении массы перм­ского населения на Вычегду может быть оспорен. Переселение происходи­ло только в X-XIV вв. С именьковцами пермяне контактировали в V-VII вв., а с булгарами — не ранее VIII в. Предпо­лагалась контактная зона с буртасами в районе Нижней Камы, в результате чего для обозначения части пермян стал использоваться термин одоморт. Отмечено также переселение части че- пецкого населения на Каму. С. Белых указывал, что булгаризмы присутство­вали в языке и праудмуртов, и прако- ми, были и заимствования из прасла- вянского языка. Вопрос о контактах пермян с протовенграми рассмотрен бегло и недостаточно и ограничен только постулированием известных лингвистических фактов. Родиной пермян названо Пермское Прикамье. Эндопермское население обитало на Чепце, Сылве и Каме. В формировании пермян, кроме эндопермян, вероятно, приняли участие еще парапермские и прапермские группы10.

 

П. Хайду считает, что венгерский язык выделился из праугорского в I тыс. до н. э. При этом исследователь выделяет несколько этапов. Этап при­уральской прародины с I тыс. до н. э. до V в. н. э. Эпоха миграций датирована V в. н. э. до 896 г. н. э., то есть до обре­тения Родины. Эпоха от обретения Ро­дины до турецкого господства охарак­теризована как древневенгерская. При этом венгерский исследователь делает существенную оговорку, по которой начало средневенгерской эпохи дати­руется XIV в. Язык венгров в XIII в., вероятно, был древневенгерским, по­хожим на язык восточных венгров и взаимопонимаем с ним. Временем же взаимодействия с языком пермян был период миграций. В археологическом отношении миграция протовенгров оз­наменовалась переселением носителей саргатской культуры с юга Западной Сибири в Приуралье. Население саргатской культуры было полиэтничным и включало иранские и угрские эле­менты.

 

И. Вашари считает, что более пра­вомерно относить венгров к отдельной группе угорских языков, а не в одну языковую группу с сибирскими угра­ми. Современный венгерский язык возник только в XVIII в.

 

И. Саму считает, что протовенгры отделились от сибирских угров в 1000­500 гг. до н. э. Отдельные венгерские слова встречались в документах Вен­герского королевства эпохи Арпадов********, а количество произведений на собствен­но венгерском языке был невелико.

 

А. Рона-Таш говорил о венгерских рунах. Собственно они были секейскими. О. Прицак и С. Кляшторный считают секеев потомками чигилей. Д. Хвольсон считал, что этими секеями были булгары-ашкелы. Это пред­положение выглядит достаточно прав­доподобно, если учитывать данные арабских хронистов об их соседстве с венграми. Некоторая часть ашкелов, вероятно, была уведена на запад вен­грами. Кроме того, находки в Венгрии, отождествляемые с памятниками неволинской и ломоватовской культур, делают возможным вхождение в со­став венгров представителей разных племен. К сожалению, нам неизвестно, какое именно из семи наименований восприняли представители ломоватовской и неволинской культур, а также булгары-ашкелы.

 

Вопросы взаимоотношений прапермян почти не исследованы венгер­скими учеными. К. Редеи и А. Рона-Таш в основном изучали вопрос булгаро­пермских контактов. Также этой про­блемой занимались финские ученые Ю. Вихман и А. Раун11.

 

Вопрос о выделении протовенгров в отдельную общность приводит нас в Западную Сибирь. А. Рона-Таш крити­ковал предположение Д. Немета о том, что Западная Сибирь была прародиной тюрок, и гипотезу Г. Барци о ранних угорско-тюркских связях. А. Рона-Таш отмечал, что как тюркизмы были вос­приняты венгерские слова, которые принадлежали к исконной угорской лексике. Временем существования единой угорской общности он считал 2 тыс. до н. э. — 500 г. до н. э. Тюрко-венгерское сосуществование датировано им V-XII в. нашей эры. Совершено не­понятно, на чем основывалось мнение исследователя, когда он говорил о том, что венгры помогли хазарам победить булгар. В византийских и хазаро-еврейских документах отчетливо указа­ны хазары и нет сведений о венграх. Кроме того, венгерские памятники в зоне расселения салтово-маяцкой культуры редки.

 

Концепция о пребывании венгров на Северном Кавказе совершенно не оправдана, поскольку в этом регионе они не зафиксированы армянскими, арабскими и латинскими источниками. Неясные сведения о том, что саварты-асфалы — часть венгров, недостаточны для обоснования этого утверждения, поскольку Константин Багрянородный венгров называл турками. Средневе­ковые историки не имели инструмен­тария современных ученых и руковод­ствовались своими представлениями. К. Багрянородный мог относить венгров к среде, которая породила этносы печенегов и огузов, то есть к тюркским кочевым народам.

 

П. Хайду считал, что родина про­товенгров находилась в Зауралье. В Сибири археологами были найдены посмертные маски, пластины от су­мок, конская сбруя, похожая на древне­венгерскую. На венгерских находках посуды были обнаружены царапины, похожие на шаманские рисунки сибир­ских угров. Ценную посуду венгры и сибирские угры зарывали как подарок своим языческим богам.

 

И. Фодор указывает, что древней­шие этапы венгерского этногенеза связаны с Сибирью. Изображение со­кола на художественном металле было характерно для населения, жившего в Усть-Полуе; изображение чудесного оленя для скифов; изображение сцен охоты было найдено в Пазырыкском кургане. Вполне возможно, что начальный этап истории протовенгров характеризовался сильным взаимодей­ствием со степью, в частности с племе­нами саков, сарматов и алан. Под вли­янием соседей протовенгры перешли к полукочевому образу жизни. Связи венгров с сибирскими уграми не яв­ляются сильными, поскольку распад на протовенгерскую и обско-угор­скую (сибирско-угорскую) общности произошел достаточно рано, и народы значительно отдалились друг от друга.

 

Общность происхождения из Западной Сибири проявляется только в части общей угорской лексики и некоторых элементов материальной культуры12.

 

В. Иванов, описывая историю Приуралья, указывал, что изменения в составе его населения произошли в середине IV в. В регион расселения прапермских пьяноборской, караабызской и мазунинской культур начинают инфильтрироваться угры. В частности, их представляют памятники гафурийско-убаларского типа. В Западной Сибири это были представители кулайской общности из состава лесных племен и представители саргатской культуры из состава лесостепных пле­мен.

 

Переселение гуннов на запад вы­звало переселение и других народов. В Прикамье и Приуралье мигрирова­ли носители тураевского, харинского и турбаслинского типов. В отличие от прапермян они погребали умерших под курганами. Относительно этничной принадлежности этого населения идут дискуссии. Н. Мажитов и А. Ха- ликов отстаивали их тюркское проис­хождение. Р. Голдина указывала, что это мигранты из Западной Сибири, но не определяла их этническое проис­хождение, а Ф. Сунгатова считала их полиэтничной культурной общностью, однако предполагала, что гунны могли проникнуть в Прикамье.

 

Вследствие переселений народов часть прапермян была отрезана от ос­новного финно-пермского массива. В районе р. Белой возникла бахмутинская культура. Она продолжала тра­диции мазунинцев, которые являлись прапермянами. В. Иванов отмечал, что финно-пермское население практиче­ски за одно столетие ассимилировало мигрантов.

 

Несколько иной была ситуация с племенами, которые, мигрируя, рассе­лились в лесостепной части Башкорто­стана. Эти переселенцы в дальнейшем активно взаимодействовали с тюрками и хазарами, вследствие чего у них по­явились тюркские и салтовские пояса, а также характерные для салтовцев женские украшения.

 

Переселение правенгров на Юж­ный Урал произошло в конце VI-VII вв. Их поселения доходили до Камы в среднем течении. Этот регион, веро­ятно, и был территорией контакта прапермян и правенгров. С переселением части населения Великой Булгарии в Среднее Поволжье и оттоком булгарского населения Северного Кавказа вследствие арабского давления, сосе­дями правенгров стали волжские бул­гары, оставившие после себя памятни­ки новинковского и шиловского типов. С севера с правенграми в районе Камы граничили представители поломской и ломоватовской культуры. На западе от венгров в лесостепи жили носители юдинской и молчановской культур, а также население потчевашской куль­туры. Памятники караякуповской и кушнаренковской культур имеют сход­ство с памятниками в Венгрии эпо­хи обретения Родины и с культурами сибирских угров, для которых были характерны погребения с курганной насыпью. В. Иванов считал, что дав­ление со стороны волжских булгар вы­нудило правенгров уйти из Прикамья. Они оставили в Поволжье танкеевский могильник, благодаря которому стало возможным изучение трансформации в погребальном обряде, в частности безкурганые погребения. На Ош-Пандо-Нерь и Шелехметьево-2 были найдены именьковские, новинковские и угор­ские памятники, близкие археологиче­ским культурам правенгров. Послед­ние сменили новинковские памятники. По мнению Н. Лифанова, Самарское Поволжье было регионом активного взаимодействия этносов, в частности булгар и правенгров13.

 

В последующем В. Иванов вместе с Н. Крыласовой и А. Белавиным пе­ресмотрел ряд высказанных тезисов. Угорское население продвинулось в Восточную Европу через реки Миасс, Сок и Белую. Другим путем в регион был Сылвенско-Чусовской коридор. Праугорское население, которое пред­ставляло саргатскую культуру, обосно­валось в Кунгурской степи. Саргатцы проникли в северную часть Средне­го Прикамья. Курганные погребения концентрировались в среднем и ниж­нем течении Сылвы, бассейне Шаквы и Мулянки и на правом берегу Камы севернее современного города Пермь. После переселения саргатские племена вступили в конфликт с сарматскими караабызскими и финно-пермскими позднегляденовскими племенами. Од­нако постепенно они были вынужде­ны перейти к оседлости и смешаться с местным населением. В результате этого в бассейне Сылвы образовалась неволинская культура. К середине IX в. неволинцы оставили Кунгурскую степь. Их хозяйство сочетало земледе­лие и пастушеское скотоводство. По­селения представляли собой селища и центральное укрепленное городище.

 

Другой группой угорского насе­ления были харинцы. Они прибыли в регион через Сылвенско-Чусовский коридор и, как саргатцы, представляли лесостепное население. В. Генинг счи­тал их тюркизованными уграми. Их поселения были на Каме и на прито­ках р. Косы. Харинское население про­никало и в верховья Камы, на Чепцу и Вымь. Расселение харинцев привело к сложению в V-VI вв. в удмуртском Предуралье поломской культуры, в VI-VII вв. в Пермском Предуралье — ломоватовской, в Северном Предуралье — ванвиздинской.

 

Еще одна группа угорского на­селения в конце VI в. расселилась в среднем и нижнем течении р. Белой, дав начало кушнаренковской культуре. В отличие от других групп угорского населения у кушнаренковцев не было стационарных поселений. Они пере­мещались долинами рек, доходили до Камы. Их памятники были найдены на территории современного Татарстана и на юге Удмуртии. Зафиксированы они были на р. Ик.

 

В середине VIII в. в Приуралье приходит очередная группа угорского населения — караякуповцы. Караякуповцы были близки кушнаренковцам. Они дошли до устья Камы, где оста­вили больше-тиганский могильник. Караякуповцы были соседями неволинцев. Общими у них были: убран­ство костюма, женские украшения, наборные пояса тюркского типа, во­оружение, конское снаряжение. У неволинцев и кушнаренковцев общей была геральдическая поясная гарни­тура. Население Предуралья и Приуралья некоторое время было зависи­мым от западных тюркютов и ходило с ними в совместные походы, чем и объясняется появление этих поясов у угров. В искусстве угров появляются изображения сэнмурва********* и хищной пти­цы, терзающей животных. Получили распространение восьмеркообразные стремена. По сравнению с пьянобор­ской и глядновской культурами упро­щается социальная структура, и ос­лабляется оборонительная структура городищ, что явно свидетельствует о продвижении в Восточную Европу на­селения, отличавшегося от прапермян. Угорское население активно взаимо­действовало с тюркским степным населением14.

 

У ломоватовцев и поломцев был оседлый образ жизни, они носили на­борные пояса геральдического, тюрк­ского и венгерского типа, среди них были популярны салтовские укра­шения. В ломоватовской культуре получили распространение лицевые покрывала из железа. Ломоватовцы и поломцы селились в селищах, сто­рожевых и центральных городищах. Местное население активно охотилось и было одним из основных поставщи­ков меха. Во второй трети IX в. носи­тели неволинской, ломоватовской и поломской культур частично пересели­лись к волжским булгарам, что должно свидетельствовать о сложении Волж­ской Булгарии как государственно-по­добного образования и его экспансии в Прикамье. Вероятно, правенграм при­шлось испытать воздействие волжских булгар и мигрировать под их давлени­ем. На новую родину в Паннонии они принесли с собой погребальные маски, изделия с постсасанидскими элемента­ми, почитание шкуры лошади. По мне­нию А. Белавина и В. Иванова, часть караякуповцев и неволинцев могла пе­реселиться вместе с венграми и войти в состав их племенного союза.

 

Взаимодействие угров и тюрков ощущалось и в Прииртышье и Заура­лье. Там с тюрками контактировали носители бакальской и потчевашской культур. Только взаимодействовали они не с булгарами, а с кыпчаками и ки- маками. Не всегда это взаимодействие было мирным. Образование Кимакского каганата и миграция кыпчаков вынудили местных угров усложнить фортификационные системы и приве­ли к подвижке населения. По мнению С. Боталова, на материалах синеглазовских курганов можно проследить этнокультурную общность мадьяр и кыпчаков. Вероятно, бакальские ма­дьяры были включены в состав кыпчаков. О подчинении восточных мадьяр тюркам известно благодаря сведениям этнографических исследований, а так­же сообщениям Рашид ад-Дина и Абу-л-Гази. В составе узбекских племен был род маджар, в составе казахского племени кара-кыпчак находился род мадияр, в составе ногайцев был эль-маджар15.

 

Венгры еще в эпоху Великого пере­селения народов уже достаточно отда­лились от сибирских угров. Состав об­щей лексики с манси превышал 34 %, а с хантами — 27 %. Большинство иранских заимствований в угорских языках относилось ко времени финно-­угорского и угорского единства. Сре­ди уральских этносов у угорских на­родов заимствований намного меньше, чем у финно-пермских народов.

 

Распад саргатской культуры при­шелся на эпоху переселения гуннов в Восточную Европу. Д. Габор считает ломоватовскую, кушнаренковскую и караякуповскую культуры мадьярски­ми и отмечает несколько волн мигра­ции с IV по VIII в. Самыми ранними мигрантами названы ломоватовцы, которые поддерживали активные кон­такты с Эраншахром. Отмечена лек­сическая и морфологическая близость пермских языков и венгерского. При­чиной переселения венгров из Прика­мья было названо давление башкир16.

 

Таким образом, мы пришли к сле­дующим выводам. Угорская состав­ляющая присутствовала в раннесредневековой истории Прикамья. Угры занимали доминирующее положение среди полиэтнического населения края, однако через несколько поколе­ний были ассимилированы местным оседлым финно-пермским населени­ем. Часть угорского населения Прика­мья с тюрко-аскелами переселилась на Среднедунайскую низьменность. Вре­мя взаимодействия венгров с финно­пермскими народами датируется VI — началом IX в.

 

Комментарии

 

* Великая Венгрия (лат.).
** «Деяния венгров» — историческое сочинение на ла­тыни, содержащее информацию о ранней истории вен­гров. Автор сочинения не известен.
*** Константин VII Багрянародный (905-959) — визан­тийский император из Македонской династии.
**** Приск Панийский — византийский дипломат, исто­рик и писатель V в.
***** Георгий Амартол — византийский летописец, мо­нах, автор популярной в Византии и на Руси «Хрони­ки», излагающей всемирную историю от сотворения мира до 842 г.
****** Абу Хамид аль-Гарнати (1080-1169/70), арабский пу­тешественник.
******* Ираклий (575-641) — византийский император (610­-641).
******** Арпады — династия князей (с 1000 г. — королей) Венгрии, правившая с конца IX в. по 1301 г.
********* Крылатый морской пёс.

 

Примечания

 

1. Овчинникова Б. Б., Дьёни Г. Протовенгры на Урале в трудах российских и венгерских иссле­дователей. - Екатеринбург, 2008. - 192 с.; Зимони И. Венгры в Волжско-Камском бассейне? // Finno-Ugrica. - 2000. - № 1. - С. 5-41; Пастушенко И. Ю. Возможно ли говорить об «угорской эпо­хе в Прикамье» // Вестник Удмуртского университета. Серия: История и филология. - Ижевск, 2011. - Вып. 1. - C. 144-150; Крыласова Н. Б. Об «угорской эпохе в Прикамье» говорить нужно // Вестник Удмуртского университета. Серия: История и филология. - Ижевск, 2012. - Вып. 1. - С. 168-175.
2. Зимони И. Указ. соч. - С. 5-41; Пастушенко И. Ю. Возможно ли говорить... - C. 144-150; Кры­ласова Н. Б. Указ. соч. - С. 168-175.
3. Белавин А. М., Иванов В. А., Крыласова Н. Б. Угры Предуралья в древности и средние века. - Уфа, 2009. - 275 с., 79 илл.; они же. Археологическое содержание и основные этапы формирова­ния угорской ойкумены в Предуралье // II-й Международный Мадьярский симпозиум: Сб. науч. трудов. - Челябинск, 2013. - С. 167-172; Боталов С. Г. Проблема уральской Правенгрии в свете новых открытий на погребальном комплексе Уелги // Вестник Южно-Уральского государствен­ного университета. - 2013. - Т. 13. - № 1. - С. 16-19.
4. Иванов В. А. Урало-сибирские истоки погребального обряда венгров периода «Обрете­ния Родины» // II-й Международный Мадьярский симпозиум: Сб. науч. трудов. - Челябинск, 2013. - С. 75-84; Голдина Р. Д. Некоторые замечания относительно формирования теории угор­ского присутствия в Предуралье в эпоху средневековья // II-й Международный Мадьярский сим­позиум: Сб. науч. трудов. - Челябинск, 2013. - С. 89-110; Боталов С. Г. Указ. соч. - С. 137-166; Белавин А. М., Иванов В. А., Крыласова Н. Б. Археологическое содержание и основные. - С. 67-173; Казаков Е. П. Мадьяры и волжские булгары: этапы взаимодействия // II-й Международный Мадьярский симпозиум: Сб. науч. трудов. - Челябинск, 2013. - С. 173-181; Белых С. К., Макаров Л. Д. Население Камско-Вятского края в булгарское время. [Электронный ресурс]. — Режим до­ступа: udmurt.info/pdf/library/belykh/belykh-makarov-nasel-kamsk-vyatsk-kr-v-bulg-vremya.pdf; Мельничук А. Ф., Чагин Г. Н. Современное состояние «угорской» концепции в свете пись­менных и ономастических источников Пермского края // Вестник Пермского университета. - 2010. - Вып. 2 (14). - С. 140-153; Чураков В. С. К проблеме расселения пермских народов в конце I — первой половине II тыс. н. э. // Иднакар. - 2008. - № 1 (3). - С. 11-12; Белых С. К. История народов Волго-Уральского региона. - Ижевск, 2006. - С. 34; Вострокнутов А. В. Угорский вопрос в современной предуральской археологии и проблемы картографирования // Труды Камской археолого-этнограической экспедиции. - 2014. - № 9. - С. 94-99.
5. Напольских В. «Угро-самодийская» топонимика в Прикамье: заблуждения и реальность // Древнетюркский мир: история и традиции. - Казань, 2002. - С. 85-102; он же. Пермско-угорские взаимоотношения по данным языка и проблема границ угорского участия в этнической истории Предуралья // XVII Уральское археологическое совещание. Материалы научной конференции. - Екатеринбург-Сургут, 2007. - С. 41-43; Аннинский С. А. Известия венгерских миссионеров XIII- XIV вв. о татарах и Восточной Европе // Исторический архив. - М.-Л., 1940. - Т. 3. - C. 77-91; Vasary, I. The Hungarians or Mozars and the Mescers/Misers of the Middle Volga Region // Archivum Eurasiae Medii Aevi. - Lisse, 1976. - Vol. 1. - P. 237-275; Извлечение из книги Абу-Али Ахме­да Бен Омар Ибн Даста. [Электронный ресурс]. — Режим доступа: vostlit.info/Texts/Dokumenty/Russ/X/Chwolson_Dast/text4.htm; Гаркави А. Я. Сказания мусульманских писателей о славянах и русских. [Электронный ресурс]. — Режим доступа: vostlit.info/Texts/ Dokumenty/Russ/X/Garkavi_dop_mus_pis/text.htm; Багрянородный К. Об управлении империей / Под. ред. Г. Г. Литаврина, А. П. Новосельцева. - М., 1991. - С. 160-163.
6. Рона-Таш А. Хазары и мадьяры // Хазары, евреи и славяне. - М.-Иерусалим, 2005. - Т. 16. - C. 111-124; Шушарин В. П. Ранний этап этнической истории венгров. - М., 1997. - C. 207-215; Хайду П. Уральские языки и народы. - М., 1985. [Электронный ресурс]. — Режим доступа: libed.ru/knigi-nauka/808394-1-izdatelstvo-progress-hajdu-peter-urali-nyelvek-nepek-peter-haydu-uralskie-yaziki-narodi-perevod-vengerskog.php; Rona-Tas, A. Hungarians and Europe in the Early Middle Ages. - Budapest, 1999. - P. 200-203, 215-227, 318-320; Халиков А. Х. Венгры, болгары и буртасы в Среднем Поволжье и Приуралье. [Электронный ресурс]. — Режим доступа: secrethistory.su/183-vengry-bolgary-i-burtasy-v-srednem-povolzhe-i-priurale.html.
7. Нигамаев А. З. Население Восточного Предкамья в домонгольскую эпоху (к вопросу о времени проникновения постломоватовского населения) // Научный Татарстан. - 2009. - № 2. - С. 49­63; Белых С. К. К вопросу о локализации прародины пермян. [Электронный ресурс]. — Режим доступа: udmurt.info/pdf/library/belykh/belykh-k-v-o-lokaliz-prarodiny-permyan.pdf; Абу Ха­мид ал-Гарнати. Ясное изложение некоторых чудес магриб. [Электронный ресурс]. — Режим доступа: vostlit.info/Texts/rus4/Garnati/frametext1.htm; он же. Подарок умам и выборки диковинок. [Электронный ресурс]. — Режим доступа: vostlit.info/Texts/rus4/Garnati/ frametext2.htm; он же. Сочинения. [Электронный ресурс]. — Режим доступа: vostlit.info/Texts/rus4/Garnati/frameposl.htm; Иванов А. Г. Этнокультурные и экономические связи на­селения бассейна р. Чепцы в эпоху средневековья (конец V — первая половина XIII в.). - Ижевск, 1997. - C. 34-37, 85-93.
8. Шушарин В. П. Указ. соч. - C. 229-271.
9. Rady, M. The Gesta Hungarorum of Anonymus, the Anonymous Notary of King Bela: A Translation. [Электронный ресурс]. — Режим доступа: discovery.ucl.ac.uk/18975/1/18975.pdf; Шушарин В. П. Указ. соч. - C. 354-359; Напольских В. В. Йогра. (Ранние обско-угорско-пермские контакты и этнонимия) // Антропологический форум. - 2005. - № 3. - С. 241-244; Средневеко­вые исторические источники востока и запада. [Электронный ресурс]. — Режим доступа: vostlit.info/Texts/rus11/Konst_Bagr_2/text38.phtml?id=6397; Vasary, I. The Yugria Problem // Chuvash Studies. - Budapest, 1982. - P. 254-257; Boba, I. Nomads. Northmen and Slavs. - The Hague- Wiesbaden, 1967. - P. 74-80; Ибн-Фадлан. «Записка» о путешествии на Волгу. [Электронный ресурс]. — Режим доступа: hist.msu.ru/ER/Etext/fadlan.htm; Абу Хамид ал-Гарнати. Ясное изложение некоторых... [Электронный ресурс]. — Режим доступа: vostlit.info/ Texts/rus4/Garnati/frametext1.htm; он же. Подарок умам и. [Электронный ресурс]. — Режим до­ступа: vostlit.info/Texts/rus4/Garnati/frametext2.htm; он же. Сочинения. [Электронный ресурс]. — Режим доступа: vostlit.info/Texts/rus4/Garnati/frameposl.htm; Беговатов Е. Абу Райхан ал-Бируни о Волжской Булгарии, стране ису и йура // Finno-Ugrica. - 2000. - № 1 (3). - С. 28-36.
10. Чураков В. С. Указ. соч. - С. 4-20; Пастушенко И. Ю. Еще раз о локализации Вису // Finno-Ugrika. - 2002. - № 1. - С. 56-64; Напольских В. В. Булгарская эпоха в истории финно-угорских народов Поволжья и Предуралья. [Электронный ресурс]. — Режим доступа: udmurt.info/pdf/library/napolskikh/napolsk-bulgarskaya-epokha.pdf; Белых С. К. Проблема расклада прапермской этноязыковой общности. - Ижевск, 2009. - С. 48-76; Беговатов Е. Указ. соч. - С. 28-36; Абу Хамид ал-Гарнати. Ясное изложение некоторых... [Электронный ресурс]. — Режим досту­па: vostlit.info/Texts/rus4/Garnati/frametext1.htm; он же. Подарок умам и. [Электрон­ный ресурс]. — Режим доступа: vostlit.info/Texts/rus4/Garnati/frametext2.htm; он же. Сочинения. [Электронный ресурс]. — Режим доступа: vostlit.info/Texts/rus4/Garnati/ frameposl.htm; Ибн-Фадлан. «Записка» о путешествии. [Электронный ресурс]. — Режим до­ступа: hist.msu.ru/ER/Etext/fadlan.htm.
11. Хайду П. Указ. соч.; Vasary, I. The Hungarians or Mozars. - P. 237-275; Vasary, I. The Yugria Problem. - P. 247-257; Szathmari, I. La langue de hongroise // The Uralic Languages: description, history and foreign influences. - Leiden, New York, Kobenhavn, Koln, 1988. - P. 197-198; Samu, I. Geschichte der Ungarischen Sprache // The Uralic Languages: description, history and foreign influences. - Leiden, New York, Kobenhavn, Koln, 1988. - P. 413-414, 419; Могильников В. А. Неко­торые аспекты взаимосвязей населения Приуралья и Западной Сибири в эпоху железа // Пробле­мы древних угров на Южном Урале. - Уфа, 1988. - С. 20-30; Извлечение из книги. [Электрон­ный ресурс]. — Режим доступа: vostlit.info/Texts/Dokumenty/Russ/X/Chwolson_Dast/ text4.htm; Гаркави А. Я. Указ. соч.; Rona-Tas, A. Hungarians and Europe. - P. 437-446; Белых С. К. Проблема распада прапермской. - С. 37-39, 49-51.
12. Рона-Таш А. От Урала до Карпатского бассейна // Алтаистика и тюркология. - 2011. - № 4. - С. 131-139; Rona-Tas, A. Hungarians and Europe. - P. 315-325; Хайду П. Указ. соч.; Фодор И. Западносибирская археология в трудах венгерских исследователей // Вестник Томского госу­дарственного университета. История. - 2013. - № 3 (23). - С. 305-309. [Электронный ресурс]. — Режим доступа: cyberleninka.ru/article/n/zapadnosibirskaya-arheologiya-v-trudah-vengerskih-issledovateley.
13. Иванов В. А. Древние угры-мадьяры в Восточной Европе. - Уфа, 1999. - С. 18-80; Лифанов Н. А. Исследование селища Ош-Пандо-Нерь и Шелехметского II могильника в 2001-2002 гг. // Краевед­ческие записки. - Самара, 2005. - Вып. 12. - С. 65-74; Халикова Е. А. Больше-Тиганский могиль­ник // Советская археология. - 1964. - № 2. - С. 158-178.
14. Белавин А. М., Иванов В. А., Крыласова Н. Б. Угры Предуралья в древности. - C. 81-85.
15. Там же. - C. 85-89; Боталов С., Костюков В. Кыпчакские погребения XI-XII вв. в Южном За­уралье // Новое в средневековой археологии Евразии. - Самара, 1993. - С. 42-44; Маслюженко Д. Н. Этническая история лесостепного Притоболья в средние века. - Курган, 2008. - С. 61-69; он же. Бакальская культура и миграционные процессы в лесостепном Притоболье в период раннего средневековья // Проблемы бакальской культуры. Материалы научно-практического семинара по проблемам бакальской культуры (г. Шадринск, 5-6 ноября 2007 г.). - Челябинск-Шадринск, 2008. - С. 24-29, 32, 35-36; Маслюженко Д. Н., Рябинина Е. А. К проблеме тюркизации населе­ния бакальской культуры в историческом контексте // Проблемы археологии: Урал и Западная Сибирь. К 70-летию Т. М. Потемкиной. - Курган, 2007. - С. 169-172; Кушкумбаев А. К. Мадьяры, тюрки, кыпчаки: исторические связи сквозь тысячелетие // Иран-наме. - 2011. - № 3 (19). - С. 55, 60, 62, 65-66, 70-71, 77.
16. Габор Д. Древняя история мадьяр в зеркале истории Евразии. [Электронный ресурс]. — Ре­жим доступа: enu.kz/repository/repository2013/DREVNIAIA-ISTORIA-MAD’IAR.pdf; Бела­вин А. М., Иванов В. А., Крыласова Н. Б. Угры Предуралья в древности. - C. 85-89; Боталов С., Костюков В. Указ. соч. - С. 42-44; Маслюженко Д. Н. Этническая история лесостепного. - С. 61­69; он же. Бакальская культура и. - С. 24-29, 32, 35-36; Маслюженко Д. Н., Рябинина Е. А. Указ. соч. - С. 169-172; Кушкумбаев А. К. Указ. соч. - С. 55, 60, 62, 65-66, 70-71, 77.




Отзыв пользователя

Нет отзывов для отображения.


  • Категории

  • Темы на форуме

  • Сообщения на форуме

    • Визуализация объектов и событий
      К вопросу о реализме на японских пропагандистских гравюрах 1894-1905 гг. - если про Китай многие не догадываются, как было на самом деле, то вот для сравнения - ТАК они увидели русских казаков: Надеюсь, что после этого вопрос с реализмом японских гравюр подобного плана и правомерности их использования для визуализации событий отпадает сам собой - только в качестве примера, как можно заклепать мозги себе и людям заданными "фантазиями на тему".
    • Размышления о коннице разных времен и народов
      Акварель Рамона де Мурильо, ок. 1803 г. - "Солдат в кожаной кирасе": Так вооружалась испанская конница, размещенная вдоль северной границы Новой Испании на рубеже XIX в. - как раз активизировались всякие навахо, апачи и прочие команчи... Причем одно время индейцы тоже носили доспехи (ок. 1780), прикрывали коня кожаной броней и имели щиты, а основным оружием было копье!
    • Тактика и вооружение самураев
      А я сильно критически отношусь к изысканиям японцев - там менталитет несколько иной. Правда не нужна. Нужна красивая картинка для подрастающих обезъёнышей. Реальные работы с археологией и т.п. - это не в широком доступе.
    • Тактика и вооружение самураев
      Насколько понимаю - где-то со второй половины Мэйдзи это как раз и пошло. С одной стороны - в рамках занесенного из Европы "романтического национализма", с другой - как реакция на то, что в европах японцев все равно за забавных макак считали. Ну стали пестовать исконно-посконное чучхе бусидо, на котором еще краска не обсохла... Я бы не сказал. Просто для меня "новые авторы" это Полхов или Прасол, к примеру. Они хорошо пишут. Но первый вообще нишевой автор, второй, по российским меркам, "выстрелил". Общий тираж книг (четырех) у него выходит где-то аж в несколько тысяч экземпляров. У Носова или Тернбулла просто тиражи больше.  На западе хороших работ и книг прилично выходит по этой тематике. Но и мусора, конечно, хватает. А где его нет? У меня сложилось впечатление, что они как-то мало издают собственно японских исследователей, отчего немалая часть проблем и выходит. 
    • Тактика и вооружение самураев
      Ну, с определенного момента еще при Мэйдзи началось "воссоздание" и пропаганда образа идеального самурая. А уж при Сёва ... Никто не хочет ломать стереотипы. А новые авторы, особенно у нас, только добавляют в эту "копилку".
  • Файлы

  • Похожие публикации

    • Ōta Gyūichi - The chronicle of Lord Nobunaga - 2011
      Автор: foliant25
      Самая первая биография Ода Нобунага "Синтō-кō ки" (1610), написанная очевидцем многих событий Ота Гюити, изданная в хорошем переводе на английском -- The chronicle of Lord Nobunaga. Является самым важным источником для исследования одного из самых известных деятелей во всей японской истории -- Ода Нобунага (1534-1582), первого из "Трёх героев". Два других -- Тоётоми Хидэёси (1537-1598) и Токугава Иэясу (1543-1616) часто появляются в этой хронике, играя выдающиеся, но, пока, явно подчинённые роли.

      Название: The chronicle of Lord Nobunaga
      Год выпуска: 2011
      Автор: Ōta Gyūichi / Ота Гюити (1527-1610?)
      Перевод с японского: J. S. A. Elisonas, J. P. Lamers
      Издательство: Leiden -- Boston, Brill 
      Серия: Brill's Japanese studies library, v. 36.
      ISBN: 0925-6512, ISBN 978 90 04 20162 0
      Формат: PDF
      Размер: 5,82 Mb (PDF)
      Качество: Отсканированные страницы, OCR, интерактивное оглавление 
      Количество страниц: 531 (15 чёрно-белых карт)  
      Язык: английский
       
    • Ōta Gyūichi - The chronicle of Lord Nobunaga - 2011
      Автор: foliant25
      Ōta Gyūichi - The chronicle of Lord Nobunaga - 2011
      Просмотреть файл Самая первая биография Ода Нобунага "Синтō-кō ки" (1610), написанная очевидцем многих событий Ота Гюити, изданная в хорошем переводе на английском -- The chronicle of Lord Nobunaga. Является самым важным источником для исследования одного из самых известных деятелей во всей японской истории -- Ода Нобунага (1534-1582), первого из "Трёх героев". Два других -- Тоётоми Хидэёси (1537-1598) и Токугава Иэясу (1543-1616) часто появляются в этой хронике, играя выдающиеся, но, пока, явно подчинённые роли.

      Название: The chronicle of Lord Nobunaga
      Год выпуска: 2011
      Автор: Ōta Gyūichi / Ота Гюити (1527-1610?)
      Перевод с японского: J. S. A. Elisonas, J. P. Lamers
      Издательство: Leiden -- Boston, Brill 
      Серия: Brill's Japanese studies library, v. 36.
      ISBN: 0925-6512, ISBN 978 90 04 20162 0
      Формат: PDF
      Размер: 5,82 Mb (PDF)
      Качество: Отсканированные страницы, OCR, интерактивное оглавление 
      Количество страниц: 531 (15 чёрно-белых карт)  
      Язык: английский
       
      Автор foliant25 Добавлен 21.07.2018 Категория Япония
    • Киклады: между минойским Критом и Ахейской Грецией
      Автор: Неметон
      Археологическое обследование островов Эгейского моря и всего Восточного Средиземноморья, в целом, показало, что лишь незначительная их часть (менее 20%) была заселена еще до нач. IIIтыс. до н.э, к концу которого было заселено уже более 70% островов. Освоение Эгеиды обитателями материка, перебравшимся на острова частью с территории Малой Азии, частью с прибрежных районов материковой Греции, стало возможным лишь после того, как население Эгейского мира в достаточной степени овладело навыками мореплавания и научилось строить вместительные и надежные суда. Занятия торговлей и пиратством едва ли могли сыграть заметную роль в появлении на островах первых постоянных поселений.

      Вся островная зона Эгеиды распадалась в то время на несколько более или менее четко разграниченных между собой культурных ареалов. Некоторые из них явно тяготели в своем развитии к близлежащим районам материковой Греции или Малой Азии, составляя с ними, в сущности, единое целое.
      Периодом расцвета кикладской культуры принято считать период ок. 2700-2400/2300гг до н.э., именуемый также как период «культуры Керос-Сирос». Данные археологии позволяют говорить о весьма заметном увеличении населения на всей территории Кикладского архипелага. Об этом свидетельствует разрастание старых и появление целого ряда новых некрополей. Самый крупный из них на о. Сирос, насчитывает свыше 500 могил. Помимо разнообразных керамических изделий в погребениях обнаружен из металла: бронзовые кинжалы, наконечники копий. Реже встречаются металлические орудия труда, как, например, набор плотницких инструментов на о. Делос. К. Ренфрью полагал, что начиная с периода «Керос-Сирос» война и пиратские набеги становятся регулярным промыслом среди мужской части населения архипелага наряду с рыболовством и отчасти, видимо, торговлей. На это указывает сообщение Фукидида:«Ведь уже с древнего времени, когда морская торговля стала более оживленной, и эллины, и варвары на побережье и на островах обратились к морскому разбою. Возглавляли такие предприятия не лишенные средств люди, искавшие и собственной выгоды, и пропитания неимущим».

      "Кикладская сковородка"
      Эту сторону деятельности населения архипелага подтверждают находки оружия в кикладских могильниках и изображения кораблей на т.н. «кикладских сковородах», а также появившиеся на островах укрепленные поселения нового типа, имевших особенности:
      - поселение занимает естественный акрополь или укрепленную самой природой возвышенность (чаще на берегу моря)
      - поселение обнесено оборонительной стеной, усиленной «бастионами».
      Фукидид отдельно указывал на опасность нападений с моря, указывая, что пираты «… нападали на незащищенные стенами селения и грабили их…Древние же города, как на островах, так и на материке…строились в некотором отдалении от моря для защиты от постоянных грабежей, поэтому они еще до сих пор находятся в глубине страны».
      Характерным памятником кикладских поселений является Кастри на о. Сирос. Поселение общей площадью ок. 3600 кв.м занимало склон высокого холма. С трех сторон его окружала довольно мощная стена, с четвертой (юго-восточной) стороны поселение было защищено крутым и обрывистым склоном холма. Снаружи к стене пристроены 6 полукруглых бастионов. Внутреннее пространство поселения между стеной и обрывом было довольно плотно и бессистемно застроено небольшими, неправильной формы домами с тонкими стенами, сложенными из мелких плит песчаника.

      Сосуд с о. Мелос
      Еще одним источником информации о кикладских поселениях может считаться уникальный каменный сосуд из хлорита, обнаруженный на о. Мелос.
      Конструкция сосуда состоит из 7 цилиндрических ячеек, напоминающих башни, сгруппированных вокруг пустого пространства и объединекнных общей оградой, имеющей общий вход в виде ворот с портиком под двускатной крышей. Все это сооружение располагается на скругленной платформе, поддерживаемой 4 рифлеными ножками. Мнения ученых о том, что представляет из себя этот сосуд разделились. Выдвигаются версии, что мелосский сосуд - это:
      - Модель зернохранилища.

      Цилиндрические ячейки сосуда действительно имеют некоторое сходство с башнеобразными житницами древнего Египта, известными по целому ряду изображений. Поддерживающие сосуд ножки находят свое функциональное оправдание, если предположить, что его реальным прототипом была приподнятая над землей свайная конструкция, предохраняющая зерно от почвенной влаги и грызунов.
      - Воспроизведение какой-то жилой постройки или целой группы связанных между собой жилищ
      - Макет некоего культового сооружения
      Вполне допустимо, что создатель сосуда пытался передать общее впечатление от городков-акрополей, видимых им в разных местах, состоящих из башен не в фортификационном смысле, а особого рода башенных жилищ, широко распространенных в древности по всему Средиземноморью и многих странах Передней Азии. Одной из разновидностей могут считаться «башенные дома» минойского Крита, известные по т.н «городской мозаике» из дворца в Кноссе. Но на островах Кикладского архипелага сооружения такого рода не обнаружены.

      Башенные дома Крита (Кносс)
      Т.о, основная черта кикладских поселений состоит в том, что все они, хотя и по-разному, были укреплены и занимали стратегически выгодные высоты, отчасти защищенные самой природой. Эта защита кикладских городков и деревень от нападения извне свидетельствует о нарастании в этот период военной напряженности и широком распространении пиратства. Постоянная угроза со стороны моря вынуждала обитателей островов не только выбирать для поселения места, надежно защищенные самой природой и возводить вокруг них оборонительные стены, но и стягиваться из одиночных поселений в более крупные и укрепленные деревни. Депопуляция на целом ряде островов в кон. III-нач. II. до н.э. связывают с деятельностью пиратских дружин. Однако, данное предположение довольно спорно, т.к. ставя на грань исчезновения одни поселения, пиратство способствовало процветанию других, лучше организованных и более сильных в военном отношении. Нельзя сбрасывать со счетов войны, происходившие на суше и имевшие не менее гибельные последствия, чем пиратские рейды. В течение периода средней бронзы укрепляются поселения не только в прибрежной полосе материковой Греции, но и в районах, достаточно удаленных от моря (Мальти в Мессении).
      Резкий разрыв культурных традиций на Кикладских островах, как и повсюду в Эгеиде, видимо связан с происходившими в 2300г до н.э широкомасштабной миграцией населения, о чем свидетельствуют разрушения на территории материковой Греции, Анатолии и Крита. Это заставляет усомниться в мнении о мирном процветании островных поселений под эгидой Крита.
      «Как нам известно из предания, Минос первым из властителей построил флот и приобрел господство над большей частью нынешнего Эллинского моря. Он стал владыкой Кикладских островов и первым основателем колоний на большинстве из них и, изгнав карийцев, поставил там правителями своих сыновей. Он же начал истреблять морских разбойников, чтобы увеличить свои доходы, насколько это было в его силах… Но разбойниками были островитяне – карийцы и финикияне, поселения которых находились на большинстве островов…После установления морского господства Миноса мореходство стало более оживленным, ибо Минос, изгнав разбойников, заселил большую часть находившихся под их властью островов». Фукидид писал:
      Относительная равномерность развития отдельных частей эгейского мира эпохи ранней бронзы была резко нарушена в пользу минойского Крита, где в период средней бронзы начала формироваться цивилизация дворцового типа. Минойцы, находясь в относительной безопасности от ответных ударов островитян, тревожили их набегами, не давая встать на ноги обессиленным кикладским общинам.

      Раскопки в Акротири (Фера)
      Из 30 с небольшим поселений, существовавших на Кикладах во IIтыс. до н.э. детально изучены поселения на о. Мелос (Филакопи), Кеос (Айя Ирини) и Фера (Акротири). В процессе изучения возник ряд важнейших вопросов:

      Жилище в Филакопи (реконструкция)
      -  проблема соотношения и взаимодействия в этнокультурной среде Кикладских островов во IIтыс. до н.э местных автохтонных элементов с элементами, привнесенными извне, прежде всего с Крита и из ахейской Греции. Вопрос непосредственно связан с т.н. «минойской талассократией» и военной экспансией в Эгеиде микенских государств Пелопоннеса и Средней Греции.
      - проблема происхождения и характера самих кикладских поселений: либо это особый тип поселений, присущий островитянам, либо результат минойско-микенской колонизации

      Айя-Ирини (план поселения)
      О том, что Мелос поддерживал тесные связи с Критом, свидетельствуют многочисленные находки, относящиеся к позднемикенскому периоду (ПМIa), импортной минойской керамики, так и местной мелосской с заметным критским влиянием, критские каменные вазы, фрагменты настенной живописи, следующие минойским образцам, помещение с подпорным столбом в центре, близко напоминающую минойскую крипту и найденная табличка со знаками линейного письма А. Некоторый перерыв в культурной преемственности был отмечен вследствие санторинской катастрофы (по одной из версий). Затем минойское влияние уступает место микенскому (с позднеэлладского периода, ПЭIIIA), о чем свидетельствует обнаружение «мегарона» с портиком и очагом в центре, характерном для материковой Греции.

      Мегарон
      В тоже время здесь отсутствуют типичные для критской дворцовой архитектуры внутренний двор и световые колодцы. Сам «дворец» можно рассматривать как резиденцию микенского «губернатора». Под фундаментом дворца были найдены остатки другой, более ранней, постройки, что позволило провести аналогию с «Домом черепиц» в Лерне и предположить, что это мог быти административный центр поселения или, даже, резиденция минойского наместника. В южной части дворца, в непосредстввенной близости от оборонительной стены, было найдено небольшое строение из двух обособленных комнат, идентифицированное как микенское святилище. В помещении были обнаружены уникальные находки: разрисованные фигурки богини из терракоты, две бронзовые статуэтки бога-кузнеца, вероятно, восточного происхождения, миниатюрная золотая маска (видимо, предназначенная для деревянной или глиняной статуи), скорлупа страусового яйца (возможно, остатки культового сосуда) и несколько терракотовых вотивных фигурок необычной формы. Святилище было построено в XIVв до н.э и просуществовало до 1090г до н.э, когда было окончательно заброшено.

      Фреска из Акротири
      В одном из домов Акротири на Фере был обнаружен миниатюрный живописный фриз с изображением морской экспедиции из 7 кораблей, возвращающейся из похода.

      Шлем из кабаньих клыков
      Художник подчеркнул две группы персонажей: одетых в минойские передники гребцов и облаченных в длинные одеяния «пассажиров», над головами которых подвешены шлемы из кабаньих клыков.

      Воины Акротири (реконструкция)
      В другой части изображения эти «пассажиры» уже в полном боевом облачении с длинными копьями в руках, большими прямоугольными щитами из бычьих шкур и в упомянутых шлемах. Очевидно, художник передал возвращение из военной экспедиции, которое можно трактовать, как прибытие минойского наместника на Феру из похода. Сомнительно, что это изображение возвращение из пиратского рейда, т.к. это противоречит свидетельству Фукидида о борьбе минойцев с морскими разбойниками.

      Целый ряд фактов говорит о том, что культура Кикладского архипелага испытала очень сильное влияние культуры минойского Крита, которое стало особенно ощутимым с конца среднеэлладского периода и проявляет себя в стенных и вазовых росписях, распространении минойских мер веса в виде свинцовых дисков и письменности (линейное письмо А). Является ли это свидетельством того, что Киклады действительно являлись опорными пунктами минойской морской державы или колониями Крита?
      По мнению К. Брэнигена, минойское присутствие на Кикладах ограничивалось лишь небольшими группами или общинами переселенцев, в разных пропорциях, внедренных в местную этническую среду. Ни гарнизонов, ни администрации, по его мнению, на островах не было. Это позволяет допустить спонтанное, независимое от внешнего влияния развитие кикладских поселений.


    • Аххиява: проблема локализации
      Автор: Неметон
      В нач III тыс. до н.э новые влияния распространяются из северо-западной Анатолии в Македонию и оттуда на юг — в Центральную Грецию. Период процветания сильных морских связей и торговли был прерван ок. 2300г до н.э, о чем свидетельствуют следы пожаров и разрушений, обнаруженные в Лерне, Тиринфе, Асине, Зигурисе. Некоторые ученые связывают эти события с появлением первых греков-индоевропейцев, говоривших на греческом или протогреческом языке. К. Блеген отождествлял первых протогреков в Греции с минийцами. Согласно другим теориям, приход греков относят к началу, либо концу микенского периода. Теория об автохтонности греков в регионе противоречит лингвистическим данным, согласно которым носителям греческого языка предшествовал, по крайней мере, один негреческий неиндоевропейский слой населения и, возможно, один или два негреческих индоевропейских слоя. Т.о, разрыв между раннеэлладским (РЭ) и среднеэлладским (СЭ) периодами, по мнению большинства специалистов, наиболее подходящий момент для появления индоевропейцев-протогреков в Греции.
      Где могли в это время жить индоевропейцы?
      1.                 Северные или северо-западные причерноморские степи (М. Гимбутас). Пришельцы уничтожили РЭ культуру, построили курган из развалин «Дома черепиц» в Лерне и принесли с собой курганный обряд погребений.

      2.                  Северо-западная Анатолия, куда минийцы пришли в нач.  III тыс. до н.э, разрушив Трою I. Анатолийское происхождение минийской керамики является предметом дискуссий, т.к она встречается лишь в Троаде (Троя VIa) и есть сложности с датировкой. Обращает на себя внимание, что распространение минийской керамики во многом происходило морским путем (Халкидика). Но данных о ее северном происхождении нет.
      3.                 Теория о корнях в баденской культуре наталкивается на значительные хронологические и типологические трудности.
      4.                 Миграция микенцев на рубеже СЭ и ПЭ периодов.

      Согласно этой теории, внезапное изменение в материальной культуре наблюдаемые в кон. СЭ периода — ок. 1700-1650 гг. до н.э., являются результатом прихода нового населения, «микенцев», основателей первых микенских династий. Сюда включают появление богатых вытянутых захоронений, новых типов вооружения (мечи, щиты, колесницы со спицами). Многие видные археологи (Вейс, Милонас, Шахермайер, Вермель и др.) именно с появлением шахтных гробниц связывали приход греков в материковую Грецию. Однако сильные керамические связи СЭ и микенского периодов позволяют предположить более сильную преемственность после вторжения микенцев, которое было осуществлено небольшой группой завоевателей, основавших новые династии и создавших мелкие государства.

      Особого внимания заслуживает последующая микенская колонизация, столкнувшаяся при своем осуществлении с интересами минойского Крита. Согласно Фукидиду, Минос, уничтожив пиратство, укрепил свое влияние в Эгеиде и основал поселения на большей части Кикладских островов, управление которыми доверил своим сыновьям. Археологические материалы, полученные при раскопках на Паросе, Мелосе и Кеосе говорят, что местное население сохраняло пути своего развития, несмотря на сильное минойское влияние, которое нашло свое выражение в значительном количестве минойской керамики, появлении табличек и фрагментов сосудов со знаками линейного письма А. Это интерпретируется, как факт наличия минойских колоний без признаков минойского управления. Ряд кикладских городов был разрушен землетрясением в то время, когда в употреблении в этих городах были позднеминойская керамика ПМI и ПЭII посуда. Следов пожаров, сопровождавших разрушения, мало. Гибель этих городов датируется ок. 1450 г. до н.э, когда на материковой Греции был период расцвета. Наивысшего расцвета микенская колонизация достигает после гибели минойской морской державы. Что явилось причиной крушения власти могущественного Крита?

      Согласно теории Д. Кэски, минойский Крит был значительно ослаблен в результате извержения вулкана Санторин и последующего цунами, уничтожившего минойский флот. На полах погибших зданий Феры обнаружена керамика СМIa и СМIb периодов. Следовательно, землетрясение, разрушившее Феру, случилось раньше разрушения дворцов Крита. Обращает на себя внимание следы многочисленных пожаров и малое количество погибших во время землетрясения. Более вероятным считают вторжение на ослабленный Крит микенцев, которые разрушили основные центры острова и обосновались в Кноссе, чему свидетельствуют погребения воинов с оружием, не характерные для минойцев.

      Землетрясение, разрушившее Трою VIIa, позволило микенцам установить контроль над проливами после Троянской войны и создало условия для дальнейшей микенской экспансии, достигшей своего апогея после 1450г до н.э. Микенская керамика встречается в египетской Амарне времен Эхнатона, в южной Палестине и северной Сирии — Угарите, Алалахе, Катне и Кадеше. Особенно многочисленны микенские находки на Кипре. Микенская керамика также засвидетельствована на Мальте и у Тарента, где существовало микенское поселение.

      Обнаружение микенской керамики в Сирии
      Контакты с восточным побережьем Эгеиды засвидетельствованы слабее в силу слабой изученности побережья Малой Азии. В Милете СМIII — ПМII обнаружены столь сильные связи с Критом, что возникло предположение о торговой колонии. Этот город погиб в пожаре и в новом, основанном на том же месте уже имеется микенская керамика. После второго разрушения Милет был укреплен мощной стеной и предполагают, что там правила микенская династия, хотя население оставалось карийским. Появление толосовых могил у Колофона, возможно, свидетельствует о наличии и других микенских династий в городах Малой Азии. Микенская керамика импортировалась и в Трою VIIa незадолго до ее гибели. Возможно, именно города - государства Западной Анатолии и являлись легендарной Аххиявой хеттских источников XIV-XIIIвв до н.э?

      Э. Форрер установил в хеттских текстах из Богазкёя целый ряд параллелей между хеттскими именами собственными и аналогичными именами собственными греческими. Первое место в этом ряду занимает название Аххиява (или Ахихия), сопоставимое с греческим Ахайвия и позднее Ахайя — «Земля ахейцев». Известно, что:
      - согласно текстам, первым хеттским царем, вступившим в контакт с Аххиявой, был Супиллулиума I (около 1370-1330 гг. до н. э.). Этот властитель отправлял в Аххияву какое-то лицо (возможно, даже собственную супругу), что истолковывается как свидетельство связей, уже существовавших к тому времени между двумя государствами.
      - Мурсили II (около 1329—1300 гг. до н. э.) обращался к помощи «бога Аххиявы и бога страны Лазпаш».
      - При хеттском дворе вместе с его наследником Муваталли (около 1300—1280 гг. до н. э.) воспитывались двое знатных аххиявских юношей, один из которых даже происходил из царского рода Аххиявы, а вторым был некий Тавагалава. Именно о втором из этих лиц говорится в адресованном царю Аххиявы пространном послании Муваталли, которое, хотя и сохранилось лишь частично, ясно указывает на ухудшение хеттско-аххиявских отношений. Войско Тавагалавы и воины хеттского царя будто бы одновременно вступили в область Лукка в связи с тем, что тамошнее население обратилось с просьбой о помощи сначала к Тавагалаве, а затем и к хеттскому царю. Дело дошло до дипломатических трений, вылившихся в военный конфликт, который окончился победой хеттов. Тогда на сцене появляется хеттский подданный некий Пиямаратус, который отнял у хеттского царя 7 тыс. пленных и ушел с ними в город Милаванду (Милет), очевидно находившийся под властью царя Аххиявы. Хеттский царь потребовал у царя Аххиявы выдачи Пиямаратуса, но, не получив ответа, вступил со своим войском в Милаванду. Однако там он не нашел ни Пиямаратуса, отплывшего к тому времени из Милаванды, ни Тавагалавы. Поэтому в конце своего послания Муваталли настаивает, чтобы царь Аххиявы не позволял Пиямаратусу использовать территорию Аххиявы в качестве базы для борьбы с хеттами, и упоминает в этой связи о каком-то уже имевшем ранее место конфликте, связанном с областью Вилуса, который будто бы был улажен двусторонним соглашением. Послание составлено в миролюбивом тоне, очевидно вызванном тем обстоятельством, что резиденция царя Аххиявы находилась вне пределов досягаемости хеттских войск, т.е. была отделена морем от Милаванды — владения Аххиявы на территории Малой Азии. Вряд ли в то время в Малой Азии существовала область, которая могла бы безнаказанно не считаться с могуществом хеттов, как это сделал царь Аххиявы, укрывая как Пиямаратуса, так и Тавагалаву. Что касается местонахождения Милаванды, то в настоящее время исследователи полностью согласны с Э. Форрером, отождествляющим Милаванду (или же Милавату) с Милетом — крупным греческим центром на западном побережье Малой Азии (более древней греческой формой названия «Милет» было Милват, причем существование микенского поселения на территории Милета археологически датируется XV в. до н. э.). О возможности проникновения Аххиявы в глубь Малой Азии свидетельствует недвусмысленное указание хеттского царя на то, что во время боев с Тавагалавой он воздержался от разрушения крепости Атрии. Однако, с другой стороны, возможно, что размеры, владений Аххиявы в Малой Азии были в то или иное время различными. К такому выводу можно прийти на основании послания хеттского царя Хаттусили III (около 1275—1250 гг. до н. э.), адресованного в Милавату, из которого следует, что правитель этого города находился в зависимости от центральной хеттской власти. Была ли в то время Милаванда тождественна Милавате или нет, этот город, так или иначе, уже не принадлежал царю Аххиявы.
      Заслуживает упоминания и хеттский документ времени Хаттусили III, в котором говорится о подарках царя Аххиявы царю хеттов. Недостаточно ясен вопрос о развитии хеттско-аххиявских отношений особенно во время правления следующего хеттского царя, Тудхалии IV (около 1250—1220 гг. до н. э.). К этому времени относится фрагментарный текст, в котором говорится, что население земли у реки Сеха выступило с оружием в руках против хеттов и что в связи с этим царь Аххиявы лично побывал на малоазийской территории, хотя трудно сказать, при каких обстоятельствах, а также на чьей стороне он выступал. Документ оканчивается сообщением о поражении противников хеттов. Представляется, что указанные действия хеттов были тесно связаны с враждебными действиями широкой антихеттской коалиции, возглавляемой областью Ашшува, о чем мы читаем в другом тексте, который относится, очевидно, к тому же времени. В нем дан перечень названий двадцати двух областей, выступивших против хеттов. Первой из них названа Лукка (обычно отождествляемая с позднейшей Ликией на юго-западе Малой Азии), на восьмом месте следует Каркиша (в которой усматривают расположенную далее к северо-западу Карию), а предпоследнее и последнее места занимают Вилусия и Таруиса. Если эти двадцать два района перечислены, как считают многие ученые, в направлении с юга на север, то Таруиса и Вилусия должны были находиться на крайнем северо-западе Малой Азии, т.е. как раз там, где была расположена Троя или [В]илион, греческие топонимические названия которых связывают с хеттскими формами Таруиса и Вилус[ий]я. Далее в тексте говорится о поражении упомянутой коалиции и разрушении центра восстания Ашшувы — области, давшей, согласно Э. Форреру, название всему континенту, известному в раннем греческом языке в форме Асвия, а позднее Асия (Азия). Однако сколько-нибудь надежными сведениями относительно позиции, которой придерживалась во время этого конфликта Аххиява, мы не располагаем.
      Другой интересный документ времени Тудхалии IV, содержащий часть текста договора между Тудхалией и царем области Амурру (Северная Сирия), сообщает о запрете на торговлю между Амурру и находившейся тогда во враждебных отношениях с хеттами Ассирией, а также о запрете кораблям из Аххиявы вести торговлю с Ассирией. Таким образом, и этот документ подтверждает, что Аххиява была расположена у моря и что важную роль в ее экономике играла морская торговля. О том, что в то время (или же вскоре после) отношения между хеттами и Аххиявой подвергались каким-то серьезным испытаниям, свидетельствует в договоре одно любопытное обстоятельство. В нем говорится о царях, за которыми признавалось достоинство, равное достоинству хеттского царя. И если первоначально в этой части договора перечислялись поочередно цари Египта, Вавилонии, Ассирии и Аххиявы, то затем упоминание о царе Аххиявы было стерто.
      Последним хеттским документом, имеющим отношение к Аххияве, является послание Арнуванды IV (около 1220—1200 гг. до н. э. некоему Маддуватте. Маддуватта некогда был изгнан из своей земли Аттариссией — «мужем из страны Аххиява», бежал к хеттскому царю Тудхалии IV и получил от него власть над областью Ципасла по соседству с Арцавой (где-то в южной части Малой Азии). Аттариссия преследовал его и там, но хеттский царь снова пришел на помощь Маддуватте и возвратил ему его земли. Однако позднее, уже во времена царствования Арнуванды, Маддуватта выступил вместе со своим давнишним врагом Аттариссией против хеттов и предпринял совместно с ним нападение на страну Алашию (последняя обычно отождествляется с Кипром). Арнуванда расценил это как действие, враждебное хеттам, но Маддуватта будто бы возразил, что он не знал, что Алашия входит в сферу интересов Хеттской державы. Таким образом, хеттско-аххиявские отношения, особенно на начальном этапе, несомненно, отличались чертами дипломатического добрососедства, подтверждаемого в ряде случаев и близкими связями между представителями правящих династий, хотя время от времени оно и нарушалось различными трениями. Источником напряженности прежде всего были предпринимаемые по частной инициативе (и вероятно, только негласно поддерживаемые аххиявскими властителями) попытки различных аххиявских искателей приключений проникнуть в глубь Малой Азии и далее на восток и юго-восток. Общую тенденцию хеттов к сохранению дружественных отношений в официальной политике можно объяснить различием в территориальном расположении двух государств: власть хеттов распространялась главным образом на внутренние области Малой Азии, в то время как основная территория Аххиявской державы находилась за ее пределами.
      Имя вассала хеттского царя Тудхалии II (или IV) Madduwattaš, бывшего какое-то время, видимо, правителем Арцавы, хотя его основное владение не названо, имеет чисто малоазийское происхождение. Интересно, что в свою очередь имя ахейского (аххиявского) правителя Attar(iš)-šijaš также, по всей вероятности, сохранилось в лидийской письменной традиции. Районом конфликта можно признать  Лукку/Ликию между Аххиявой/ахейцами Аттариссия и лувийцами Маддуватты, пользовавшимися военной поддержкой хеттов.

      Возможные локализации Аххиявы (Пелопоннес, Родос, юг Анатолии)
      Более конкретное определение местонахождения Аххиявы остается пока невозможным. Представляется, что из числа возможных мест следует исключить Кипр, поскольку в хеттских текстах он выступает под именем Алашии. Из островов Эгейского моря заслуживает внимания только Родос. Именно там помещает Аххияву значительная часть ученых. Однако некоторые исследователи до сих пор ставят вслед за Э. Форрером знак равенства между Аххиявой и Микенской Грецией в целом, подчеркивая при этом, что ни на Кипре, ни на Родосе в слоях XIV—XIII вв. до н. э. археологически не засвидетельствованы следы какого-либо более или менее значительного политического центра дворцового типа. Вероятно, ближе всего к истине находятся те, кто считает Аххияву одним из прибрежных ахейских государств, возникших в XV в. до н. э. в восточной части Эгеиды и прилегающих к ней районах в связи с потребностями хозяйственной деятельности ахейцев, основу экономики которых составляла морская торговля, зачастую сочетавшаяся с грабежом и пиратством. Таким условиям, естественно, наиболее соответствовал Родос, выгодность географического положения которого определялась близостью побережья Малой Азии и вместе с тем безопасной отдаленностью от основных центров Хеттской державы.
      Сходные идеи относительно локализации Аххиявы высказывали Ф. Шахермейр (Пелопоннес — Микены; Родос, Кипр), Дж. Пейдж (прежде всего Родос, затем Крит и Микены), В. В. Иванов (Микены). Противоположного мнения придерживаются Т. В. Гамкрелидзе и Вяч. Вс. Иванов, предполагающие «исконный» ареал Аххиявы (ахейские греки) в Анатолии.

       Ф. Шахермейр в своей новой книге произвел синтез высказанных главным образом в последние два десятилетия взглядов на локализацию Аххиявы и вообще спорную географию Западной Анатолии, с более пристальным вниманием к юго-западной части. Он выделил в отдельную группу мнения, помещающие Аххияву в районе Трои, Северо-Западной Анатолии (Хоуинк Тен Кате), в Трое и Фракии (Дж. Маккуин), во Фракии (Дж. Мелларт), при этом два последних сильно сдвигают к северу Каркису, Лукку и Милаванду, которую Маккуин помещает на южном берегу Мраморного моря, что делает все его построение, по справедливому замечанию Шахермейра, совершенно фантастическим.
      Заслуживает внимания новый взгляд А. Гетце, призывавшего до 50-х годов относиться с большой осторожностью к отождествлению Аххиявы с ахейцами, хотя он в свое время и предложил под вопросом соположение хетт. Aḫḫijawa — греч. ἈχαιϜοί одновременно и независимо от Э. Форрера. Гетце поместил, правда, с двумя вопросами, Аххияву в Трое, восточнее по соседству Вилусу и непосредственно за ней Лукку. Сам Шахермейр целиком присоединяется к цитированным выше выводам Гютербока, Меллинк и Вермёль относительно локализации Аххиявы на материковой Греции, а также к важному для всей проблемы Аххиявы утверждению Гютербока относительно того, что Тавакалавас был братом царя Аххиявы.
      При большей скученности и открытости к югу в центрально-западной части бросается в глаза четкая граница ареала на севере по р. Герм, протекающей на границе Мисии и Лидии и впадающей в Смирнский залив. На ней расположены четыре города, из них такие крупные, как Лариса и Сарды, несколько южнее среднего течения — Сипил, недалеко от устья — Смирна, далее к югу по берегу — Клазомены.

      Сторонники историчности Троянской войны пытаются опереться на хеттские источники. По их мнению, упоминаемые в хеттских текстах города «Труиша» и «Вилуша» идентичны «Трое» и «Илиону», что, однако, маловероятно, поскольку отсутствуют данные о каких-либо действиях хеттов на западном побережье Малой Азии. Правда, хеттские источники знают о государстве Аххиява, под которым логично видеть ахейцев, но какие-либо подробные сведения о войнах, которые вели цари Аххиявы, в хеттских источниках отсутствуют.
      В статье о лувийцах в Трое как одном из компонентов в составе населения исторической Трои, засвидетельствованном гомеровскими поэмами, Гиндиным уже был обоснован вывод, что в ликийской теме, занимавшей с исторической точки зрения столь неоправданно большое место в развитии сюжета Илиады, нашло отражение реальное противостояние на протяжении периода Трои VI (1800—1300 гг. до н. э. — по К. Блегену) вплоть до Приамовой Трои VIIа (1300—1240) двух противоборствующих и одновременно взаимодействующих этнокультурных комплексов по всей линии прибрежных территорий Малой Азии от Троады до Киликии: ахейских греков, называемые хеттскими клинописными источниками Аххиявой (Aḫ-ḫi- i̯a-u̯a-a в письме о Тавагалавасе, Анналах Тудхалии IV — последняя треть II тыс.) и Аххией (A-aḫ-ḫi- i̯a-a (человек страны Аххия, т. е. ахеец) — дважды в тексте Маддуваттаса, XV в. до н.э.) и лувийцев, занимавших западную часть Анатолии по крайней мере с последней четверти III тыс. Как установлено, вся их страна первоначально носила название не Luwia/Luia, а Lukkā, зафиксированное в хеттских памятниках применительно к области, совпадающей приблизительно с исторической Ликией (Lu-uk-ka-aš — в договоре Муватталиса с Алаксандусом из Вилусы и в других источниках).
      По мнению Г. Гютербока, «великий царь Аххиявы... правил материковой Грецией, так же как островами и колониями в Анатолии». В результате в последнее время наметилась разумная тенденция рассматривать в качестве греков, называемых хеттами Аххиявой, не только греческих или грецизированных аборигенов островов Родоса и Лесбоса, но и многочисленные греческие (ахейские) отряды, базирующиеся в метрополии и в многочисленных греческих поселениях в Западной Анатолии (например, Милаванде—Милете), включая греческие колонии со смешанным ахейско-анатолийским населением. В свою очередь очень велики были масштабы колонизации ахейскими греками Западной Малой Азии и степень активности их контактов, дружественных или военных, с лувийцами и даже с хеттами в центре Анатолии.
       И действительно, ахейцы плотно населяли Милет, где прослеживаются микенские древности начиная с XV в. до н. э. (дома, храм Афины, керамика, погребения микенского типа). Сходная археологическая картина наблюдается в Насосе, а также в Мюзгеби к западу от Галикарнаса, Ионии, Эфесе, Смирне, Клазоменах. На основании этих данных эгейские археологи заключает, что в эру Тудхалияса II и Арнувандаса I — период захвата Кносса ахейцами и распространения линейного письма Б (около 1450 г. до н. э.) те же ахейцы овладели минойскими городами в Эгеиде и Западной Анатолии (главным образом в Карии). Кроме того, в последнее время микенская керамика, грубо датируемая 1300 г. до н. э., обнаружена в самом центре Анатолийского плато, в 300 км к югу от Анкары и несколько дальше от Хаттусаса — в Машат-Гююке.
      Впрочем, здесь необходимо учитывать важное уточнение М. Вуда: микенская керамика встречается в 25 городах, но это не означает везде присутствия греков, так как погребения имеются только в Колофоне, Питане, Милете, Иасосе и Мюзгеби — Галикарнасе. М. Меллинк в своем археологическом комментарии к новой ревизии хеттских клинописных текстов об Аххияве, предпринятой в цитированном докладе Г. Гютербока, утверждала: «Результаты раскопок в Милете и Иасосе полностью находятся в согласии (are in harmony) с разрабатываемой гипотезой, что Аххиява = ахейцы». Далее она указывает на важность передатировки Маддуватта-текста (1450 г. до н. э, дающей «ключ к событиям в Анатолии в период после опустошения Крита ахейцами» и предоставляющей нам возможность «взглянуть на Аттариссия как на типичного ахейского воина из рода, восстановившего Кносс после 1450 г. до н. э.» и «поддержать стремление локализовать царя Аххиявы в Микенах, главном династическом центре ахейцев».
    • Долгов В.В. Мстислав Великий
      Автор: Saygo
      Долгов В.В. Мстислав Великий // Вопросы истории. - 2018. - № 4. - С. 26-47.
      Работа посвящена князю Мстиславу Великому, старшему сыну Владимира Мономаха и английской принцессы Гиты Уэссекской. По мнению автора, этот союз имел, прежде всего, генеалогическое значение, а его политический эффект был невелик. В публикации дан анализ основным этапам биографии князя. Главные политические принципы, реализуемые в политике Мстислава — это последовательный легитимизм и строгое соответствие обычаю и моральным нормам. Неукоснительное соблюдение принципа справедливости дало князю дополнительные рычаги для управления общественным мнением и стало источником политического капитала, при помощи которого Мстислав удерживал Русь от распада.
      Князь Мстислав Великий, несмотря на свое горделивое прозвище, в отечественной историографии оказался обделен вниманием. Он находится в тени своего отца — Владимира Мономаха, биографии которого посвящена обширная литература. Между тем, деятельность Мстислава, хотя и уступает по масштабности свершениям Карла Великого, Оттона I Великого, Ивана III или Петра Великого, все же весьма интересна. Это был последний князь, при котором домонгольская Русь сохраняла некоторое подобие единства перед длительным периодом раздробленности.
      В древнерусской летописной традиции никакого прозвища за Мстиславом Владимировичем закреплено не было. Только один раз летописец, сравнивая Мстислава с его отцом Владимиром Мономахом, именует их обоих «великими»1. В поздних летописях Мстислав иногда называется «Манамаховым»2. Традиция добавления к его имени прозвища «Великий» заложена В.Н. Татищевым, который писал: «Он был великий правосудец, в воинстве храбр и доброразпорядочен, всем соседем его был страшен, к подданым милостив и разсмотрителен. Во время его все князи руские жили в совершенной тишине и не смел един другаго обидеть»3.
      При этом первый вариант труда Татищева, написанный на «древнем наречии», и являющийся, по сути, сводом имевшихся у историка летописных материалов, никаких упоминаний о прозвище не содержит4. Очевидно, Татищев ввел наименование «Великий», при подготовке «Истории» для широкого круга читающей публики, стремясь сделать повествование более ярким.
      Год рождения Мстислава Великого известен точно. Судя по всему, как ни странно, он позаботился об этом сам. Сообщение о его рождении было добавлено в погодную запись под 6584 (1076) г.5 в той редакции «Повести временных лет», которая была составлена при патронате самого Мстислава6.

      Мстислав Великий в Царском Титулярнике, 1672 г.

      Мстислав у смертного одра Христины (вверху слева). Из Лицевого летописного свода XVI в.

      Свадьба Мстислава с Любавой (вверху). Из Лицевого летописного свода XVI в.
      Отец Мстислава — князь Владимир Всеволодович Мономах был женат не единожды. Источники не дают возможности сказать наверняка, два или три раза. Однако личность матери Мстислава известна точно — это принцесса Гита Уэссекская, дочь последнего англосаксонского короля Гарольда II Годвинсона. Король Гарольд пал в битве при Гастингсе, которая стала решающим событием нормандского вторжения. Англия попала в руки герцога Вильгельма Завоевателя. Гита с братьями вынуждена была бежать.
      О браке английской принцессы с русским князем молчат и русские, и англо-саксонские источники, хотя и Повесть временных лет, и Англо-саксонская хроника излагают события той поры достаточно подробно. Но, видимо, глобальные исторические катаклизмы заслонили для русского и англосаксонского летописцев судьбы осиротевшей принцессы, оставшейся без королевства.
      Брак Гиты с Владимиром Мономахом остался бы неизвестен потомкам, если бы в его подготовке не были замешаны скандинавы, которым было свойственно повышенное внимание к брачно-семейным вопросам. Основной формой исторических сочинений у них долгое время оставались не летописи, а записи семейных историй — саги. Из саг семейные истории перекочевали в многотомную хронику Саксона Грамматика, написанную в XII—XIII веках.
      Саксон Грамматик сообщает, что дочь погибшего англо-саксонского короля вместе с братьями нашла убежище у датского короля Свена Эстридсена, приходившегося им родственником. Бабушка принцессы Гиты — тоже Гита (Торкельдоттир) — была сестрой Ульфа Торкельсона, ярла Дании, отца Свена. Таким образом, она приходилась королю Дании двоюродной племянницей.
      Саксон пишет, что король Свен принял сирот по-родственному, не стал вспоминать прежние обиды и устроил брак Гиты с русским королем Вольдемаром, «называемым ими самими Ярославом» (Quos Sueno, paterm eorum meriti oblitus, consanguineae pietaiis more excepit puellamaue Rutenorum regi Waldemara, qui et ipse Ianzlavus a suis est appellatus, nuptum dedit)7.
      Династические связи Рюриковичей с европейскими владетельными домами в XI в. были в порядке вещей. Дети князя киевского Ярослава Мудрого — дедушки и бабушки Мстислава — сочетались браком с представителями влиятельнейших королевских родов. Елизавета Ярославна вышла замуж за норвежского короля Харальда Сигурдарсона Сурового Правителя, Анастасия — за венгерского короля Андроша, Анна — за французского короля Генриха I. Иностранных невест получили и сыновья: Изяслав был женат на польской принцессе, Святослав — на немецкой графине. Однако самая аристократичная невеста досталась его деду — Всеволоду. Ею стала дочь византийского императора Константина Мономаха.
      Браки заключались с политическим прицелом: династические связи обретали значение политических союзов. Во второй половине XI в. на Руси разворачивалась борьба между сыновьями Ярослава, и международные союзы играли в этой борьбе не последнюю роль. По мнению А.В. Назаренко, целью женитьбы князя Святослава Ярославича на графине Оде Штаденской было обретение союзника в лице ее родственника — императора Генриха IV. Союзник был необходим для нейтрализации активности польского короля Болеслава II, поддерживавшего главного соперника Святослава — его брата, киевского князя Изяслава Ярославича. В рамках этих событий Назаренко рассматривает и брак Мономаха с английской принцессой.
      Не подвергая сомнению концепцию исследователя в целом, необходимо все-таки оговориться, что политические резоны этого брака выглядят весьма призрачно. Ведь Гита была принцессой без королевства. По мнению Назаренко, брак с Гитой мог стать «мостиком» для установления союзных отношений с королем Свеном, который выступал союзником императора Генриха в борьбе против восставших саксов, и, следовательно, теоретически тоже мог стать частью военно-политического консорциума, направленного против Болеслава. Это предположение логически непротиворечиво, и поэтому вполне вероятно.
      Однако версия, что юному князю просто нужна была жена, выглядит все же правдоподобней. В хронике Саксона Грамматика устройство брака представлено как чистая благотворительность со стороны Свена Эстридсена. Никаких серьезных признаков установления союзных отношений с ним нет. В события междоусобной борьбы на Руси он не вмешивался. Английские родственники принцессы лишились власти. То есть, Гита была невестой без политического приданого (а, возможно, и вовсе без приданого). Брак с ней был продиктован матримониальной необходимостью. Юному княжичу искали невесту знатного рода, а бесприютной принцессе — дом и прочное положение. Это, скорее всего, и свело Владимира Мономаха с Гитой Уэссекской.
      События, упомянутые в хронике Саксона Грамматика, нашли отражение и в Саге об Олафе Тихом: «На Гюде, дочери конунга Харальда женился конунг Вальдамар, сын конунга Ярицлейва в Хольмгарде и Ингигерд, дочери конунга Олава Шведского. Сыном Валвдамара и Гюды был конунг Харальд, который женился на Кристин, дочери конунга Инги Стейнкельссона»8. Подобные сведения содержатся и в ряде других саг9. Следует отметить, что в текст саг вкралась неточность: «конунг Вальдамамр» назван сыном «конунга Ярицлейва». Среди потомства князя Ярослава действительно был Владимир — один из старших его сыновей, князь новгородский. Но он скончался задолго до битвы при Гастингсе, а может быть еще и до рождения самой Гиты — в 1052 году10. Поэтому в данном случае, несомненно, имеется в виду внук Ярослава — Владимир Мономах.
      Саги дают еще одну интересную подробность: помимо своего славянского имени — Мстислав, крестильного — Фёдор11, князь имел еще и «западное» имя — Харальд, данное ему матерью, принцессой Гитой, очевидно, в честь его деда — англосаксонского короля.
      Основное имя, под которым он упоминается в исторических источниках — Мстислав — тоже было получено им неслучайно. Наречение было чрезвычайно важным делом в княжеской семье. Отдельные ветви княжеского рода имели свой излюбленный набор династических имен. Новорожденный князь мог получить и имя, характерное для рода матери или вовсе стороннее. Но в целом династические предпочтения прослеживаются достаточно ясно.
      «Владимир Мономах явно рассматривает себя как основателя новой династической ветви рода, свою семью — как некое обновление ветви Ярославичей. Возможно, он видит в самом себе прямое подобие своего прадеда Владимира Святого. По крайней мере, в имянаречении своих сыновей он явно возвращается именно к этому отрезку родовой истории», — отмечают исследователи древнерусского именослова А.Ф. Литвина и Ф.Б. Успенский12.
      До рождения героя настоящего исследования был известен только один князь с именем Мстислав — Мстислав Чермный, князь тмутараканский и черниговский, чей образ в Повести временных лет имеет черты эпического героя. Причем, Новгородская первая летопись, в которой, как считается, отразился Начальный свод, предшествовавший Повести временных лет, почти ничего не сообщает о Мстиславе тмутараканском кроме самого факта его рождения. Все героические подробности — единоборство с касожским князем Редедей, благородный отказ от борьбы с братом Ярославом Мудрым за киевский престол — появляются только в Повести, создание одной из редакций которой было осуществлено игуменом Сильвестром, близким Владимиру Мономаху13. Сам литературный образ Мстислава тмутараканского (особенно, отказ от междоусобной борьбы с братом) отчетливо перекликается с идейными принципами самого Мономаха, высказанными в его Поучении. Героизмом и благородством Мстислав тмутараканский вполне подходил на роль «династического прототипа» для старшего сына Мономаха.
      Кроме того, Мстислав, согласно одному из двух летописных перечней14, был одним из старших сыновей Владимира Святого от полоцкой княжны Рогнеды Рогволдовны. И в дальнейшем Мстиславами нарекали преимущественно старших сыновей в роду потомков Ярослава Мудрого.
      Рождение и раннее детство Мстислава пришлись на бурную эпоху. Его отец Владимир Мономах проводил жизнь в бесконечных походах и стремительно рос в княжеской иерархии, переходя от одного княжеского стола к другому. В год рождения своего первенца Владимир совершил поход в Чехию. В рассказе о своей жизни, являющемся частью «Поучения», Мономах пишет о стремительной смене городов во время походов: Ростов, Курск, Смоленск, Берестье, Туров и пр. Рассказ Мономаха не дает возможности понять, титульным князем какого города он был и где могла помещаться его семья. Под 1078 г. летопись упоминает его сидящим в Смоленске. Но 1078 г. был отмечен очередным витком междоусобной войны: в битве на Нежатиной ниве погиб великий князь Изяслав, дед Мстислава — Всеволод Ярославич — стал новым князем киевским, а Мономах сел в Чернигове. Где пребывал в то время двухлетний Мстислав с матерью — неизвестно. Учитывая опасную обстановку, в которой происходило обретение Мономахом нового престола, вряд ли семья была при нем неотлучно. Относительно безопасным убежищем могло быть родовое владение деда — город Переяславль-Южный.
      Как это было заведено в роду Рюриковичей, первый княжеский стол Мстислав получил еще ребенком. В 1088 г. его дядя Святополк Изяславич ушел из Новгорода на княжение в Туров15. Покинуть северную столицу ради относительно небольшого городка Святополка побудило, очевидно, желание занять более выгодную позицию в борьбе за киевское наследство, которое могло открыться после смерти великого князя Всеволода.
      По словам летописца, в период киевского княжения Всеволода одолевали «недузи»16. По закону «лествичного восхождения», Святополк был следующим по очереди претендентом на главный трон. Но времена были неспокойные. Русь раздирали междоусобные войны. Многочисленные родственники могли не посчитаться с законным правом, поэтому претендент решил себя обезопасить.
      Однако Всеволод прожил еще почти пять лет. Русь в то время представляла собой политическую шахматную доску, на которой разыгрывалась грандиозная партия. Это была сложная игра с замысловатой стратегией и тактикой. В освободившийся Новгород старый князь посадил своего двенадцатилетнего внука17. Возраст по меркам XI в. был вполне подходящим.
      Новгород неоднократно становился стартовой площадкой для княжеской карьеры. Однако в данном случае это событие оказалось малозначительным: автор Повести временных лет, отметив уход Святополка из Новгорода, не сообщил, кто пришел ему на смену. То, что это был именно Мстислав, мы узнаем из перечня новгородских князей, который был составлен значительно позже описываемых событий. Список этот читается в Новгородской первой летописи младшего извода. В Комиссионном списке летописи он повторяется два раза: перед основным текстом (этот вариант списка оканчивается Василием I Дмитриевичем)18 и внутри текста (там в качестве последнего новгородского князя фигурирует Василий II Васильевич Тёмный)19. Таким образом, списки эти, скорее всего, современны самой летописи, написанной в XIV веке. Откуда летописец XIV в. черпал информацию? Возможно, он ориентировался на какие-то не дошедшие до нашего времени перечни князей. Но не исключен вариант, что он сам составлял их, исходя из содержания летописи. Повесть временных лет содержит смысловую лакуну: кто был новгородским князем после ухода Святополка — не ясно. Поздний летописец вполне мог заполнить ее по своему усмотрению, поместив список князей прославленного Мстислава. Поэтому полной уверенности в том, что первым столом, который получил Мстислав, был именно новгородский — нет.
      На страницах Повести временных лет Мстислав как деятельная фигура впервые упоминается только под 1095 г. как князь Ростова20. В этом году княживший в Новгороде Давыд Святославич ушел на княжение в Смоленск. За год до этого брат Давыда — Олег Святославич, один из главных антигероев древнерусской истории, вернул себе родовой Чернигов. Святославичи объединялись на случай обострения борьбы за великокняжеский престол. Очевидно Давыд стремился утвердиться в Смоленске потому, что город был связан с Черниговом водной артерией — Днепром. Это открывало возможность быстро организовать совместное выступление на Киев: отец братьев — князь Святослав изгонял из Киева отца действовавшего великого князя Святополка II Изяславича. То, что Святополк делал со своим родным братом, то Олег и Давыд могли проделать с двоюродным. Располагая силами Черниговской, Смоленской и Новгородской земель, братья были способны побороться за главный стол.
      Однако их планам не суждено было сбыться. Самостоятельной силой проявила себя община Новгорода. Уход Давыда новгородцы расценили как предательство. Они обратились не просто к другому князю, но к представителю враждовавшего с предыдущим семейного клана — Мстиславу Владимировичу. «Иде Святославич из Новагорода кь Смоленьску. Новгородце же идоша Ростову по Мьстислава Володимерича», — сообщает летопись21. Конструкция противопоставления, оформленная при помощи частицы «же», показывает, что летописец считал обращение к Мстиславу как ответ на уход Давыда, а не просто замещение вакантного места. В «шахматной игре» князей фигуры нередко совершали самостоятельные ходы, сводя на нет княжеские планы и взаимные счеты. Самостоятельное обращение новгородцев к Мстиславу — дополнительный довод в пользу того, что молодой князь уже правил в волховской столице и хорошо зарекомендовал себя.
      В планы Давыда не входило терять Новгород. Но новгородцы «Давыдови рекоша “не ходи к нам”»22. Пришлось Святославичу довольствоваться Смоленском.
      Система пришла в относительное равновесие. Расстановка сил позволяла на время забыть об усобицах. Перед Русью стояла серьезная проблема — набеги кочевников-половцев. Противостояние им требовало консолидации сил всех русских земель. Главным организатором борьбы против кочевников выступил Владимир Всеволодович Мономах — на тот момент князь переяславский. Мономах действовал совместно с великим киевским князем Святополком II. Таким образом, две из трех ветвей потомков Ярослава Мудрого объединились в борьбе с внешней угрозой. Киев и Переяславль выступили единой силой.
      Но третья ветвь — черниговская — осталась в стороне. Более того, Олег Святославич, не имея сил бороться против братьев, наводил на Русь половецкие войска, за что и был назван автором «Слова о полку Игореве» Гориславичем. С половцами пришел Олег, и в 1094 г. войско не понадобилось — Владимир Мономах, видя разорение, которое несли с собой кочевники, фактически добровольно вернул Олегу его земли. Олег сел в Чернигове, но половецкие войска требовали оплаты. Олег разрешил им грабить родную черниговскую землю23.
      Несмотря на предательское, по сути, поведение Олега, Святополк II и Владимир Мономах были готовы начать с ним сотрудничество. Очевидно, они понимали, что Олег был доведен до крайности потерей отцовского наследства и не имел возможности выбрать другие средства для возращения утраченной отчины. Но теперь справедливость была восстановлена, и двоюродные братья в праве были рассчитывать на то, что Олег присоединится к ним в праведной борьбе.
      Однако не таков был Олег Гориславич. Примириться с двоюродными братьями в противостоянии, начатом еще их отцами, он не мог. В 1095 г. братья позвали его в поход на половцев. Это было первое предложение о совместных действиях, которое должно было положить конец вражде. Олег пообещал, но в итоге в поход не пошел. Святополку II и Владимиру Мономаху пришлось идти без него. Поход был удачный, русское войско вернулось с победой и богатой добычей. Но досада у братьев осталась. Они «начаста гневатися на Олга, яко не шедшю ему на поганыя с нима»24.
      В качестве компенсации за уклонение от похода Святополк II и Владимир Мономах потребовали у Олега Святославича выдать им сына половецкого хана Итларя, которого держал у себя черниговский князь. Но Олег не сделал и этого. «Бысть межи ими ненависть», — резюмировал летописец.
      Двойной отказ от сотрудничества привел к тому, что со стороны киевско-переяславской коалиции последовала санкция, пока относительно мягкая. Сын Мономаха — Изяслав Владимирович — занял город Олега Муром, изгнав оттуда княжеского наместника. Муром был небольшим городком, лежавшим на границе русских земель.
      Потеря Мурома, конечно же, не заставила Олега одуматься. Скорее, наоборот — еще больше разозлила и ожесточила его. Пружина вражды стала раскручиваться с новой силой.
      В 1096 г. Святополк и Владимир послали к Олегу предложение, которое выглядело как образец братской любви и добрых намерений: «Поиди Кыеву, ать рядъ учинимъ о Руской земьле предъ епископы, игумены, и предъ мужи отець нашихъ и перъд горожаны, дабы оборонили землю Русьскую от поганыхъ»25.
      Учитывая, что Муром в тот момент не был возвращен Олегу, понятно, что предложение братьев черниговский князь воспринял едва ли не как издевательство. Его реакция была резкой. Олег «усприемъ смыслъ буй и словеса величава» ответил: «Несть лепо судити епископомъ и черньцемъ или смердомъ»26. Категории населения, которые в послании Святослава и Владимира олицетворяли Русскую землю (высшее духовенство, старые дружинники, горожане), в устах Олега превращались в «низы», достойные лишь аристократического презрения. Игуменов он низводил до простых монахов-чернецов, а свободных горожан называл смердами. В композиции летописи дерзкая речь князя Олега обозначала его окончательный разрыв не только с великокняжеской коалицией, но и со всем установившимся общественным порядком. Олег, таким образом, выступил как носитель антикультурного, разрушительного начала.
      Соответственно, последующие действия братьев предстают не просто очередным ходом в междоусобной войне, а законным возмездием, восстановлением надлежащего порядка. Сначала они изгнали Олега из Чернигова. Олег затворился в Стародубе, но после ожесточенной осады был изгнан и оттуда. Затравленный Олег дал обещание уйти к своему брату Давыду в Смоленск, а затем вместе с ним явиться в Киев. Этим обещанием он спас себя от преследования. Но как только непосредственная опасность миновала — нарушил слово и продолжил свой поход. В Смоленск, правда, он зашел, но лишь за тем, чтобы взять у брата войско. Со смоленским отрядом Олег подошел к Мурому.
      Как ни плачевно было положение князя Олега, сначала он намеревался решить дело миром. Правда была на его стороне — Муром был отобран у него незаконно. Кроме того, юный Изяслав приходился ему племянником, и захватил Муром не своей волей. Поэтому он предложил Изяславу уйти в Ростов, принадлежавший их семье: «Иди у волость отца своего Ростову, а то есть волость отца моего. Да хочю, ту седя, порядъ положите съ отцемь твоимъ. Се бо мя выгналъ из города отца моего. Или ты ми зде не хощеши хлеба моего же вдати?»27
      Но Изяслав не хотел сдаваться. Узнав, что к Мурому идет дядя с войском, он позаботился о том, чтобы встретить опасность во всеоружии. К Мурому были стянуты ростовские, суздальские и белозерские полки, а на предложение оставить город он ответил отказом.
      Это решение оказалось для него роковым. Тактике обороны в крепости Изяслав предпочел открытую битву. Войска встретились в поле перед городом. В ходе битвы Изяслав был убит.
      Интересно, что именно в этом случае летописец сочувствует, скорее, Олегу, чем Изяславу. В произошедшей битве Изяслав возлагал надежду на «множество вой», а Олег — на «правду», которая в кои-то веки была на его стороне. Это обстоятельство отмечает летописец. Но правота Олега была очевидна не только ему. Дальнейшие события — отказ переяславского семейства от мести за Изяслава — объясняется не только миролюбивой доктриной Мономаха, но и тем обстоятельством, что правда действительно была на стороне Олега.
      Однако после праведной победы Олег вновь перешел к захватнической политике. Он пленил ростовцев, суздальцев и белозерцев, входивших в войско погибшего Изяслава. Затем захватил Суздаль, Ростов, ростовскую и муромскую земли. По закону ему принадлежала только муромская земля. Ростов был вотчиной Мономаха. Но во всех захваченных землях он располагался по-хозяйски: сажал посадников и начинал собирать «дани» (то есть налоги).
      Мстислав в ту пору был князем Великого Новгорода. К нему привезли тело убитого под Муромом брата Изяслава. Мстислав похоронил его в Софийском соборе. Хотя у него были все основания ненавидеть дядю, убившего его родного брата, он не стал отвечать несправедливостью на несправедливость. С первых самостоятельных политических шагов Мстислав явил собой образец сдержанности и справедливости. Он лишь указал Олегу на необходимость вернуться в принадлежавший ему Муром, «а в чюжей волосте не седи»28. Более того, он пообещал Олегу заступничество перед могущественным отцом — князем Владимиром Мономахом.
      Конец XI в. был переломным в отношении к мести. Не прошло и двух десятилетий с того момента, когда дед Мстислава — Всеволод — совместно с братьями отменил право мести в «Правде Ярославичен». Под влиянием христианской проповеди месть выходила из числа социально одобряемых способов поддержания общественного порядка. Но в аристократической военной среде смягчения нравов, очевидно, еще не произошло. Поэтому миролюбивый жест Мстислава был воспринят как пример беспрецедентного смирения и благородства.
      В «Поучении» отец Мстислава — Владимир Мономах — писал, что обратиться с предложением мира к Олегу его побудила именно инициатива сына Мстислава. При этом князь отмечал, что сын его юн, а смирение его называл неразумным. Однако он не мог не признать в нем моральной силы: «Да се ти написах, зане принуди мя сынъ мой, егоже еси хрстилъ, иже то седить близь тобе, прислалъ ко мне мужь свой и грамоту, река: “Ладимъся и смеримся, а братцю моему судъ пришелъ. А ве ему не будеве местника, но възложиве на Бога, а стануть си пред Богомь; а Русьскы земли не погубим”. И азъ видех смеренье сына своего, сжалихси, и Бога устрашихся, рекох: онъ въ уности своей и в безумьи сице смеряеться — на Бога укладаеть; азъ человекь грешенъ есмь паче всех человекъ»29.
      Текст «Поучения» перекликается с летописным. «Аще и брата моего убилъ еси, то есть недивно: в ратехъ бо цесари и мужи погыбають», — говорил, согласно летописи, Мстислав. «Дивно ли, оже мужь умерлъ в полку ти? Лепше суть измерли и роди наши», — писал в «Поучении» Мономах.
      Сложно сказать, было ли смирение Мстислава продуманной атакой против дяди или искренним порывом души. Но нет никакого сомнения, что в конечном итоге отказ от мести был в полной мере использован для пополнения «символического капитала» рода Мономахов. На фоне смирения Мстислава Олег выглядел аморальным чудовищем.
      При этом перенос смирения и всепрощения в плоскость практической политики совсем не был предрешен. Ведь отказ от мести вступал в действие только в том случае, если Олег вернет захваченное и возвратится в Муром. И Владимир Всеволодович, и Мстислав Владимирович хорошо знали своего родственника. Было понятно, что требование вернуть захваченное он не выполнит. И тогда на стороне Мстислава будет не только военная сила, но и моральный перевес.
      Морально-этический аспект был важен потому, что без поддержки городского общества князья могли располагать лишь небольшим отрядом верных лично им дружинников. Этого было мало для полномасштабного противостояния. Горожане же не всегда поддерживали князей в их междоусобных войнах. Если внешняя агрессия не оставляла им выбора — новгородцы, смоляне или киевляне становились под княжеские знамена для ее отражения, то для участия во внутренних войнах требовался дополнительный мотив.
      Олег захваченного не вернул. И, более того, проявил намерение завладеть Новгородом. Посовещавшись с новгородцами, Мстислав приступил к операции по выдворению князя Олега из захваченных областей.
      Для начала он отправил новгородского воеводу Добрыню Рагуиловича перехватить сборщиков дани, которых по покоренным землям разослал князь Олег. Очевидно новгородцы снабдили Добрыню серьезной военной силой, так как младший брат Олега — князь Ярослав Святославич, осуществлявший «сторожу» в покоренных землях, узнав о приближении Добрыни, вынужден был спасаться бегством. Олегу, который к тому времени уже успел выступить в поход, пришлось повернуть к Ростову.
      Мстислав, преследуя мятежного дядю, направился к Ростову. Олег убежал из Ростова в Суздаль. Мстислав двинулся туда. Олег, понимая, что и в Суздале ему не укрыться, сжег город и отправился в свою отчину — Муром.
      Мстислав, дойдя до сожженного Суздаля, преследование остановил. Он считал, что, находясь в Муроме, Олег правил не нарушал. Подчеркнуто скрупулезное соблюдение порядка отличало Мстислава. Поэтому он обращался с загнанным в угол дядей весьма предупредительно. Несмотря на то, что сила была на его стороне, он показывал смирение. Мстислав заявил: «Мни азъ есмь тебе; шлися ко отцю моему, а дружину вороти, юже еси заялъ, а язь тебе о всемь послушаю»30. Здесь и признание меньшего по сравнению с Олегом статуса («мни азъ есмь тебе»), и предложение решать проблему на более высоком уровне («шлися ко отцю моему»), и благородная готовность к послушанию.
      В сложившейся ситуации Олегу не оставалось ничего, кроме как ответить на мирную инициативу племянника. Он послал Мстиславу ответное предложение о мире. Летописец подчеркивает, что со стороны Олега это был обман — «лесть». Но Мстислав остался верен избранной линии поведения: он поверил дяде и распустил свою дружину.
      Этим не преминул воспользоваться князь Олег. Известие о его нападении застало Мстислава врасплох. Летописец рисует весьма подробную картину: шла первая неделя Великого поста, настала Фёдорова суббота, Мстислав сидел на неком обеде, когда ему пришла весть, что князь Олег уже на Клязьме, то есть, максимум, в тридцати километрах от Суздаля. Доверяя Олегу, Мстислав не выставил стражу, поэтому вероломный дядя смог подойти незамеченным довольно близко.
      Олег действовал неторопливо. Расположившись на Клязьме, он, видимо, считал свою позицию заведомо выигрышной, поэтому не переходил к решительным действиям. Расчет бы на то, что Мстислав, видя угрозу, сам оставит Суздаль. Но этого не произошло. Мстислав воспользовался передышкой и за два дня снова собрал дружину: «новгородце, и ростовце, и белозерьци»31. Силы сравнялись. Мстислав встал перед городом, но старался действовать неторопливо. Полки стояли друг перед другом четыре дня. Летописец считал это вполне нормальным явлением. Средневековые битвы нередко начинались, а иногда и заканчивались долгим стоянием друг против друга: спешить к гибели никому не хотелось.
      У Мстислава была дополнительная причина не форсировать события. К нему пришло известие, что отец послал ему на помощь брата Вячеслава с отрядом половцев.
      Вячеслав подошел в четверг. Очевидно, это заметили в стане Олега, но не знали, насколько велика подмога. Для того, чтобы усилить психологический эффект, Мстислав дал половчанину Куману стяг своего отца, пополнил его отряд пешими воинами и поставил его на правый фланг. Куман развернул стяг Владимира Мономаха. По словам летописца, «узри Олегъ стягь Володимерь, и вбояся, и ужась нападе на нь и на вой его»32. Несмотря на деморализацию, Олег все-таки повел свое войско в бой. Двинулся на врага и Мстислав. Началось сражение, вошедшее в историю как «битва на Колокше».
      Отряд Кумана стал заходить в тыл Олегу. Олег был окончательно деморализован и бежал с поля боя. Мстислав победил. Причем, в изложении летописца, основным действующим лицом выступил не столько половецкий отряд, сколько сам стяг: «поиде стягь Володимерь и нача заходити в тыль его»33. Не исключено, что под «стягом» в данном случае понимается боевое подразделение (аналогичное «стягу» или «хоругви» поздних источников). Но текстуальная связь с вручением стяга, понимаемого как предмет, позволяет думать, что в данном случае речь идет именно о психологическом воздействии самого знамени.
      Олег бежал к своему городу Мурому. Мстислав последовал за ним. Понимая, что в Муроме ему не укрыться от превосходящих сил племянника, Олег оставил («затворил») в Муроме брата Ярослава, а сам отправился к Рязани.
      Мстислав подошел к Мурому, освободил своих людей, заключил мир с муромцами и пошел к Рязани. Олегу пришлось бежать и оттуда. История повторилась: Мстислав подошел к Рязани, освободил своих людей, которые были перед тем заточены Олегом, и заключил мир с рязанцами. Понимая, что эта игра в догонялки может продолжаться долго, Мстислав обратился к дяде с благородным предложением: «Не бегай никаможе, но послися ко братьи своей с молбою не лишать тебе Русьской земли. А язь послю кь отцю молится о тобе»34.
      Война на уничтожение среди Рюриковичей была не принята. При самых тяжелых межкняжских спорах сохранялось понимание того, что все они члены одного рода и «братья». Христианское воспитание не позволяло им переходить грань убийства. Формально не запрещенные Священным Писанием формы насилия использовались широко: изгнание, заточение, ослепление и пр. Но убийства политических противников были редкостью. Их можно было оправдать только в случае открытого боевого столкновения (как это было в упомянутой выше трагической истории с князем Изяславом). В данном случае, смерь Олега не добавила бы клану Мономашичей политических дивидендов.
      Олег был вынужден согласиться на мир. Яростный противник всяческих компромиссов и коллективных действий, в следующем, 1097 г., он все-таки принял участие в Любеческом съезде. Если бы не твердая позиция Мстислава, которому удалось направить деятельность мятежного дяди в нужное отцу, Владимиру Мономаху, русло, проведение межкняжеского съезда было бы под вопросом.
      В сообщении о Любеческом съезде 1097 г. Мстислав не упомянут в числе основных его участников. Участие в советах было делом старших князей. От лица клана Мономашичей вещал его глава — сам Владимир Всеволодович. Ему принадлежала инициатива, в его замке состоялось собрание. Мстислав обеспечивал силовую поддержку политики отца. Причем, как видим, не бездумно. Мономах воспитал сына способным работать на общее дело без детальных инструкций.
      В это время Мстиславу уже исполнилось двадцать лет. По обычаям того времени он должен был быть женат. Татищев относит свадьбу к 1095 году. Он, впрочем, не указывает источник своих сведений и ошибочно называет его первую жену дочерью посадника35. Но сама по себе дата находится в пределах вероятного: обычно князья вступали в брак лет в пятнадцать-шестнадцать. Первой женой Мстислава, которая, как было сказано, известна по сагам, была Христина — дочь шведского короля Инге Стейнкельссона. О том, что жену Мстислава звали Христиной сообщает и Новгородская летопись36.
      События частной жизни князей редко попадали на страницы летописи. В некоторых, увы, редких, случаях недостаток сведений можно восполнить за счет источников иностранного происхождения. Интересные биографические сведения о Мстиславе Великом содержатся в латинском тексте, дошедшем до нас в двух списках — в составе двух сборников, создание которых было связано с монастырем св. Панетелеймона в Кёльне. В научный оборот этот текст был введен Назаренко. Им же осуществлен перевод следующего фрагмента: «Арольд (как было сказано, германским именем Мстислава было Харальд. — В.Д.), король народа Руси, который жив и сейчас, когда мы это пишем, подвергся нападению медведя, распоровшего ему чрево так, что внутренности вывалились на землю, и он лежал почти бездыханным, и не было надежды, что он выживет. Находясь в болотистом лесу и удалившись, не знаю, по какой причине, от своих спутников, он подвергся, как мы уже сказали, нападению медведя и был изувечен свирепым зверем, так как у него не оказалось под рукой оружия и рядом не было никого, кто мог бы прийти на помощь. Прибежавший на его крик, хотя и убил зверя, но помочь королю не смог, ибо было уже слишком поздно. С рыданиями донесли его на руках до ложа, и все ждали, что он испустит дух. Удалив всех, чтобы дать ему покой, одна мать осталась сидеть у постели, помутившись разумом, потому что, понятно, не могла сохранить трезвость мысли при виде таких ран своего сына. И вот, когда в течение нескольких дней, отчаявшись в выздоровлении раненого, ожидали его смерти, так как почти все его телесные чувства были мертвы и он не видел и не слышал ничего, что происходило вокруг, вдруг предстал ему красивый юноша, приятный на вид и с ясным ликом, который сказал, что он врач. Назвал он и свое имя — Пантелеймон, добавив, что любимый дом его находится в Кёльне. Наконец, он указал и причину, по какой пришел: “Сейчас я явился, заботясь о твоем здравии. Ты будешь здрав, и ныне твое телесное выздоровление уже близко. Я исцелю тебя, и страдание и смерть оставят тебя”. А надо сказать, что мать короля, которая тогда сидела в печали, словно на похоронах, уже давно просила сына, чтобы тот с миром и любовью отпустил ее в Иерусалим. И вот, как только тот, кто лежал все равно, что замертво, услышал в видении эти слова, глаза [его] тотчас же открылись, вернулась память, язык обрел движение, а гортань — звуки, и он, узнав мать, рассказал об увиденном и сказанном ему. Ей же и имя, и заслуги Пантелеймона были уже давно известны, и она, по щедротам своим, еще раньше удостоилась стать сестрою в той святой обители его имени, которая служит Христу в Кёльне. Когда она услышала это, дух ее ожил, и от голоса сына мать встрепенулась и в слезах радости воскликнула громким голосом: “Сей Пантелеймон, которого ты, сын мой, видел, — мой господин! Теперь и я отправлюсь в Иерусалим, потому что ты не станешь [теперь этому] препятствовать, и тебе Господь вернет вскоре здоровье, раз [у тебя] такой заступник”. И что же? В тот же день пришел некий юноша, совершенно схожий с тем, которого король узрел в своем сновидении, и предложил лечение. Применив его, он вернул мертвому — вернее, безнадежно больному — жизнь, а мать с радостью исполнила обет благочестивого паломничества»37.
      По мнению Назаренко, описанный «случай на охоте» мог произойти в промежуток между рождением старшего сына Мстислава — Всеволода и рождением Изяслава, который был крещен в честь св. Пантелеймона. Наиболее вероятной датой исследователь считает 1097— 1099 года. С этой датировкой необходимо согласиться, поскольку из летописного текста в этот период имя Мстислава, столь решительно вышедшего на историческую арену, на некоторое время исчезает!
      Возращение в большую княжескую политику произошло в 1102 году. 20 декабря Мстислав с новгородскими мужами пришел в Киев к великому князю Святополку II Изяславичу. У Святополка была договоренность с отцом Мстислава — Владимиром Мономахом, согласно которой Мстислав должен был уступить Новгород своему троюродному брату — сыну Святополка. Вместо Новгорода Мстиславу предлагалось сесть в г. Владимире.
      Произошедшее в дальнейшем позволяет думать, что такая рокировка на самом деле не входила в планы клана Мономаха. Не зря Мстислав пришел в Киев в сопровождении новгородцев — им отводилась важная роль. Причем, присутствовавшие при встрече дружинники Владимира подчеркнуто дистанцировались от происходившего: «и рекоша мужи Володимери: “Се приела Володимеръ сына своего, да се седять новгородце, да поемыпе сына твоего, вдуть Новугороду, а Мьстиславъ да вдеть Володимерю”».
      Настал час выйти на авансцену новгородскому посольству, которое напомнило великому князю, что Мстислав был дан новгородцам в князья его предшественником — Всеволодом Ярославичем, что они «вскормили» князя для себя и поэтому не намерены менять его на другого. Реплика новгородцев, удостоверившая их непреклонность, была коротка, но эффектна: «Аще ли две голове имееть сынъ твой, то поели Ми».
      Святополк пытался возражать, «многу име прю с ними», но успеха не достиг. Новгородцы вернулись в свой город с желанным им Мстиславом.
      Князь ценил преданность новгородцев. Он рассматривал Новгород не просто как очередную ступень на пути восхождения к киевскому престолу. В 1103 г. Мстиславом была заложена церковь Благовещения на Городище38, а через десять лет, в 1113 г., — Никольский собор на Ярославовом дворе. Архитектура Никольского собора в целом не характерна для XII в., когда основным типом храма стала одноглавая крестово-купольная постройка. Большой пятиглавый собор соперничал по масштабам с храмом Св. Софии, построенным в XI в. по заказу Ярослава Мудрого39. Правнук повторил «архитектурный текст» прадеда, сыгравшего важную роль в истории Новгорода. В 1113 г. отец Мстислава стал киевским князем. Интересно, что в «Степенной книге» описание этих событий объединено в одну главу, озаглавленную «Самодержавие Владимирово»40. Таким образом, закладка церкви выглядит как символический акт, отмечающий победу клана Мономашичей в очередном акте междоусобной войны.
      Кроме того в 1116 г. Мстислав увеличил протяженность городских укреплений: «заложи Новъгородъ болей перваго»41.
      Мстислав возглавлял военные походы новгородцев, выполняя тем самым основную княжескую функцию — военного организатора и вождя. В 1116 г. состоялся его поход с новгородцами на чудь. Поход был удачным: был взят город эстов — Оденпе («Медвежья Голова» в русской летописи)42. Об этом сообщает Новгородская Первая летопись старшего извода. В третьей редакции «Повести временных лет» (которая содержит дополнительные сведения о дате рождения Мстислава) добавлены подробности: «и погость бещисла взяша, и възвратишася въ свояси съ многомъ полономъ»43.
      Русь в это время переживала очередной виток противостояния со степным миром кочевников. Одной из ключевых фигур обороны по-прежнему оставался Владимир Мономах. Он выступил организатором княжеских съездов, главная цель которых заключалась в консолидировании противостояния степной угрозе. Результатом съездов были походы 1103, 1107 и 1111 гг., в ходе которых половцам был нанесен серьезный урон, снизивший остроту проблемы.
      Новгород в силу своего положения не был подвержен непосредственной опасности. Сложно сказать, участвовал ли в этой борьбе Мстислав. Новгородская летопись сообщает о походах, но участие в них новгородцев не уточняется. Летописец именует участников похода «вся братья князи Рускыя земли» (поход 1103 г.)44, или «вся земля просто русская» (поход 1111 г.).
      Как известно, слово «русь» имеет в летописях «широкое» и «узкое» значение. В широком смысле Русью именовали всю территорию, подвластную князьям из династии Рюриковичей. В узком — территорию среднего Поднепровья, с центром в Киеве. В каком же смысле использовал этот термин летописец?
      Во-первых, нужно сказать, что в средневековом Новгороде понятия «русский» и «новгородец» использовались как взаимозаменяемые. Пример этому находим в текстах того же XII в. — в договоре Новгорода с Готским берегом и немецкими городами 1189—1199 гг., заключенном князем Ярославом Владимировичем45.
      Во-вторых, сам факт помещения рассказа о походах в летописи показывает, что новгородцы воспринимали походы как нечто, имеющее к ним отношение. Более того, обращает на себя внимание стилистическая окраска рассказов об этих походах. Новгородский летописец в повествовании о важных победах над степными кочевниками переходит на патетический слог, в целом для него несвойственный и встречающийся в новгородской летописи достаточно редко.
      В-третьих, южный летописец, отводя определяющую роль в организации борьбы Мономаху, подчеркивает, что тот выступал не один, а «съ сынми»46.
      В свете этих соображений, возможно, следует пересмотреть атрибуцию имени «Мстислав» в перечне князей, принимавших участие в походе 1107 года. В Лаврентьевской и Ипатьевской летописях перечень этот имеет следующий вид: «Святополкъ же, и Володимеръ, и Олегь, Святославъ, Мьстиславъ, Вячьславь, Ярополкь идоша на половце»47. По мнению Д.С. Лихачёва, Мстислав, названный в перечне, это современник и тезка героя настоящей статьи — Мстислав, отчество которого нам не известно48. Этого Мстислава летописец характеризует по имени деда: «Игоревъ унукъ».
      Мнение Лихачёва основывалось, очевидно, на том, что в аналогичном перечне, помещенном в статье, рассказывающей о походе 1103 г., упомянут «Мьстиславъ, Игоревъ унукъ»49.
      Однако нужно помнить, что, во-первых, формальное совпадение списков не означает их семантического тождества. Так, например, место Вячеслава Ярополчича, участвовавшего в походе 1103 г. (и умершего в 1104 г.50), занял другой Вячеслав — сын Мономаха51. Во-вторых, для летописца, работавшего под покровительством князя Мстислава, Мстиславом, упоминаемым без уточняющих эпитетов, мог быть, скорее всего, князь-патрон. Другие же Мстиславы, современники Мстислава Великого — Мстислав Святополчич и Мстислав «Игорев внук» — упоминаются с необходимыми в контексте пояснениями. Так или иначе, имена обоих живых на тот момент Мстиславов одинаково могли отразиться в названном перечне.
      В 1113 г. на Руси произошли значительные перемены. Умер великий князь Святополк II Изяславич. После его смерти в Киеве вспыхнуло восстание, ставшее результатом давно назревавшего кризиса52. Горожане разграбили двор тысяцкого Путяты и живших в Киеве евреев53. Кризис был разрешен призванием на киевский стол Владимира Мономаха. Права Мономаха на престол не были бесспорными. Он был сыном младшего из сыновей Ярослава Мудрого, побывавших на киевском столе, — Всеволода. Весьма решительно настроенный сын среднего Ярославича — Олег Святославич Черниговский с формальной точки зрения имел больше прав на престол. Однако ситуация сложилась не в его пользу. Община города Киева стала на сторону Мономаха, пользовавшегося авторитетом как у народа, так и у представителей знати.
      Для Мстислава изменение статуса отца имело важные последствия. В 1117 г. Мономах перевел его из Новгорода в Белгород — то есть, по сути, в Киев (названый Белгород — княжеская резиденция под Киевом, на берегу р. Ирпень). Место Мстислава в Новгороде занял его сын Всеволод. Таким образом, Мономах усилил группировку сил в столице, обеспечивая устойчивость власти. В дальнейшем Владимир и Мстислав упоминались в летописи как единая сила. Когда на город Владимир-Волынский совершил нападение князь Ярослав Святополчич, летописец отметил, что помощь к нему не смогла подойти вовремя. Причем, «Володимеру не поспевшю ис Кыева съ Мстиславомъ сыномъ своимъ»54. Когда же помощь все-таки была оказана, действующими лицами снова оказались отец и сын. В то время Владимир Мономах достиг уже весьма преклонного по древнерусским меркам возраста: ему исполнилось семьдесят лет. Среди князей до столь преклонного возраста доживали немногие. Без помощи Мстислава Владимиру было бы сложно исполнять обязанности правителя в обществе, где от князя ждали личного участия во всех делах, особенно в делах военных.
      В 1125 г. Владимир Мономах скончался. Летописец отмечает его кончину приличествующей случаю хвалебной характеристикой князя. Похороны Мономаха собрали вместе его сыновей и внуков: «плакахуся по немъ вси людие и сынове его Мьстисла, Ярополкъ, Вячьславъ, Георгии, Андреи и внуци его»55. После похорон братья и внуки разошлись, а Мстислав остался на киевском столе. Начало его княжения в Киеве — 20 сентября 1126 года.
      Серьезных соперников в занятии киевского стола у Мстислаба не было. Позиции его были весьма прочны. Среди потомков Мономаха он был старейшим. Его брат Ярослав держал Переяславль, а сын Всеволод был князем Новгорода. Клан Святославичей на тот момент переживал не лучшие времена. Наиболее яркие его представители были уже в могиле, среди крупных владетелей остался лишь Ярослав Святославич (тот самый, который спасался бегством от новгородского воеводы Добрыни). Ярослав сидел в Чернигове, но по личным качествам своим не мог претендовать на престол. Мстислав же, напротив, считался продолжателем дела прославленного отца и пользовался среди горожан и знати большим авторитетом.
      В общем и целом ситуация на Руси, доставшейся в наследство Мстиславу, была спокойной. Насколько вообще может быть спокойной ситуация в стране, находящейся на грани политической раздробленности. Мстиславу приходилось прикладывать изрядные усилия для того, чтобы сохранить шаткое равновесие.
      Узнав о кончине Мономаха, половцы предприняли попытку набега на Русь. С этим Ярославу Владимировичу удалось справиться силами переяславцев.
      Сплоченность и единодушие клана Мономаховичей контрастировали с ситуацией в стане черниговских Святославичей. На черниговского князя Ярослава Святославича напал его племянник, сын Олега «Гориславича» — Всеволод. Племянник прогнал дядю с престола, а дружину его «исече и разъграби»56.
      Поначалу Мстислав намеревался поддержать законного черниговского владетеля — Ярослава. Он пресек попытку Всеволода Ольговича по примеру покойного родителя воспользоваться помощью половцев. Но дальше великий князь столкнулся с дилеммой: Ярослав сбежал в Муром и оттуда слал жалобные просьбы защитить его от разбушевавшегося племянника. Мстислав был связан с Ярославом крестным целованием и поэтому должен был взять на себя борьбу с Всеволодом.
      На другой чаше весов была текущая политическая ситуация: Всеволод прочно устроился в Чернигове. В отношении великого князя и его бояр он проявлял подчеркнутую лояльность: упрашивал самого князя, задаривал подарками его бояр и пр. То есть, всячески показывал, что, сидя в Чернигове, не принесет великому князю никаких неприятностей. Вместе с тем, для того, чтобы выгнать его оттуда пришлось бы развязать масштабную войну, которая неизбежно привела бы к массовым человеческим жертвам.
      Таким образом, Мстислав стоял перед выбором: сохранить ли верность своему слову и при этом пожертвовать жизнями многих людей, либо преступить крестное целование ради предотвращения кровопролития. Аристократическая честь вступала в противоречие с гуманистическим принципом.
      Мстислав обратился за помощью к церкви. Игумен монастыря св. Андрея Григорий, пользовавшийся высоким авторитетом еще у Мономаха, высказался в пользу мира. Собравшийся затем церковный собор тоже встал за сохранение жизней, пообещав взять грех клятвопреступления на себя. Мстислав решился — и прекратил преследование Всеволода. Летописец отмечает, что отказ от данного Ярославу слова лег тяжелым камнем на совесть Мстислава: «и плакася того вся дни живота своего»57. Но решения своего он не изменил.
      Решив проблему черниговского стола, в том же 1127 г. Мстислав взялся за наведение порядка на западных рубежах своих владений — в Полоцкой земле. Там княжили потомки Всеслава Владимировича, составившие отдельную ветвь Рюрикова рода, исключенного из лествичной системы, охватывавшей остальные русские земли.
      Между потомками Ярослава Мудрого и Всеслава Полоцкого существовала давняя вражда. Владимир Мономах писал, что захватил Минск, не оставив в нем «ни челядина, ни скотины»58. Сын его политику продолжил.
      Наступление на Полоцкую землю было задумано как масштабная операция. Мстислав отправил войска «четырьми путьми». Вернее, он наметил четыре первоначальных цели наступления. Первой был город Изяславль. К нему были посланы князья: Вячеслав из Турова, Андрей из Владимира-Волынского, Всеволодок из Городка и Вячеслав Ярославич из Клецка. Второй целью стал город Борисов. Туда были направлены Всеволод Ольгович с братьями. К Друцку отправился сын Ростислав со смолянами и воевода Иван Войтишич с торками59. И, наконец, четвертая цель — город Логожск. Туда с великокняжеским полком был отправлен сын Мстислава — Изяслав. Все отряды пробирались к назначенным им местам атаки порознь, но ударить должны были в один условленный день. Таким образом, вторжение в Полоцкую землю планировалось широким фронтом, между крайними точками которого — городами Йзяславлем и Друцком — было без малого семьсот километров. План сработал, атака увенчалась успехом.
      Полоцкие полки были застигнуты врасплох. Изяслав Мстиславич захватил своего зятя князя Брячислава с логожским полком на пути к отцу последнего — полоцкому князю Давыду Игоревичу. Таким образом, Логожск не имел возможности оказать сопротивление.
      Видя, что Брячислав с логожским отрядом оказались в плену, сдались князю Вячеславу и жители города Изяславля. Они хотели выговорить себе хотя бы относительно приемлемые условия сдачи. Вечером трагичного для них дня они обратились к князю Вячеславу Владимировичу с просьбой не отдавать город на разграбление («на щить»). Тысяцкий князя Андрея Воротислав и тысяцкий Вячеслава Иванко для предотвращения грабежа послали в город отроков. Но с рассветом увидели, что предотвратить разорение не удастся. С трудом удалось отстоять лишь имущество жены Брячислава — дочери Мстислава Великого. Воины возвратились из похода «съ многымъ полономъ»60.
      Видя, что ситуация складывается не в их пользу, жители Полоцка «сътьснувшеси» (И.И. Срезневский предлагал три значения этого слова: разгневаться, встревожиться, смириться61 — все они вполне подходят по смыслу в данном фрагменте) изгнали князя Давыда с сыновьями и призвали Рогволда.
      Судя по тому, что Рогволд после восхождения на полоцкий престол быстро исчез со страниц летописи и не упоминался больше в качестве действующего персонажа, прожил он недолго. Мстиславу приходилось возвращаться к полоцкой проблеме. Великий князь попытался привлечь полоцких князей к борьбе против половцев. Но получил дерзкий ответ: «Бонякови шелоудивомоу во здоровье» (то есть полочане пожелали главному врагу Руси половецкому хану Боняку здоровья). Князь разгневался, но проучить наглецов в то время не смог — война с половцами была в разгаре. Когда же война завершилась — припомнил полочанам их предательство. В 1129 г. он «посла по кривитьстеи князи» и выслал Давыда, Ростислава, Святослава и двух Рогволдовичей в Константинополь, где они пребывали в заточении. Видимо, судьба «кривических» (полоцких) князей сложилась в Константинополе нелегко — спустя семь лет на Русь смогли возвратиться только двое из них62.
      Внешняя политика Мстислава была продолжением политики его отца. Эта преемственность была отмечена летописцем: Мстислав выступает как наследник «пота» Мономаха. «Пот» этот был утерт в борьбе против половцев: «е бо Мьстиславъ великий и наследи отца своего потъ Володимера Мономаха великого. Володимиръ самъ собою постоя на Доноу, и многа пота оутеръ за землю Роускоую, а Мьстиславъ моужи свои посла, загна Половци за Донъ и за Волгу за Гиик, и тако избави Богъ Роускоую землю от поганых»63.
      При этом на внешнюю политику Мстислава наложила отпечаток молодость, проведенная в Новгороде. Новгородские проблемы по-прежнему волновали его. В 1131 г. князь послал сыновей Всеволода, Изяслава и Ростислава на чудь. Поход увенчался успехом. Чудь была побеждена и обложена данью. Из похода были приведены многочисленные пленники. В следующем, 1132 г., Мстислав организовал и возглавил поход на Литву. Поход бы удачный64. Хотя удача его была несколько омрачена тем, что на обратном пути литовцы смогли отомстить русскому войску, перебив много киян, полк которых отстал от великокняжеского отряда и шел отдельно65.
      Брачно-семейные дела Мстислава Великого освещены, по меркам древнерусских источников, весьма подробно. Как было сказано, согласно сагам и новгородской летописи первой женой князя была Христина — дочь шведского короля Инге Стейнкельссона. Она скончалась в 1122 году. В то же лето Мстислав женился снова — на дочери новгородского посадника Дмитрия Завидовича66. Имени ее летопись не сообщает, но вслед за Татищевым ее принято называть Любавой. Впрочем, известие Татищева и в этом случае выглядит не вполне надежно. Кроме имени Татищев снабдил свою «Историю» сюжетом, также не имеющим прямых аналогов в летописях и иных источниках. «Единою на вечер, беседуя он с вельможи своими и был весел. Тогда един от его евнух, приступи ему, сказал тихо: “Княже, се ты, ходя, земли чужия воюешь и неприятелей всюду побеждаешь, когда же в доме то или в суде и о разправе государства трудишься, а иногда с приятели твоими, веселясь, время препровождаешь, но не ведаешь, что у княгини твоей делается, Прохор бо Василевич часто со княгинею наедине бывает; если ныне пойдешь, то можешь сам увидеть, яко правду вам доношу”. Мстислав, выслушав, усмехнулся и сказал: “Рабе, не помниши ли, как княгиня Крестина вельми меня любила и мы жили в совершенной любви. И хотя я тогда, как молодой человек, не скупо чужих жен посесчал, но она, ведая то, нимало не оскорблялась и тех жен любовно принимала, показуя им, якобы ничего не знала, и тем наиболее меня к ея любви и почтению обязывала. Ныне же я состарелся, и многие труды и попечения о государстве уже мне о том думать не позволяют, а княгиня, как человек молодой, хочет веселиться и может при том учинить что и непристойное. Мне устеречь уже неудобно, но довольно того, когда о том никто не ведает и не говорят, для того и тебе лучше молчать, если не хочешь безумным быть. И впредь никому о том не говори, чтоб княгиня не уведала и тебя не погубила”. И хотя Мстислав тогда ничего противнаго не показал, но поворотил в безумную евнуху продерзость. Но по некоем времяни тиуна Прохора велел судить за то, якобы в судах не по законам поступал и людей грабил, за что его сослал в Полоцк, где вскоре в заточении умер»67.
      Эта жанровая сценка присутствует в обоих вариантах «Истории» Татищева, как написанной на «древнем наречии», так и в той, которая была подготовлена на современном автору языке. Состояние исторической науки не дает возможности ответить на вопрос, выдумал ли Татищев этот пассаж или добросовестно выписал из какого-нибудь не дошедшего до нас источника68. Можно лишь заметить, что стилистически повествование о семейной жизни князя Мстислава выглядит как произведение «демократической» литературы XVII в. со всеми характерными для нее чертами: развлекательной фабулой, отсутствием серьезного морального содержания, немудреным юмором. Противопоставление старого мужа и молодой жены — один из известных типов построения сюжета «бытовых повестей» XVII в., в которых впервые в русской литературе возникает тема сложностей любви и супружеских отношений69.
      В апреле 1132 г. Мстислав Великий скончался в Киеве. До возраста отца — Владимира Мономаха — ему дожить не удалось. Умер он в 55 лет.
      Первый брак со шведской принцессой Христиной был весьма многодетным. Летопись называет имена сыновей: Всеволода, Изяслава, Ростислава и Святополка70. Среди дочерей Мстислава из русских источников известно имя лишь одной из них — Рогнеды71. Скандинавские дают еще два: Ингибьерг и Маль(м)фрид72. Имена других дочерей летопись не называет, они выступают в летописи под отчеством «Мстиславовна». Известна Мстиславовна — жена Изяславского князя Брячислава Давыдовича и Мстиславовна — жена Всеволода Ольговича. Еще об одной из дочерей летопись сообщает: «Веде на Мьстиславна въ Грекы за царь»73.
      Сын от второго брака с дочерью новгородского посадника появился на свет перед смертью великого князя — в 1132 г. и наречен был Владимиром74. О его рождении и имянаречении летописец счел нужным оставить заметку в годовой статье. В качестве участника политических событий Владимир Мстиславич впервые упоминается в 1147 году75. Сообщает летопись еще об одном сыне Мстислава — Ярополке. Судя по тому, что в компании братьев он впервые появляется только в 1149 г.76, можно предположить, что он тоже был одним из поздних детей Мстислава. Возможно, он оказался младше Владимира и родился уже после смерти великого князя. Поэтому летописец и не стал упоминать об этом рождении.
      Согласно летописи, одна из дочерей Мстислава была замужем за венгерским королем77. Ее имя сообщает латиноязычный источник — дарственная грамота чешской княгини Елизаветы, дочери венгерской королевы, жены чешского князя Фридриха ордену Иоаннитов: «Ego Elisabem, ducis Bonemie Uxor, seauens vestigia Eurosine matris mee...»78 Таким образом, венгерская королева звалась Ефросиньей Мстиславной.
      Польский генеалог Витольд Бжезинский, ссылаясь на мнение Барбары Кржеменской, считает дочерью Мстислава Дурансию (Durancja)79, жену Оты III, князя Оломуца. Кроме того, Бжезинский со ссылкой на «Rodowód pierwszycn Piastów» Казимежа Ясинского, называет дочерью Мстислава жену великопольского князя Мешко III Старого — Евдокию80. Другой видный польский исследователь генеалогии Дариуш Домбровский возможности такой филиации не усматривает. Более того, Евдокия Киевская относится им к числу «мнимых Мстиславичей»81. В качестве возможных Домбровский указывает происхождение Евдокии от Изяслава Давыдовича, Ростислава Мстиславича, Изяслава Мстиславича. Самым вероятным отцом Евдокии он считает Юрия Долгорукого. Однако и построения Домбровского не лишены недочетов, обсуждению которых посвящена критическая рецензия А.В. Горовенко82. Поэтому вопрос о конфигурации родословного древа потомков Мстислава до сих пор остается открытым.
      Умирая, Мстислав оставил великое княжение своему брату Ярополку. Такой шаг соответствовал принципу «лествичного восхождения» и был вполне в духе князя, всю жизнь остававшегося человеком нормы и правила.
      Ярополк, видимо, следуя заветам старшего брата, сделает попытку приблизить его детей, своих старших племянников, Всеволода и Изяслава Мстиславичей, к узловым точкам южной Руси. Он попытался утвердить Всеволода в Переяславле-Южном, но наткнулся на активное сопротивление младшего брата Юрия Владимировича Долгорукого. Между племянниками Мстиславичами и оставшимися младшими дядьями вспыхнула междоусобица, которой не преминули воспользоваться черниговские Ольговичи. Приостановленный сильной рукой Владимира Мономаха распад древнерусского государства после смерти Мстислава Великого стал нарастать с новой силой.
      Примечания
      1. Полное собрание русских летописей (ПСРЛ). Т. 2. М. 1998, стб. 303.
      2. Там же, т. 37, с. 162.
      3. ТАТИЩЕВ В.Н. История Российская. Т. 2. М. 1963, с. 91, 143.
      4. Там же. Т. 4. М.-Л. 1964, с. 158, 188.
      5. ПСРЛ, т. 2, стб. 190.
      6. ШАХМАТОВ А.А. История русского летописания. Т. 1. Повесть временных лет и древнейшие русские летописные своды. Кн. 2. Раннее русское летописание XI— XII вв. СПб. 2003, с. 552-554.
      7. SAXO GRAMMATICUS. Gesta Danorum. Strassburg. 1886, p. 370. В русских реалиях датский хронист разбирался не очень хорошо: этим объясняется путаница с именем «русского короля».
      8. ДЖАКСОН Т.Н. Исландские королевские саги о Восточной Европе (середина XI — середина XIII в.). Тексты, перевод, комментарий. М. 2000, с. 167.
      9. Там же, с. 177.
      10. ПСРЛ, т. 1, стб. 160.
      11. ЛИТВИНА А.Ф., УСПЕНСКИЙ Ф.Б. Выбор имени у русских князей в X—XVI вв. В кн.: Династическая история сквозь призму антропонимики. М. 2006, с. 185.
      12. Там же, с. 13.
      13. ШАХМАТОВ А.А. Ук. соч., с. 545.
      14. ПСРЛ, т. 2, стб. 67.
      15. Там же, стб. 199.
      16. Там же, стб. 208.
      17. Там же, т. 3, с. 161.
      18. Там же, с. 470.
      19. Там же, с. 161.
      20. Там же, т. 2, стб. 219.
      21. Там же.
      22. Там же.
      23. Там же, стб. 217.
      24. Там же, стб. 219.
      25. Там же, стб. 220.
      26. Там же.
      27. Там же, стб. 226—227.
      28. Там же, стб. 227.
      29. Поучение Владимира Мономаха. Библиотека литературы Древней Руси (БЛ ДР), т. 1, XI—XII века. СПб. 1997, с. 473-475.
      30. ПСРЛ, т. 2, стб. 228.
      31. Там же, стб. 229.
      32. Там же.
      33. Там же.
      34. Там же, стб. 230.
      35. ТАТИЩЕВ В.Н. Ук. соч., т. 2, с. 157.
      36. ПСРЛ, т. 3, с. 21,205.
      37. НАЗАРЕНКО А.В. Неизвестный эпизод из жизни Мстислава Великого. — Отечественная история. 1993, № 2, с. 65—66.
      38. ПСРЛ, т. 3, с. 19.
      39. Новгородским князем в то время был сын Ярослава Владимир. Однако новгородский собор был одним из трех софийских соборов, последовательно построенных в главных политических центрах Руси (Киеве, Новгороде и Полоцке) одной строительной артелью. Из этого можно заключить, что строительство осуществлялось по плану великого князя, а не самостоятельно князьями названных городов.
      40. ПСРЛ, т. 21, с. 187.
      41. Там же, т. 3, с. 204.
      42. Там же, с. 20.
      43. Там же, т. 2, стб. 283.
      44. Там же, т. 3, с. 203.
      45. Договор Новгорода с Готским берегом и немецкими городами. Памятники русского права. М. 1953, с. 126.
      46. ПСРЛ, т. 2, стб. 264—265.
      47. Там же, т. 1, стб. 282; т. 2, стб. 258.
      48. Повесть временных лет. М.-Л. 1950, ч. 2, с. 449.
      49. ПСРЛ, т. 2, стб. 253.
      50. Там же, стб. 256.
      51. ТВОРОГОВ О.В. Повесть временных лет. Комментарии. БЛ ДР, т. 1, XI—XIII века. СПб. 1997, с. 521.
      52. ФРОЯНОВ И.Я. Древняя Русь. Опыт исследования истории социальной и политической борьбы. М.-СПб. 1995.
      53. ПСРЛ, т. 2, стб. 276.
      54. Там же, стб. 287.
      55. Там же, стб. 289.
      56. Там же, стб. 290.
      57. Там же, стб. 291.
      58. Поучение Владимира Мономаха. БЛ ДР, т. 1, XI—XII века. СПб. 1997, с. 456—475.
      59. ПСРЛ, т. 2, стб. 292. Впрочем, С.М. Соловьёв считал, что воевода шел к Борисову вместе с Всеволодом Ольговичем. См.: СОЛОВЬЁВ С.М. История России с древнейших времен; ЕГО ЖЕ. Сочинения в 18 кн. М. 1993. Кн. 1, т. 1—2, с. 392. Сомнение в правильности такого чтения вызывает тот факт, что фразы о посылке Ивана и Ростислава выстроены однотипно и соединены союзом «и».
      60. ПСРЛ, т. 2, стб. 292, 293.
      61. СРЕЗНЕВСКИЙ И.И. Материалы для словаря древнерусского языка по письменным памятникам. Т. III. СПб. 1912, с. 852.
      62. ПСРЛ, т. 2, стб. 303.
      63. Там же, стб. 303—304.
      64. Там же, стб. 294, 301.
      65. Там же, стб. 294.
      66. Там же, т. 3. с. 21, 205.
      67. ТАТИЩЕВ В.Н. Ук. соч., т. 2, с. 143.
      68. ЖУРАВЕЛЬ А.В. Новый Герострат, или у истоков модерной истории. Сб. РИО. Т. 10 (158). М. 2006, с. 522—544; ТОЛОЧКО А.П. «История Российская» Василия Татищева: источники и известия. М.-Киев. 2005, с. 486.
      69. Ср., например: Притча о старом муже и молодой девице. Русская бытовая повесть XV-XVII вв. М. 1991, с. 226-229.
      70. ПСРЛ, т. 2, стб. 294, 296.
      71. Там же, стб. 529, 531; ЛИТВИНА А.Ф., УСПЕНСКИЙ Ф.Б. Выбор имени у русских князей в X—XVI вв. Династическая история сквозь призму антропонимики. М. 2006, с. 260.
      72. ДЖАКСОН Т.Н. Исландские королевские саги о Восточной Европе. Тексты, перевод, комментарий. Издание второе, в одной книге, исправленное и дополненное. М. 2012, с. 34.
      73. ПСРЛ, т. 2, стб. 286.
      74. Там же, стб. 294.
      75. Там же, стб. 344.
      76. Там же, стб. 378.
      77. Там же, стб. 384.
      78. Цит. по: ГРОТ К. Из истории Угрии и славянства. Варшава. 1889, с. 94—95.
      79. BRZEZIŃSKI W. Pocnodzeme Ludmiły, zony Mieszka Platonogiego. Przyczynek do dziejów czesko-polskicn w drugiej połowie XII w. In: Europa Środkowa i Wschodnia w polityce Piastów. Toruń. 1997, s. 215.
      80. Ibid., s. 219.
      81. ДОМБРОВСКИЙ Д. Генеалогия Мстиславичей. Первые поколения (до начала XIV в.). СПб. 2015, с. 715-725.
      82. ГОРОВЕНКО А. В. Блеск и нищета генеалогии. Рецензия на кн.: ДОМБРОВСКИЙ Д. Генеалогия Мстиславичей. Первые поколения (до начала XIV в.). СПб. 2015. Valla. Т. 2, № 3 (2016), с. 110-134.