Sign in to follow this  
Followers 0

Желицки Б. Й. Трагическая судьба Ласло Райка. Венгрия 1949 г.

   (0 reviews)

Saygo

Осенью 1999 г. исполнилось 50 лет со времени проведения в Будапеште судебного процесса по "делу" Ласло Райка (1909-1949), одного из видных партийных и политических деятелей послевоенной Венгрии. Сегодня лишь скудные, суховатые строки страниц некогда секретных партийных документов и незначительное количество научных публикаций проливают свет на содержание и характер этого нашумевшего в 1949 г. судебного разбирательства. Историческая наука по-прежнему остается в долгу перед раскрытием полных тайн и завесы секретности самого громкого в народно-демократических странах Европы дела.

1024px-Hungary_May_1%2C_1947_(01).jpg
1 мая 1947 года. Матьяш Ракоши, Арпад Сакашич, Ласло Райк и Дердь Маросан
M%C3%A1ty%C3%A1s_R%C3%A1kosi.jpg
Матьяш Ракоши
%D0%91%D0%B5%D0%BB%D0%BA%D0%B8%D0%BD%2C_%D0%9C%D0%B8%D1%85%D0%B0%D0%B8%D0%BB_%D0%98%D0%BB%D1%8C%D0%B8%D1%87.jpg
М. И. Белкин
J%C3%A1nos_K%C3%A1d%C3%A1r_(fototeca.iiccr.ro).jpg
Янош Кадар
800px-Ern%C5%91_Ger%C5%91_1962.jpg
Эрнё Герё
800px-Laszlo_Rajk-Kurt_Hager.jpg
Rajk_L%C3%A1szl%C3%B3_s%C3%ADrja.jpg
Могила Ласло Райка после перезахоронения 6 октября 1956 года

 

Сфабрикованный судебный процесс над Райком и его товарищами вызвал в свое время большой международный резонанс и имел весьма серьезные внутренние и внешнеполитические последствия для страны, испортив на долгие годы отношения между ракошистской Венгрией и титовской Югославией. Смысл и содержание процесса в венгерской и советской печати подавались в то время под определенным политическим углом зрения. Мировая пресса на процесс реагировала по-разному. Полную правду о судебном процессе мало кто знал даже в самой Венгрии. Ныне, когда накопилось немало документального материала, историк имеет возможность попытаться несколько раздвинуть завесу секретности вокруг "дела" Райка.

 

По замыслу организаторов процесс над Райком и его товарищами был проведен с заранее заданной целью - продемонстрировать миру "вражеские происки" стран Запада против "лагеря мира, социализма и демократии", подтвердить сталинскую теорию обострения классовой борьбы по мере строительства социализма, проникновения врага даже в высшие сферы правящих коммунистических партий, а вместе с тем дискредитировать неподчинившегося требованиям И. В. Сталина лидера югославских коммунистов, главного ревизиониста и, как тогда его определяли, "пособника мирового империализма" И. Б. Тито, не пожелавшего во всем копировать советский опыт. Такая трактовка процесса по "делу" Райка была призвана разоблачить внешних врагов советского образца социализма, а во внутренней сфере - служить делу укрепления авторитета и режима личной власти генерального секретаря Центрального Руководства Венгерской партии трудящихся (ЦР ВПТ) Матяша Ракоши1.

 

Судебный процесс над Райком для многих, непосвященных в тайны его организации и проведения, внешне мог показаться вполне естественным, логичным и, разумеется, законным. Однако за такой внешней оболочкой на деле скрывались корыстные интересы как узкой группы партийной верхушки во главе с Ракоши, стремившейся к узурпации власти и установлению тоталитарного строя в стране, так и советского руководства во главе со Сталиным, недовольным позицией Тито и его сторонников. Тогда, в 1949 г., мало кто догадывался о методичной подтасовке фактов при подготовке этого "дела". Местного значения процессы с элементами ложных концепций, преследовавшие цель вытеснения из власти неугодных коммунистам соперников в Венгрии проводились и раньше, но процесс над Райком стал первым чисто "концепционным" (так его называют в Венгрии), т. е. целиком и полностью составленным на измышлениях и проведенным по заранее разработанной схеме, сфабрикованным по искусственной концепции.

 

В других странах Восточной и Центральной Европы того времени также было немало сфабрикованных по заданной концепции политических процессов. Достаточно назвать имена таких ведущих коммунистических политиков из высшего эшелона власти, как Т. Костов (Болгария), В. Клементис, Р. Сланский (Чехословакия), Л. Патрашкану (Румыния), К. Дзодзе (Албания). Среди них наиболее одиозным явилось именно "дело" Райка. Истинное содержание его "дела" стало известно, когда в середине 50-х годов назревавший в Венгрии политический кризис заставил высшую элиту ВПТ частично признать сфабрикованный характер обвинений против Райка. Лишь в конце 1955 г. в условиях строгой секретности проводилось внутрипартийное разбирательство, завершившееся привлечением к ответственности министра обороны ВНР Михая Фаркаша2, и тайной реабилитацией высшим партийным руководством Райка. Рядовые же члены ВПТ, не говоря уже о гражданах страны, узнали о реабилитации только в октябре 1956 г., когда состоялось публичное перезахоронение останков Райка и его товарищей.

 

Венгерская историография долгое время ограничивалась в основном лаконичной констатацией концепционного характера "дела" Райка, не вдаваясь в раскрытие причин и обстоятельств организации и проведения судебного разбирательства над ним. Даже трехтомный труд по истории венгерского рабочего движения3, изданный в 1970 г., ограничивался определением того, что на рубеже 40-50-х годов в стране прошли противозаконные процессы, что приговор над Райком "базировался на сфабрикованных обвинениях", что "жертвами ложных обвинений стали также Дердь Палффи, Тибор Сени, Андраш Салаи4 и ряд других верных борцов коммунистического движения. В партии, в государственных и общественных организациях воцарилась парализующая атмосфера недоверия... Подозрение угрожало прежде всего вступившим в коммунистическую партию до освобождения"5.

 

В работах венгерских исследователей с середины 80-х годов давалась однозначно осуждавшая оценка процессу над Райком, равно как и политике ракошистского партийного руководства в целом, подчеркивалось, что Райк и его товарищи были осуждены на основании ложных обвинений и приговорены к смертной казни на незаконном основании6. Но подготовка и ход самого процесса в работах не освещались.

 

До конца 80-х годов доступ к архивным материалам по "делу" Райка для исследователей был закрыт. Венгерский историк Т. Циннер, первым получивший допуск к документам противозаконных дел и процессов ракошистского периода и считающийся крупнейшим специалистом по изучению преступлений режима, впоследствии так охарактеризовал состояние источниковедческой базы концепционных дел, включая "дело" Райка: "Основной проблемой при анализе источников является то, что в написанных тогда материалах очень мало элементов правды. Точнее налицо конструкция, в которую ради какой-то цели включены отдельные элементы правды и, по словам Йожефа Реваи7, она "состряпана" таким образом, чтобы могла служить основой для полностью или частично ложных концепций. Исследователь, к тому же, не имеет доступа ко всем материалам. Часть материалов уничтожена. Кроме того, в те времена принятию тех или иных решений часто предшествовали только словесные указания и записки"8.

 

Приведенные слова историка показывают, что достоверных архивных источников, позволяющих раскрыть во всей полноте различные аспекты "дела" Райка, к сожалению не существует. Сохранившиеся же материалы после революции 1956 г. подверглись существенному отсеву. Опубликованные материалы самого процесса представляют собой сочинение на заданную тему с готовой концепцией, где чередуется полуправда с откровенным вымыслом9.

 

На рубеже 80-90-х годов, в условиях развернувшихся в Венгрии общественно-политических перемен и кардинальных демократических преобразований, начали появляться первые работы, освещающие подлинное содержание и характер сфабрикованных политических процессов конца 40-х - начала 50-х годов. Среди них достоверная книга-воспоминание писателя Б. Саса, работавшего в 1948-1949 гг. в министерстве иностранных дел ВНР, арестованного по "делу" Райка и приговоренного к 10 годам тюремного заключения. Освободившись в 1954 г., он в 1957 г. выехал в Англию, где в 1963 г. опубликовал книгу "Без всякого принуждения. История болезни одного преступного процесса", которая в 1989 г. была переиздана в Венгрии с несколько видоизмененным подзаголовком ("История одного искусственного процесса"10).

 

Через год вышла работа Д. Ходоша "Витринные процессы"11. Ее автор также подвергался тяжким пыткам со стороны следователей и провел 5 лет в застенках. Ходош проанализировал не только "дело" Райка, но и все сфабрикованные процессы, проведенные в те годы во многих странах народной демократии. Он доказал, что Сталин в мае 1948 г. поручил Берии организовать разоблачение Тито, что уже тогда существовал общий план для всей Восточной Европы о якобы имевшем место "сговоре" югославского руководства с западными спецслужбами, преследовавшими задачу оторвать страны народной демократии от СССР.

 

Свидетельства других участников процесса над Райком и его товарищами, приговоренных к различным срокам тюремного заключения, содержат важный фактический и документальный материал о "деле" Райка. Они также важны для восстановления объективной картины о подготовке и ходе процесса. Наибольший интерес представляют сведения, данные Лазарем Бранковым12, бывшим югославским дипломатом в Венгрии, порвавшим с Тито, приговоренным по "делу" Райка к тюремному заключению, а в 1989 г. рассказавшим венгерскому кинодокументалисту П. Бокору в Париже о своей деятельности в Венгрии и о "деле" Райка13. К числу документальных свидетельств относятся также показания Пала Юстуса14, бывшего заместителя председателя Венгерского радио, приговоренного на процессе к пожизненному заключению, и последним разговаривавшим с Райком перед его казнью. Для раскрытия темы ценность представляли мемуары посла Венгрии в Париже М. Каройи "Вера без иллюзий"15, воспоминания посла Югославии в Москве В. Мичуновича16. Сюда же относятся недавно опубликованные воспоминания самого Ракоши17. В этих работах, а также в двухтомном более чем тысячестраничном издании имеются материалы по "делу" Райка. Ракоши с явным стремлением к самооправданию посвятил несколько страниц делу о Райке, проливающих свет на международные аспекты организации и проведения его "дела". Подробные детали о процессе содержат также зафиксированные слушателями записи, сделанные во время судебного разбирательства, в частности, данные руководителя охраны здания ЦР ВПТ И. Силади18.

 

Для исследователя важны сведения, имеющиеся в воспоминаниях представителей венгерских органов госбезопасности, непосредственно участвовавших в допросах Райка и его товарищей. Это воспоминания полковника Управления государственной безопасности (УГБ) ВНР Д. Козака "Вглядываясь в прошлое"19, и особенно книга сына упоминавшегося Михая Фаркаша, Владимира Фаркаша "Нет прощения. Я был подполковником УГБ"20. В отличие от других мемуаристов эти авторы сами работали на ракошистский режим и его репрессивный аппарат и, будучи ответственными работниками этих органов, накопили много конкретных сведений о сфабрикованных процессах рубежа 40- 50-х годов. Сведения В. Фаркаша особенно важны для раскрытия проблемы, так как он работал под непосредственным руководством всемогущего главы УГБ Венгрии Габора Петера21, несущего вместе с Ракоши главную ответственность за организацию ряда подобных процессов, создание в стране атмосферы преследования и террора. Фаркаш изнутри знал работу этих органов.

 

Владимир Фаркаш родился в г. Кошице (Чехословакия), в 1939-1945 гг. жил в Москве, с 1946 г. работал в Оперативно-техническом отделе госбезопасности Министерства внутренних дел (МВД) Венгрии. В 1949 г. в чине капитана возглавлял отдел УГБ и лично участвовал в допросах Л. Райка и его товарищей, выполняя политический заказ узкого круга высшего партийного руководства во главе с Ракоши. За участие и успешную работу по организации и проведению сфабрикованных процессов В. Фаркаш быстро продвигался по службе, в 1950-1955 гг. в чине подполковника руководил Отделом внешней разведки, был членом Коллегии УГБ. В 1956 г., как и его отец Михай Фаркаш, был арестован, а в 1957 г. приговорен к тюремному заключению, но в 1960 г. помилован и освобожден.

 

В. Фаркаш, как активный участник допросов Райка, много общавшийся со всеми организаторами процесса, сохранил много сведений о закулисных деталях "дела" Райка. Он располагал богатыми документальными материалами для написания книги, включая собственные и отцовские записи и дневники, поэтому его работа является ценным источником для историка. Фаркаш считал своим "моральным долгом" написание этой книги и ее рукопись подготовил еще в начале 80-х годов. В его книге нас интересовали конкретные сведения, хронология и факты, касающиеся "дела" Райка. Ценность его сведений на фоне исчезновения архивных источников особенно значительна.

 

Немало документальных материалов и принципиальных оценок "дела" Райка содержится в использованных нами материалах, подготовленных Михаем Фаркашем для несостоявшегося выступления автора на ЦР ВПТ, где предполагалось заслушать выводы партийной комиссии, специально созданной для расследования его преступлений, равно как в самом докладе этой комиссии22.

 

Для написания настоящего очерка были привлечены данные из серии публикаций документальных материалов И. Шолтеса23, опубликованной в январе-феврале 1989 г. в газете "Мадьяр Немзет" о процессе Райка, сборники решений и документов ВСРП24, а также архивные источники, почерпнутые автором в хранилищах Москвы и Будапешта.

 

Первое весьма краткое научное обобщение о жизни и деятельности Райка было опубликовано в Венгрии в 1974 г. историками Э. Штрассенрейтер и П. Шипошем25. Статья венгерского историка Т. Хайду "Второй план процесса Райка и его этапы"26 раскрывает международные аспекты возникновения "дела".

 

О российской историографии проблемы говорить преждевременно, но все же, следует обратить внимание на статью Г. П. Мурашко и А. Ф. Носковой, написанную на материалах отдельных российских архивов27. В ней затронуты принципиальные вопросы участия советских органов безопасности в проведении процессов над Т. Костовым и Л. Райком в связи с обострением советско-югославского конфликта в 1949 г. Авторы показывают участие советских специалистов и приходят к выводу, что "дело" Райка сыграло роль "бикфордова шнура" для массовых чисток в высших партийных структурах стран всего социалистического региона Европы. Они показывают, что усилиями венгерской и советской сторон это дело было "интернационализировано" в отношении борьбы с "агентами Тито", оно позволило "ЦК ВКП(б) уничтожить политически, а нередко и физически тех лидеров, в преданности которых в Москве по разным причинам возникли сомнения", а для Ракоши сделало возможным "освободиться от реального политического конкурента и сыграть роль закулисного дирижера в борьбе группировок национальных элит"28.

 

Названные воспоминания, работы и публикации документов, а также найденные нами новые архивные и другие материалы позволяют реконструировать важнейшие мотивы и детали организации и проведения судебного разбирательства над Райком и его товарищами. Автор считает, что в архиве ФСБ РФ могут быть материалы, используя которые историки пополнят наши знания об этом нашумевшем "деле".

 

ОБЩЕПОЛИТИЧЕСКАЯ АТМОСФЕРА И УСЛОВИЯ ДЛЯ ВОЗНИКНОВЕНИЯ "ДЕЛА"

 

Для понимания одного из наиболее громких политических судебных процессов - "дела" Райка - и вообще последующего ряда противозаконных, сфабрикованных судебных процессов, прошедших в странах Восточной Европы, следует учитывать ряд внешних и внутренних факторов.

 

В первые послевоенные годы европейские страны народной демократии жили в условиях ожидания претворения в жизнь демократических ценностей, возрождали разрушенное войной народное хозяйство. Трудовые будни, провозглашенный стратегический курс на утверждение народной демократии, как новой формы власти, обещали мирное созидательное будущее. Такая линия не встречала сопротивления и со стороны СССР, войска которого освободили эти страны от гитлеровских оккупантов. Подтверждением тому были слова, произнесенные И. В. Сталиным в мае 1946 г. во время беседы с польскими руководителями. Установившуюся в странах региона народно-демократическую власть советское руководство расценивало как демократию нового типа, не имеющую в истории прецедента. "Она приближает нас к социализму без необходимости установления диктатуры пролетариата и советского строя, - отмечал Сталин. - ...Вам нужна не диктатура пролетариата. Количество недовольных новым строем будет все уменьшаться, и вы приблизитесь к социализму без кровавой борьбы"29. В первые послевоенные годы венгерские политики (разве что за исключением отдельных посвященных) истинно верили в возможность такой стратегической линии политического развития.

 

Политическое развитие, как известно, пошло другим путем. В условиях постепенного охлаждения отношений прежде всего между СССР и бывшими союзными державами по антифашистской коалиции (США, Англия и Франция) оно привело к разделению мира на два противоположных лагеря, к их блоковому противостоянию. Началась "холодная война".

 

Установление в Венгрии летом 1948 г. диктатуры пролетариата привело к разделению мира на два противоположных лагеря, к их блоковому противостоянию. Началась "холодная война". Эти перемены не могли не отразиться на политической судьбе народов Центральной и Юго-Восточной Европы, принадлежавших к советской зоне влияния. Эти европейские государства, включая Венгрию, где продолжали базироваться войска СССР даже после Парижской мирной конференции (1947 г.), быстро почувствовали на себе результаты противостояния, не позволившие окрепнуть молодым народным демократиям. Все они оказались вскоре вынужденными под руководством своих коммунистических партий перейти к копированию советского образца общественно-политического устройства.

 

Присутствие в Венгрии советских войск с самого начала обеспечивало коммунистам несоразмерное их численности и весу в обществе политическое влияние. Они с самого начала овладели ключевыми позициями в политике, получив власть в силовых структурах, которая использовалась ими не только для поддержания порядка и защиты страны от внешнего посягательства, но и в условиях растущей пропаганды противостояния для методичного и последовательного вытеснения из власти неугодных им политиков и демократических партий. В этих условиях силовые органы и особенно политическая полиция стали важным фактором в политической борьбе за власть, имели определяющее значение для решения вопроса "кто кого". Против лидеров демократических партий и союзов, представителей церкви развернулась кампания дискредитации, инициировались судебные разбирательства с явным нарушением законности. Большинство таких процессов впоследствии были признаны противозаконными.

 

Установление в Венгрии летом 1948 г. диктатуры пролетариата фактически привело к прекращению деятельности всех демократических партий и утверждению коммунистического единовластия. Венгерская партия трудящихся30 стала единственной и исключительной политической силой страны. Партия коммунистов еще на этапе народной демократии (1944-1948 гг.) овладела силовыми структурами - Министерством обороны, Министерством внутренних дел (МВД), политической полицией (впоследствии они стали органами государственной безопасности). Этими ведомствами в условиях диктатуры руководили соответственно М. Фаркаш и Л. Райк. В формальном подчинении последнего в рамках МВД находилось УГБ, во главе с Г. Петерем, которое на деле пользовалось почти полной самостоятельностью и постепенно превратилось в своеобразное "государство в государстве", контролировавшем все сферы жизни общества и государства. На вершине пирамиды власти, как и в СССР, стоял генеральный секретарь партии, которому подчинялись фактически все властные структуры.

 

М. Ракоши, будучи генеральным секретарем ЦР ВПТ, уделял особое внимание укреплению органов госбезопасности и установлению над ними личного контроля. В "Воспоминаниях" он отмечал: "Управление госбезопасности - по советскому образцу и советскому предложению - только формально было подчинено Министерству внутренних дел и пользовалось почти полной самостоятельностью... Госбезопасность являлась по сути отдельным министерством, хотя для внешнего мира ее в Совете министров представлял министр внутренних дел. Такая конструкция придавала ей большую самостоятельность, которая еще больше усиливалась тем, что Габор Петер, руководитель УГБ зорко следил за сохранением этой автономии, в результате трения с министром внутренних дел стали постоянными... По партийной линии УГБ контролировался одним из членов политбюро. До конца 1948 г. это был Михай Фаркаш, в ведении которого находились все силовые органы. Это не было известно широкой общественности, что и позволяло направить и сосредоточить все нападки против МВД и его руководителя Ласло Райка"31.

 

Ракоши через Райка внес предложение в политбюро создать, якобы в целях укрепления органов, специальный Комитет государственной безопасности. Райк по подсказке Ракоши вошел в этот партийный орган с таким предложением в отсутствии Ракоши 4 марта 1948 г. Комитет был создан. Его возглавил Ракоши, секретарем стал Райк. В состав Комитета УГБ вошли также Фаркаш и Петер. Формально этот постоянный орган руководства УГБ оставался в подчинении политбюро, которое ни разу не вмешивалось в его дела. Это и позволило Ракоши стать полноправным хозяином в этом высшем органе УГБ и распоряжаться всей госбезопасностью по собственному усмотрению. Позже, на июньском 1953 г. пленуме ЦР ВПТ Ракоши признавал: "Я лично руководил Управлением госбезопасности..., вмешивался в проведение дел, я лично определял кого следует арестовать, кого надо избивать, каким образом следует судить"32. Именно такая система управления органами позволяла Ракоши использовать Комитет УГБ в качестве своеобразного "прикрытия, давала ему возможность совершать политические преступления... Решающие дела свершались им в узком кругу и при этом прикрывались УГБ"33. Такая неофициальная вертикаль реального политического контроля способствовала не только строгой централизации власти в руках партийного аппарата, но и позволяла узкой группе партийного руководства встать над законами, над Конституцией, пренебречь правилами коллективного руководства и сузить принятие важных политических решений до 3-4 человек из высшей партийной элиты.

 

Ракошистское руководство ВПТ уже с 1947 г. понимало, что ожидает от него Москва, и оно всегда стремилось соответствовать этим ожиданиям. Это отчетливо показала критика в адрес югославских коммунистов, прозвучавшая в сентябрьском 1947 г. сообщении Коминформа и приведшая к конфликту между Югославией и СССР. Осуждение Тито и исключение югославской компартии из Коминформа в конце июня 1948 г. подтвердили это. Ракошистское руководство в этих условиях, основываясь на сталинской концепции обострения классовой борьбы, еще больше стало укреплять свои репрессивные органы и в 1949 г. на процессе Райка на практике продемонстрировало свою приверженность сталинистскому курсу.

 

Ракоши хорошо был осведомлен о сталинских методах ликвидации политических противников. Он успешно провел ряд процессов, в ходе которых были вытеснены из политической жизни его оппоненты. После 1948 г. Ракоши стремился к дальнейшему укреплению своей личной власти и начал отстранение потенциальных соперников уже в самой ВПТ. На этом втором этапе противозаконных процессов в жернова ракошистского террора стали попадать бывшие деятели коммунистического движения, работавшие на родине в условиях подполья, которых возвратившиеся из московской эмиграции партийные лидеры считали лишь второсортными коммунистами. К последним принадлежал и Райк.

 

Ракошисты преследовали цель представить югославских руководителей, и прежде всего Тито, в качестве "агентов империализма", якобы задумавших осуществить в странах Восточной Европы контрреволюционный переворот. Согласно такой версии все нити международного заговора сосредотачивались в Венгрии в руках Райка34.

 

РАЙК: ЭТАПЫ ЖИЗНЕННОГО ПУТИ И ЕГО ВЗАИМООТНОШЕНИЯ С РАКОШИ

 

Ласло Райк родился 8 марта 1909 г. в Секейудвархейе (ныне Румыния) в многодетной семье Иожефа Райка, владевшего небольшой сапожной мастерской. Этот особый этнографический край секейских венгров до Трианонского мирного договора 1920 г. находился в составе Венгрии. Старшие братья Райка - врач Лайош, инженер Йене, служащие Эндре и Дюла - трудились в разных городах Венгрии, но поддерживали тесные семейные отношения. После смерти отца они взяли к себе 15-летнего Ласло. Учился он сначала в гимназии г. Будапешта, жил в семье Дюлы, затем два года находился у Эндре в г. Ниредьхазе, где и завершил учебу в гимназии. Перемена места жительства для Райка была вынужденной, поскольку румынские власти в Трансильвании не разрешали обучение на родном языке, а он румынского не знал. По окончании гимназии Райк в 1927 г. продолжил учебу на педагогическом отделении философского факультета будапештского Университета им. П. Пазманя, специализируясь по венгерской и французской филологии (по сложившейся традиции философский факультет объединял в себе историю, философию и филологию). После трех семестров обучения брат Дюла отправил его на языковую практику во Францию. С 1930 г. Райк продолжил учебу в Будапеште.

 

В университетские годы Райк заинтересовался политикой, сблизился с социал-демократическим движением, затем примкнул к Союзу коммунистической молодежи, а в 1931 г. стал членом Коммунистической партии Венгрии. Много читал, изучал марксизм, коминтерновскую литературу, проводил активную работу среди студентов, а после первого семестра 1931/32 учебного года Райк решил стать профессиональным революционером и бросил учебу. В 1932 г. впервые был арестован за "коммунистическое подстрекательство" и распространение нелегальной литературы. Приговорен к трем месяцам заключения. В марте 1934 г. Райк, имевший партийную кличку Мор, получил самостоятельное партийное задание возродить коммунистическую организацию в университете и вести пропаганду среди студенчества35. В 1934-1935 гг. Райк - связной во Всевенгерском комитете молодежи. В феврале 1935 г. задержан полицией в связи с арестом товарища, причастного к организации забастовки на заводе Эдьешюлт Иззо, после чего Райку, как "нежелательному гражданину иностранного государства" (Румыния), было предписано покинуть Венгрию, о чем была сделана запись в паспорте. Но Райк остался и продолжил подпольную деятельность. Участвовал в организации забастовок строительных рабочих. В 1932-1935 гг. был трижды задержан полицией. Это обстоятельство, а также окончание срока действия паспорта заставили подпольную КПВ из конспиративных соображений направить его в Чехословакию. В 1936 г. он в Праге, затем переехал в Братиславу, где стал членом одного из комитетов Венгерского союза молодежи, действовавшего под эгидой КПЧ.

 

Летом 1937 г., получив разрешение Загранбюро КПВ, поехал добровольцем в Испанию, чтобы бороться против фашизма. В октябре 1937 г. с паспортом на имя Ласло Фиртош он - боец батальона им. Ракоши ХIII-й интербригады им. Домбровского на стороне республиканцев, комиссар взвода в звании сержанта. Принят в ряды компартии Испании, участвовал в боях. В 1941 г. Коминтерн оценил его как "дисциплинированного, смелого бойца, проявившего активность, и хорошего кадра партии"36.

 

В феврале 1939 г. после поражения республиканцев Райк был интернирован во Францию. Находился в лагерях Сен-Киприен и Гюрс. Райка в числе 50 интербригадовцев, отказавшихся вступить во французский иностранный легион и как "политически наиболее опасных", перевели в лагерь Вернет.

 

Летом 1941 г., согласно франко-германскому соглашению, всех интернированных из союзных с Германией стран отправили на работу в Германию в качестве рабочей силы. Среди них был и Райк. Там он работал на строительстве завода, откуда с помощью немецких коммунистов ему удалось сбежать в Вену, где его уже ждали и 25 августа нелегально переправили в Венгрию. Жил он у брата Йене, инженера завода "Электромош мювек". Тем временем родной город Райка решением второго Венского арбитража (30 августа 1940 г.) был возвращен Венгрии и Райк официально стал гражданином страны. Однако, из-за "нелегального возвращения" в Венгрию Райк был посажен в лагерь для интернированных. Суд приговорил его к 6- месячному заключению, которое он начал отбывать только весной 1944 г. В сентябре освободился и включился в нелегальную работу компартии, участвовал в подготовке антифашистского восстания, выполнял функции секретаря ЦК.

 

В декабре 1944 г. на квартире его будущей жены Юлии Фелди Райк был снова арестован. Прокурор дал указание вынести ему смертный приговор. Руководство ВКП поручило Г. Петеру и И. Ковачу из подпольного ЦК обратиться к брату Райка, Эндре, который тогда был государственным секретарем в нилашистском правительстве, с просьбой вмешаться в его судьбу. Сам военный прокурор к тому времени сбежал из Будапешта, передав ведение дела суду генштаба армии. Политические арестанты, среди них Райк, были перевезены в тюрьму у западной границы страны, где 15-20 декабря 1944 г. и начался судебный процесс над Райком по обвинению в предательстве, однако, это не было доказано. Военный трибунал, очевидно, при содействии брата Райка, передал его дело гражданскому суду. В марте 1945 г. всех арестованных из Шопрона вместе с Райком отправили в германский концлагерь Маутхаузен. По пути следования транспорт догнала гражданская судебная коллегия и в условиях смутного военного времени 20 апреля 1945 г. приняла решение отпустить всех заключенных. Райк вместе с Ю. Фелди отправились назад в Будапешт.

 

В мае 1945 г., после освобождения Венгрии Райк с благословения Ракоши и других деятелей коммунистического движения стал членом политбюро и секретариата изменившей к тому времени название партии на Венгерская коммунистическая партия (ВКП). До ноября 1945 г. Райк руководил Будапештским территориальным комитетом партии, а затем стал одним из заместителей генерального секретаря ВКП.

 

В марте 1946 г. по предложению политбюро ВКП президент Венгрии Золтан Тилди37 назначил Райка министром внутренних дел. В его ведении находились все центральные органы государственной власти (в соответствии с тогдашней административной структурой), областные, городские и сельские администрации, а также полиция. Его ведомство следило также за прессой, деятельностью партий и всех общественных организаций. Этот пост находился в руках коммунистов и был ключевым, впрочем, как и все силовые министерства. Райк, оставаясь при этом членом политбюро и секретариата партии, в июле 1948 г. получил задание разработать предложения по удалению из села "реакционных элементов". Он исправно выполнил также чистку села, в полном соответствии с указаниями Ракоши. Наступление на частное крестьянское хозяйство усилилось после второго совещания Коминформбюро, на котором принималось решение по югославскому вопросу.

 

Ракоши в советской эмиграции хорошо усвоил опыт СССР в отношении крестьянства. 27 августа 1948 г. на совещании партийных работников он заявил, что из 25 областей Венгрии в 22 преобладает крестьянское население, а "поскольку крестьянское мышление - это мышление капиталистическое, то сам крестьянский быт, само существование единоличного крестьянства повседневно возрождает капитализм"38. С такими же мерками подходил он к бывшим союзническим партиям, считая, что "демократические партии - это постоянный резерв классового врага". Исходя из такого тезиса он считал нежелательным существование на венгерской политической сцене других партий, считая, что они "наносят больше вреда демократии, чем пользы"39.

 

Л. Райк, как и другие руководители компартии, беспрекословно выполнял намеченный лидером партии политический курс. По оценкам некоторых его современников, в частности, известного венгерского философа Дердя Лукача (1885-1971), он являлся "ортодоксальным ракошистом"40. Райк был молод (ему исполнилось только 40 лет) и пользовался большим авторитетом в партии. С ним считались и в Москве, а поэтому он представлял собой потенциальную опасность для Ракоши, который особенно ревностно относился к монополии на связь с Кремлем. К тому же Райк, хотя и добросовестно выполнял все принятые руководством ВПТ решения, далеко не во всем разделял позиции генерального секретаря. В частности, он неоднозначно относился к организованному Ракоши политическому процессу над "Венгерским сообществом", в ходе которого прокуратура обвинила членов этой организации в антигосударственном заговоре. Он не соглашался с методами Ракоши, направленными на всяческое ослабление союзнической Независимой партии мелких хозяев, в его стремлении обезглавить эту партию путем дискредитации и ареста ее руководящих деятелей по ложным обвинениям. Ракоши пришлось обратиться за помощью к советским органам, чтобы арестовать отдельных лидеров этой партии и тем самым помочь ему в становлении единовластия. Ракоши был недоволен Райком и за медлительность в замене старых кадров МВД на новые и за то, что Райк высоко ценил опытных старых специалистов.

 

Помимо этого существовали противоречия между коммунистами подполья внутри страны, к числу которых относился и Райк, и вернувшимися на родину из московской эмиграции. Пренебрежительное отношение Ракоши с его эмигрантской группой к "доморощенным коммунистам" давало о себе знать. Все эти противоречия, отдельные факты его биографии сделали удобной кандидатуру Райка как главной фигуры предстоявшего процесса. Ракоши и его сторонники сделали все, чтобы заинтересовать Москву сделать Райка главным объектом возможного политического показательного процесса.

 

В начале августа 1948 г. Райк был перемещен с поста министра внутренних дел (его занял Я. Кадар) на должность министра иностранных дел, хотя и сохранил за собой все высокие партийные должности. И все же снятие его с ключевого поста в МВД уже явилось симптомом, свидетельствовавшим о том, что готовится что-то необычное. Накануне перевода Райка на работу в МИД, Ракоши и его приближенные, готовя почву, в беседе с советским послом в Будапеште Г. М. Пушкиным, мотивировали это тем, что якобы его "бонапартизм" и "недружелюбное отношение к Советскому Союзу" требуют этого. Райк же все отрицал. Ситуация, разумеется, вызвала беспокойство посла и он с озабоченностью сообщал в Москву: "Я заметил Ракоши, что вряд ли он поступил правильно, сказав Райку, что это явилось основной причиной освобождения Райка с поста министра внутренних дел. У Райка, видимо, создалось впечатление, что его удалили... по нашему требованию, а это не так"41. Видимо правы Г. П. Мурашко и А. Ф. Носкова, предполагающие, что подготовленный еще в 1948 г. в аппарате ЦК ВКП(б) документ "О националистических ошибках руководства Венгерской коммунистической партии и о буржуазном влиянии в венгерской коммунистической печати" своим острием - по аналогии с подобными записками в польском и чехословацком партийном руководстве - первоначально был направлен именно против Ракоши, но тому удалось "перевести стрелку" на Райка42.

 

Ракоши безусловно опасался авторитетного и влиятельного Райка, имевшего непосредственные контакты с Москвой, пытаясь иметь полную монополию на такие связи. Генсек ЦР ВПТ сам желал контролировать внутреннюю ситуацию в стране и по линии МВД, и поэтому решил сменить его руководителя. По словам Пушкина, "Ракоши хотел бы иметь ручную полицию, полностью преданную ему, вне связи с Советским Союзом, или в крайнем случае связь должна проходить только через него"43. Здесь необходимо учитывать, что Ракоши уже раньше, кстати не без содействия Райка, установил личный контроль над находившимися формально в недрах МВД органами госбезопасности, но министерство в целом сохранило определенную самостоятельность.

 

Ракоши воспользовался сталинским опытом и тезисом об обострении классовой борьбы по мере продвижения к социализму и неоднократно говорил о проникновении "врагов" в различные структуры венгерского общества и, прежде всего, в партию. В связи с этим он подчеркивал неизбежность следовать во всем примеру "старшего брата", указывая на то, что на деле строительство советского типа социализма не должно иметь каких-либо отклонений, тем более своего собственного пути. Он считал, что такой поиск - и это он интуитивно почувствовал на примере Тито - может привести к нежелательным для него последствиям. Свои мысли Ракоши выражал четко: "Сегодня, когда вопросы строительства социализма последовательно встают на повестку дня, становится все яснее, что существенные, основополагающие черты строительства социализма в Советском Союзе имеют всеобщее значение, что в решающих вопросах нет самостоятельного национального пути". Он даже предсказал, что титоисты именно в вопросе "югославского пути социализма сломают себе шею"44. Выполняя решения Коминформбюро, Ракоши с лета 1948 г. предпринимал все необходимые шаги для преодоления отставания Венгрии в деле коллективизации от соседних стран и старался пойти навстречу ожиданиям Москвы, целиком и полностью подражая советским формам и методам социалистического строительства, не допуская даже в каких- либо мелочах "национальной особенности".

 

ПОИСК ВРАГОВ В ПАРТИИ

 

Толчком к началу "дела" Райка, как утверждают осведомленные работники бывшего ракошистского УГБ В. Фаркаш и Д. Козак, послужило получение венгерской военной контрразведкой во главе с Г. Ревесом45 доноса о том, что возглавлявшаяся Т. Сени в годы войны венгерская эмигрантская группа коммунистов в Швейцарии была связана с Н. Х. Фильдом46, представителем американской унитарной помощи в Европе, а через него - с резидентом американской разведки в Европе А. Даллесом. Фильд, будучи американским коммунистом, оказывал венгерским коммунистам материальную помощь в их антифашистской борьбе.

 

Поступившая к Ревесу информация свидетельствовала о том, что через Фильда американская разведка могла вербовать для себя агентов в европейских странах народной демократии. Полученные сведения не подтверждали какую-либо предательскую роль Сени, однако они были использованы начальником УГБ Г. Петером и влиятельным М. Фаркашем, курировавшим в высшем партруководстве органы безопасности, против завотделом кадров ЦР ВПТ Т. Сени и его заместителя А. Салаи. Для Ракоши же и его сторонников данная информация оказалась весьма пригодной для организации в Венгрии соответствующего "шпионского дела". Но тогда арест Фильда еще не связывался с именем Райка. Вскоре однако возник новый вариант: с арестом Сени организовать по типу "московского дела врачей" соответствующее "венгерское дело". Вот что об этом писал сам Ракоши: "В апреле 1949 г. генерал Геза Ревес, возглавлявший отдел контрразведки в минобороне, прислал мне записку с грифом "совершенно секретно". Она содержала сообщение о том, что Тибор Сени в годы войны сотрудничал с А. Даллесом, одним из руководителей тамошней американской разведки. Сообщение было написано на машинке, а фамилия Сени была вписана рукой Ревеса". Ракоши отмечал, что у него тут же возникла аналогия с событиями 1937 г. в СССР и он пришел к выводу, что "и у нас может быть такое". Получив положительные ответы от М. Фаркаша на вопросы, достоверна ли эта информация и надежен ли агент, он еще посоветовался с Гере, Реваи и Кадаром, а также с советником из СССР, фамилию которого не помнил. Последний сообщил о Сени в Москву. "Руководитель советников нисколько не был удивлен сообщением о Сени", заметив при этом, что "и у нас бывают такие темные дела, в которые замешаны ответственные люди", а затем посоветовал "воспринимать это всерьез"47. Несмотря на то, что в личных делах Сени и Райка в отделе кадров ЦР ВПТ были сведения об их контактах на Западе, на них раньше никто не обращал внимание, хотя об этом знали все. Это признал и сам Ракоши в своих воспоминаниях48.

 

Фильда, который в условиях начавшейся "холодной войны" не решался возвратиться в США и искал себе политическое убежище в одной из стран народной демократии, с согласия МГБ СССР заманили в ловушку в Праге, где с помощью чехословацких органов безопасности арестовали, и заместитель начальника венгерского УГБ привез его в Будапешт49. Допросы Фильда не дали тех результатов, на которые рассчитывал Ракоши. Тогда по его инициативе Фильда заставили составить список на тех коммунистов в каждой из восточноевропейских стран, кого он знал, якобы для того, чтобы те могли подтвердить, что он оказывал коммунистам помощь в Швейцарии. На деле же этот список, содержавший 526 фамилий из стран Европы, был разослан лидерам соответствующих компартий и сыграл неблаговидную роль в проведении целой серии сфабрикованных процессов.

 

В списке Фильда фигурировал и Сени, которого арестовали первым. Конкретных подтверждений причастности Сени к американским спецслужбам Фильд так и не дал. Несмотря на то, что М. Фаркаш, не имея прямых улик против него, на основе информации Ревеса дал указание начальнику УГБ Петеру на прослушивание телефона и наблюдение за Сени и даже наложил свою резолюцию на донесении, согласно которому в партию закралась вражеская агентура, руководителем которой является Сени. Впоследствии Фаркаш признал, что он не проверил достоверность информации и якобы не знал, что это была провокация.

 

В странах народной демократии царила атмосфера усиливавшегося подозрения ко всем, кто побывал на Западе, и такая практика стала повседневной нормой. В. Фаркаш, касаясь в своей книге ареста Фильда, отмечал, что заместитель Берии генерал-лейтенант МГБ М. И. Белкин50, представил высшим партийным руководителям Польши, Чехословакии сведения о том, что Фильд был не только советским агентом, но резидентом американской разведки. Шпиономания в средствах массовой информации этих стран и Венгрии достигла широкого размаха. Всем и всюду мерещились вражеские агенты. Поэтому признания Фильда о том, что он в 1941 г. встретился с Райком в Вернетском лагере для интернированных, также способствовали тому, что эти подозрения приобрели "лавинообразный характер"51. Вслед за арестом Сени с середины мая потянулась цепочка арестов, приведшая к процессу, печально известному как "дело" Райка. Сени на допросе рассказал о своих связях в Швейцарии с Фильдом, назвал его порядочным человеком и говорил о его помощи участникам антифашистской борьбы. Сам Фильд также вначале давал достоверные показания, но вскоре осознал, что от него требуется нечто другое. 17 мая он "признал", что Сени с его помощью стал агентом и занимался внедрением себе подобных в партийные и государственные органы Венгрии"52. В результате стараний М. Фаркаша начала складываться концепция о деятельности "шпионской группы" Фильда-Сени.

 

Методичная физико-психологическая обработка Т. Сени на допросах в УГБ привела его в такое состояние, что он "ради прекращения дальнейших избиений был готов давать сфабрикованные обвинения против кого угодно". Эти слова взяты из заключения комиссии ЦР ВПТ от марта 1956 г., перед которой сам М. Фаркаш признал, что он лично вел допросы Сени. Ракоши торопил его, требуя назвать имена не только сообщников, но и главного агента "по шпионским связям". И тогда Сени на одном из допросов впервые произнес имя Л. Райка, что подтвердил в своей книге В. Фаркаш53. Перед той же комиссией Я. Кадар (преемник Райка на посту министра внутренних дел) впоследствии рассказывал: "Ракоши поручил Михаю Фаркашу допросить Сени и убедиться в достоверности его признаний. Позже Ракоши сообщил мне, что такие признания от Сени получены, чему он лично сначала не поверил, решив, что все это сотворил Габор Петер из личной мести по причине прежней многолетней вражды между ними. Товарищ Ракоши сказал мне также, что его мнение изменилось лишь после того, как Михай Фаркаш возвратился и заявил, что признания реальны... Сегодня мы знаем, что для Михая Фаркаша это и тогда было известно, что Сени дал эти показания под воздействием тяжких пыток, которым он был подвергнут под личным руководством и в присутствии Габора Петера, Эрне Сюча54 и других офицеров УГБ... Фаркаш, окруженный офицерами УГБ орал на этого испуганного, полумертвого Сени: "Вы последний негодяй, шпион, не лгите, признавайтесь: шпион Райк или нет?"55. Кто вложил в уста Сени имя Райка, достоверно определить трудно, но то, что к этому причастны Ракоши, а также М. Фаркаш и Г. Петер, не вызывает сомнений.

 

АРЕСТ РАЙКА. СМЕНА КОНЦЕПЦИИ "ДЕЛА"

 

По приказу Фаркаша 24 мая 1949 г. был арестован еще один свидетель по будущему "делу" Райка - Шандор Черешнеш, работавший в МВД непосредственно с Райком в должности пресс-секретаря этого ведомства и впоследствии осужденный вместе с ним. Допрашивал его офицер УГБ В. Фаркаш. Черешнеша избивали сутками, добиваясь от него со ссылкой на высшие партийные интересы нужных "признаний", компрометирующих Райка. И он их дал на четвертые сутки после соответствующей "обработки". Естественно, что накануне уже было начато прослушивание телефонов Л. Райка, заместителя Ракоши в партии, члена политбюро и министра иностранных дел. Задержан и другой бывший сотрудник Райка Бела Сас, пресс-секретарь министерства иностранных дел Венгрии, что также было направлено непосредственно против Райка. Но Ракоши не торопился с арестом Райка. Это произошло несколько позже.

 

В мае 1949 г. в Прагу на съезд КПЧ к Белкину, курировавшему в МГБ СССР внутренние органы стран народной демократии, как это утверждает со ссылкой на документальные источники венгерский историк Т. Хайду, поехал М. Фаркаш в сопровождении заместителя начальника УГБ Э. Сюча, чтобы доложить о признаниях Фильда, Сени и других арестованных. И там же, в Праге, было принято решение об организации предстоявшего "дела" Райка. Начальник УГБ Г. Петер 29 мая специальным самолетом доставил Белкину туда же протоколы допросов с "признаниями". По пути домой Петер с удовлетворением констатировал: "Я же говорил тебе, что у них и наверху должен быть кто-то"56.

 

Вернувшись в Будапешт, высшие чины репрессивных органов сразу же пошли к Ракоши и предложили ему немедленно арестовать Райка. "Ракоши, - как вспоминал Петер, - сначала удивился решительному предложению Фаркаша арестовать Райка и уступил лишь после некоторых колебаний, но затем повел себя как человек, убежденный в виновности Райка"57. Формально решение об аресте Райка было принято утром 30 мая по личному указанию Ракоши после заседания самой узкой группы высшего партийного руководства.

 

Райк утром 30 мая с женой поехал на Балатон. По пути они встретились с Ракоши, который с неподдельно теплой и отеческой заботой расспрашивал их о здоровье пятимесячного сына58, хотя сам уже знал, что отец семейства этой ночью окажется в камере пыток УГБ на вилле по улице Этвеша в Будапеште.

 

О методах работы органов безопасности на рубеже 40-50-х годов поведал писатель и публицист член ВКП с довоенным стажем Б. Сас, отказавшийся на процессе Райка давать порочащие его показания и приговоренный к десяти годам тюремного заключения ракошистским судом. Задержанных сначала, как правило, бросали в маленькое и низкое подвальное помещение для "созревания". Затем выводили их к высокопоставленному чиновнику в одном из особняков УГБ, где первым стандартным вопросом был: "На какую разведку вы работаете?". После отрицательного ответа начинался первый подготовительный этап допроса, когда к обработке предполагаемых шпионов, не задавая вопросы, приступали специалисты по избиению резиновыми дубинками, которые затем сыпали соль в рот, заворачивали обвиняемых в ковры и оставляли в таком состоянии на сутки без воды и пищи или же применяли иные изощренные методы пыток. Подобные допросы с применением угроз и насилия проводились в основном по ночам. Задержанным сутками не давали спать. Доведенных таким способом до нужной кондиции арестованных ожидал другой этап допроса. Появлялся "гуманный" гэбист, который применял иные методы работы - он угощал своего подопечного сигаретой, интересовался не мерзнет ли он по ночам, не просит ли дополнительные одеяла. В разговоре даже он осуждал методы насилия, но при этом просил понять возмущение своих коллег, отмечая, что невозможно ведь поверить в то, что, будучи за границей и находясь в кругу друзей и знакомых, кто-либо сумел избежать соприкосновения с представителями "шпионских кругов". Следователь просил арестованного подумать и вспомнить какие-то моменты, когда возможно кто-то воспользовался его доверчивостью. Он убеждал не сопротивляться, так как если и дальше арестованный будет отрицать все, то может этим навлечь на себя еще более серьезные подозрения. Затем этот "гуманный" следователь исчезал и появлялся другой, который требовал говорить по сути - раскрыть свои связи и контакты. Бывали случаи, когда избитому, измученному бессонницей и оставленному сутками без воды и пищи взамен на признание обещали дать поесть и поспать. Лишенные человеческого достоинства некоторые подписывали любое "признание", тут же заносимое следователями в протокол59. Все эти приемы и методы работы УГБ целиком подтвердил в своей книге и интервью В. Фаркаш60, как знаток этого дела.

 

В связи с "делом" Райка, как вспоминал впоследствии Сас, через темные подвалы и допросы УГБ прошли далеко не только 17 человек, которые были непосредственно вовлечены в судебный процесс в качестве основных обвиняемых, но в общей сложности около 200 человек. Следователи им нередко сообщали (как будто доводят до их сведения величайшую тайну), что "Тито и его пособники" предали международное рабочее движение, что необходимо их разоблачить и партия просит теперь оказать в этом содействие. Изъявившим готовность к этому давали лживые обещания: мол, будете осуждены, но с вами ничего не случится, получите возможность тут же выйти из тюрьмы и возможно даже отправят вас в Крым на отдых61.

 

На первом этапе расследованием и проведением допросов непосредственно руководил М. Фаркаш. Подготовку же материалов для следствия по личному распоряжению Ракоши осуществлял Сюч - бывший сокамерник в 30-е годы самого Ракоши в Сегедской тюрьме "Чиллаг", которого он сам направил на работу в органы безопасности, где он стал заместителем Петера62.

 

По свидетельству подполковника УГБ Д. Козака Райка и Фильда в интересах получения подтверждения "американского следа" чудовищно избивали63. При этом Козак подчеркивал, что для избиения лиц такого ранга было явно недостаточно согласия одного лишь начальника УГБ и присутствовавших двух членов политбюро, которые в соседнем помещении слушали допрос арестованных. На это требовалось согласие самого генсека Ракоши. Козак интересовался у своих старших коллег о причинах целесообразности такой массированной физической обработки, которой был подвергнут Райк, и, как утверждает, те ему ответили: как на войне для успешной подготовки наступления необходимы артподготовка и воздушная акция, так и тут, чтобы добиться признания вины, требуется избиение. Сени и Салаи после такой обработки - еще до ареста Райка - дали в своих показаниях такие сведения, которые могли быть использованы против Райка. "Фильд и Райк однако не признавались, - вспоминал впоследствии участник допросов В. Фаркаш, хотя против них применяли жесточайшие методы. Следствие зашло в тупик и провалилось"64.

 

В воспоминаниях Ракоши есть такие слова признания: "Вскоре я убедился, что делом Сени, а позже Райка начал заниматься сам Берия. Он знал их показания и на некоторые из них, наиболее важные и интересные, с его точки зрения, он обращал внимание Сталина. ... Личность Райка оказалась удобной для провокации, так как он побывал во французском лагере для интернированных... и возвратился на родину с разрешения гестапо. Кроме того, он имел хорошие контакты с югославами, к тому же его брат был государственным министром в нилашистском правительстве"65. Здесь явно чувствуется попытка Ракоши снять с себя ответственность, но он, будучи генсеком правящей ВПТ, нес главную ответственность за то, что происходило в стране.

 

Райк на первом допросе категорически отрицал какие-либо шпионские связи, отвергал все обвинения в какой-либо вражеской деятельности, он признавал лишь то, что в процессе работы допускал некоторые непреднамеренные ошибки. Несмотря на массированную психофизическую обработку с 31 мая по 7 июня Райк ни в чем не признался. Он требовал встречи с Ракоши, написал ему два письма, но ответа не удостоился. Позже от начальника УГБ узнал, что его исключили из партии. Лишь тогда он осознал, что арестован по решению высших партийных инстанций.

 

Ракоши был недоволен тем, как велось следствие, и он поручил М. Фаркашу и Я. Кадару поговорить с арестованным, чтобы тот дал "чистосердечные признания". Такой разговор с Райком состоялся вечером 7 июня 1949 г. Сначала была проведена очная ставка с Сени и Черешнешем, которые давали против него уже заученные наизусть, рекомендованные им следователями признания66. Райк отверг эти обвинения, и Ракоши опять не получил ожидавшихся результатов. Более того, согласно фрагментам сохранившейся магнитной записи той беседы с Райком, он убежденно говорил: "Я хочу сказать партии, что я был честным, преданным ее членом. Я не имел связей ни с какими иностранными властями, и если меня осудят..., то приговор будет вынесен человеку, преданному партии, человеку невиновному. Мне больше нечего сказать... Надеюсь, однажды когда-нибудь, возможно уже не при моей жизни, все выяснится и все убедятся в том, что это трагическая ошибка"67.

 

Райк пытался изложить на допросах аргументы в свою защиту, однако все его попытки были тщетны, его прерывали на полуслове, на него кричали, ему грубили. Согласно показаниям следователей УГБ М. Фаркаш тогда распорядился жесточайшим образом избить Райка, однако и это не дало результатов. Явившись с докладом к Ракоши, Фаркаш доложил, что Райк - "упрямый негодяй".

 

К середине июня "дело" Райка-Сени почти не сдвинулось с мертвой точки, несмотря на все более активное вмешательство в это "дело" самого Ракоши. "Будь даже десяток Ракоши, процесс Райка не получился бы, - утверждал В. Фаркаш. - Процесс над Райком стал процессом в результате того, что в Будапеште появился Белкин и его помощники. Они привезли с собой из Москвы арестованного Лазара Бранкова, а вместе с ним и протоколы его допроса и всю концепцию будущего процесса"68.

 

Второй этап "дела" Райка существенно отличался от первого. Наступило даже изменение концепции "дела". Вместо шпионской версии в пользу американской разведки появился новый вариант обвинения, согласно которому Райк якобы являлся агентом Тито и основной упор уже был сделан на "югославские связи" арестованных.

 

Первый этап, несмотря на жестокое и бесчеловечное обращение с обвиняемыми не дал ожидавшихся результатов, поэтому на втором этапе, когда к делу непосредственно подключились опытные советские следователи, наступил существенный сдвиг в ходе расследования. В конце июня по просьбе венгерского руководства прибыли начальник Управления контрразведки МГБ СССР при центральной группе советских войск генерал-лейтенант М. И. Белкин со следственной командой. В ее составе были полковники МГБ СССР Н. И. Макаров и Евдокименко, подполковник Поляков, майор Кремнев. Белкин был информирован о ходе расследования. Присутствовавший при этом В. Фаркаш описал появление этой группы советских спецов так: "В зале совещания собрались около 15 руководителей УГБ. Вскоре появился Габор Петер и Эрне Сюч. Вместе с ними вошел среднего роста, с седеющими волосами, улыбающийся человек около 50 лет в форме советского генерал-лейтенанта. На груди были награды в шесть рядов... Тишину прервал Габор Петер. Он сообщил, что по просьбе товарища Ракоши и партии к нам на помощь пришли опытные офицеры- следователи легендарного ЧК во главе с глубокоуважаемым и много лет ему знакомым генерал-лейтенантом Федором Белкиным"69.

 

В. Фаркаш далее сообщил, что его отец еще в мае 1949 г. имел встречу с Белкиным в Праге, в ходе которой проинформировал этого, по его словам, "главного координатора всех антититовских сфабрикованных процессов" о ходе следствия и о признаниях, полученных от Т. Сени. Согласно этим признаниям, "Райк являлся одной из важнейших фигур американской разведки в Центральной и Восточной Европе"70. Касаясь прибытия в Будапешт особой следственной команды В. Фаркаш обратил внимание на то, что после ареста Фильда появились многочисленные доказательства того, что не только в Венгрии, но в Чехословакии и Польше в 1949 г. по инициативе сталинского руководства внутри партий был развернут настоящий террор. Поэтому Ракоши, считал В. Фаркаш, разгадав намерения Сталина, решил воспользоваться представленной ему возможностью и попытаться усилить свою роль в международном коммунистическом движении.

 

Следственная команда Белкина, ознакомившись с результатами допросов первого этапа, доложила в Москву, что "показания по делу Райка требуют тщательной проверки, так как допросы велись неправильными методами, широко применялись физические методы воздействия и угрозы... Следствие по этому делу направлялось и руководилось непосредственно Ракоши"71. И все же, советские советники в итоге приняли концепцию Ракоши и на втором этапе следствия вместе с Белкиным самым активным образом участвовали в уточнении концепции будущего процесса по "делу" Райка.

 

Роль Ракоши и его личное участие как в контроле, так и в руководстве следствием не вызывают сомнений. Генсек ВПТ внес личный вклад в разработку нужной обвинителям концепции, совместно с представителями советских спецслужб составлял сценарий предстоявшего процесса. На втором этапе "направленность следствия, его содержание иногда определял Кремнев, но в основном сам Белкин и Ракоши", - утверждал В. Фаркаш в одном из своих интервью72. Документы Президентского архива РФ также подтверждают, что другой бывший офицер УГБ ВНР, начальник следственного отдела Д. Дечи, арестованный в 1954 г., в частности показал, что следствие по "делу" Райка в итоге на первом этапе уже было настолько запутано, что "никто не мог разобраться, где правда, где ложь". Он показал, что под воздействием жестоких пыток обвиняемые давали "самые неправдоподобные показания", что на допросах именно Г. Петер и М. Фаркаш давали указания "избивать Райка"73. По его свидетельству, избиения прекратились только после приезда советских советников. Характерно, что Дечи в марте 1956 г. перед специальной партийной комиссией, занимавшейся пересмотром сфабрикованных дел, рассказал, что работникам УГБ о методах ведения следствия "указание давал сам генеральный секретарь партии"74. Ракоши же впоследствии пытался свалить всю вину и ответственность за "дело" Райка на одного М. Фаркаша. Даже названная специальная комиссия ВПТ 1956 г. весь огонь критики сосредоточила на Фаркаше и весьма щадяще отнеслась к деяниям самого Ракоши. Однако следующая комиссия ЦК ВСРП 1962 г., разбирая это дело, установила личную ответственность Ракоши за свершившееся. Сам Ракоши на заседании ЦР ВПТ еще в июне 1953 г. вынужден был признать свое личное участие в организации "дела" Райка и ответственность за проведение этого политического процесса, что было зафиксировано в итоговом документе комиссии ЦК ВСРП 1962 г.75 Г. Петер в письме в партийную комиссию, занимавшуюся изучением дела М. Фаркаша, свидетельствовал: "Ракоши не только осуществлял непосредственное руководство следствием по "делу" Райка и других товарищей, но и давал указания избивать заключенных... он требовал от работников Управления госбезопасности, чтобы они, используя незаконные методы нажима и принуждения, добивались показаний, подтверждающих заранее подготовленные концепции"76.

 

Как утверждал В. Фаркаш, по "делу" Райка Белкин имел постоянный контакт с Ракоши, докладывал ему и консультировался с ним. На втором этапе следствия они вместе вырабатывали новую концепцию, острие которой уже было направлено не против троцкистской и националистической деятельности арестованных, а приобретала яркий внешнеполитический аспект, направленный против Тито и империализма, а подследственные стали обычными шпионами и провокаторами. Работая непосредственно с Э. Сючем, Белкин и его команда допрашивали вместе Райка, Фильда и Бранкова, сосредоточив в своих руках весь следственный материал.

 

Белкин и его команда, включая двух главных заместителей - полковников МГБ СССР Г. С. Евдокименко и Н. И. Макарова, - а также подполковника Полякова, мало внимания обращали на достоверность прежних признаний и в основном занимались отбором нужных персонажей для будущего процесса, в биографиях подозреваемых искали детали, которые помогли бы подтвердить новую концепцию. Они действовали по совершенно отличавшейся от прежних допросов методике77. Как отмечал в этой связи Б. Сас, они "посредством своих переводчиков дали знать о том, что подозреваемые допрашиваются от имени ВКП(б) и советской власти по такому значительному делу, которое касается не только венгерской компартии, но интересует и братскую советскую компартию. Советские следователи интересовались не просто сфабрикованными обвинениями, они скрупулезно до мельчайших деталей расспрашивали о всей жизни обвиняемого. Подозреваемого не били. Сажали за стол, угощали бутербродами, сигаретами, не избивали резиновыми дубинками. В их задачу входило составление концепции и они с профессиональным гонором смотрели на своих венгерских коллег"78.

 

27 июня 1949 г. Г. Петер и его консультанты добились от Райка важного признания, которое и позволило резко продвинуться вперед. Коллега Райка по университету и молодежному комдвижению И. Штольте, ставший впоследствии полицейским агентом и проходивший по "делу" в качестве свидетеля, заявил, что Райк, арестованный полицией в июне 1931 г., подписал заявление о том, что больше не будет заниматься политикой. Райк не стал отрицать сам факт подписания им такого заявления, но заметил, что и не намеревался соблюдать данное обещание. Это признание было использовано для того, чтобы обвинить Райка в "связях с полицией"79.

 

Вся концепция "дела" Райка в дальнейшем начала развиваться в соответствии с потребностями ракошистов. Обвинявшиеся, в соответствии со сложившейся ситуацией, постепенно обзывались полицейскими и титовскими агентами, предателями и заговорщиками, якобы готовившими вооруженный путч (и это в условиях присутствия в стране советских войск!), покушение на лидеров партии и государства, и якобы стремились по подсказке Тито оторвать Венгрию от социалистического лагеря.

 

Для разоблачения югославских лидеров организаторы сценария процесса привлекли к "делу" признания Лазара Бранкова, бывшего ответственного сотрудника югославского посольства в Будапеште, который после июньского 1948 г. решения Коминформбюро повернул против Тито. После разрыва с Тито он остался в Будапеште. В апреле 1949 г. его вызвали в Москву. В середине июня из газеты "Правда" он узнал об аресте Райка и его товарищей. Вскоре и сам оказался в Лефортовской тюрьме и подвергся допросам о "его участии в заговоре". Из Москвы Белкин привез в Будапешт как протоколы его допроса, так и самого Бранкова, который и стал одним из центральных персонажей будущего процесса. Он вместе с венгерским гражданином, одним из представителей югославского национального меньшинства в Венгрии, Миланом Огненовичем (1916 - ?), некогда служившим в рядах югославской армии, 33-летним жителем Будапешта и был призван сыграть роль "шпионов Тито".

 

Венгерскому кинодокументалисту П. Бокору в 1989 г. в Париже Бранков рассказал о своих мытарствах в Будапеште. Говоря о методах допросов 1949 г., он подчеркнул, что Белкин дружески относился к нему, угощал фруктами и все записывал. Но после завершения допроса Бранкова разбудили вдруг среди ночи и просили подписать протокол. Прочитав его, "я сказал, что тут какая-то ошибка, это не тот протокол, я ведь такое никогда не говорил!"80. Из протокола вытекало, что Бранков являлся отъявленным титоистом, специально направленным в Будапешт в качестве резидента югославской спецслужбы, который организовал и управлял сетью сторонников Тито в Венгрии, ведущих подрывную деятельность против социалистического лагеря. Бранков своим выступлением против Тито якобы хотел лишь скрыть свое истинное лицо, на деле же им были завербованы Л. Райк, Т. Сени и другие, которые готовили переворот с целью свержения ракошистской демократии. Такой протокол Бранков отказался подписывать, но понял, что для авторов концепции "в этом процессе он им абсолютно необходим".

 

Допросы и уговоры Бранкова продолжались. Впоследствии он вспоминал: "Белкин сказал мне, что по отношению к вам мы допустили большую ошибку. Когда вы были в Москве, там должны были с вами поговорить ответственные товарищи. Он назвал имя Молотова... Добавил, что мы осознаем: вы коммунист и говорите правду, но нам очень нужен этот процесс! Вы же выступили против Тито! Нужно свергнуть Тито - вот в чем суть этого процесса. Он не преследует других целей, кроме как способствовать его свержению. Я вас, Бранков, хорошо знаю. Сожалею, что вы попали в такое положение. Если бы Тито был у нас в руках, вы не потребовались бы нам. Если бы в свое время Тито приехал на бухарестские переговоры, куда мы его приглашали, то вас сегодня не было бы здесь... Затем Белкин - и это существенно, - заявил мне, что я коммунист и обязан сделать то, чего ждут от меня, и что это будет учтено при вынесении мне приговора"81.

 

Спустя некоторое время Бранкову показали протокол с "признаниями" самого Райка. При этом Г. Петер рассказал ему о том, что подписание протокола принесло облегчение и самому Райку, отметив что данное дело "и для него и для меня не будет иметь катастрофических последствий". Продолжая давление на Бранкова, следователи представили ему его двойника и сказали, что тот сможет выступить на процессе от его имени. Эти доводы и стремление Бранкова "не навредить партии", Югославии и его второй родине - СССР, по его собственным словам, заставили его отказаться от возможности крикнуть на процессе, что "все это ложь, я не виновен и остальные тоже не виновны"82.

 

В августе 1949 г. завершился второй этап следствия: Райк взял на себя вину - "признал" продиктованные ему организаторами следствия сфабрикованные обвинения. Как и под влиянием чего произошло это, остается до сих пор не до конца выясненным. В. Фаркаш впоследствии утверждал, что при этом не обошлось без использования Я. Кадара в этом деле, который якобы способствовал достижению этой цели83. Так или иначе под давлением Фаркаша, Ракоши, Белкина и Сюча удалось "убедить" Райка признать "достоверность" разработанной концепции и оказать содействие в проведении показательного процесса84.

 

М. Фаркаш уже 11 июля 1949 г. не без триумфа мог доложить секретариату Коминформбюро, что "Райк начал впервые давать отдельные показания. Стало ясно, что Райк стал шпионом Хорти в 1931 г., работал после на немцев, а затем был агентом США. Большинство членов раскрытой шпионской группы было ранее завербовано в Испании, в лагерях Франции. Во время войны многие находились в Швейцарии... План арестованной группы заключался в том, чтобы в удобный момент свергнуть руководство партии, собрать чрезвычайную партийную конференцию из своих сторонников и поставить во главе партии и правительства Райка. Предполагаем, что Тито, Джилас и Ранкович - шпионы, завербованные в Испании и Франции. Райк имел с ними связь ... Видимо имелся единый центр и Райк был связан с ему подобными в Польше, Чехословакии, Болгарии, Румынии, Италии, Франции. После окончания следствия Райка будем судить и приговорим к повешению"85. Характерно, что и сам Фаркаш, не без стремления выделиться, требовал от лидеров компартий соседних с Венгрией стран скорейшего разоблачения "агентов Тито" и "американских шпионов" в своих странах. Он информировал Москву о том, что там "медленно или совсем не разоблачают их". Вслед за ними и полковник Евдокименко в одном из своих донесений из Венгрии на имя министра МГБ СССР B. C. Абакумова указывал, что Ракоши в беседах с ним выразил недовольство, в частности, либеральным отношением чехов к вражеским элементам в партии и подчеркивал, что им тоже "стоило бы поучиться у венгров разгрому врага"86.

 

Райк, как свидетельствовал позже Б. Сас, "во время очных ставок вел себя как человек, которому было уже все безразлично. Когда перед ним предстали бывшие друзья, он со своей усталой улыбкой, всем своим поведением - очевидно преднамеренно - давал знать: он четко понимает, что настал конец его пути. Обещаниям и заверениям вряд ли верил. Ему уже было безразлично, "нанесет ли Москва удар по империалистам" или же станет всеобщим посмешищем. Он подписывал все подсунутые ему протоколы, не протестовал даже против самых невероятных логических промахов. Дело Райка уже было не его делом"87. Заключенный Д. Деметер считал, что во второй декаде августа Райка посадили к нему в камеру для того, чтобы тот не покончил жизнь самоубийством88.

 

В Венгрии не оказалось таких политических сил, лидеров, друзей или соратников Райка, которые могли бы заступиться за него и помешать готовившейся расправе над ним. Из этого общего правила повальной покорности "вождю" Ракоши исключение составил лишь граф Михай Каройи (1875-1955), бывший видный политический деятель буржуазно-демократической революции 1918 г., мирно уступивший тогда власть лидерам Венгерской коммуны 1919 г. и находившийся после второй мировой войны на посту посла Венгрии в Париже. Каройи, встревоженный ракошистскими арестами, попытался образумить деятелей ВПТ. Летом 1949 г. он приезжал в Будапешт, встречался с Ракоши и Гере еще до выработки основной концепции предстоявшего судебного процесса, пытаясь своим авторитетом повлиять на руководящих деятелей ВПТ и помешать расправе над Райком. Последним аргументом посла было письмо Каройи в адрес Ракоши, в котором он сообщал, что "если Райка осудят. Вы больше не можете рассчитывать на мою поддержку"89. В конце августа 1949 г., когда Каройи вновь приехал в Будапешт, Ракоши уже размахивал перед ним собственноручным "признанием" Райка и приглашал графа присутствовать на суде.

 

По свидетельству Каройи, Гере вел себя более разумно. В книге воспоминаний "Вера без иллюзий" он так пересказывает свой разговор с Гере: "В эту ложь никто не поверит, если даже сам Райк признается в этом. Трудно даже придумать больше вреда для системы. Вы потеряете множество своих друзей. Почему вы не обвиняете его в чем-то реальном и почему вы не даете ему возможность защищаться?" Гере некоторое время молчал, вспоминал Каройи, а затем ответил: "Райк и его товарищи совершили непростительное преступление. Титоизм является серьезной опасностью. Мы знаем, что он вступил в сговор с Тито, хотя доказательств у нас нет. Райка необходимо ликвидировать. Конечно, народу мы не можем сказать всю правду. Это было бы сумасшествием. Народ бы не понял, ведь он является политически еще не достаточно зрелым. Совсем не важно, был ли Райк или нет на деле шпионом"90.

 

Окончательный сценарий процесса по "делу" Райка был разработан Белкиным и Ракоши совместно, он служил прежде всего интересам "разоблачения Тито", а также возвышению значимости ракошистского руководства. Он был отшлифован и удовлетворял запросам Ракоши, особенно в той его части, которая касалась сюжетов о якобы имевшем место в планах Райка "покушении" на его собственную персону и отдельных лидеров его ближайшего окружения. (Интересная деталь: М. Фаркаш, неудовлетворенный тем, что его имя фигурировало лишь на третьем месте среди "претендентов" на покушаемых, попытался переставить в сценарии свое имя на второе место).

 

В течение августа-сентября между Будапештом и Москвой шел систематический обмен информацией по "делу" Райка, согласовывались позиции. Как утверждал Г. Петер, проект текста обвинения в августе утвердил Сталин91. В недавно опубликованных воспоминаниях Ракоши есть тому дополнительное подтвержение. В одном месте изложение прерывается92, а на следующей странице, где речь идет явно о русском переводе подготовленных к процессу документов, Ракоши сообщал следующее: "Местами текст был перечеркнут и сделаны соответствующие вставки Сталина. Он говорил мне, что к Обвинительному заключению у него есть ряд замечаний. Мы постранично прошлись по тексту и я в венгерский вариант переносил предлагаемые им изменения. Это была достаточно продолжительная работа. Затем Сталин спросил, имеется ли какое-нибудь мнение относительно приговора. Я сказал, что провел беседу с судьями, с товарищами и есть мнение, что не следует выносить смертный приговор. Сталин с этим согласился, но тут же добавил, что это будет зависеть еще от того, не возникнет ли еще чего-нибудь на самом процессе и какое влияние он окажет на трудящихся. Он предложил, чтобы мы в промежутке между завершением процесса и вынесением приговора еще раз возвратились к этому вопросу"93.

 

ОБВИНИТЕЛЬНЫЙ АКТ

 

Обвинительный акт 6 сентября 1949 г. был подписан прокурором Д. Алапи. Защиту в лице Э. Касо подобрал сам председатель УГБ. Накануне проведения процесса прокурор и председатель суда П. Янко получили все директивы по проведению судебного разбирательства непосредственно на квартире Ракоши.

 

Публичное судебное разбирательство по "делу" Райка началось 16 сентября 1949 г. в большом зале Дворца профсоюза металлистов. Обвинительный акт - по некоторым сведениям его составлял один из влиятельных членов высшего руководства ВПТ, идеолог партии, главный редактор газеты "Сабад Неп" И. Реваи (1898-1959), - подписанный прокурором Алапи, был зачитан им на процессе. В обосновании обвинения говорилось о том, что Райк и его товарищи по заданию империалистических кругов и Тито пытались свергнуть в Венгрии "народную демократию" Ракоши. Обвинение было призвано подтвердить происки западных спецслужб, пытавшихся помешать народному строю и консервировать буржуазно-эксплуататорский режим в восточноевропейском регионе. Руководящим центром такого заговора по этой версии являлись якобы США, но американские империалисты главную роль в реализации своих планов поручили "фашистской клике Тито", стремившейся привлечь все страны народной демократии на сторону США.

 

В "Обвинительном акте" Райк, Сени, Салаи, Палффи и другие обвинялись:

 

а) в военных и антинародных преступлениях; б) в измене родине; в) в руководстве организацией, направленной на свержение демократического государственного строя; Бранков - в руководстве такой же организацией, в шпионаже, в участии в подстрекательстве к убийству. Все остальные фигуранты обвинялись в измене родине и руководстве организацией, преследовавшей цель свержения государственного строя. Прокурор долго обосновывал обвинение против каждого в отдельности, а затем в обобщающей части документа подчеркнул: "Ласло Райк и его сообщники создали такую организацию, которая преследовала цель свержения узаконенной конституцией Венгерской народной демократии, ликвидацию независимости Венгрии, порабощения страны иноземцами. Райк и его банда поставили перед собой цель вырвать Венгрию из лагеря защитников мира..., приковать нашу страну к империалистическому военному фронту, тем самым унизить ее до роли сателлита, марионетки империалистов. Эту цель они намеревались достигнуть при вооруженной поддержке своих хозяев - сегодняшних руководителей югославского государства - Тито, Ранковича, Карделя и Джиласа. Райк и его банда хотели уничтожить все великие завоевания венгерской народной демократии... Заговорщики хотели превратить Венгрию в югославскую колонию, колонию Тито, который вместе со своей бандой дезертировал из лагеря социализма и демократии в лагерь иностранного капитала и реакции и сделал таким образом Югославию вассалом империалистов. За планами Райка и его сообщников стоял американский империализм"94.

 

Один из бывших обвиняемых, М. Огненович, характеризуя впоследствии процесс, отмечал: "Это был настоящий театр, мы заранее получили полный сценарий будущего судебного разбирательства. Мы репетировали, надо было выучить свои роли. За один месяц до процесса нас стали подкармливать как цыплят, дали нам хорошую одежду. Каждый день позволяли получасовую прогулку"95. Факт предварительного заучивания даже последнего слова обвиняемых подтвердил в своем интервью и Л. Бранков.

 

Райку на его процессе, в полном соответствии со сценарием, председатель суда П. Янко задавал немало вопросов по его биографии, которые были призваны демонстрировать его контакты с венгерской полицией, иностранными разведками, прежде всего американской, и представить его как агента, выполнявшего их поручения в компартии Венгрии. Отвечая на эти вопросы, Райк, также в соответствии со сценарием, в первые же дни должен был признать, что являлся будто бы "завербованным агентом венгерской полиции", имел поручение проводить "разведывательную деятельность в Венгерском фронте" антифашистского сопротивления в годы войны, а позже познакомился с американским гражданином Фильдом, руководителем американской разведки в Восточной Европе, по заданию которого он, как "неразоблаченный коммунист", вернулся на родину якобы с заданной целью "дезорганизовать партию изнутри" путем создания в ней особой антиракошистской фракции. Райк, придерживаясь этого сценария, признался также, что намеревался добиться замены власти левых сил буржуазно-демократическим правительством. Чтобы реализовать такое стремление, он, будучи министром внутренних дел, принимал на работу людей, являвшихся якобы агентами французской, английской, американской и югославской спецслужб, а также представителей правых и антисоветских кругов, при том осуществлял все это с помощью Тибора Сени96.

 

В "откровениях" Райка особый упор был сделан на так называемый югославский след. Он признал, что будто бы вел такую кадровую политику, которая помогла размещать в решающих сферах государственной жизни таких надежных людей, на которых "можно было рассчитывать с точки зрения свержения народно-демократического строя". При этом подчеркивалось, что реализация идеи по захвату власти осуществлялась якобы "по указаниям и политическим планам Тито и Ранковича", которые в конечном счете совпадали со стремлением американской разведки, с которой Тито и Ранкович, министр внутренних дел и руководитель политической полиции Югославии "тесно и органически сотрудничали".

 

Отвечая на вопросы председателя суда, Райк рассказал, что американская разведка в Венгрию возвращала своих людей через Югославию. Именно так вернулся на родину Т. Сени и его товарищи, а также швейцарская группа венгерских троцкистов, которая полностью состояла из завербованных американцами людей97. Продолжая свои "признания" и отвечая на вопрос о том, как начинались его связи с югославским руководством, Райк изложил заученные наизусть фразы сценария: "С югославскими органами разведки у меня были связи независимо от американцев уже с 1945 г., с Бранковым. Я тогда еще не знал, что они тесно сотрудничают с американцами. Бранков понял, что я не только симпатизирую Тито, но и одобряю его националистическую и по сути антисоветскую политику. Бранков раскрылся передо мной и прямо сказал, что он является руководителем югославской разведки в Венгрии, и как таковой, просит меня, министра внутренних дел, предоставлять ему сведения, информировать о политической ситуации в Венгрии, о различных государственных секретах и так далее"98. Председатель суда подробно расспрашивал его об обстоятельствах вербовки в качестве "югославского шпиона", якобы официально оформленных во время его отдыха на югославском курорте, о последующих заданиях, полученных им от Тито и Ранковича, о характере переданных им сведений и разведданных.

 

Между тем судебный процесс продолжался, принося в соответствии со сценарием все новые разоблачения "коварных замыслов" руководителей Югославии, "подтверждения" подрыва ими единства лагеря демократии и социализма. Райк, в соответствии с режиссурой, признал, что по заданию Ранковича сплачивал правые силы, закрывал глаза на их "антидемократическую, антисоветскую и проанглийскую деятельность" во время избирательной кампании 1947 г., помогал им проникнуть в органы МВД, госбезопасности и вооруженные силы, а во второй половине года по заданию югославского правительства работал в интересах создания Балканского союза. Он говорил также, что одно из важных поручений получил непосредственно от Тито и Ранковича, и оно гласило следующим образом: "Необходимо стремиться вывести полицию, армию, все вооруженные силы из-под контроля коммунистической партии и подчинить их влиянию правых в политическом отношении сил. С этой целью ему было рекомендовано "ликвидировать политическую деятельность партии в органах милиции"99.

 

На процессе речь шла также о первой официальной поездке И. Б. Тито в Венгрию 8 декабря 1947 г., в ходе которой был подписан венгеро-югославский договор о дружбе и сотрудничестве. Визит Тито был использован организаторами процесса в своих целях. При этом Райку, как бывшему руководителю МВД, была здесь отведена особая роль. Он рассказал, что накануне приезда Тито в Будапешт его на квартире разыскали Бранков и один из высокопоставленных сотрудников югославской госбезопасности, попросившие его выделить для резиденции приезжавшего в Венгрию югославского лидера самый красивый дворец Будапешта, а для того, чтобы подчеркнуть значимость личности Тито, принять особые меры безопасности, в результате чего были очищены все жилые кварталы от жителей по пути его следования100.

 

Во время пребывания Тито в Будапеште была устроена охота в угодье "Келебия", где Райк в присутствии Бранкова как переводчика якобы имел личную встречу с Ранковичем. Отвечая на вопросы председателя суда, Райк суммировал политические итоги якобы полученного им тогда от Ранковича задания: "В странах народной демократии необходимо содействовать свержению народно-демократических правительств и строя, помешать их социалистическому развитию, оторвать революционные демократические силы от Советского Союза, ... создать буржуазно-демократические режимы", которые ориентировались бы на США и сплотились бы вокруг Югославии и Тито, и образовали бы государственный союз и военный блок, противостоящий СССР101.

 

На процессе Райк рассказал также, что весной 1948 г. он имел беседу с послом США в Будапеште и спросил его, знает ли он о планах Тито по созданию Балканского союза государств. Тот якобы подтвердил, что ему "известен этот план, и США не будут препятствовать проведению политики Югославии". Затем он дал знать, что "Тито не просто из-за личного тщеславия хотел стать вождем нескольких стран во главе союза государств, и что Тито представил свой план американцам, которые его одобрили и даже совместно разработали, и что Тито и его правительство являются исполнителями этого плана"102.

 

В концепции обвинения, подтверждению правдоподобности которой Райк невольно способствовал, четко прослеживалась "рука Тито" и роль империалистических кругов, стремившихся свергнуть народную власть в Венгрии и других странах региона. В уста Райка следствие вложило "разоблачающие" слова о том, что сплочение восточноевропейских стран вокруг Югославии Тито пытался осуществить таким образом, чтобы ввести их в заблуждение, "прикрываясь социалистической, просоветской и народно-демократической фразеологией"103.

 

В ходе процесса неоднократно подчеркивалось, что планам Тито, направленным на создание Балканского союза государств с центром в Белграде, был нанесен удар в результате объединения ВКП и СДПВ, а также решения Коминформбюро, разоблачившего политику Тито. Отмечалось, что это не остановило Тито в его намерениях мобилизовать силы против СССР. Он лишь менял тактику и, отказавшись от взятия власти "мирным путем", взял курс "на насильственное свержение с помощью вооруженного путча против народно-демократической власти104.

 

В политический спектакль по "делу" Райка была включена деталь о якобы имевшей место тайной встрече Райка с Ранковичем в шалаше под Пакшем (идея начальника УГБ), где Райк будто бы получал конкретные задания, направленные на насильственный захват власти и удаление первых лиц государства и партии со своих постов. Райк стал ответственным за реализацию этой задачи в Венгрии и в соответствии с заданной концепцией заявил на процессе, что Тито считал необходимым арестовать и при первом же выступлении расстрелять высшее руководство Венгрии105.

 

В обвинительном акте прокурора в частности говорилось: "Райк взялся за исполнение указаний Тито. По прибытии в Будапешт, он поручил Дердю Палффи провести соответствующую вооруженную подготовку внутри армии для свержения республики... Райк также дал указание Тибору Сени провести со своей стороны подготовительную работу к партийной конференции, задачей которой была передача руководства Венгерской партией трудящихся Райку... В план входило также "физическое уничтожение" некоторых членов венгерского правительства и, в первую очередь, Матяша Ракоши, Михая Фаркаша и Эрне Гере"106. Во время судебного разбирательства в уста Райка были вложены слова, подтверждающие эти обвинения: Тито через Ранковича дал ему задание мобилизовать в стране все антисоветские силы, повысить их боеготовность и осуществить переворот. "Ранкович сказал мне, что Тито хочет действовать наверняка... Он обратил мое внимание особенно на то, что Тито требует, чтобы одновременно с путчем при первых же выступлениях было арестовано венгерское правительство, а трое его членов - Ракоши, Гере и Фаркаш были немедленно ликвидированы"107.

 

Эти детали о якобы имевших место конкретных намерениях "заговорщиков" ликвидировать высший эшелон ракошистского руководства были внесены в сценарий самим Ракоши в расчете на то, что это поможет повысить значимость его личности и престиж в глазах советского руководства.

 

Говоря о месте и роли этих сюжетов в политическом спектакле 1949 г., венгерский драматург Дюла Хай, находившийся с 1933 по 1945 г. в советской эмиграции и хорошо знакомый со спецификой жанра, впоследствии так суммировал распределение ролей для этого процесса: "Кто-то должен был предстать в качестве противника Ракоши для того, чтобы этот эффектный спектакль состоялся. В действительности же у него не было соперников. По всей стране не нашелся никто, кто взбунтовался бы против Ракоши. Партийная дисциплина была повсюду безупречной. Поэтому, будучи учениками Сталина, они [ракошисты] начали выискивать возможного соперника... Ласло Райк еще и не успел и не имел возможности продемонстрировать, какой политике он желает следовать. О нем знали, однако, что он никогда не ел хлеб Коминтерна. Райк пришел не с чужбины, оставался поэтому чуждым для новых господ Венгрии, он был молод и симпатичен, участник гражданской войны в Испании, куда его отправила не Москва, он был подпольщиком-антифашистом, приговоренным нацистами к смерти, от которой он чудом спасся, молодежь обожествляла его. Выбор пал на Райка. Он должен был сыграть в кукольном спектакле роль злоумышленника, повторять прозрачные тексты московских процессов"108.

 

Спектакль, устроенный под названием "дело" Райка, в действительности был далеко не кукольным спектаклем, а убийственным политическим судилищем, в котором основными обвиняемыми стали титовская Югославия и США, т. е. Тито и его "хозяева", а жертвами - Райк и его товарищи.

 

Разумеется, планируемый "злоумышленниками" переворот не мог быть осуществлен без содействия военных. Это понимали и организаторы процесса, поэтому приводились "факты" и для подтверждения такого тезиса. Чтобы дать основание для расправы с заговорщиками. Райка заставили говорить также о планах титоистов после отстранения Ракоши. Отвечая на вопрос председателя, он "признался": "Премьер-министр Тито и его товарищи Джилас, Кардель, Ранкович говорили о своих конкретных требованиях... Они хотели прежде всего обеспечить себе право контроля над армией и полицией. Для того, чтобы этого добиться, мне была передана решительная просьба Тито назначить министром обороны Палффи"109.

 

На процессе Райк рассказал, что о содержании своего разговора с Ранковичем под Пакшем он будто бы проинформировал заместителя министра обороны генерала Палффи и руководителя отдела кадров ЦР ВПТ Сени, говорил им о необходимости учета всех армейских сил, способных осуществить вооруженный переворот. С конца 1948 г. ввиду "быстрого, стремительного упрочения народной демократии" в Венгрии он был якобы вынужден через Бранкова и Мразовича сообщить югославскому руководству о том, что "как бы мы ни были против венгерского демократического правительства, мы должны видеть, что осуществить такой путч теперь уже невозможно"110.

 

МЕЖДУНАРОДНЫЕ ОТКЛИКИ. ИТОГИ И ПОСЛЕДСТВИЯ ПРОЦЕССА

 

Советская печать широко освещала процесс над Райком. Газета "Правда" 17 сентября 1949 г. в большой передовой статье откликнулась на процесс, подчеркивая, что в Венгрии перед судом предстали во-первых, шпионская группа Л. Райка, а во-вторых, сотрудник югославского посольства в Будапеште Л. Бранков, представлявший клику Тито-Ранковича.

 

Югославская печать внимательно следила за политикой Ракоши и той кампанией, которая развернулась в Венгрии в связи с решением Коминформбюро. Она довольно четко определила суть и смысл происходившего. В частности, белградская "Борба" 4 сентября назвала Ракоши амбициозным карьеристом, который "сфабрикованную ложь о шпионаже Югославии против Венгрии использует для усиления недовольства венгерских трудящихся и для того, чтобы, разжигая ненависть против Югославии, надежно сохранять свою власть". Официальное югославское агентство Танюг выступило с опровержением тех показаний, которые в ходе судебного процесса давал главный обвиняемый, и разоблачило закулисный характер этого политического спектакля.

 

Процесс над Райком вызвал интерес и среди западных дипломатов. Посол Великобритании в Югославии Ч. Пик, информируя Форин оффис 16 сентября 1949 г., в частности, указывал на то, что "во всех подобных процессах, начиная от Бухарина, подлинным обвиняемым является не тот заключенный, который сидит за решеткой [суда]... процесс над Райком в действительности направлен против Тито и его сторонников"111. Излагая содержание заявления югославской стороны в связи с процессом, посол в дополнительной телеграмме сообщал, что суд в Будапеште - это "антиюгославская провокация", "совершенная руководителями Коминформа по советскому указанию с целью очернить югославское правительство"112.

 

В английских дипломатических телеграммах из Будапешта уже после второго дня суда обращалось внимание на таинственную роль Бранкова, показания которого являлись важной нитью, связывающей "дело" с именем Тито. Английские дипломаты и журналисты в Будапеште, оценивая роль Бранкова на процессе, высказывали предположение о "теории сыгранности" и сделали вывод о том, что Бранков, оказывающий следствию соответствующие услуги, не будет расстрелян и отделается тюремным заключением113. Дипломаты при этом обращали внимание на фантастические и явно нереальные элементы процесса. Так, 18 сентября во внешнеполитическое ведомство Великобритании было направлено секретное донесение дипломата В. Х. Юнга, в котором отмечалось, в частности, что вслед за выдвинутыми обвинениями "гладко следовали друг за другом признания, дополненные подсказками, идущими от самого председателя". Райк проявлял даже по здешним меркам слишком большую готовность признаваться, отмечалось в этом документе, на что обратили внимание и другие иностранные наблюдатели. Признания, отмечалось далее в донесении, часто в значительной мере надуманные, а из биографии подсудимых взято в основном то, что должно было подтвердить версию о том, что Тито и его коллеги уже с 1943 г. являлись "марионетками англичан и американцев". Юнг подчеркивал, что те силы, которые в соответствии с пропагандистскими установками Коминформа "руководят нынешней антититовской кампанией, еще более беззастенчиво принебрегают историческими реальностями, чем это делалось раньше"114. "Дело" Райка он расценивал еще более иррациональным, чем судебный процесс, проведенный не задолго до этого над кардиналом католической церкви Иожефом Миндсенти, приговоренным к пожизненному заключению на основе ложных обвинений.

 

Говоря о роли Бранкова, английский дипломат назвал его "ключевой фигурой, из которой сделали рупор для изложения коминформовской версии событий, имевших место в Югославии после 1943 г., и для обвинения... агентов и сторонников Тито, работающих в столицах стран-сателлитов". Юнг при этом допускал, что Бранков "по-прежнему является агентом Коминформа, как он это и признавал год назад и его легенда о том, что он якобы действовал по указанию Ранковича, является не чем иным как фикцией"115.

 

Форин Оффис Великобритании в разосланном странам Содружества секретном сообщении от 21 сентября в связи с "делом" Райка отмечал, что процесс в Будапеште был проведен "в классических традициях коммунистических процессов", а его главная цель заключалась в том, чтобы поставлять материал к дальнейшей антититовской пропагандистской кампании и что следствие всячески стремилось подтвердить версию югославского вмешательства во внутренние дела соседнего государства116.

 

Райк своими "показаниями" фактически во всем подтвердил позицию обвинения. После его "откровенных признаний", версия о коварном заговоре "Тито и его банды", если не показалась достоверной, все же сумела заронить зерно сомнения, хотя по сообщениям Юнга "значительная часть венгерского общества оставалась безразличной к процессу", а многие в партийных и правительственных кругах были уверены в невиновности Райка117.

 

Резонанс и последствия процесса оказались весьма тяжелыми. Сам Райк, который верой и правдой служил интересам становления ракошистского режима, будучи на посту министра МВД и заместителя генсека ВПТ, на завершающем этапе борьбы за власть считал, что внутренние органы под его руководством сделали все возможное для утверждения власти ВПТ в стране, и вряд ли рассчитывал на такое завершение своей политической карьеры. На суде Райк "признал" свою вину, не просил пощады и даже в заключительном слове (правда, как и все его ответы на суде, оно также было для него заранее заготовлено) 22 сентября 1949 г. продолжал осуждать Тито и политику его "хозяев" - американских империалистов. Трудно сказать, был ли он убежден в необходимости и политической целесообразности того грандиозного спектакля, главным действующим лицом которого он стал. Верил ли он в то, что его признания помогут разоблачить Тито и империалистов, а главное, в то, что он оказывает неоценимую услугу партии и международному коммунистическому движению? Скорее всего и да и нет. Так или иначе у него не оставалось другого выбора. Райк до конца сыграл свою роль, отведенную ему сценарием по режиссуре, подчиненным "высоким" партийным интересам. В глубине души он конечно рассчитывал на то, что ему сохранят жизнь, втайне надеялся, что откроются запасные ворота и он окажется где-то за рубежом и будет служить и дальше избранной им идее. Что такая надежда казалась возможной, вытекает из слов, сказанных бывшим заведующим отделом армии и полиции ЦР ВПТ (впоследствии ввиду публично выраженного им несогласия с судебным решением по "делу" Райка он был переведен на должность руководителя внутренней охраны здания ЦР ВПТ) полковником И. Силади своему товарищу во время процесса в зале заседания: "Ласло Райк не виновен. Все это лишь спектакль, организованный советскими и венгерскими органами безопасности... Партия знает, что они не виновны, но их попросили ввиду сложной международной обстановки взять на себя эту вину. Им будет вынесен смертный приговор, но его не приведут в исполнение. Их повезут в Крым, где они вместе со своими семьями будут жить на каком-то партийном курорте"118.

 

Реальность оказалась совершенно иной: 40-летний Райк был приговорен к смертной казни. Политическое убийство состоялось. Последними словами Райка перед казнью были заверения в верности партии и СССР. Только его товарищ, Салаи, в отличие от него перед казнью успел крикнуть, что их обманули. В целом из 93 человек, прошедших по "делу" Райка, было казнено 15. Тела казненных без какого-либо обозначения были закопаны в канаву на окраине леса возле Геделле, а 50 человек были приговорены к 10 годам или более длительному сроку тюремного заключения, остальные получили несколько меньше. Однако в дальнейшем в "побочных" процессах, непосредственно связанных с этим "делом", было казнено еще 11 человек119.

 

Процесс над Райком и его товарищами явился лишь своеобразной увертюрой к беззаконию и произволу, развязанным ракошистской кликой в Венгрии. После показательного процесса над Райком Ракоши и его единомышленники торжествовали победу. Сам генсек ЦР ВПТ, выступая на партактиве Будапешта, хвастался своим личным вкладом, внесенным в дело "разоблачения" Райка: "Было нелегко разработать эту операцию и, признаюсь, стоило мне это многих бессонных ночей, пока план реализации не приобрел свой окончательный вид"120.

 

Интересы Ракоши, стремившегося к утверждению своего культа, и Сталина, желавшего во что бы ни было дискредитировать Тито, в "деле" Райка совпали. Как вспоминал впоследствии бывший соратник Ракоши член ЦК ВПТ З. Ваш, Ракоши побаивался Сталина и постоянно доказывал ему свою лояльность121. В частности, он считал, что "формально нет, но по сути именно Сталин решил судьбу Райка". З. Ваш присутствовал при телефонном разговоре Ракоши со Сталиным накануне процесса, когда Ракоши доложил советскому руководителю, что "мы арестовали Райка", и спросил, "что с ним делать дальше?" На это Сталин ответил загадочно и многозначительно: "А это я доверяю вам". Из этих скупых фраз Сталина Ракоши понял, что следует делать. Страх и чувство неуверенности толкнули Ракоши на действие по принципу "пусть лучше Райк сложит свою голову, чем я"122.

 

Как подтверждают материалы российских архивов, в августе-сентябре 1949 г. между Будапештом и Москвой шел систематический обмен информацией по "делу" Райка, согласовывались позиции. В то время как грандиозный политический процесс приближался к финалу, Ракоши и Сталин высказывались уже вполне определенно.

 

Так, в одном из писем, направленном Ракоши Сталину, согласовывалось даже количество смертных приговоров для обвиняемых. Лидер ВПТ сообщал о намерениях председателя суда вынести за исключением одного всем из 7 основных обвиняемых смертный приговор, тогда как Ракоши считал достаточным приговорить к смерти только Райка, Сени и Салаи. Сталин же в своем ответе от 22 сентября, т.е. во время процесса, за два дня до вынесения приговора, сообщил: "Т. Ракоши, Ваше письмо получил. I. Не возражаю против вашего предложения о характере судебного приговора в отношении обвиняемых. Я отказываюсь от своего мнения в отношении Райка, которое я высказал Вам во время беседы в Москве. Считаю, что Л. Райка надо казнить, так как любой другой приговор в отношении Райка не будет понят народом..."123.

 

Впоследствии Ракоши, находясь в советской политэмиграции после 1956 г., желая оправдаться, в одном из писем Н. С. Хрущеву писал: "Сталин использовал дело Райка для того, чтобы доказать законность и правоту своей политики против Югославии. Именно поэтому этот процесс по сравнению с подобным процессом Костова в Болгарии и вызвал... такой большой резонанс в стране и за рубежом. Когда стало известно, что следствие строилось на провокации, в серьезной степени вызванной деятельностью Берия, оно нанесло больше вреда влиянию венгерской партии, чем подобные реабилитации в других странах. Реабилитация вызвала исключительный рост авторитета Тито"124.

 

В 1949 г., однако, ракошисты не уставали повторять, что в "деле разоблачения планов банды Тито и проклятых империалистов" будапештский процесс имел особое значение. Это внушалось всему общественному мнению, члены партии призывались и в дальнейшем усиливать бдительность и развертывать борьбу против проникших в ВПТ врагов, агентов империализма и особенно титоистов. Второй влиятельный человек в партии, настоящий "серый кардинал", замешанный не меньше Ракоши в противозаконных деяниях рубежа 40-50-х годов Э. Гере 17 декабря 1949 г., выступая на страницах газеты Коминформа "За прочный мир, за народную демократию", и считая виновность югославских лидеров доказанной, осудил "клику" Тито, которая якобы в завершение своего предательства в качестве "разоблаченного агента международной реакции" открыто перешла в лагерь империализма. Гере заверял, что ВПТ "сделала необходимые выводы из факта предательства клики Тито" и в духе июньского решения Коминформбюро приняла меры для того, чтобы противостоять в Венгрии подрывной работе титоистов, выразив при этом свою готовность и в дальнейшем "по мере своих сил помогать в разоблачении банды югославских предателей"125. Характерно, что ноябрьское 1949 г. решение Коминформбюро опиралось не в последнюю очередь именно на результаты сфабрикованного процесса над Райком и стало основой для аннулирования договора о дружбе и сотрудничестве с Югославией, как со стороны СССР, так и Венгрии и других стран социализма.

 

"Дело" Райка повлекло за собой целую серию новых арестов и организацию аналогичных судебных процессов, непосредственно связанных с этим делом, но выведенных за рамки процесса ввиду военного характера разбирательства. Ракошисты утверждали, что враг проник и в армейскую среду. С их подачи было начато "дело" генералов - фактически продолжение или же закрытая часть "дела" Райка. Этот сфабрикованный процесс, в результате которого 5 армейских генералов (Дердь Палффи, Ласло Шойом, Иштван Белезнаи, Габор Илли, Калман Реваи), ряд высших офицеров МВД были казнены, а многие приговорены к различным срокам тюремного заключения126.

 

Готовя процесс против генералов, обвиняя их в шпионаже в пользу других государств, организаторы этих концептуальных дел преследовали те же цели, ставили те же задачи, что и в случае с Райком. Имеются сведения и о том, что среди советских военных советников, работавших тогда в Венгрии, были не только белкины, беспрекословно подчинявшиеся указаниям Берия по проведению политических процессов в социалистических странах, но и такие, как генерал Прокофьев, который в разговоре с венгерским генералом Г. Ревесем, начальником контрразведки генштаба венгерской армии, говорил: "Геза, мне не нравятся эти аресты, также как и готовящийся новый процесс. Эти генералы и офицеры не шпионы, не предатели. Все это очень похоже, даже по формулировкам обвинения, на то, что было у нас в 1937-м и 1938-м годах". Отвечая на это замечание, Ревес сказал: "Мне тоже так кажется. Ни на кого из них мы не располагаем компрометирующими данными, нет сведений и об их западных связях". В итоге они договорились, что Прокофьев о своих сомнениях расскажет М. Фаркашу. Когда это произошло, Фаркаш выгнал советника, героя Советского Союза из своего кабинета, и через полчаса из Москвы был получен приказ от Берии об отзыве Прокофьева. Генерал сам оказался в сталинских лагерях127.

 

"ЭПИЛОГ"

 

Во второй половине 1949 г. ракошистское руководство начало сознательную замену партийных кадров, так или иначе связанных некогда с Райком, а в феврале 1950 г. ЦР ВПТ приняло решение о проведении в марте-июне перевыборов во всех партийных организациях. Постепенно была сведена на нет даже видимость внутрипартийной демократии и коллективизма в руководстве партии и ВНР. Основным критерием партийной лояльности окончательно стал единственный фактор - полное и безусловное доверие и подчинение Ракоши. Процесс чистки партийных рядов, удаление неугодных с различных постов становились обыденной практикой всей партийной и государственной жизни. Диктаторско-бюрократические методы руководства повлекли за собой акты дальнейшего беззакония и произвола.

 

Весной 1950 г. на новой волне подозрительности и недоверия пришла очередь бывших социал-демократов, сыгравших свою роль в принудительном объединении СДПВ и ВКП. Были арестованы и упрятаны в тюрьму председатель объединенной ВПТ Арпад Сакашич (1888-1965), а затем и много знавший об обстоятельствах этого объединения член политбюро ЦР ВПТ Дердь Марошан (1908-1996).

 

Процесс Райка, атмосфера шпиономании позволили развернуть кампанию преследований не только против бывших союзников и коалиционных партнеров, но и против бывших коммунистов-подпольщиков, которые в годы войны оставались в Венгрии. По сфабрикованным обвинениям многие из них, как Я. Кадар, Д. Каллаи, П. Лошонци, Ф. Донат и другие, в 1951 г. оказались в ракошистских застенках. Характерно, что из 14 членов политбюро, избранных на объединительном съезде летом 1948 г., в результате новых сфабрикованных процессов пятеро оказались в тюрьме, среди них двое заместителей генсека. В таком же положении оказались члены ЦР ВПТ, депутаты парламента, члены Президиума Верховного Совета республики, руководители областного уровня. Уничтожались не только известные деятели коммунистического движения, но и другие общественные деятели, неугодные Ракоши. Беззаконие и произвол постепенно охватили все структуры венгерского общества в конце 40-х - начале 50-х годов. Путь к утверждению тоталитарного режима после процесса над Райком был окончательно расчищен. С августа 1952 т. Ракоши занял наряду с должностью генерального секретаря ЦР ВПТ пост главы правительства Венгрии. Над партией, как над всей страной, установилось безраздельное господство Ракоши.

 

В августе 1962 г. пленум ЦК ВСРП проанализировал причины и последствия сфабрикованных процессов времен ракошизма и осудил политику узурпировавшего власть в стране руководства ВПТ, особенно за тот ошибочный тезис, что по мере строительства социализма классовая борьба усиливается и враг маскируется прежде всего в рядах партии. В решении пленума подчеркивалось, что Ракоши "в целях обеспечения личной власти сфабриковал обвинение", согласно которому руководящие деятели и участники рабочего движения, оставшиеся в стране в годы войны, стали агентами полиции или империалистических разведок128.

 

В 1962 г., когда реабилитационная комиссия ЦК подвела итоги преступной деятельности Ракоши и его окружения, было установлено, что жертвою сфабрикованных процессов только среди деятелей рабочего движения стали 382 человека - из них 28 были казнены129. Комиссия ЦК определила ответственность как ракошистского режима, так и лично генсека за совершенные преступления, отмечая при этом, что их ответственность усугубляется еще тем, что "свои безосновательные подозрения Ракоши распространил также на членов и руководителей других братских партий и тем самым нанес вред международного масштаба"130.

 

Политика ракошистского руководства, особенно в результате процесса над Райком, привела к осложнению, а затем к фактическому разрыву отношений Венгрии с Югославией. Отстранение Ракоши от поста главы правительства в 1953 г. и понижение его звания до первого секретаря ЦР ВПТ являлись недостаточной базой для обновления отношений, тем более, что с весны 1955 г. ракошистам удалось реставрировать свой режим после кратковременной оттепели, связанной с именем И. Надя (1896-1958). Все это способствовало тому, что Тито долгие годы открыто демонстрировал свое неприятие Ракоши и его режима, о чем он прямо говорил во время своих московских переговоров в июне 1956 г., а также в известной речи в Пуле 11 ноября 1956 г.131

 

Летом 1956 г. в Будапешт приехал А.И. Микоян со специальной миссией по изучению ситуации в руководстве ВПТ. В результате Ракоши был удален с поста руководителя партии. В ходе беседы с Кадаром Микоян по сообщению посла СССР в Венгрии Ю. В. Андропова констатировал, что "произвол и репрессии по отношению к честным коммунистам, которые осуществлял Ракоши до 1953 г., подорвали единство партии и доверие персонально к т. Ракоши". Как отмечалось в его донесении в Москву, Я. Кадар сказал тогда Микояну: "Лично я с полным доверием относился к т. Ракоши, высоко ценил его заслуги и, даже находясь в тюрьме, не переставал верить в него как коммунистического руководителя. Я твердо верил, что процесс Райка ведется справедливо и объективно. Но, находясь в тюрьме я узнал, что Райк, которого вели на эшафот, перед смертью крикнул: "Умираю за партию! Да здравствует Сталин! Да здравствует Ракоши!" После этого у меня возникли серьезные сомнения и недоверие как в правильности осуждения Райка, так и к т. Ракоши лично"132.

 

Далее Кадар рассказал Микояну, что в 1955 г., после своей реабилитации он побывал у Ракоши и "высказал ему свои сомнения относительно дела Райка, предложив ему объективно пересмотреть его. Однако т. Ракоши отказался сделать это"133. О беседе с Кадаром Микоян в секретном донесении в Москву докладывал: "Впечатление о Кадаре положительное. Видно, что он прямой, открытый и правдивый человек, имеет свое мнение по всем вопросам, в курсе всей политики... По его выводу актив партии не доверяет Ракоши, а также Гере. Все считают, что реабилитация арестованных, прекращение режима террора в партии - все это произведено под давлением, под нажимом как со стороны Москвы, так и низов. Все боятся, что если обстановка несколько изменится, снова приступят к новым арестам, репрессиям и восстановят свой режим произвола. После 1953 г. они имели полную возможность исправиться, однако они это делали нехотя, зигзагами, каждый раз под нажимом. Если бы они честно исправились тогда или сразу после XX съезда, то не было бы нынешнего (1956 г. - Б. Ж.) кризиса в партии и не было бы такого недовольства против Ракоши, Петера и Фаркаша"134. Микоян выступал за то, чтобы не проводить разбирательство преступлений Фаркаша и чтобы все эти дела оставались достоянием лишь высшего партийного руководства, а главное, чтобы они не были преданы гласности. И все же Микоян вынужден был признать: "Фаркаш вполне заслуживал бы того, чтобы его четвертовали"135. Характерно, что вопрос об ответственности самого Ракоши Микоян тогда не поднимал, считая, видимо, достаточным для него наказанием его предстоящее удаление с поста первого секретаря ЦР ВПТ.

 

25 ноября 1955 г. Райк посмертно был втайне реабилитирован. У власти тогда вновь находились Ракоши и его сообщники, не желавшие публичного признания даже своей причастности к этому "делу", тем более раскрытия своей подлинной роли в организации процесса. Наследник Ракоши на посту первого секретаря ЦР ВПТ Э. Гере тоже не был заинтересован в том, чтобы преступления режима стали достоянием широкой общественности. И все же под давлением хрущевской "оттепели" в начале октября 1956 г. состоялось перезахоронение останков Райка и его товарищей, вызвавшее мощные политические демонстрации в стране. Начальник Главного политуправления венгерской армии генерал-майор И. Хази, выступая со словами прощания, тогда отмечал: "Мы просим прощения у вас, прощения со словами самообвинения. Наша армия никогда больше не даст возможности для террора одиночек. Произвол, созданный Ракоши, лишил нас ваших молодых жизней"136.

 

Останки Райка и его товарищей были захоронены в национальном пантеоне, на кладбище Керепеши в Будапеште. Прощание с ними стало приговором народа культу личности Ракоши и созданного им режима, приговором сталинизму.

 

После торжественного захоронения останков Райка и его товарищей в донесениях Андропова в Москву звучали существенно отличавшиеся от донесений Микояна сигналы о резком ухудшении внутриполитической ситуации в Венгрии, хотя уже начали предприниматься существенные шаги по нормализации отношений Венгрии с Югославией. Андропов сообщал в Москву, что после перезахоронения жертв сталинизма в ВНР оппозиция "ведет себя особенно нагло", открыто требуя, чтобы Ракоши и Гере предстали перед судом. Андропов утверждал, что "перезахоронение останков Райка нанесло тяжкий вред партийному руководству"137.

 

В те осенние дни 1956 г., когда истинное содержание и смысл деяний Ракоши и его приближенных по сфабрикованным делам становились достоянием широкой общественности Венгрии, на страницах газеты "Непсава" 14 октября было опубликовано заявление бывшего известного социал- демократа и депутата парламента Пала Юстуса (1905-1965) - одного из оставшихся в живых осужденных по "делу" Райка и незадолго до этого освобожденного из тюрьмы решением Верховного суда Венгрии. Юстус утверждал, что был последним, кто разговаривал с Райком перед его казнью. Он и сохранил для истории свой краткий диалог с ним:

 

"Райк: Пали, ты может быть, останешься в живых. Я бы хотел, чтобы хоть кто-нибудь знал, где правда в обвинении, а где нет.

 

Юстус: Говори только то, что правда. Так будет короче. Ведь у нас мало времени.

 

Райк: Неправда, что я был шпионом, неправда, что я участвовал в заговоре. То, что я не был полицейским шпиком, ты и так знаешь.

 

Юстус: Какова же правда?

 

Райк: Правда в том, что в определенных вопросах мое мнение расходилось с точкой зрения Матяша Ракоши. Это я никогда не скрывал.

 

Юстус: В чем?

 

Райк: В вопросе о Фронте независимости. Он должен был быть серьезной, охватывающей весь народ, организацией. Кроме того, мы расходились и в югославском вопросе. Я не верю, что Тито предатель. Я считаю роковым, что в социалистическом лагере вызывают раскол.

 

Юстус: Я тоже не верю.

 

Райк: Правда и то, что я действительно хотел созвать съезд партии или по крайней мере партконференцию и там высказать свою точку зрения. Я думал, что высший орган партии должен решить эти вопросы и сменить высшее руководство. Затем мы действительно обратились бы к Советскому Союзу и предложили бы услуги Венгерской партии в деле выяснения разногласий и недоразумений, возникших в связи с Югославией. Ужасно, что вокруг этой правды нанизано столько лжи". "Так закончился наш разговор, - говорит Юстус. - Я убежден в том, что до самой смерти он откровенно больше ни с кем не говорил. То, что он поручил мне, настоящим (заявлением. - Б. Ж.) я передаю потомкам"138.

 

В октябрьские дни 1956 г. венгры, узнав правду о "деле" Райка, начали выражать возмущение по поводу той лжи и обмана, которыми высшее руководство ВПТ вводило их в заблуждение. Газеты поднимали вопрос об ответственности за преступления и злодеяния, которые совершили Ракоши и его окружение. Корреспондент "Правды" в Венгрии М. С. Одинец, встревоженный требованиями венгров, направленными против опозорившегося догматического партруководства, сообщал в Москву, что печать "подогревает настроения сенсациями", связанными с похоронами Райка. Цитируя венгерскую печать, он писал: "Мы еще не слышали имена по-настоящему ответственных за нарушения законности... Сегодня нельзя молчать о том, что 18 июня Матяш Ракоши не сам сложил с себя обязанности первого секретаря ВПТ, а верховный орган партии призвал его покинуть этот пост. Такая необходимость вызвана не плохим состоянием его здоровья, а причастностью к тому, за что сейчас привлекаются к ответственности Михай Фаркаш и бывшие офицеры госбезопасности. Прошлое, проведенное в рабочем движении, и 16 лет, проведенных в тюрьме, не могут стать и никогда не станут охранной грамотой для совершившего такие преступления и злодеяния. Потребуется упорная работа, чтобы исправить тот моральный и материальный ущерб, который нанес стране культ его личности и его окружение"139.

 

В постановлении специальной партийной комиссии, в частности, был сделан вывод: "Росту подозрительности и возникновению "дела" Райка способствовал также разрыв с Югославией. У "дела" Райка были, однако, не только внутривенгерские причины. Товарищ Хрущев на заседании ЦК КПСС, состоявшемся в июне 1955 г., говорил: "Враги народа Берия, Абакумов и их пособники в Венгрии сфабриковали "дело" Райка. Судебное разбирательство и ложные признания обвиняемых использовались для пропагандистской кампании против югославских руководителей"140.

 

Режим ракошистской партийно-тоталитарной власти в Венгрии летом-осенью 1956 г. достиг последней стадии своего кризисного развития. Он довел ВПТ, страну и народ до критического, взрывоопасного состояния и крах режима стал неизбежен. Накопившийся узел острых социально-политических противоречий в венгерском обществе в октябре попытался развязать сам народ снизу. В результате октябрьского национального восстания 1956 г., переросшего в революцию, венгры добились удаления обанкротившегося руководства ВПТ. И хотя этой первой серьезнейшей попытке демократизировать постсталинский социализм советского типа в Венгрии тогда не было суждено реализоваться, кадаровский вариант венгерского социализма 60-80-х годов выгодно отличался от ракошистской диктатуры более либеральными по сравнению с ней порядками, несмотря на то, что продолжал сохранять все основополагающие черты прежнего общественно-политического устройства.

 

Оценивая "дело" Райка в целом, как и прочие политические процессы Венгрии 40-50-х годов, следует учитывать следующее. В 1989 г. венгерское правительство образовало еще одну комиссию из специалистов по уголовному праву и историков для повторного изучения концепционных судебных процессов, состоявшихся в Венгрии в 1946-1962 гг. Членом этой комиссии был юрист, судья Конституционного суда, А. Сабо, тщательно изучивший все разработанные в те годы сценарии подобных процессов. Он пришел к выводу, что сфабрикованные процессы фактически являлись продолжением политики тех лет с применением уголовного права. Ракошисты обладали по его словам "четко продуманной сетью контроля, предотвращавшей любой случайный промах в ходе судебного разбирательства, который смог бы раскрыть всю гнусность происходящего спектакля"141.

 

Опираясь на выводы этой комиссии, мы вправе суммировать: эти процессы характеризовали не только политику и правосудие тех лет, но и проливали свет на мораль политики тех времен. Политическая мораль и судопроизводство в равной мере были циничны. Следует согласиться с выводом о том, что концепционные процессы являлись "сознательной, запланированной, организованной расправой под прикрытием закона". Сабо в частности считает, что эти процессы нельзя называть просто деформацией или "нарушением социалистической законности", так как на деле они были "заведомо разработанной, апеллирующей к закону, продуманной до мельчайших деталей системой расправы, одним из проявлений массового террора, правда, особенно типичного, ибо это было убийство коммунистами коммунистов"142.

 

В случае процесса над Райком можно говорить также о трагическом сообществе между вершителями беззаконий и их жертвами, так как подобные концепционные процессы именно потому и могли проходить в соответствии со сценарием, что жертвы брали на себя роль виновных, шли на сотрудничество со своими мучителями и своими признаниями юридически и морально подтверждали видимость законности процесса и даже его историческую необходимость. Именно так было это в 1949 г., когда на алтаре официальной политики ради искоренения возможной оппозиции, во имя утверждения преступного ракошистского режима приносились многочисленные жертвы.

 

ПРИМЕЧАНИЯ

 

1. Ракоши Матяш (Матиас) (1892-1971). Настоящая фамилия Розенфельд - деятель венгерского коммунистического движения и Коминтерна. В 1926-1940 гг. находился в Венгрии в тюремном заключении. С 1940 г. жил в СССР. В 1945 - июне 1948 г. - генеральный секретарь ВКП. В июне 1948 - июне 1953 г. - генеральный секретарь, с июня 1953 по июль 1956 г. - первый секретарь ЦР ВПТ, одновременно в 1952-1953 гг. председатель Совмина ВНР. 18 июля 1956 г. удален с поста первого секретаря и члена политбюро ЦР, 26 июля 1956 г. выехал в СССР. В 1962 г. за допущенные нарушения законности исключен из партии. С середины 1957 г. жил в Краснодарском крае, Токмаке (Киргизия), Арзамасе, а затем в Горьком на правах ссыльного, где и скончался в феврале 1971 г. Похоронен в Будапеште на кладбище Фаркашрет.
2. Михай Фаркаш (1904-1965) - настоящая фамилия Герман Леви, с 1941 г. Михаил Вольф, с 1944 г. официально Михай Фаркаш. В 30-40-е годы работал в Москве в руководстве Коминтерна молодежи, в 1945-1951 гг. был заместителем генерального секретаря ВКП (ВПТ), секретарь ЦР. В 1948-1953 гг. министр обороны ВНР, в ведении которого находилась госбезопасность страны. С 1952 г. в звании генерала армии. Один из организаторов массовых репрессий конца 40-х - начала 50-х годов. В июле 1956 г. исключен из ВПТ. Арестован, в апреле приговорен к 14 годам тюремного заключения. В 1960 г. амнистирован.
3. A magyar forradalmi munkasmozgalom tortenete, 3.kot. Budapest, 1970.
4. Все они стали жертвами вместе с Л. Райком: Дердь Палффи (Эстеррайхер) (1909-1949) - кадровый военный, участник движения антифашистского сопротивления, с 1942 г. член Компартии Венгрии. После оккупации Венгрии гитлеровцами в марте 1944 г. возглавил военный комитет Венгерского фронта сопротивления, а с сентября военный комитет ВКП, где и подружился с Л. Райком и Л. Шойомом. В 1946 г. руководил созданным им военно-политическим отделом (контрразведка) МО ВНР, создал и возглавил командование погранвойск ВНР. С 1948 г. генерал-лейтенант, главный инспектор и зам. министра обороны. В июне 1949 г. арестован по сфабрикованному "делу" Райка и приговорен к смертной казни. Расстрелян 24 октября 1949 г. Посмертно полностью реабилитирован в 1963 г.
Сени Тибор (1903-1949) - с 1945 г. в аппарате ЦР ВКП. В 1946-1947 гг. заведующий секретариатом Оргбюро, затем заведующий отделом кадров ЦР ВПТ. В сентябре 1949 г. осужден на основании ложных обвинений. Казнен. В 1955 г. посмертно реабилитирован.
Салаи Андраш (1917-1949) - с 1945 г. сотрудник аппарата ЦР ВКП (ВПТ), зам. заведующего отделом кадров. В сентябре 1949 г. осужден вместе с Райком на основании ложных обвинений. Расстрелян. В 1955 г. реабилитирован посмертно.
5. A magyar forradalmi..., 199.old.
6. История венгерской народной демократии, 1944- 1975. Будапешт, 1984, с. 100.
7. Реши Йожеф (1898-1959) - публицист, литературный критик, идеолог партии. Член ВКП с 1918 г., в 1919-1944 г. находился в эмиграции в Австрии и СССР. В 1945-1956 гг. член ЦР ВКП (ВПТ), до ноября 1956 г. член политбюро, входил в состав самой узкой партийной "четверки" во главе с Ракоши. В 1945-1950 гг. главный редактор партийной газеты "Сабад Неп", в 1949-1953 гг. также министр просвещения. С октября 1956 г. по апрель 1957 г. жил в СССР. С июня 1957 г. член ЦК ВСРП.
8. Kurti Gabor. Nem torvenyszerii torvenytelensegek. Beszelgetes Zinner Tiborral az 5o-es evekrol. - Elet es Irodalom, 24. VII. 1987.
9. Ласло Райк и его сообщники перед народным судом. Будапешт, 1949; Rajk Laszld es tarsai a Nepbirdsag elott. Budapest, 1949.
10. Szasz Bela. Minden kenyszer nelkul. Egy muper tortenete. Budapest, 1989.
11. Hodos Gydrgy. Kirakatperek. Budapest, 1990.
12. Бранков Лазар (1912-?) - югославский дипломат, поверенный в делах Югославии в Будапеште. В 1948 г. попросил политическое убежище в Венгрии. В 1949 г. приглашен в Москву, где 21 июня взят под стражу. В середине июля возвращен в Будапешт в качестве подозреваемого и свидетеля по "делу" Райка. 21 сентября 1949 г. приговорен к пожизненному заключению. Освобожден 3 апреля 1956 г.
13. Bokor Peter. Harmadrendu vadlott. - Valdsag, 1989, 9.sz.
14. Юстус Пал (1905-1965) - социал-демократ, один из деятелей СДПВ. В 1948-1949 гг. руководил отделом радио. В сентябре 1949 г. на процессе Райка приговорен к пожизненному заключению. В 1955 г. освобожден и реабилитирован.
15. Karolyi Mihaly. Hit, illuzidk nelkill. Budapest, 1977.
16. Micsunovics V[jelko]. Tito kovete voltam Moszkvaban, 1956-1958. Budapest, 1990.
17. Rdkosi Mafyav.Visszaemlekeze'sek, 1940- 1956, l-2.kot. Budapest, 1997.
18. Kalman Eva. Viszontlatasra, Fokapitany! - Kapu, 1989 szeptember.
19. Kozak Gyula. Multbanezes. - Mozgo Vilag, 1988 november.
20. Farkas Vladimir. Nines mentse'g. Az AVH alezredese voltam. Budapest, 1990.
21. Петер Габор (1906-1993) - в годы войны один из деятелей ВКП. С 1945 г. начальник политической полиции, с 1946 г. - отдела госбезопасности, с сентября 1948 г. - УГБ в чине генерал-лейтенанта. В январе 1953 г. арестован, в марте 1954 г. приговорен к пожизненному заключению, а после пересмотра дела в 1957 г. - к 14 годам лишения свободы. В 1960 г. амнистирован.
22. Farkas Mihaly. Kedves Elvtarsak! - Tarsadalmi Szemie, 1990, 6.sz.; Jelentes 1956-bdl Farkas Mihaly btineirol. Az MDF KV altal 1956 marcius 13-an Farkas Mihaly ugydnek kivizsgalasard kikiildott bizottsag Julius 19-i jelentese. -Tarsadalmi Szemie, 1990, 6.sz.
23. Soltesz Istvan dokumentum-sorozata. - Magyar Nemzet, 1989. januar - februar. Эта серия документальных материалов впоследствии была издана отдельной книгой под названием "Досье Райка". Нами использован газетный материал.
24. Az MSzMP hatarozatai es dokumentumai, 1956-1962. Budapest, 1973.
25. Strassenreiter Erzsebet, Sipos Peter. Rajk Laszlo. Budapest, 1974.
26. Hajdu Tibor. A Rajk-per hattere es fazisai. - Tarsadalmi Szemie, 1992, 11.sz.
27. Мурашко Г. П., Носкова А. Ф. Советское руководство и политические процессы Т. Костова и Л. Райка. - Сталинское десятилетие холодной войны. Факты и гипотезы. М., 1999, с. 23-34.
28. Там же, с. 27.
29. Восточная Европа в документах российских архивов, 1944-1953, т. 1. М., 1997, с. 457-458.
30. ВПТ - была образована в июне 1948 г. в результате объединения Венгерской коммунистической партии (ВКП - до 1 сентября 1944 г. КПВ) с Социал-демократической партией Венгрии (СДПВ).
31. Rakosi Matyas. Visszaemlekezesek, II. kot. 748, old., I. kot. 353. old.
32. Венгрия 1956 года. Очерки истории кризиса. М., 1993, с. 20.
33. Punkosti Arpad. Rakosi a hatalomert. Budapest, 1992, 305. old.
34. Ласло Райк и его сообщники перед народным судом, с. 15-16, 27.
35. Strassenreiter Erzsebet, Sipos Peter. Op. cit., 46. old.
36. Ibidem, 83. old.
37. Золтан Тилди (1889-1961) - реформатский священник, в 1945-1946 гг. лидер Независимой партии мелких хозяев. С ноября 1945 г. премьер-министр Венгрии. С февраля 1946 по август 1948 г. - президент Венгерской Республики. Отстранен от власти коммунистами и находился под домашним арестом до мая 1956 г. 27 октября 1956 г. приглашен в правительство Имре Надя. После революции (в мае 1957 г.) арестован. В июне 1958 г. приговорен к шести годам заключения. В 1959 г. Президиум ВНР заменил заключение на условное. В 1989 г. судебный приговор в отношении Тилди отменен.
38. Rakosi Matyas. Valogatott beszedek es cikkek. Budapest, 1955, 320. old.
39. Politikatorteneti Intezet Archivuma. Fond 720, o.е. 8, 189. old.
40. Ujra itthon. Interju Lukacs Gyorggyel. - Tarsadalmi Szemie, 1989,4. sz., 67. old.
41. Архив внешней политики РФ, ф. 077, oп. 28, п. 125, д. 6, л. 77.
42. Мурашко Г. П., Носкова А. Ф. Указ. соч., с. 28.
43. Там же.
44. Rakosi Matyas. A bekert es a szocializmus epiteseert. Budapest, 1955, 370-371. old.
45. Peвес Геза (1902-1977) - С 1924 г. жил в СССР, закончил военную академию. В годы войны вел пропагандистскую работу, руководил подготовкой венгерских партизан в спецшколе под Киевом. С 1945 г. занимал руководящие посты в партии и госаппарате, был заместителем заведующего отделом ЦК ВКП. В 1947 г. посол Венгрии в Варшаве. С осени 1948 г. возглавил военно- политический отдел Минобороны ВНР. С 1949 г. возглавлял военную контрразведку МО в чине генерал-лейтенанта. В 1954 г. зам. председателя Госплана по военным делам. Некоторое время курировал отдел юстиции МО. Причастен к организации сфабрикованных процессов. В 1957-1960 гг. министр обороны ВНР, член ЦК ВСРП. В 1960-1963 гг. посол Венгрии в Москве. Позже председатель Общества венгеро-советской дружбы.
46. Фильд Хавиланд Ноэль - американский коммунист, в годы войны один из руководителей международного "Комитета унитарной помощи". 11 мая 1949 г. арестован в Праге и доставлен в Будапешт. Для получения от него нужных признаний во время допросов жестоко избивался. Без судебного решения держали в заключении до 17 ноября 1954 г. Его имя несколько раз упоминалось, как в судебном разбирательстве по "делу" Райка, так и в подобных процессах в других социалистических странах Европы, и все же оказался вне подозрения. С 11 октября 1949 г. по ноябрь 1954 г. находился в будапештской тюрьме на улице Конти. Был освобожден из-за недоказанности обвинения по "делу" Райка. В декабре 1954 г. получил венгерское гражданство. Скончался в Венгрии 12 сентября 1970 г.
47. Rakosi Matyas. Visszaemlekezesek. II. kot., 744-745. old.
48. Ibid., 747. old.
49. Hajdu Tibor. A Rajk-per hattere es fazisai. - Tarsadalmi Szemie, 1992, 11. sz., 23-24. old. Участь Н. Фильда разделили еще трое членов его семьи: жену арестовали в Праге, брата в Варшаве, а дочь в Берлине.
50. Белкин Михаил Ильич (1901-?) в венгерских источниках упоминается как Федор Белкин, в некоторых публикациях как Иван Михайлович Белкин. С 1918г. работал в органах ВЧК-ОГПУ-НКВД. В годы войны в особых отделах Красной Армии и СМЕРШ. В 1947-1950 гг. начальник Управления контрразведки МГБ СССР при Центральной группе войск, генерал-лейтенант. Летом 1949 г. курировал подготовку процесса по "делу" Райка. В октябре 1951 г. арестован по обвинению в принадлежности к сионистскому заговору в МГБ СССР. В 1953 г. освобожден и уволен из органов госбезопасности, в 1954 г. лишен генеральского звания за нарушения законности.
51. Elet es Irodalom, 1987, Julius 24.
52. Hajdu Tibor. Op. cit., 24. old.
53. Farkas Vladimir. Op. cit. 185. old.
54. Сюч Эрне - полковник госбезопасности, замначальника УГБ. Он добился в Праге выдачи сотрудничавших с Фильдом граждан Чехословакии. Инициатор проведения расследований по делу Фильда в Венгрии и Чехословакии при участии и координации советских органов госбезопасности. (Der Piller-Bericht. Das unterdriickte Dossier. Berlin, 1970). По его просьбе в Прагу был направлен сотрудник госбезопасности СССР полковник В.А. Боярский в качестве главного советника (см. Farkas V. Op. cit., 26. old.). В 1950 г. Сюч попытался раскрыть глаза Сталину о деформациях по "делу" Райка, но был избит ракошистской охранкой до смерти.
55. Jelentes 1956-bol Farkas Mihaly buneirol..., 110. old.
56. Hajdu Tibоr. Op. cit., 26. old.
57. Ibidem.
58. Сын Райка, Ласло Райк (1949 г.) - ныне архитектор-декоратор, депутат парламента.
59. Szasz Bela. Op. cit. 125-126. old.
60. Farkas Vladimir. Op. cit., 169-357. old.; Magyar Nemzet, 1989. januar. 7.
61. Szasz Bela. Op. cit., 126. old.
62. Ракоши тогда же поручил В. Фаркашу, недавно вернувшемуся из советской эмиграции, следить за Сючем и собирать на него "компромат", чтобы затем держать его в руках и в удобный момент убрать как нежелательного свидетеля.
63. Kozak Gyula. Multbanezes. - Mozgo Vilag, 1988, november.
64. Magyar Nemzet, 1989, februar 3.
65. Rakosi Matyas. Visszaemlekezesek, II. kot., 747. old.
66. Farkas Mihaly. Kedves Elvtarsak! - Tarsadalmi Szemie, 1990,6. sz. 111. old.; Hajdu Tibor. Op. cit., 26. old.
67. Hajdu Tibor. Op. cit., 26. old.
68. Magyar Nemzet, 1989, februar 3.
69. Farkas Vladimir. Op. cit., 210. old.
70. Ibidem, 193-194. old.
71. Мурашко Г. П., Носкова А. Ф. Указ. соч., с. 29.
72. Magyar Nemzet, 1989, februar 3.
73. Мурашко Г. П., Носкова А. Ф. Указ. соч., с. 29, 34.
74. Jelentes 1956-bol Parkas Mihaly buneirol..., 74. old.
75. Az MSzMP hatarozatai es dokumentumai (далее - MSzMP HD) 1956-1962. Bp., 1973, 576. old.
76. Архив внешней политики Российской Федерации, ф. 77, oп. 37, п. 187, д. 6, л. 1.
77. Farkas Vladimir. Op. cit., 210. old.
78. Magyar Nemzet, 1989, januar 7.
79. Hajdu Tibor. Op. cit, 31. old.
80. Bokor Peter. Harmadrendu vadlott. - Valdsag, 1989,9. sz., 65. old.
81. Ibidem.
82. Ibidem.
83. Я. Кадар летом 1956 г. в разговоре с А.И. Микояном прямо не подтвердил, но и не отрицал свое участие в этом "деле". Он отмечал: "Я не намерен отказываться от той вины, которая на мне лежит в связи с "делом" Райка. Когда "дело" готовилось я был членом всех органов партии, ведавших вопросами госбезопасности, к тому же я был министром внутренних дел... "Делом" Райка я занимался вместе с Михаем Фаркашем, я также участвовал в одном из допросов Райка и тоже способствовал тому, чтобы остальные члены комиссии по госбезопасности - товарищи Гере, Реваи и в известной мере товарищ Ракоши укрепились в своих подозрениях о виновности Райка". См.: Politikat Orteneti Intezet Archivuma, fond 276, cs. 52, o.e. 35., 330. old.
84. Jelentes 1956-Ьб! Farkas Mihaly buneirfl.... 81. old.
85. Российский государственный архив социально- политической истории, ф. 575, oп. 1, д. 94, л. 149; см. также: Мурашко Г. П., Носкова А. Ф. Указ. соч., с. 30.
86. Мурашко Г. П., Носкова А. Ф. Указ. соч., с. 31- 32.
87. Magyar Nemzet, 1989, januar 7.
88. Hajdu Tibor. Op. cit., 32. old.
89. Magyar Nemzet, 1989, februar 9.
90. Magyar Nemzet, 1989, februar 9.
91. Hajdu Tibor. Op. cit, 33. old.
92. Из рукописи Ракоши, извлеченной из Архива Президента РФ, перед этим текстом не достает одной страницы, хотя архивная номерация последовательна. Это обстоятельство не позволяет точно определить конкретный день августа 1949 г., когда Ракоши прилетал в Москву для согласования документов предстоявшего процесса и в какой день он работал вместе со Сталиным над текстом.
93. Rakosi Matyds. Visszaemlekezesek, II. kot., 769. old.
94. Ласло Райк и его сообщники...., с. 27.
95. Perek.-Magyarorszag, 1980,46. sz., 37. old.
96. A Rajk-per. Soltesz Istvan dokumentum-sorozata. - Magyar Nemzet, 1989, januar 10-14.
97. Ibidem.
98. Ibidem.
99. Ibidem, 1989, januar 18.
100. Magyar Nemzet, 1989, januar 18.
101. Ibidem, 1989, januar 19.
102. Ласло Райк и его сообщники..., с. 68.
103. Magyar Nemzet, 1989, januar 20.
104. Ibidem, 1989, januar 23.
105. Magyar Nemzet, 1989, januar 24.
106. Райк Ласло и его сообщники......., с. 15-16.
107. Там же, с. 71,74.
108. Hаy Gyula. Gebome 1900. Hamburg, 1971; Magyar Nemzet, 1989, februar 8.
109. Magyar Nemzet, 1989, januar 24.
110. Magyar Nemzet, 1989, januar 25.
111. Magyar Nemzet, 1989, januar 5.
112. Ibidem.
113. Ibidem, 1989, januar 6.
114. Magyar Nemzet, 1989, februar 1.
115. Ibidem.
116. Magyar Nemzet, 1989, januar 6.
117. Ibidem, 1989, februar 2.
118. Kalman Eva. Viszontlatasra, Fokapitanya! - Кари, 1989, szeptember, 18. old.
119. Ndpszabadsag, 1989, marcius 4; Magyar Hirek, 1989, 3. sz., 9. old.
120. MSzMP HD, 1956-1962. 575. old.
121. Magyar Hirlap, 1993, augusztus 3.
122. Magyar Hirlap, 1993, augusztus 3.
123. Архив президента РФ, ф. 3, on. 64, д. 505, л. 198. Цит. по: Мурашко Г. П., Носкова А. Ф. Указ. соч., с. 31.
124. Центр хранения современной документации (Далее - ЦХСД), ф. 89, oп. 2, ед. хр. 3, л. 91.
125. Gero Erno. Harcban a szocialista nepgazdasaf gert. Bp., 1950, 108-112. old.
126. Magyar Nemzet, 1988, november 28; Eletes Irodalom, 1988, december 9.
127. Magyar Nemzet, 1988, februar 6.
128. MSzMP HD, 1956-1962. 575. old.
129. Nepszabadsag, 1989, marcius 1.
130. MSzMP HD, 1956-1962, 576. old.
131. Micsunovics V. Tito kovete voltam Moszkvaban, 1956-1958. Bp., 1990, 86. old.
132. ЦХСД, ф. 89, oп. 2, ед. хр. 2, л. 48.
133. Там же.
134. Там же, л. 19-20.
135. Там же, л. 48.
136. ЦХСД, ф. 5, oп. 30, ед. хр. 184, л. 50.
137. ЦХСД, ф. 89, oп. 2, ед. хр. 2, л. 48-49.
138. ЦХСД, ф. 5, oп. 30, ед. хр. 184, л. 57-60.
139. Там же, л. 61-62.; Nepszava, 1956, oktоber 14.
140. Jelentfes 1956-bol Farkas Mihaly buneirol...,76. old.
141. Сабо Андраш. Концепционные процессы и изменение концепции правосудия. - Венгерский меридиан, 1990, N 4, с. 19.
142. Там же, с. 21-22.


Sign in to follow this  
Followers 0


User Feedback

There are no reviews to display.




  • Categories

  • Files

  • Blog Entries

  • Similar Content

    • Лев Давидович Троцкий
      By Saygo
      Панцов А. В. Лев Давидович Троцкий // Вопросы истории. - 1990. - № 5. - С. 65-87.
    • Панцов А. В. Лев Давидович Троцкий
      By Saygo
      Панцов А. В. Лев Давидович Троцкий // Вопросы истории. - 1990. - № 5. - С. 65-87.
      Об этом человеке писать крайне трудно. Его личность сложна, многогранна, противоречива. Его творческое наследие огромно. Уже в 1924 - 1927 гг. оно, далеко не полное, составило 12 томов (14 книг)1. В настоящее время в ФРГ готовится к изданию 80 - 100- томное собрание его сочинений. Библиография посвященных ему работ, подготовленных и опубликованных главным образом за рубежом, также насчитывает десятки книг и статей. Но это только одна сторона проблемы. Другая же связана с тем, что, не будучи знакомыми с этим обильным материалом, многие у нас тем не менее пребывают в уверенности, будто им давно все известно об этом деятеле. Разумеется, в том вина не читателя, а тех, кто, начиная с конца 20-х годов, кормил его псевдотеоретическим суррогатом, предпочитая консолидировать общество не на выстраданном в ходе дискуссий свободном единомыслии соратников, а, по сути дела, на идеях бакунинских изданий общества "Народная расправа", в которых, по словам К. Маркса и Ф. Энгельса, мысль и наука решительно запрещались молодежи "как мирские занятия, способные внушить ей сомнение во все разрушающей ортодоксии"2.
      Перестройка и гласность существенно ограничили сферу господства воинствующего догматизма. Однако предубеждения, усваивавшиеся десятилетиями, все еще дают о себе знать. Ведь механическое усвоение нескольких постулатов создает у массы людей иллюзию полного овладения серьезной наукой. А с иллюзиями расставаться непросто. В особенности, если они замешены на сочетании лжи с полуправдой и правдой. И главное, живя иллюзиями, можно совершенно не утруждать себя необходимостью понимать. Вполне достаточно "знать".
      "Знать", например, что Л. Д. Троцкий являлся якобы злейшим врагом ленинизма, всю свою жизнь активно боровшимся против большевиков по всем вопросам теории и практики революционного движения. "Параметры" схемы, заданные уже кратким курсом "Истории ВКП(б)", до самого последнего времени полностью выдерживались в нашей литературе. Еще в сентябре 1987 г. этот тезис активно отстаивал в "Советской России" В. М. Иванов, который под флагом борьбы с так называемым перекрашиванием Иудушки фактически выступил против любых попыток серьезного, объективного осмысления политической биографии Троцкого.
      В наши дни, с расширением процессов гласности старая концепция начала размываться. Уже в сентябре 1988 г. "Правда" поместила статью Д. А. Волкогонова, в которой был сформулирован (хотя и в весьма осторожной форме) вывод, что Троцкий "в годы его активной деятельности" в партии большевиков "не был врагом революции и социализма". В январе 1989 г. в журнале "Знамя" была перепечатана первая часть труда о сталинизме Р. А. Медведева, показавшего, в частности, что и в последующие годы, в том числе и после высылки из СССР, у Троцкого отсутствовали какие бы то ни было контрреволюционные намерения3. Из полдюжины статей в "Литературной газете", "Московских новостях", "Неве", "Советском Крыме" в СССР стали широко известны обстоятельства убийства Троцкого, организованного НКВД. Новыми шагами по пути восстановления правды явились публикации В. И. Биллика, В. П. Данилова, Ю. И. Кораблева, М. А. Молодцыгина, А. М. Подщеколдина, Л. М. Спирина и В. И. Старцева4, в которых весьма объективно характеризуется политическое поведение Троцкого в различные периоды его жизни.
      Вместе с тем в современных статьях по истории большевизма, хлынувших на страницы газет и журналов, в том числе в многочисленных работах Д. А. Волкогонова и Н. А. Васецкого, Троцкий чаще всего предстает неким "злым гением", любившим себя в революции больше, чем самое революцию. То положительное, что было им сделано, если и отмечается, то, как правило, вскользь, на фоне общего негатива, по-прежнему переполняющего статьи такого рода, чтобы подкрепить представление об исключительной беспринципности этого человека. Особенно настойчивы многие авторы в обосновании тезиса о необыкновенной жестокости Троцкого, проявлявшейся в послеоктябрьские годы.
      Читая такие статьи, как-то невольно вспоминаешь булгаковского Турбина. "Война нами проиграна! - восклицает он, обращаясь к друзьям. - У нас теперь другое, более страшное, чем война, чем немцы, чем все на свете. У нас - Троцкий"5. Действительно, что может быть хуже? Ведь мы-то по большинству нынешних публикаций лучше героев М. А. Булгакова знаем, что может нести Троцкий - только насилие, кровь и слезы. И совсем теряется ощущение того, что для Турбина и его товарищей Троцкий - лишь символ политического и военного противника.
      И все же что-то не сходится в изложенной схеме. Особенно когда вспоминаются слова: "Тов. Троцкий,.. пожалуй, самый способный человек в настоящем ЦК". Как же так? Неужели В. И. Ленин был столь близорук? Почему же, так часто полемизируя с Троцким, в фактически предсмертном письме он дал ему столь блестящую характеристику? Почему, обратив внимание на негативные личные качества Троцкого ("чрезмерно хватающий самоуверенностью и чрезмерным увлечением чисто административной стороной дела"), напомнив о его небольшевизме, то есть длительном пребывании вне партии большевиков в дооктябрьский период, специально подчеркнул, что этот небольшевизм "мало может быть ставим" Троцкому "в вину лично"?6.
      Почему в октябре 1917 г., накануне взятия власти, обдумывая правомерность выдвижения кандидатами РСДРП (б) в Учредительное собрание в числе других членов партии тех, кто примкнул к ней совсем недавно, в июле-августе, и решительно отвергая кандидатуры Ю. Ларина, М. Н. Покровского и других вновь вступивших, Ленин горячо поддерживал выдвижение Троцкого?7
      Почему в конце ноября 1922 г. счел необходимым послать ему телефонограмму, в которой, в частности, сообщил: "Прочел Ваши тезисы относительно нэпа и нахожу их в общем очень хорошими, а отдельные формулировки чрезвычайно удачными, но небольшая часть пунктов мне показалась спорной. Я бы советовал напечатать их пока в газетах, а затем непременно переиздать брошюрой. С некоторыми комментариями они будут особенно удачны для ознакомления иностранной публики с нашей новой экономической политикой"8? И ведь это направлено Троцкому, который в нашем сознании прочно олицетворяет политику "милитаристского социализма"! И речь идет о понимании сущности нэпа, крайне трудно дававшемся огромной массе партийцев.
      Почему, наиболее остро ощутив к концу жизни опасность бюрократического перерождения власти (особенно в связи с известным "грузинским делом"), Ленин обратился за поддержкой (а фактически с предложением вступить с ним в блок) не к кому-нибудь, а именно к Троцкому?9 Ведь для нас Троцкий - "патриарх" административно-бюрократической системы!
      Так кто же он был, Лев Давидович Троцкий - человек, без которого решительно невозможно понять целую полосу в истории нашей страны? Постараемся осмыслить хотя бы некоторые, наиболее важные, запутанные и соответственно наименее изученные страницы его политической биографии.
      Лев Троцкий (Бронштейн) родился 26 октября (7 ноября) 1879 г. на Украине, в селении Яновка Херсонской губернии. Подобно многим другим представителям передовой молодежи России конца прошлого века он довольно рано - 17-летним юношей - начал знакомство с марксистской литературой. Полевению взглядов молодого интеллигента - переходу от "горячего либерализма" к социал-демократизму - в огромной мере способствовало и его непосредственное участие в рабочем движении. В 1897 г. вместе с несколькими единомышленниками он организовал в Николаеве "Южно-русский рабочий союз", который развернул революционную пропаганду в ряде городов Украины. В январе 1898 г. союз был разгромлен полицией, а его руководители арестованы.
      Годы тюрем и сибирской ссылки (1898 - 1902) стали для Троцкого периодом углубленного изучения марксизма. В Сибири он установил связи с местными и ссыльными социал- демократами (особенно тесные - с М. С. Урицким и Ф. Э. Дзержинским), вступил в организованный весной 1901 г. Сибирский социал-демократический союз, вел полемику с народниками и анархистами. Тогда же под псевдонимом "Антид Ото" начал публиковать статьи в иркутском журнале "Восточное обозрение", являвшемся трибуной политических ссыльных в Сибири.
      В те годы социал-демократическое движение, как известно, переживало период идейного и организационного разобщения. Собирание и объединение партийных сил возглавила группа газеты "Искра". Один из самых горячих ее сторонников, Троцкий стремился как можно более деятельно участвовать в ее работе и, бежав осенью 1902 г. из ссылки, стал сотрудничать в самарском искровском центре (группе агентов газеты).
      Деятельность Троцкого и в особенности его публицистические статьи принесли ему определенную известность в среде социал-демократов (его партийная кличка того времени - Перо). Руководитель самарского центра Г. М. Кржижановский, по некоторым данным, по личной рекомендации Ленина помог Троцкому эмигрировать, и в конце 1902 г. в Лондоне он впервые встретился с Лениным, который оценил его как "очень энергичного и способного товарища"10 . В Лондоне Троцкий включился в работу по подготовке II съезда РСДРП, по рекомендации В. И. Ленина, Ю. О. Мартова и В. И. Засулич участвовал в заседаниях редколлегии "Искры". Наиболее сильное влияние на него в тот период оказал Мартов.
      В работе II съезда РСДРП (июль - август 1903 г.) Троцкий принял участие как один из двух делегатов Сибирского союза. Судя по протоколам съезда, расхождения между ним и Лениным проявились только по двум принципиальным пунктам повестки дня: по § 1 Устава и по выборам центральных партийных органов. Это явствует и из "Дневника заседаний II съезда РСДРП", который вел Ленин11. Вместе они отстаивали идею строительства партии на принципах автономии ее организаций, а не на базе федерализма. Никаких разногласий между ними не было и по вопросу о партийной программе. В ходе бурной полемики с лидером "экономистов" В. П. Акимовым, оспаривавшим правомерность внесения в программу партии пункта о диктатуре пролетариата, Троцкий, правда, высказал мысль о том, что диктатура пролетариата станет возможна лишь тогда, когда "социал-демократическая партия и рабочий класс... будут наиболее близки к отождествлению" и когда рабочий класс составит большинство нации12. Но это не вызвало возражений Ленина или кого-либо из его сторонников. Да и строить на основе этой полемической оговорки какую-либо теорию Троцкий никогда не пытался. Наоборот, менее чем через три года, доказывая неизбежность социалистической революции в России, он подчеркивал: "Само собой разумеется, что рост политического сознания опирается на рост численности пролетариата, причем пролетарская диктатура предполагает, что пролетариат достиг такой численности, что может преодолеть сопротивление буржуазной контрреволюции. Это вовсе не значит, однако, что "подавляющее большинство" населения должно состоять из пролетариев, а "подавляющее большинство" пролетариата - из сознательных социалистов"13.
      Особенно активно Троцкий защищал ленинские принципы аграрной части программы. Возражая тем, кто не верил в революционные потенции крестьян, он заявил: "На Западе, говорят нам, социал-демократия не имеет успеха в крестьянстве. Но на Западе партия пролетариата выступила тогда, когда революционное крестьянство уже закончило свою роль. У нас положение иное. В наступающий революционный период мы должны связать себя с крестьянством - как в интересах крестьянской бедноты, так и в интересах пролетариата". Выступление Троцкого было высоко оценено Лениным14.
      Дискуссия по § 1 Устава развернулась, как известно, вокруг двух формулировок - ленинской и мартовской. Ленин предлагал считать членом РСДРП всякого, кто, помимо прочего, поддерживает партию "личным участием" в одной из партийных организаций. Мартов настаивал на достаточности "личного содействия". Полемика, таким образом, шла вокруг самого понятия "партия", принципов ее организационного строительства. Центром разногласий фактически стал вопрос о соотношении внутрипартийной демократии и централизма. Мартов и его единомышленники, одним из которых был и Троцкий, ратовали за широкую, эластичную организацию, члены которой могли не связывать себя жесткой партийной дисциплиной. Ленин же, наоборот, отстаивал централизацию, специально подчеркивая необходимость оберегать твердость, выдержанность и чистоту партии. Создание крепкой централизованной организации во многом диктовалось условиями оппозиционной политической деятельности в тогдашней России, придавленной диктатурой царизма. Вместе с тем можно понять и позицию мартовцев. Ведь в сознании участников революционного демократического движения были еще живы образы Робеспьера, Ткачева, Нечаева и других революционеров-экстремистов, скомпрометировавших понятия "организационный централизм" и "революционная дисциплина". Именно поэтому на съезде, и особенно после него, Троцкий настойчиво повторял мысль о том, что организационное подчинение индивидуума партии приведет к перерождению последней в узкую радикально-заговорщическую организацию.
      Наиболее резко Троцкий критиковал организационные планы Ленина в своей брошюре "Наши политические задачи", которая вышла через год после съезда, в августе 1904 года. Желая показать, к чему может привести чрезмерное увлечение централизмом, Троцкий нарисовал такую картину: "Партийная организация (то есть аппарат партии. - А. П.) "замещает" собою Партию, ЦК замещает партийную организацию, и, наконец, "диктатор" замещает собою ЦК... комитеты делают "направление" и отменяют его в то время, как "народ безмолвствует"... "организация профессиональных революционеров", точнее, ее верхушка, является центром социал-демократического сознания, а под этим центром- дисциплинированные исполнители технических функций"15.
      Больно сознавать, насколько точными оказались эти прогнозы. Однако сам Троцкий, вспоминая о них спустя много лет, писал, что в полемике прибег к "логическому доведению до абсурда" принципов ленинской организационной политики16. Он отвергал ту точку зрения, что методы сталинизма были заложены Лениным на II съезде РСДРП: "Прогноз в моей юношеской брошюре вовсе не отличается той исторической глубиной, какую ему неосновательно приписывают некоторые авторы... Собственная организационная политика [Ленина] вовсе не представляет одной прямой линии. Ему не раз пришлось давать отпор излишнему централизму партии и апеллировать к низам против верхов. В конце концов партия в условиях величайших трудностей, грандиозных сдвигов и потрясений, каковы бы ни были колебания в ту или иную сторону, сохраняла необходимое равновесие элементов демократии и централизма"17. Следуя логике разногласий относительно устава, Троцкий встал в оппозицию Ленину и в вопросе о выборах центральных партийных органов. Голосование, как известно, принесло победу Ленину, Троцкий оказался в рядах меньшинства.
      Его пребывание в меньшевистской фракции было недолгим. Уже в 1904 г. разногласия между ним и лидерами меньшевиков относительно возможностей гегемонии пролетариата в революции достигли такой степени, что в сентябре Троцкий объявил об отходе от меньшевиков. Но и к большевистской фракции он не примкнул.
      Январские события 1905 г. в России побудили Троцкого вернуться на родину. Он принял активнейшее участие в революции, будучи заместителем председателя Петербургского Совета рабочих депутатов Г. С. Хрусталева-Носаря, а после ареста последнего - главой Временного президиума исполкома Совета. В начале декабря 1905 г. был арестован и он и в январе 1907 г. во второй раз выслан в Сибирь.
      Все это время Троцкий вел напряженную теоретическую и публицистическую деятельность, наибольшее внимание уделяя стратегическим проблемам революции, в том числе вопросу о ее непрерывности (перманентности) и связи с мировым революционным процессом в новую историческую эпоху. В 1906 г. в работе "Итоги и перспективы" он в систематическом виде изложил свою теорию перманентной революции, разработку которой начал за год до этого вместе с А. Л. Парвусом.
      Схематически она может быть выражена следующим образом. Российская буржуазия не способна возглавить революционное движение, поэтому полная победа демократической революции в России мыслима не иначе, как в форме диктатуры пролетариата, опирающегося на крестьянство. Только рабочее правительство, поддержанное крестьянством, в силах разрешить весь комплекс проблем, стоящих перед революцией. Ни буржуазная диктатура, ни даже революционно-демократическая диктатура пролетариата и крестьянства не в состоянии этого сделать. Пролетарская диктатура, которая неминуемо осуществит не только социалистические, но и, попутно, демократические задачи, даст в то же время могущественный толчок международной социалистической революции. Победа пролетариата на Западе оградит Россию от буржуазной реставрации и обеспечит ей торжество социализма.
      Как видим, Троцкий никоим образом не отрицал революционной роли крестьянства как союзника пролетариата, его опоры. Скорее он ее в то время переоценивал, ибо, согласно его концепции (как она изложена в "Итогах и перспективах"), выходило, что крестьянство в России в 1905 - 1906 гг. уже было готово поддержать диктатуру пролетариата. Недооценивал же он, похоже, нечто совсем иное - способность определенных слоев крестьянства к политической самостоятельности. Поэтому он считал излишним, чтобы пролетариат даже временно, пока будут решаться демократические задачи революции, допустил влияние крестьянства (то есть соответствующих крестьянских партий) на свою правительственную политику. При этом он, однако, отнюдь не исключал, а наоборот, считал естественным вхождение в рабочее правительство революционных представителей непролетарских общественных групп. "Здравая политика заставит пролетариат приобщить к власти влиятельных вождей мещанства, интеллигенции или крестьянства, - писал он. - Весь вопрос в том, кто даст содержание правительственной политике, кто сплотит в ней однородное большинство?.. Можно, конечно, назвать это правительство диктатурой пролетариата и крестьянства, диктатурой пролетариата, крестьянства и интеллигенции или, наконец, коалиционным правительством рабочего класса и мелкой буржуазии. Но все же останется вопрос: кому принадлежит гегемония в самом правительстве и через него в стране? И когда мы говорим о рабочем правительстве, то этим мы отвечаем, что гегемония будет принадлежать рабочему классу"18.
      Теория Троцкого, таким образом, представляла собой программу непосредственно социалистической революции в России. Задолго до Ленина он обосновывает идею не только возможности, но и неизбежности победы социалистической революции в одной стране, причем в стране отсталой в социально-экономическом и политическом отношениях, являвшейся наиболее слабым звеном мировой капиталистической системы. Вот что он писал по этому поводу: "В стране, экономически более отсталой, пролетариат может оказаться у власти раньше, чем в стране капиталистически передовой... Представление о какой-то автоматической зависимости пролетарской диктатуры от технических сил и средств страны - представляет собою предрассудок упрощенного до крайности "экономического" материализма. С марксизмом такой взгляд не имеет ничего общего. Русская революция создает, на наш взгляд, такие условия, при которых власть может (при победе революции должна) перейти в руки пролетариата"19.
      Концепция Ленина была в то время другой. Ее общий смысл, как известно, сводится к следующему: российская буржуазия по своему классовому положению действительно не способна довести свою собственную революцию до конца, однако в России не созрели еще условия для непосредственного социалистического переворота. Революционный процесс должен, следовательно, вначале все же пройти через этап буржуазно-демократической революции, но последняя примет форму народной революции при гегемонии пролетариата. Вместе с тем решительная победа революции над царизмом приведет не к пролетарской диктатуре, а к революционно-демократической диктатуре пролетариата и крестьянства, то есть к совместной власти этих двух классов. Рабоче-крестьянская диктатура очистит страну от средневековья для широкого и быстрого, европейского, а не азиатского, развития капитализма, укрепит пролетариат в городе и деревне и откроет возможности для перевода революции на социалистический этап. Победа буржуазно-демократической революции в России вызовет почти неминуемо сильнейший толчок к социалистической революции на Западе, а эта последняя не только оградит Россию от опасности реставрации, но и позволит русскому пролетариату в относительно короткий срок прийти к завоеванию власти.
      Обе концепции коренным образом отличались от меньшевистского взгляда на революцию. С точки зрения меньшевиков, победа российской буржуазной революции была мыслима лишь под руководством либеральной буржуазии и должна была передать власть этой последней; буржуазно-демократический режим позволил бы российскому пролетариату с несравненно большими, чем прежде, шансами на успех вести борьбу за социализм.
      Если мы забудем на минуту о той напряженной полемике, которая имела место в рассматриваемый период между сторонниками всех трех концепций, то увидим, что возможность реализации любой из них зависела от ряда конкретных условий, во многом определялась готовностью масс к революционному действию. Ленин, например, сам видоизменил свою точку зрения в марте 1917 г., выдвинув курс на социалистическую революцию, в ходе которой большевики "решали вопросы буржуазно-демократической революции походя, мимоходом, как "побочный продукт"... главной и настоящей, пролетарски-революционной, социалистической работы"20. Да, действительно, программа Троцкого была преждевременной, однако это отнюдь не свидетельствует о ее полной бессмысленности. Следует помнить, что в первые годы после Октябрьской революции работа Троцкого "Итоги и перспективы" неоднократно переиздавалась, в том числе на иностранных языках, как теоретическое истолкование Октября.
      Весной 1907 г., вторично бежав из Сибири, Троцкий вновь прибыл в Лондон, где принял участие в работе V съезда РСДРП. Затем последовали долгие годы эмиграции, пропаганды теории перманентной революции. В то же время, оставаясь формально вне фракций, Троцкий прилагал немало усилий для примирения меньшевиков и большевиков. С этой целью летом 1912 г. в Вене он создал в рамках российской социал-демократии "августовский блок", на деле объединивший лишь сторонников Троцкого, а также часть бундовцев, меньшевиков и ликвидаторов. Точка зрения Троцкого по вопросу об объединении различных групп РСДРП не изменилась и с началом мировой войны, несмотря на то, что он сам занял решительные интернационалистские позиции и всю войну выступал с осуждением политики империализма под лозунгом "пролетарской революции".
      Объединительная деятельность Троцкого объективно наносила вред российскому, да и международному социал-демократическому движению. Не случайно именно к этому времени относятся наиболее негативные характеристики Троцкого со стороны Ленина, в том числе и наиболее уничижительная из них - "Иудушка"21. Ничуть не оправдывая политической линии Троцкого тех лет, хотелось бы тем не менее подчеркнуть, что это прозвище-приговор, ставшее спустя два десятка лет знаменитым, сам Ленин в открытой полемике не употреблял. Оно было обнародовано лишь 21 января 1932 года. Именно в этот день "Правда" поместила написанную Лениным в январе 1911 г. и им самим ни тогда, ни позже не пущенную в печать черновую заметку "О краске стыда у Иудушки Троцкого". Что же касается большинства принципиальных ошибок, допущенных Троцким в период между двумя российскими революциями, то он и сам их не раз признавал. Приведем только одну цитату: "Автор, - писал он о себе в 1919 г., - впадал... в ошибку в оценке боровшихся фракций социал-демократии... Стоя в эмиграции вне обеих фракций, автор недооценивал того капитальнейшего факта, что по линии разногласий между большевиками и меньшевиками фактически шла группировка несгибаемых революционеров, с одной стороны, и элементов, все больше и больше разъедавшихся оппортунизмом и приспособленчеством - с другой"22.
      Февральская революция застала Троцкого в США. Быстро осознав преходящий характер совершавшихся в России событий, он сразу же подверг в нескольких статьях резкой критике лидеров меньшевиков, призывавших к поддержке Временного правительства, вновь подчеркнул необходимость социалистической революции23. Позиции Троцкого по отношению к буржуазии, Временному правительству, войне, международной революции совпали с установками Ленина, сформулированными в посланных им из Швейцарии в Петроград, в редакцию "Правды" "Письмах из далека"24. Так независимо друг от друга и Ленин и Троцкий в марте 1917 г. пришли, по существу, к единым стратегическим выводам, вытекавшим из сложившегося в результате Февральской революции положения в России. Это следует подчеркнуть особо, тем более если иметь в виду, что в то же время Русское бюро ЦК РСДРП, которое возглавляли А. Г. Шляпников, М. И. Калинин, В. М. Молотов и некоторые другие старые большевики, а также редакция "Правды", руководимая Сталиным и Каменевым, не смогли дать ответа на ряд принципиальных вопросов, выдвинутых революцией. Подлинный переворот в головах значительного числа руководителей РСДРП(б) произвели ленинские "Апрельские тезисы", выступления Ленина на Петроградской общегородской и VII Всероссийской конференциях РСДРП(б) в апреле 1917 года.
      Вернувшись в Петроград в начале мая, Троцкий сразу же присоединился к группировке, именовавшейся "Междурайонная организация объединенных социал-демократов". Многие члены этой организации были его старыми соратниками. Ко времени приезда Троцкого межрайонцы, ранее (с ноября 1913 г.) выступавшие за слияние различных фракций партии, уже отказались от примиренчества по отношению к оборонцам, в целом заняв позиции интернационалистов. 10 мая 1917 г. они провели конференцию, решения которой в принципе совпадали с постановлениями VII Всероссийской конференции большевиков. "Политические резолюции межрайонцев в основном взяли правильную линию разрыва с оборонцами", - писал по этому поводу Ленин25 . Все это заложило основу для объединения межрайонцев с большевиками. В конце мая 1917 г. на выборах в районные думы Петрограда они выступали вместе. Активная, по существу, пробольшевистская деятельность межрайонцев, в рядах которых, помимо Л. Д. Троцкого, находились и такие известные революционеры, как М. М. Володарский, А. А. Иоффе, Л. М. Карахан, А. В. Луначарский, Д. З. Мануильский, М. С. Урицкий, К. К. Юренев, снискала многим из них уважение не только в среде петроградских рабочих, но и в РСДРП(б). Именно поэтому в дни июльского кризиса межрайонцы подверглись не менее жестокому, чем большевики, преследованию. 23 июля Троцкий был арестован и препровожден в "Кресты", откуда освобожден только 2 сентября26.
      Он еще находился в тюрьме, когда состоялся VI съезд РСДРП27 (конец июля - начало августа 1917 г.), на котором был официально оформлен прием членов Междурайонной организации в состав партии большевиков. Признанием его личных заслуг перед российским революционным движением (никто тогда и не думал вспоминать о каких-то ошибках) явилось заочное избрание Троцкого вначале одним из почетных председателей съезда, а затем - членом ЦК. При выборах ЦК он наряду с Каменевым получил третий (после Ленина и Зиновьева) результат - 131 голос из 134, то есть был признан одним из четырех вождей партии. Кроме того, съезд решил выставить его кандидатуру (вместе с кандидатурами Ленина, Зиновьева, Коллонтай и Луначарского) на выборах в Учредительное собрание.
      Сразу же после освобождения из тюрьмы Троцкий принял деятельное участие в организации отпора Корнилову, а затем в непосредственной подготовке вооруженного восстания против Временного правительства. Как и большинство других членов ЦК, главное внимание в тот период он уделял политическому и техническому обеспечению назревавшего переворота, всю свою энергию направляя на максимальное ускорение большевизации Советов, завоевание на сторону большевиков солдат Петроградского гарнизона, на вооружение рабочих. 24 сентября ЦК РСДРП(б) принял решение "проводить" Троцкого председателем Петроградского Совета28. Встав во главе него, Троцкий развернул работу по практической организации восстания. В середине октября он взял в свои руки руководство созданным при Совете Военно-революционным комитетом29. Незадолго до этого он был избран в первый состав Политбюро ЦК. (Кроме Троцкого, членами Политбюро тогда стали Ленин, Зиновьев, Каменев, Сталин, Сокольников и Бубнов.)
      В сентябре - октябре в ЦК шли споры о сроках и перспективах вооруженного выступления. Велика была ответственность, ложившаяся на плечи большевиков. Против восстания высказались Каменев и Зиновьев; их взгляды в основном разделял Луначарский. Диаметрально противоположную позицию отстаивал Ленин, уже с 10-х чисел сентября призывавший к немедленному захвату власти. Большинство же, признавая, что "вооруженное восстание неизбежно и вполне назрело"30, считало, что к успешному выступлению партия еще недостаточно готова в силу ряда конкретных причин. Значительное число партийных работников предпочитало дождаться II Всероссийского съезда Советов и начать восстание, заручившись его поддержкой. Есть основания полагать, что такой позиции придерживался, в частности, Сталин. Об этом довольно красноречиво свидетельствует его речь на торжественном заседании, посвященном 50-летию Ленина, в апреле 1920 года. Вспоминая о подготовке Октябрьской революции, Сталин заявил: "У нас в ЦК было решение идти вперед по пути укрепления Советов, созвать съезд Советов, открыть восстание и объявить съезд Советов органом государственной власти. Ильич, который в то время скрывался, не соглашался... Несмотря на все требования, мы пошли дальше по пути укрепления [Советов] и предстали 25 октября перед картиной восстания"31.
      Но были и другие руководители партии, которые стремились использовать лозунг созыва съезда Советов лишь как легальное прикрытие для мобилизации масс и технического обеспечения выступления в любой подходящий момент, близкий к съезду Советов, но вовсе не обязательно после его созыва. Именно к этой группе принадлежал и Троцкий, доказательством чему является, в частности, его выступление на заседании Петроградского Совета 18 октября. Явно стремясь сбить с толку меньшевиков и правых эсеров, он в ответ на запрос ряда депутатов относительно возможности вооруженного выступления большевиков объявил, что оно не назначено, но "при первой попытке контрреволюции сорвать съезд, - мы ответим контрнаступлением, которое будет беспощадным и которое мы доведем до конца"32. Разумеется, Троцкий, решительный сторонник революционного переворота, не стал бы открыто говорить о вероятности вооруженного восстания в дни съезда, если бы связывал с последним все свои надежды на успех революции. Ленин отнесся к его выступлению с одобрением, фактически расценив процитированное заявление как обманный маневр. "Неужели трудно понять, - писал он 19 октября, - что Троцкий не мог, не имел права, не должен перед врагами говорить больше, чем он сказал. Неужели трудно понять, что долг партии, скрывшей от врага свое решение (необходимости вооруженного восстания, о том, что оно вполне назрело, о всесторонней подготовке и т. д.), что это решение обязывает при публичных выступлениях не только "вину", но и почин сваливать на противника. Только дети могли бы не понять этого"33.
      Учитывая все это, будет правильным констатировать, что Троцкий сыграл в подготовке Октябрьской революции выдающуюся роль. В первые годы Советской власти это ни у кого, в том числе у врагов Троцкого, не вызывало сомнений.
      В первом Советском правительстве он занял пост народного комиссара по иностранным делам. К сожалению, протоколы совещания, решавшего вопрос о составе первого Совнаркома, отсутствуют (их попросту не вели), вследствие чего нельзя с достаточной достоверностью утверждать, как проходило назначение на правительственные посты. По воспоминаниям самого Троцкого, его назначению предшествовала полемика: Ленин первоначально назвал его кандидатуру на пост председателя Совета народных комиссаров, аргументируя это тем, что Троцкий стоял "во главе петроградского Совета, который взял власть". По предложению Троцкого такой вариант был отвергнут без прений. Тогда Ленин стал настаивать на назначении Троцкого наркомом внутренних дел, так как считал главной ближайшей задачей Советской власти борьбу с контрреволюцией. "Я возражал, - вспоминал Троцкий, - и, в числе других доводов, выдвинул национальный момент: стоит ли, мол, давать в руки врагам такое дополнительное оружие, как мое еврейство? Ленин был почти возмущен: "У нас великая международная революция, - какое значение могут иметь такие пустяки?" На эту тему возникло у нас полушутливое препирательство. "Революция-то великая, - отвечал я, - но и дураков осталось еще не мало". - "Да разве ж мы по дуракам равняемся?" - "Равняться не равняемся, а маленькую скидку на глупость иной раз приходится делать: к чему нам на первых же порах лишнее осложнение?" Троцкий завоевал на свою сторону Я. М. Свердлова и некоторых других членов ЦК. "Льва Давыдовича надо противопоставить Европе, пусть берет иностранные дела", - заявил Свердлов34. Ленин согласился.
      29 ноября (12 декабря) 1917 г. Троцкий как один из наиболее авторитетных руководителей большевистской партии вошел наряду с Лениным, Свердловым и Сталиным в специальное узкое бюро ЦК, которому ввиду трудностей собирать в той чрезвычайной обстановке заседания Центрального Комитета было предоставлено право решать все экстренные дела "с обязательным привлечением к решению всех членов ЦК, находящихся в тот момент в Смольном"35.
      Важнейшим для новой власти вопросом было заключение всеобщего демократического мира, и Троцкий принялся за его разрешение. Однако убедить державы Антанты в необходимости прекратить войну не удалось, и Советское правительство начало в Брест-Литовске сепаратные переговоры о мире с Германией и ее союзниками.
      Ко времени брестских переговоров относятся, по-видимому, первые в послеоктябрьский период, довольно кратковременные разногласия Троцкого с Лениным. Чтобы понять тогдашнюю точку зрения Троцкого, надо прежде всего иметь в виду следующее: Троцкий не хуже других понимал неспособность России вести военные действия и не одобрял бухаринского лозунга немедленной "революционной войны". Вместе с тем он считал необходимым как можно дольше затягивать переговоры с тем, чтобы дать европейскому пролетариату время воспринять и сам факт советской революции, и проводимую ею политику всеобщего демократического мира. И в этом позиция Троцкого ничем не отличалась от ленинской. "Тактика Троцкого, поскольку она шла на затягивание, была верна", - указывал Ленин36. Их точки зрения разошлись лишь тогда, когда встал вопрос, до какого предела тянуть с подписанием грабительского мира. И если Ленин считал, что надо "держаться" до ультиматума немцев, то Троцкий был убежден: надо предоставить рабочим Европы бесспорное доказательство того, что мы лишь под штыками на время отказываемся от принципов демократического мира. В противном случае, по мысли Троцкого, империалисты могли изобразить переговоры как "комедию с искусно распределенными ролями" и тем самым ослабить влияние Октября на рабочие массы. Именно этим объяснялась формула: "войну прекращаем, армию демобилизуем, но мира не подписываем".
      Конечно, сейчас, когда известно, как развивались события, этот лозунг может выглядеть авантюрным. Но в то время большинству руководителей партии он таковым не казался, они считали высшим своим долгом сделать все возможное, чтобы приблизить время мировой революции. Особые надежды многие коммунисты возлагали на победу социалистической революции именно в Германии. Подписание же Брестского договора позволяло немецким империалистам перебросить часть войск с фронта на подавление вероятных выступлений германского пролетариата. Кроме того, в тот момент еще не существовало ответа на вопрос: сможет или нет Германия наступать? Ведь вместо того, чтобы воевать, немцы сели за стол переговоров!
      В позиции Троцкого были свои политические преимущества. Она лишала оснований обвинение большевиков в измене принципам всеобщего демократического мира и в то же время устраняла формальный повод для интервенции держав Антанты против нарушившей союзнический долг России. Наконец, тем самым значительно сглаживались расхождения во взглядах между "левыми коммунистами" и Лениным. Ведь по мере того как переговоры в Брест-Литовске близились к критической черте, "левое" течение в партии привлекало все больше сторонников, и в создавшихся условиях простое принятие немецкого ультиматума могло вызвать раскол в рядах большевиков.
      Это, разумеется, не означает, что позиция Троцкого была неуязвимой для критики. Серьезные возражения против нее могли, по всей видимости, лежать в двух областях: во-первых, в случае быстрого продвижения противника в руки немцев могла попасть значительная часть артиллерии и иного военного имущества, а также большая территория, что еще более ослабило бы Советскую Россию. Во-вторых, создавалась опасность того, что немцы, успешно развивая наступление, вообще не пошли бы больше на разговор о мире с Советами. Опасность эта, впрочем, представлялась многим руководящим работникам партии эфемерной.
      Формула Троцкого получила большинство голосов на заседании ЦК И (24) января 1918 г., а также на соединенном заседании Центральных комитетов большевиков и левых эсеров, состоявшемся на следующий день37. Так что, отвергая в Бресте немецкий ультиматум, Троцкий действовал в соответствии с решением ЦК обеих правящих партий. Да, действительно, между ним и Лениным существовала личная договоренность "держаться" до ультиматума немцев, а после ультиматума - сдать позиции38. Но нельзя не признать, что такая договоренность шла вразрез с постановлением ЦК. Никакой письменной директивы Ленина подписать мир Троцкий не имел. В ответ на свой запрос по поводу ультиматума он получил 28 января телеграмму (за подписями Ленина и Сталина), в которой говорилось: "Наша точка зрения Вам известна; она только укрепилась за последнее время". Как можно было расценить данную телеграмму? Как приказ председателя Совнаркома подписать договор или как подтверждение решения ЦК? Скорее всего, последнее. Под телеграммой стояла подпись не только Ленина, но и Сталина, который ничего не мог знать о личной договоренности между Лениным и Троцким, а главное, в ней подчеркивалось, что достигнут успех в войне против Центральной Рады39.
      16 февраля германское командование заявило о прекращении перемирия и возобновлении с 12 часов дня 18 февраля военных действий. На состоявшемся 17 февраля вечером заседании ЦК Троцкий, естественно, голосовал против ленинского предложения немедленно послать Германии предложение вступить в новые переговоры для подписания мира, так как немцы пока не начинали боевых операций, и для всех, кто следил за развитием событий, их заявление могло означать не более, чем дипломатический маневр. В то же время, когда на голосование был поставлен вопрос: "Если мы будем иметь как факт немецкое наступление, а революционного подъема в Германии и Австрии не наступит, заключаем ли мы мир?" - он вместе с Лениным ответил положительно. И как только факт немецкого наступления стал совершенно очевиден (к вечеру 18 февраля), Троцкий проголосовал за обращение к немцам с предложением незамедлительного заключения мира40, а уже 22 февраля он сделал официальное заявление о том, что снимает с себя звание наркома по иностранным делам, что должно было подчеркнуть поворот в политике Советского государства.
      Разумеется, все сказанное не снимает с Троцкого ответственности за то, что нашей стране пришлось в итоге заключить мир на худших условиях, чем, вероятно, было возможно. Вместе с тем необходимо представлять крайнюю сложность и противоречивость той ситуации, в которой требовалось принять правильное решение.
      В марте 1918 г. Троцкий был назначен наркомом по военным делам и председателем Высшего военного совета. В апреле того же года он стал одновременно и наркомом по морским делам, а в сентябре - председателем создаваемого Реввоенсовета Республики. Таким образом, он возглавил работу по строительству Красной Армии и ее мобилизации на разгром внутренних и внешних врагов. Следует при этом вспомнить, в какой обстановке и из какого социального материала приходилось ее формировать. Бывшая царская армия развалилась. Солдаты, в массе своей полуграмотные крестьяне, воевать не хотели - ни за царя, ни за Советы, и времени на создание новой армии практически не было. В этой ситуации от председателя РВСР требовались прежде всего железная воля и целеустремленность, энергия и самоотверженность. Всеми этими качествами Троцкий обладал в избытке. Не только и не столько на основе принуждения (введение смертной казни и т. п.) была в самые краткие сроки организована Красная Армия. Как и другие большевики, Троцкий сплачивал ее прежде всего на основе широкой пропаганды коммунистических идеалов, уделяя при этом, разумеется, неослабное внимание укреплению дисциплины. В его арсенале была не только "дубина гражданской войны", но и яркое революционное слово41. Да, он считал, что "нельзя строить армию без репрессий", однако в то же время был убежден, что "армии все же не создаются страхом". "Царская армия распалась не из-за недостатка репрессий, - писал он спустя несколько лет после гражданской войны. - Пытаясь спасти ее восстановлением смертной казни, Керенский только добил ее. На пепелище великой войны большевики создали новую армию... Сильнейшим цементом новой армии были идеи октябрьской революции"42. Преодолевая в красноармейских частях партизанщину, привлекая на службу бывших кадровых офицеров, он неизменно пользовался в этом ленинской поддержкой. Именно в союзе с Лениным Троцкий вел в те годы борьбу с деятелями так называемой "военной оппозиции" (И. В. Сталин, К. Е. Ворошилов, В. М. Смирнов и др.), сопротивлявшимися организации регулярных вооруженных сил.
      В суровый час испытаний, в эпоху партизанщины и недисциплинированности жесткие методы были в основе своей необходимы. Шла открытая гражданская война, и Ленин в целом высоко оценивал деятельность Троцкого в те годы. В июле 1919 г., например, он по собственной инициативе даже вручил ему чистый бланк, своего рода мандат, выражавший высшую форму доверия и поддержки, В этот бланк Троцкий мог вписывать любое решение, которое считал нужным, а Ленин заранее утверждал его, о чем гласило обращение внизу бланка: "Товарищи! Зная строгий характер распоряжений тов. Троцкого, я настолько убежден, в абсолютной степени убежден в правильности, целесообразности и необходимости для пользы дела даваемого тов. Троцким распоряжения, что поддерживаю это распоряжение всецело. В. Ульянов (Ленин)"43. Конечно, имели место и разногласия, однако в основных направлениях политики Ленин и Троцкий были едины.
      Как председатель РВСР Троцкий принимал непосредственное участие в разработке операций по разгрому Колчака, Деникина, Юденича, белополяков. За оборону Петрограда он был награжден орденом Красного Знамени. Возглавляя Красную Армию, состоявшую преимущественно из крестьян, Троцкий не мог не видеть и необходимости укрепления смычки крестьянства с рабочим классом, от чего в решающей степени зависела судьба Советской власти, и потому неизменно отстаивал принципиальное значение линии на союз с середняком, решительно осуждая проявлявшееся в те годы в партии недостаточно внимательное или поверхностное отношение к этому вопросу. "И при наличии победоносной пролетарской революции на Западе, - указывал он, например, в марте 1919 г. в докладной записке в ЦК с Волги, - нам в нашем социалистическом Строительстве придется в огромной степени исходить из того же середняка, втягивая его в социалистическое хозяйство"44.
      Враги революции стремились посеять рознь среди ее вождей, распространяя, в частности, молву о "крупных разногласиях" между ними по вопросу о крестьянине-середняке. В феврале 1919 г. сначала Троцкий, а затем Ленин были вынуждены выступить в печати с опровержениями. "Товарищ Троцкий уже дал свой ответ... в "Известиях ЦИК" от 7 февраля, - писал Ленин. - ...Слухи о разногласиях между мною и им самая чудовищная и бессовестная ложь, распространяемая помещиками и капиталистами, или их вольными и невольными пособниками. Я, со своей стороны, целиком подтверждаю заявление товарища Троцкого. Никаких разногласий у нас с ним не имеется"45.
      Вместе с тем практика "военного коммунизма", в частности продразверстка, все более подрывала доверие крестьян к Советам. Надо было менять политику, и именно Троцкий одним из первых в руководстве РКП(б) заговорил о необходимости коренных изменений в этой сфере. В феврале 1920 г., находясь на Урале, где он некоторое время руководил хозяйственной работой, Троцкий на практике начал убеждаться в том, что методы продразверстки исчерпали себя. Вернувшись в Москву, он 20 марта представил в ЦК на имя В. И. Ленина, Н. Н. Крестинского, Н. И. Бухарина и Л. Б. Каменева "черновой набросок соображений по продовольственной политике", в котором сформулировал идею замены продовольственной разверстки натуральным налогом. В этом документе, озаглавленном "Основные вопросы продовольственной и земельной политики", говорилось: "Продовольственная политика построена на отобрании излишков (сверх потребительной нормы). Это толкает крестьянина к обработке земли лишь в размерах потребности своей семьи. В частности, декрет относительно изъятия 3-й коровы как излишней на деле приводит к тайному убою коров, к спекулятивной распродаже мяса и к разрушению молочного хозяйства. Промышленность теряет рабочую силу, земледелие эволюционирует в сторону увеличения числа самодовлеющих продовольственных хозяйств. Этим самым подрывается основа продовольственной политики, построенной на извлечении излишков... продовольственные ресурсы грозят иссякнуть, против чего не может помочь никакое усовершенствование реквизиционного аппарата. Бороться против таких тенденций хозяйственной деградации возможно следующими методами: 1) заменив изъятие излишков известным процентным отчислением (своего рода подоходный прогрессивный натуральный налог) с таким расчетом, чтобы более крупная запашка или лучшая обработка представляли все же выгоду; 2) установив большее соответствие между выдачей крестьянам продуктов промышленности и количеством ссыпанного ими хлеба не только по волостям и селам, но и по крестьянским дворам... Во всяком случае очевидно, что нынешняя политика уравнительной реквизиции по продовольственным нормам, круговой поруки при ссыпке и уравнительного распределения продуктов промышленности направлена на понижение земледелия, на распыление промышленного пролетариата и грозит окончательно подорвать хозяйственную жизнь страны"46.
      Как видно, предложения Троцкого были довольно осторожными и, в частности, не затрагивали одну из наиболее существенных проблем экономики - развитие рынка. Кроме того, их внедрение должно было проходить дифференцированно: в основном в богатых земледельческих районах (Сибирь, Дон, Украина). В центральных же губерниях, по мысли автора, можно было дополнить "принудительную разверстку по ссыпке принудительной разверсткой по запашке и вообще обработке", а также поставить "более широко, более правильно и деловито советские хозяйства". Нельзя забывать, однако, что дело происходило в самый разгар "военного коммунизма", за год до поворота к новой экономической политике. Весьма характерен своей осторожностью и текст сопроводительной записки: представленный материал "не есть проект тезисов для оглашения, а лишь черновой набросок для согласования в ЦК. Если таковое будет достигнуто, формулировка должна быть существенно иная"47.
      Предложения Троцкого были отвергнуты ЦК одиннадцатью голосами против четырех, не поддержал их и Ленин. Не будучи и сам еще окончательно уверенным в правильности своих выводов, Троцкий удовлетворился таким результатом обсуждения и активно продолжил (наряду с другими теоретиками партии, в том числе Бухариным) теоретический поиск непосредственного пути в социализм, используя общепризнанные в то время в партии методы: "трудовые армии", внеэкономическое принуждение и т. п. Так появилась и концепция "огосударствления профсоюзов" - безусловно ошибочная, если ее рассматривать применительно к обстановке нэпа, но совершенно неотвратимо вытекавшая из системы "военного коммунизма". Она была раскритикована Лениным в конце 1920 - начале 1921 г., то есть как раз в то время, когда и он ощутил необходимость перемен в экономической политике. Приняв нэп как крутой перелом в области методов организации социалистического хозяйства, от этой концепции отказался вскоре и Троцкий. "Поскольку новый курс экономической политики состоит в переводе на коммерческие начала значительного числа предприятий и в восстановлении, в известных пределах, свободного рынка, - писал он в августе 1921 г., - эволюция профсоюзов в сторону огосударствления должна не только испытать задержку, но и получить толчок в обратном направлении"48.
      С 1921 г. Троцкий активно занимался разработкой теоретических и практических проблем нэпа, уделяя основное внимание вопросам соотношения плана и рынка, повышения эффективности производства и снижения себестоимости промышленных товаров, насыщения рынка и укрепления государственного сектора экономики. Никогда более к идеям "военного коммунизма" он не возвращался. Наоборот, сдерживал тех, кто считал, что хозяйство можно поднять военно-коммунистическими методами. "Такие исключительные меры могут дать результат на сравнительно короткий период, - подчеркивал он в письме неизвестному адресату от 21 сентября 1926 г., - когда масса чувствует, что другого выхода нет. Но в условиях длительного строительства социализма трудовая дисциплина должна все больше и больше опираться на самодеятельность и растущую заинтересованность рабочих в результатах их собственного труда... Общий курс должен идти не на зажим и "подвинчивание гаек", а на самодеятельность и заинтересованность трудящихся, на коллективный контроль их общественного мнения, на правильную организацию производства и проч."49.
      Постепенно в его теоретическом анализе большее место начинают занимать вопросы демократизации внутрипартийной жизни, становившиеся все более актуальными по мере того, как усиливалась опасность бюрократического перерождения партийно- государственного аппарата. Труднее становилось оградить партию от проникновения слабо подготовленных - теоретически и политически - элементов. В годы гражданской войны зачастую приходилось принимать в партию каждого, кто самоотверженно боролся за Советскую власть. В 1922 г., согласно данным общепартийной переписи, 92,7% членов РКП(б) были фактически полуграмотными50. Члены партии, механически зазубрившие несколько марксистских фраз, были, разумеется, неспособны к творчеству. Ситуация еще более осложнилась после окончания войны. Ленин с тревогой отмечал настоящий напор со стороны тех, кого охватывал гигантский "соблазн вступления в правительственную партию"51. Обстановка усугублялась тем, что в России не сформировалось гражданское общество, подавляющее большинство населения составляло полупатриархальное крестьянство, лишенное каких бы то ни было демократических традиций. Слепая, полуграмотная, привыкшая подчиняться масса искала и нашла своего диктатора в лице партийно-советской бюрократии. Последняя же обрела своего лидера. Им стал Сталин.
      Первым, кто в руководстве РКП(б) осознал реальную опасность бюрократического перерождения, был Ленин, о чем говорят его статьи и письма 1922 - 1923 годов. И он же явился первой жертвой рвавшейся к неограниченной власти бюрократии. Больной, он был заключен под домашний арест, мертвый - превращен в икону. Второй жертвой стал Троцкий, в котором Ленин увидел союзника в схватке с бюрократией.
      Первым шагом в борьбе бюрократии против Троцкого стало тайное оформление блока трех других членов Политбюро - Зиновьева, Каменева и Сталина, каждый из которых в отдельности не мог конкурировать с Троцким ни по степени популярности, ни по уровню теоретической подготовки. Воспользовавшись болезнью Ленина, "тройка", стремившаяся к изоляции Троцкого, по существу, блокировала возможность демократического принятия решений в высших органах партии. Одновременно в РКП(б) и Коминтерне была начата (весьма осторожно и закамуфлировано) кампания по его дискредитации.
      Столкнувшись с натиском "тройки" и ее фракции, Троцкий перешел в контратаку. Однако в отличие от своих оппонентов он на первых порах не концентрировал внимание на них лично. Он начал с того, что навязал им открытую дискуссию об угрозе бюрократического перерождения партийно-правительственного аппарата, выступив за расширение внутрипартийной демократии и ликвидацию явно складывавшейся системы "аппаратного террора". Этому были посвящены его письмо членам ЦК и ЦКК от 8 октября 1923 г., ряд статей в "Правде", брошюра "Новый курс", речь на XIII съезде РКП(б) (май 1924 г.), другие выступления. "Тот режим, который в основном сложился уже до XII съезда (то есть уже до апреля 1923 г. - А. П.), а после него получил окончательное закрепление и оформление, - писал Троцкий 8 октября 1923 г., - гораздо дальше от рабочей демократии, чем режим самых жестких периодов "военного коммунизма". Бюрократизация партийного аппарата достигла неслыханного развития... Теперь нет и в помине... откровенного обмена мнений по вопросам, действительно волнующим партию... Секретарскому бюрократизму должен быть положен конец". Именно в бюрократизации аппарата Троцкий видел один из важнейших источников возникновения в партии и другого явления, грозившего подорвать ее изнутри, - фракционности. "Механический централизм дополняется неизбежно фракционностью, которая есть в одно и то же время злая карикатура на партийную демократию и грозная политическая опасность", - указывал он в письме "К партийным совещаниям" от 8 декабря 1923 года52. Не фракционность, а широкая внутрипартийная демократия при неуклонном соблюдении принципов централизма - вот за что ратовал Троцкий, защищая право каждого члена партии на независимость суждений и мужественное их отстаивание53.
      В ответ на выступления Троцкого "тройка" пошла по пути расширения фракционной борьбы. В ходе августовского (1924 г.) Пленума ЦК состоялось совещание группы единомышленников (Сталин, Бухарин, Рудзутак, Рыков, Томский, Калинин, Каменев, Зиновьев, Ворошилов, Микоян, Каганович, Орджоникидзе, Петровский, Куйбышев, Угланов и некоторые другие), на котором был образован так называемый исполнительный орган-"семерка" в составе Зиновьева, Каменева, Сталина, Бухарина, Рыкова, Томского и Куйбышева. Кандидатами в этот внеуставный, откровенно фракционный орган стали Ф. Э. Дзержинский, М. И. Калинин, В. М. Молотов, Н. А. Угланов и М. В. Фрунзе. По сути дела, "семерка" узурпировала прерогативы высшего органа партии: она предварительно обсуждала те же вопросы, которые затем выносились на заседание Политбюро. Как пишет В. Надточеев, "все это делалось для того, чтобы, придя на заседание Политбюро, быть готовыми к единодушному отпору Троцкому и выступать с единым мнением по обсуждавшимся вопросам"54. Были усилены и публичные нападки на Троцкого, причем в вину ему все чаще начали ставить его прошлые, дооктябрьские ошибки.
      Троцкий попытался разбить единство своих противников. Основной удар он сосредоточил на Каменеве и Зиновьеве. В октябре 1924 г. он опубликовал первую часть третьего тома своих сочинений, включив в нее работы 1917 года. Книге он предпослал введение, озаглавленное "Уроки Октября", в котором напомнил партии об ошибках этих двух политических деятелей в период подготовки и проведения Октябрьской революции. Сознательно ужесточив оценку их поведения (Троцкий писал, что они "сбивались на меньшевизм"), он, однако, ни словом не обмолвился о действительной позиции Сталина, которая также была достаточно противоречива в то время, особенно тогда, когда Сталин вместе с Каменевым возглавлял редакцию "Правды". По-видимому, Троцкий больше всего желал как-то прорвать свою изоляцию. Эскалации же борьбы он явно не хотел: даже с Каменевым и Зиновьевым он, похоже, не исключал возможности договориться. Своей статьей он скорее всего стремился показать, что в жизни каждого руководителя партии были моменты, когда он допускал те или иные ошибки, поэтому начинать разговор о дооктябрьских заблуждениях одного Троцкого бесперспективно и невыгодно самим же инициаторам дискуссии. Не случайно он неоднократно подчеркивал, что "было бы слишком мизерно пытаться делать из них (прошлых разногласий. - А. П.) теперь, спустя несколько лет, орудие борьбы против тех, кто тогда ошибался... Изучение разногласий ни в коем случае не может и не должно рассматриваться как направленное против тех товарищей, которые проводили ложную политику"55.
      Зиновьев и Каменев, однако, восприняв выступление Троцкого, по существу, как личное оскорбление, потребовали изгнать его из Политбюро и снять с поста председателя Реввоенсовета СССР. Добиваясь его полной политической дискредитации, они (в союзе со Сталиным, Бухариным и многими другими членами партийного руководства) развернули кампанию против так называемого троцкизма. Опираясь на цитаты, вырванные из работ Ленина и Троцкого дооктябрьского периода, то есть того времени, когда Ленин и Троцкий вели между собой полемику, они представляли Троцкого извечным противником ленинизма. Кампания была явно нечистоплотной. Формально начал ее Бухарин, опубликовавший 2 ноября 1924 г., спустя примерно три недели после выхода в свет книги Троцкого, в "Правде" редакционную статью "Как не нужно писать историю Октября. (По поводу книги т. Троцкого "1917")"56. Совершенно очевидно, однако, что не он был инициатором кампании и не ему отводилась в ней главная роль. Основной удар по Троцкому был нанесен членами "тройки": Каменевым, выступившим 18 ноября на собрании членов МК РКП(б) и городского партийного актива с обширным докладом "Ленинизм или троцкизм?" (этот доклад был затем им повторен 19 ноября на собрании коммунистической фракции ВЦСПС и 21-го - на совещании военных работников; 26 ноября он был опубликован в "Правде"), Сталиным, посвятившим критике Троцкого речь на собрании комфракции ВЦСПС 19 ноября (она была также напечатана в "Правде" 26 ноября), и Зиновьевым, опубликовавшим в "Правде" 30 ноября статью "Большевизм или троцкизм?". Указанные статьи и речи наряду с другими - Э. И. Квиринга, О. В. Куусинена, Г. Я. Сокольникова, а также совместной статьей ЦК, МК и ЛК РЛКСМ - вошли в спешно напечатанный сборник "Об "Уроках Октября"57. Выступления Каменева, Сталина, Зиновьева и Бухарина были перепечатаны тогда же и в нескольких других сборниках, как в Москве, так и в провинции58. Одновременно к печати был подготовлен сборник "Ленин о Троцком и троцкизме. Из истории РКП(б)". Он вышел в свет в начале 1925 г. и в том же году выдержал второе издание. В ответ в конце ноября 1924 г. Троцкий написал статью "Наши разногласия"59, однако опубликована она не была, а сталинско-зиновьевский блок уже летом - осенью 1924 г. дал довольно глубокие трещины.
      После "Уроков Октября" позиции Сталина, выступившего, по существу, арбитром в споре Троцкого с Зиновьевым и Каменевым, усилились. Взяв под свою защиту последних и резко выступив против "троцкизма", Сталин вместе с тем не допустил и расширения борьбы с Троцким. В январе 1925 г. Троцкий был снят с постов наркома по военным и морским делам и председателя РВС СССР. Однако во многом благодаря позиции Сталина, по всей видимости, оценившего соответствующий жест Троцкого в "Уроках Октября", он был оставлен в составе Политбюро. В резолюции январского (1925 г.) Пленума ЦК и ЦКК РКП(б) была допущена, правда, оговорка, что "в случае новой попытки со стороны Троцкого нарушения или неисполнения партийных решений, ЦК будет вынужден, не дожидаясь съезда, признать невозможным дальнейшее пребывание Троцкого в составе Политбюро и поставить вопрос перед объединенным заседанием ЦК и ЦКК об его устранении от работы в ЦК"60. В мае, уже после распада "тройки", Троцкий получил назначение на третьестепенные посты председателя Главного концессионного комитета, начальника электротехнического управления и председателя научно-технического отдела ВСНХ.
      Резолюция 17 января 1925 г, объявляла дискуссию вокруг "троцкизма" законченной, но в то же время предписывала продолжать и развивать работу по разъяснению как в партии, так и вне ее "антибольшевистского характера троцкизма", в том числе введя в программы политпреподавания специальную тему по разоблачению этого идейно-политического течения. Вместе с тем смещение Троцкого и завязавшаяся после этого борьба за власть между Зиновьевым и Каменевым, с одной стороны, и Сталиным, претендовавшим на роль теоретика партии (выдвижение им в конце 1924 г. теории "построения социализма в одной стране"), - с другой, на время отодвинули борьбу против "троцкизма". С новой силой она вспыхнула в 1926 г., когда Троцкий объединился с лидерами "новой оппозиции", признавшими, что в кампании против него они были неправы.
      К блоку с Зиновьевым и Каменевым Троцкий пришел путем долгих раздумий. Внимательно анализируя разногласия между "новой" (или иначе - ленинградской61) оппозицией и большинством партийного руководства, с особой силой проявившиеся накануне и в период работы XIV съезда ВКП(б) (декабрь 1925 г.), Троцкий тщательно просчитывал все "за" и "против" такого союза. Участия во внутрипартийной дискуссии он не принимал, и о его отношении к ней мы можем судить лишь по его личным записям, преимущественно дневникового характера, а также по некоторым личным письмам, сохранившимся в архиве. Как видно из этих документов (часть из них носит весьма характерные названия - "Блок с Зиновьевым", "Анализ лозунгов и разногласий", "О ленинградской оппозиции"), Троцкий отдавал себе полный отчет в том, что Зиновьев и Каменев являются такими же "аппаратчиками", как и Сталин (если не хуже), и что их выступление представляет собой лишь "аппаратную оппозицию" большинству ЦК. Именно поэтому он признавал, "что ленинградские методы партийного и хозяйственного руководства, агитаторская крикливость, местническая заносчивость и прочее скопили в партии чрезвычайное недовольство ленинградской верхушкой; что к этому недовольству присоединяется острое возмущение ленинградским режимом со стороны многих и многих сотен работников, в разное время вышвырнутых из Ленинграда и рассеянных по всей стране, - эти факты совершенно неоспоримы, и значение их нельзя недооценивать. В этом смысле обновление ленинградской верхушки и усвоение ленинградской организацией менее комиссарского тона в отношении ко всей партии является бесспорно фактами положительного значения"62. Вместе с тем он понимал, что положение, сложившееся в ленинградской партийной организации, не являлось исключением. По словам Троцкого, "в Ленинграде только более ярко и уродливо нашли себе выражение те отрицательные черты, какие свойственны партии в целом". Осознавая это, он отвергал те чисто бюрократические методы подавления "новой оппозиции", к которым прибегла сталинско-бухаринская группировка. Троцкий был убежден, что "аппаратным подавлением аппаратного ленинградского режима" можно прийти лишь к созданию в Ленинграде режима еще худшего, так как аппаратная борьба с фракционными группировками неизбежно "усугубляет бюрократические тенденции в аппарате". Со своей стороны, он предлагал произвести оздоровление жизни во всех организациях ВКП(б) с "переходом от нынешнего партийного режима к более здоровому - без потрясений, без новых дискуссий, без борьбы за власть, без "троек", "четверок" и "девяток" - путем нормальной и полнокровной работы всех парторганизаций, начиная с самого верху, с Политбюро"63.
      Вслушиваясь в дискуссию, Троцкий, разумеется, не мог игнорировать и тот факт, что в центре полемики лежали не только и не столько проблемы "аппаратной борьбы", сколько коренные вопросы политики. К разрешению же этих вопросов и у Зиновьева, Каменева, и у него самого в конце 1925 - начале 1926 г. отчетливо выявились практически одинаковые подходы. Данное обстоятельство было решающим: Троцкий в итоге пришел к выводу, который сформулировал в совершенно естественной не только для него, но и для всех остальных деятелей тогдашнего коммунистического движения вульгарно-социологической манере: "Позиция, занятая ленинградскими верхами, является бюрократически извращенным выражением политической тревоги наиболее передовой части пролетариата за судьбу нашего хозяйственного развития в целом и за диктатуру пролетариата"64. Троцкий, Зиновьев и Каменев впервые открыто выступили с единых позиций на апрельском (1926 г.) Пленуме ЦК ВКП(б). Через три месяца, на июльском Пленуме, произошло их формальное объединение на общей платформе.
      Осью дискуссии, которую повела объединенная оппозиция и которая не утихала на протяжении 1926 - 1927 гг., стал вопрос о возможности построения (победы) социализма в СССР в условиях капиталистического окружения. Сталин отвечал на него утвердительно. Троцкий же - отрицательно. В сжатом виде точка зрения Троцкого в этом вопросе может быть представлена следующим образом. Социализм возможен лишь по достижении страной, где победила революция, высочайшего уровня развития производительных сил (при наличии гарантий от реставрации капиталистических отношений извне), и такой уровень в общих чертах уже известен - это тот самый рубеж, к которому подошли передовые империалистические страны (ведь империализм, полагали большевики, - высшая и последняя стадия капитализма, канун социалистической революции!). Что же касается Советской России, то перед нею встает задача как можно быстрее преодолеть разрыв, отделяющий ее от наиболее развитых государств. Без победы пролетариата в основных странах Европы, указывал Троцкий, прийти к социализму нельзя, ибо, во-первых, мировая буржуазия будет постоянно стремиться к свержению Советской власти вооруженным путем, а во-вторых, мировое хозяйство "в последней инстанции... контролирует каждую из своих частей, даже если эта часть стоит под пролетарской диктатурой и строит социалистическое хозяйство"65. Сказанное, разумеется, не означает, что Троцкий отвергал необходимость социалистического строительства в Советском Союзе. "Речь идет... не о том, можно ли и должно ли строить социализм в СССР, - писал он. - Такого рода вопрос равноценен вопросу о том, может ли и должен ли пролетариат бороться за власть в отдельной капиталистической стране... Наша работа над строительством социализма есть такая же составная часть мировой революционной борьбы, как организация стачки углекопов в Англии или строительство заводских ячеек в Германии... Каждый наш хозяйственный успех знаменует приближение европейской революции". Разумеется, концепция Троцкого не могла быть поддержана партийно-правительственной бюрократией, которая абстрактным интересам мировой революции предпочитала реальное укрепление своего господствующего положения в самое ближайшее время. Такую перспективу ей давала сталинская теория замкнутого экономического и политического развития, реализуя которую можно было, по словам Троцкого, "заранее назвать социализмом все, что происходит и будет происходить внутри Союза, независимо от того, что будет происходить за его пределами"66.
      Совершенно правильно поставив вопрос о теснейшей взаимосвязи экономических процессов в СССР с развитием мирового рынка, Троцкий вместе с тем допускал в своем анализе ошибку, считая, что современная ему капиталистическая система находится в состоянии прогрессирующего распада, который в ближайшие годы приведет к социалистическим революциям по крайней мере в крупнейших странах Европы. Возможность длительной стабилизации капитализма, а тем более нового бурного развития производительных сил при данном общественном строе он, хотя и предполагал чисто гипотетически, однако тут же категорически отвергал, полагая, что такая ситуация не вписывается в марксизм.
      Крупномасштабные проблемы теории не отодвинули на второй план борьбу Троцкого против сталинской бюрократии. Наоборот, эта борьба нарастала. Об этом свидетельствуют его многочисленные письма в ЦК и ЦКК ВКП(б), различные выступления 1926 - 1927 гг., в том числе - на XV партконференции, июльско-августовском и октябрьском (1927 г.) объединенных Пленумах ЦК и ЦКК ВКП(б), рассматривавших вопрос об исключении Троцкого и Зиновьева из состава ЦК. Однако с яркими и гневными предостережениями об опасности бюрократического перерождения Советской власти он обращался главным образом к тому же самому аппарату, который все более бюрократизировался. Выступления Троцкого лишь озлобляли функционеров, не брезговавших никакими средствами, с тем чтобы его изолировать и окончательно дискредитировать. Они не останавливались и перед организацией заведомых провокаций. Одной из наиболее крупных таких провокаций и, как явствует из архивных документов, заранее спланированной и подготовленной, явилось инспирирование сталинскими сторонниками серии уличных столкновений с членами оппозиции во время праздничной демонстрации, посвященной 10-летней годовщине Октябрьской революции67.
      Вся вина за события 7 ноября 1927 г. была возложена на вождей оппозиции. Вскоре после этих событий Троцкий и Зиновьев были исключены из рядов ВКП(б). В январе 1928 г. Троцкого отправили в ссылку в Алма-Ату. Но и после этого он продолжал борьбу против системы бюрократической диктатуры. По подсчетам его сына, Л. Л. Седова, только за апрель - октябрь 1928 г. Троцкий отправил своим единомышленникам 800 писем и свыше 500 телеграмм политического содержания68. Однако он был уже обречен на поражение. Стремительный процесс укрепления власти партийно-правительственной бюрократии остановить в то время было невозможно. В феврале 1929 г. Троцкий был выслан из СССР.
      Его выслали в Турцию, однако прожил он там (на о. Принкипо на Мраморном море) недолго. Начались годы скитаний. За Турцией последовала Франция, затем Норвегия и, наконец, Мексика. В 1932 г., когда Троцкий еще находился в Турции, он был лишен советского гражданства.
      Деятельность Троцкого в эмиграции заслуживает специального освещения. Единственное, что хотелось бы здесь подчеркнуть, это ярко выраженный антисталинский характер его политической линии в то время. Одну за другой он публикует работы, посвященные разоблачению сталинизма. Наиболее значительными из них явились: уже известная читателям "Вопросов истории" "Сталинская школа фальсификаций", а также "Что такое СССР и куда он идет?" В конце 30-х годов он приступил к работе над специальной книгой о Сталине. Антисталинская и антибюрократическая направленность присуща и другим книгам Троцкого, написанным за границей, в том числе крупнейшим из них: автобиографии "Моя жизнь" и двухтомной "Истории русской революции". Наряду с теоретической и публицистической деятельностью Троцкий прилагал большие усилия к образованию единой международной ассоциации своих сторонников, основной целью которой явилось бы свержение сталинской диктатуры. В апреле 1930 г. в Париже была создана первая такая организация - "Международная левая оппозиция", поставившая перед собой задачу "возрождения" Интернационала. Этот новый, IV Интернационал был образован в сентябре 1938 года.
      Поведение Троцкого за границей оценивают по-разному. Существует мнение, что он стал антисоветчиком и злейшим врагом коммунистического движения. Это логично, если полагать, что культ личности Сталина не был связан с бюрократическим перерождением Советской власти и не оказал негативного влияния на мировое движение коммунистов. Мне этот вывод представляется необоснованным.
      Л. Д. Троцкий боролся не против Страны Советов, а против сталинской бюрократии, узурпировавшей плоды Октября, не против народа, верившего в то, что он строит реальный социализм, а против тех, кто его обманывал. Вплоть до самой смерти он оставался верен призыву, которым завершил свою речь на июльско-августовском Пленуме ЦК и ЦКК в 1927 г.: "За социалистическое отечество? - Да! За сталинский курс? - Нет!"69. Решительно выступая за ниспровержение сталинской бюрократии, он, по словам крупнейшего его биографа И. Дойчера, "даже в пылу ожесточенной полемики... всегда подчеркивал, что при любых обстоятельствах он и его сторонники будут безоговорочно защищать СССР от всех внешних врагов"70.
      Борьба со Сталиным для Троцкого завершилась трагически. 20 августа 1940 г. в своей резиденции в окрестностях Мехико он был смертельно ранен испанским коммунистом Рамоном Меркадером, действовавшим по указанию НКВД. По всей видимости, первоначально ему в операции против Троцкого отводилась роль "дублера": он стал центральной фигурой лишь после того, как в ночь на 24 мая 1940 г. неудачей закончилось покушение на Троцкого, совершенное группой лиц, одним из руководителей которых был известный художник, член компартии Мексики Давид Альфаро Сикейрос. 24 мая Меркадер впервые побывал в доме Троцкого. В последующие три месяца он посещал его 12 раз, сумев расположить к себе не только хозяина, но и членов его семьи. Затем наступила кровавая развязка. Во время очередного визита, войдя в кабинет, Меркадер альпийской киркой нанес Троцкому сильнейший удар по голове. На следующий день Троцкий скончался. Убийца в секретном порядке был удостоен звания Героя Советского Союза.
      Трибун революции, герой Октября, организатор Красной Армии, второй после Ленина человек в руководстве партии, пользовавшийся огромной популяностью в массах, - таким знали Троцкого в Советской России вплоть до середины 20-х годов. "Двурушник", "мелкобуржуазный капитулянт", "антисоветчик, прокравшийся в партию с единственной целью - навредить ей" - такой образ Троцкого навязывали народу сталинисты.
      А он был и оставался революционером - практически единственным из ближайших соратников Ленина, кто до конца своих дней не склонил головы перед сталинской диктатурой. "Мне незачем здесь еще раз опровергать глупую и подлую клевету Сталина и его агентуры: на моей революционной чести нет ни одного пятна, - писал он за несколько месяцев до гибели в своем "Завещании". - Ни прямо, ни косвенно я никогда не входил ни в какие закулисные соглашения или хотя бы переговоры с врагами рабочего класса. Тысячи противников Сталина погибли жертвами подобных же ложных обвинений. Новые революционные поколения восстановят их политическую честь и воздадут палачам Кремля по заслугам...
      Сорок три года своей сознательной жизни я оставался революционером, из них сорок два года я боролся под знаменем марксизма. Если б мне пришлось начать сначала, я постарался бы, разумеется, избежать тех или иных ошибок, но общее направление моей жизни осталось бы неизменным. Я умру пролетарским революционером, марксистом, диалектическим материалистом, и следовательно, непримиримым атеистом. Моя вера в коммунистическое будущее человечества сейчас не менее горяча, но более крепка, чем в дни моей юности...
      Жизнь прекрасна. Пусть грядущие поколения очистят ее от зла, гнета, насилия и наслаждаются ею вполне"71.
      В его жизни было довольно много просчетов, порой существенных, но в итоге он всегда оставался верен главному, чему посвятил всю свою жизнь.
      ПРИМЕЧАНИЯ
      1. Автор планировал издать 23 тома в 27 книгах.
      2. Маркс К. и Энгельс Ф. Соч. Т. 18, с. 398.
      3. См. также предисловие того же автора к переводу заключительной главы из книги И. Дойчера "Пророк в изгнании" (Иностранная литература, 1989, N 3, с. 172).
      4. См. Биллик В. Троцкий. На пути к правде о нем. - Собеседник, 1989, N 33; Данилов В. П. Мы начинаем познавать Троцкого. - ЭКО, 1990, N 1; Кораблев Ю. "Почему Троцкий?" - Политическое образование, 1989, N 2; Молодцыгин М. А. 120 дней наркомвоена. Из истории перехода к строительству массовой регулярной Красной Армии. - Военно-исторический журнал, 1989, NN 8, 10; Подщеколдин А. "Новый курс": пролог трагедии. - Молодой коммунист, 1989, N 8; Спирин Л. М. Из истории РКП(б) в годы гражданской войны и интервенции. - Вопросы истории КПСС, 1989, N 3; Старцев В. И. Л. Д. Троцкий (страницы политической биографии). М. 1989.
      5. Булгаков М. Белая гвардия. Театральный роман. Мастер и Маргарита. М. 1975, с. 44.
      6. Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 45, с. 345.
      7. Там же. Т. 34, с. 345.
      8. Там же. Т. 54, с. 314.
      9. Там же, с. 329.
      10. Там же. Т. 46, с. 241. Сразу заметим, что хотя впоследствии Ленину в пылу полемики не раз приходилось давать Троцкому крайне нелестные характеристики, его первое впечатление о нем как об очень энергичном и способном работнике, похоже, сохранилось на всю жизнь. Об этом свидетельствует не только ленинское "Письмо к съезду", но и письмо к Троцкому Крупской, написанное через несколько дней после кончины Ленина, 29 января 1924 года. Копия письма, в свое время лично Троцким сверенная с оригиналом недавно опубликована в США Ю. Г. Фельштинским (Стэнфордский университет). Приводим его целиком: "Дорогой Лев Давыдович. Я пишу, чтобы рассказать Вам, что приблизительно за месяц до смерти, просматривая Вашу книжку, Владимир Ильич остановился на том месте, где Вы даете характеристику Маркса и Ленина, и просил меня перечесть ему это место, слушал очень внимательно, потом еще раз просматривал сам. И еще вот что хочу сказать: то отношение, которое сложилось у В. И. к Вам тогда, когда Вы приехали к нам в Лондон из Сибири, не изменилось у него до самой смерти. Я желаю Вам, Лев Давыдович, сил и здоровья и крепко обнимаю. Н. Крупская" (Коммунистическая оппозиция в СССР. 1923 - 1927. Из архива Льва Троцкого. В 4-х тт. Бэнсон. 1988. Т. 1, с. 89).
      11. См. Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 7, с. 403 - 421.
      12. Второй съезд РСДРП. Июль - август 1903 года. Протоколы. М. 1959, с. 136.
      13. Троцкий Л. Д. Итоги и перспективы. Движущие силы революции. М. 1919, с. 56.
      14. Второй съезд РСДРП, с. 228; Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 8, с. 221 - 222.
      15. Троцкий Н. Наши политические задачи. Женева. 1904, с. 54, 62.
      16. Троцкий Л. Сталин. Т. 2. Бэнсон. 1985, с. 140.
      17. Там же.
      18. Троцкий Л. Д. Итоги и перспективы, с. 39 - 40.
      19. Там же, с. 34 - 35.
      20. Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 44, с. 147.
      21. См. там же. Т. 20, с. 96.
      22. Троцкий Л. Д. Итоги и перспективы, с. 5.
      23. Троцкий Л. Соч. Т. 3, ч. 1. М. 1924, с. 3 - 23.
      24. Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 31.
      25. Там же. Т. 32, с. 113.
      26. См. Рабочий путь, 3.IX.1917.
      27. Самоназвание съезда, принятое делегатами на последнем заседании. В нашей современной литературе именуется VI съездом РСДРП(б).
      28. Протоколы Центрального Комитета РСДРП(б). Август 1917 - февраль 1918. М. 1958, с. 69.
      29. См. Коммунист, 1989, N 10, с. 102, 104.
      30. Протоколы Центрального Комитета РСДРП(б), с. 86.
      31. 50-летие В. И. Ульянова-Ленина. М. 1920, с. 27 - 28.
      32. Известия ЦИК и Петроградского Совета, 19.X.1917.
      33. Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 34, с. 423.
      34. Троцкий Л. Д. Моя жизнь. Т. 2. Берлин. 1930, с. 61 - 63.
      35. Протоколы Центрального Комитета РСДРП(б), с. 155.
      36. Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 36, с. 30.
      37. См. Протоколы Центрального Комитета РСДРП(б), с. 173, 283.
      38. См. Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 36, с. 30.
      39. Точка зрения, которая "Вам известна", укрепилась "за последнее время", поскольку, "повторяем еще раз, что от Киевской Рады ничего не осталось и что немцы вынуждены будут признать факт, если они еще не признали его" (там же. Т. 35, с. 332).
      40. См. Протоколы Центрального Комитета РСДРП (б), с. 204.
      41. Подробнее см.: Молодцыгин М. А. Ук. соч.; Спирин Л. М. Ук. соч., с. 39.
      42. Троцкий Л. Д. Моя жизнь. Т. 2, с. 141.
      43. The Trotsky Papers. 1917 - 1922. Vol. 1. The Hague-Paris. 1971, p. 588.
      44. Троцкий Л. Соч. Т. 17, ч. 2. М. 1926, с. 540.
      45. Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 37, с. 478.
      46. Троцкий Л. Соч. Т. 17, ч. 2, с. 543, 544.
      47. The Trotsky Papers. 1917 - 1922. Vol. 2, pp. 126, 128.
      48. Цит. по: Одиннадцатый съезд РКП(б). Март - апрель 1922 года. Стеногр. отч. М. 1961, с. 271.
      49. Коммунистическая оппозиция в СССР. 1923 - 1927. Т. 2, с. 76.
      50. Правда, 27.I.1923.
      51. Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 45, с. 19.
      52. Троцкий Л. Новый курс. М. 1924, с. 82.
      53. Там же.
      54. Надточеев В. "Тройка", "семерка", Сталин. - Неделя, 1989, N 1, с. 15.
      55. Троцкий Л. Соч. Т. 3, ч. 1, с. XII, LXII.
      56. Каждый из томов собрания сочинений Троцкого имел отдельное название. Том 3 - "1917".
      57. Об "Уроках Октября". Л. 1924.
      58. См., напр., Ленинизм и троцкизм. Сб. статей и докладов. Тула. 1924; Ленинизм или троцкизм. Свердловск. 1924; и ряд других изданий со схожими названиями.
      59. Рукопись этой статьи хранится в архиве Троцкого в Хогтонской библиотеке Гарвардского университета; опубликована в 1988 г. (Коммунистическая оппозиция в СССР. 1923 - 1927. Т. 1, с. 110 - 142).
      60. Резолюция о выступлении тов. Троцкого, принятая пленумами ЦК РКП и ЦКК 17 января 1925 года. В кн.: Ленинизм или троцкизм. Сборник статей и речей. Свердловск. 1925, с. 291.
      61. В оппозицию входило все руководство ленинградской партийной организации, которую возглавлял Г. Е. Зиновьев.
      62. Коммунистическая оппозиция в СССР. 1923 - 1927. Т. 1, с. 153. 155.
      63. Троцкий Л. К вопросу о "самокритике" (письмо Н. И. Бухарину от 9 января 1926 г.). В кн.: Троцкий Л. Портреты революционеров. Бэнсон. 1988, с. 147, 153, 155 - 157.
      64. Коммунистическая оппозиция в СССР. 1923 - 1927. Т. 1, с. 154.
      65. Пути мировой революции. Седьмой расширенный пленум ИККИ. 22 ноября - 16 декабря 1926 г. Стеногр. отч. Т. 2. М. Л. 1927, с. 102.
      66. Коммунистическая оппозиция в СССР. 1923 - 1927. Т. 2, с. 142, 145, 146.
      67. См. там же. Т. 4, с. 250 - 266.
      68. См. Троцкий Л. Д. Моя жизнь. Т. 2, с. 305.
      69. Цит. по: Троцкий Л. Портреты. Бэнсон. 1984, с. 87.
      70. Иностранная литература, 1989, N 3, с. 216.
      71. Троцкий Л. Дневники и письма. Тенэфлай. 1986, с. 164, 165.
    • Фельштинский Ю. Г. Тайна смерти Ленина
      By Saygo
      Фельштинский Ю. Г. Тайна смерти Ленина // Вопросы истории. - 1999. - № 1. - С. 34-63.
      В вопросе о болезни и смерти В. И. Ленина много таинственного. Считается, что к ускорению смерти Ленина мог иметь отношение И. В. Сталин - чуть ли не единственный советский руководитель, не заинтересованный в выздоровлении председателя СНК. В настоящей статье делается попытка показать, что Ленин был смещен с поста председателя СНК уже в середине 1922 г., что происшедшее было равносильно государственному перевороту, что заговор, в результате которого Ленин оказался изолированным вплоть до самой своей смерти, носил широкий характер, а руководителями этого заговора были, скорее всего, Ф. Э. Дзержинский и Сталин. Эта версия, на первый взгляд маловероятная, согласуется, однако, с историей антиленинских выступлений в большевистском руководстве, по крайней мере, с 1917 года. Внутри ЦК большевистской партии Ленин постоянно сталкивался с оппозицией. Г. Е. Зиновьев и Л. Б. Каменев публично высказались против организованного Лениным и Л. Д. Троцким переворота (и именно потому, что представляли мнение широких партийных кругов, не были покараны, хотя в советских учебниках выступление Каменева и Зиновьева именовалось предательством). По вопросу о формировании коалиционного "однородного социалистического правительства" от народных социалистов до большевиков в начале ноября 1917г. года Ленин с Троцким также оказались в одиночестве. Такое правительство предполагалось сформировать без Ленина и Троцкого, как организаторов незаконного переворота. Известно об оппозиции Ленину в вопросе о Брестском мире, революции в Германии и мировой революции. Ленин сумел обойти своих политических противников. Тем не менее Брестский мир привел к падению авторитета Ленина в партийном и советском активе; после марта 1918 г. антиленинские заговоры в партии стали повседневностью, Ленин постепенно терял власть, уступая ее фактическому генсеку Я. М. Свердлову. Весной 1918 г. обсуждался план ареста Ленина и создания нового большевистско-левоэсеровского правительства во главе с Пятаковым1. 6 июля с целью срыва Брестского мира был убит германский посол Мирбах. К этому покушению имели непосредственное отношение чекисты Я. Г. Блюмкин и Н. А. Андреев, но также и Дзержинский, отстраненный Лениным от должности председателя ВЧК сразу же после теракта. Не прошло и двух месяцев, как объектом покушения стал Ленин. В последние годы официальную версию чекистов о том, что в Ленина стреляла Ф. Каплан2, опровергают.
      Последняя фотография Ленина
      Что же произошло 30 августа 1918 года? "День 30 августа 1918 г. начался скверно", - вспоминал комендант Кремля П. Д. Мальков. Получив из Петрограда известие об убийстве М. С. Урицкого, Дзержинский "сразу же выехал в Петроград, чтобы лично руководить расследованием". Ленин должен был выступать в этот день на заводе быв. Михельсона. Близкие, узнав о случившемся, пытались отговорить Ленина от поездки на митинг. "Чтобы их успокоить Владимир Ильич сказал за обедом, что, может, он и не поедет, а сам вызвал машину и уехал"3.
      Столь несвойственное осторожному Ленину поведение, видимо, диктовалось тем, что еще действовал порядок, установленный 29 июня Свердловым: "Владимир Ильич! Прошу назначить заседание Совнаркома завтра не ранее 9 часов вечера. Завтра по всем районам крупные митинги по плану, о котором мы с Вами уславливались; предупредите всех совнаркомщиков, что в случае получения [приглашения] или назначения на митинг, никто не имеет [права] отказываться. Митинги начинаются с 6 часов вечера"4. "Совнаркомщик" Ленин отправился на выступление, о котором заранее были извещены в районе. Он уехал без охраны, причем охраны не оказалось и на заводе, где Ленин должен был выступать: "Как-то получилось, что никто нас не встречал: ни члены завкома, ни кто-нибудь другой", - свидетельствовал шофер Ленина С. К. Гиль5.
      Фактическая сторона "дела Каплан" такова. После ареста она подверглась нескольким коротким весьма общим допросам разными людьми, задававшими одни и те же вопросы, и не ранее 31 августа и не позднее 3 сентября заместитель Свердлова В. А. Аванесов по приказу Свердлова доставил ее в Кремль. В Кремле она то ли была, то ли не была подвергнута дополнительным допросам, а 3 сентября то ли была, то ли не была расстреляна Мальковым. А поскольку Свердлов по причинам несколько мистическим дал указание останки Каплан "уничтожить без следа", никаких вещественных доказательств казни Каплан не имеется. Правда, писатель Ю. Давыдов утверждает, что труп Каплан, облитый бензином, был сожжен в железной бочке в Александровском саду6.
      Получается, что привезли Каплан в Кремль единственно для того, чтобы расстрелять. Здесь отсутствует какое-то звено, мешающее понять, что же было на самом деле. Ведь если Каплан расстреливали в Кремле, значит действительно торопились. Почему? В каком случае нужно было Свердлову немедленно расстрелять Каплан и уничтожить ее останки? Только в одном: если важно было не просто заставить Каплан замолчать, но и не допустить процедуры опознания трупа свидетелями покушения.
      Если из описания ареста женщины с зонтиком и портфелем, очевидно, что стреляла не задержанная, а кто-то еще, то из свидетельства Малькова следует, что кому-то важно было замести следы преступления. После 3 сентября выяснить нельзя уже было ничего. Именно Свердлов закрыл таким путем дело Каплан, и он мог это сделать только в том случае, если лично был не заинтересован в расследовании.
      К официальной версии о выстрелах Каплан Ленин отнесся недоверчиво. По словам Свердлова, уже 1 сентября Ленин, воспользовавшись своим опытом юриста, "шутя" устраивал врачам перекрестный допрос, 14 сентября - беседовал с Мальковым7, который либо рассказал ему, что расстрелял Каплан по указанию Свердлова, либо - по приказу Свердлова - ни о чем не рассказал. Не знать о факте расстрела Каплан Ленин не мог: о нем писала советская пресса, которую Ленин и Н. К. Крупская внимательно штудировали.
      Даже выведенный из строя ранением Ленин, пока он находился в Кремле, Свердлову все равно мешал. Предпочтительнее было организовать отдых Ленина в Горках. "Ильич начал вставать с постели, - вспоминал Мальков. - 16 сентября он впервые после болезни участвовал в заседании ЦК РКП(б) и в тот же вечер председательствовал на заседании Совнаркома. Ильич вернулся к работе!" Какая радость! Перегруженный работой Свердлов мог наконец-то отдохнуть? Не тут-то было. Свердлов "велел подготовить Горки к переезду Ильича", - продолжает Мальков. "Дзержинский выделил для охраны Горок десять чекистов, подчинив их мне. Я отвез их на место.., а на следующий день привез в Горки Владимира Ильича и Надежду Константиновну. Было это числа 24 - 25 сентября 1918 года". Так были впервые сосланы в Горки Ленин и Крупская.
      Ленин рвался в Кремль. Его не пускали. Чтобы задержать Ленина в Горках, в кремлевской квартире Ленина затеяли ремонт. Мальков пишет: "К середине октября Владимир Ильич почувствовал себя значительно лучше и все чаще стал интересоваться, как идет ремонт и скоро ли он сможет вернуться в Москву. Я говорил об этом Якову Михайловичу, а он отвечал: "Тяните, тяните с ремонтом... Пусть подольше побудет на воздухе, пусть отдыхает""8.
      Основной задачей Свердлова было продемонстрировать партактиву, что советская власть может обходиться без Ленина. Весь сентябрь и первую половину октября Свердлов и А. И. Рыков по очереди председательствовали в Совнаркоме. Всеми остальными руководящими постами: председателя ВЦИК и секретаря ЦК, председателя Политбюро и председателя ЦК - Свердлов уже завладел, иными словами, сосредоточил в своих руках "необъятную власть". "Вот, Владимир Дмитриевич, и без Владимира Ильича справляемся", - сказал как-то Свердлов В. Д. Бонч-Бруевичу.
      В октябре ремонт квартиры все же закончился. Видимо, Бонч-Бруевич, личный друг и секретарь Ленина, был единственным человеком, не желавшим, чтобы Ленин отдыхал и дышал свежим воздухом: он сообщил Ленину, что можно возвращаться в Кремль. Мальков вспоминает: "Владимир Ильич встретил меня при очередном моем посещении с какой-то особенно подчеркнутой любезностью. "Ну, как, товарищ Мальков, ремонт в моей квартире скоро закончится?" - "Да знаете, Владимир Ильич, туго дело идет..." Он вдруг посуровел. "Ремонт в Кремле уже два дня как закончен. Я это выяснил... Завтра же я возвращаюсь в Москву и приступаю к работе. Да, да. Завтра. Передайте, между прочим, об этом Якову Михайловичу. Я ведь знаю, кто вас инструктирует. Так запомните - завтра!" И, круто повернувшись ко мне спиной, Владимир Ильич ушел в свою комнату. На следующий день он вернулся в Москву"9. Так с помощью плохого Бонч-Бруевича, желавшего Ленину зла, Ленин возвратился из ссылки, в которую он был отправлен добрым Свердловым для отдыха под нежными взорами десятка чекистов Дзержинского.
      Из очередной поездки в провинцию Свердлов вернулся в Москву 8 марта 1919 года. О том, что он "тяжело болен", было сообщено 9-го, т. е. сразу же после его приезда. Считалось, что он простудился и умер. Однако, как утверждает Р. Масси, в то время ходили настойчивые слухи о том, что его смерть в молодом возрасте последовала за нападением на него рабочего на митинге. В ноябре 1987 г. по советскому ТВ был показан документальный отрывок о его похоронах. В гробу совершенно ясно была видна голова, которая была забинтована10. Кто именно нанес по этой голове удар, так и осталось загадкой.
      Спустя три года, на судебном процессе против эсеровской партии, советское правительство формально признало тот факт, что покушение на Ленина 30 августа 1918 г. готовили сотрудники ВЧК Г. И. Семенов-Васильев и Л. В. Коноплева (проникшие в эсеровскую партию). Кем же были Семенов и Коноплева? Они не были эсеровскими боевиками. С начала 1918 г. оба они служили в ВЧК. В дореволюционной России их считали бы классическими провокаторами вроде Азефа. В современном мире их назвали бы агентами разведки в стане врага, нелегалами. Именно поэтому совершенно бессмысленно пересказывать многостраничные истории о том, в каких эсеровских боевых отрядах подвизались сотрудники ВЧК Семенов и Коноплева и на каких именно большевистских руководителей, каким способом и в какие сроки планировали Семенов и Коноплева произвести покушения. Благодаря агентурной работе Семенова и Коноплевой вся псевдобоевая работа эсеров, контролируемая, руководимая и организуемая двумя чекистами, стала ни чем иным, как капканом, расставленным для сбора материалов будущего процесса над партией эсеров. Все остальное, что окружало деятельность этих агентов, их рассказы об арестах большевиками, о сопротивлении при этих арестах, о планируемых побегах и о раскаянии, - мы обязаны назвать чекистской фабрикацией, предпринятой с целью дезинформации. Это было составной частью подготовки первого открытого политического процесса.
      Как и Блюмкин, убийца Мирбаха, Коноплева и Семенов не понесли кары, а остались работать в разведке. Блюмкин был близок к Троцкому, Коноплева и Семенов - к Л. П. Серебрякову. Впоследствии Коноплева "постоянно бывала у нас, - вспоминала Г. Серебрякова11. - Она, как оказалась, под этой заурядной непривлекательностью прятала бурный темперамент и специфический изворотливый ум ловкого конспиратора. Перед Серебряковым она и ее друг (забыла его фамилию) [Семенов] доподлинно благоговели. После суда над эсерами оба они уехали за границу с секретными поручениями".
      Посмотрим, кто еще был вхож в дом Серебрякова в это время и с кем еще он дружил: "Большая братняя любовь на протяжении многих лет соединяла Свердлова с Леонидом. Они долго находились в одной ссылке, а с первых дней Октябрьской революции работали вместе. Вся многочисленная семья Свердловых, его сестры, братья, жена сохраняли короткие дружеские отношения с Леонидом и после смерти Якова Михайловича". Серебряков в то время был у наркома путей сообщения Дзержинского заместителем.
      Итак, друг № 1 это Свердлов. Как пишет Серебрякова, "среди ближайших друзей Леонида было очень много грузин, абхазцев и армян... Постоянно из Тбилиси, Кутаиси, Еревана присылались подарки: вина, виноград, чурчхела, сыры и мед, - которые мы, в свою очередь, раздавали таким ближайшим друзьям Леонида, как Дзержинский, Григорий Беленький, Н. И. Бухарин, А. К. Воронский, Сергей Зорин, Я. Э. Рудзутак, А. С. Енукидзе и М. И. Калинин. Редкий вечер кто-нибудь из этих людей не бывал у нас, а в дни пленумов и съездов ночевало с десяток человек".
      В этот-то дом, куда ежедневно приходили или могли прийти Дзержинский, Бухарин или Калинин, заходили еще и бывшие эсеры Коноплева и Семенов, готовившие по приказу ЦК ПСР покушение на Ленина 30 августа 1918 г., чуть не лишившее Ленина жизни?
      Вскоре после смерти Свердлова, в декабре 1920 г., Ленин заболевает. В марте 1921 г. он болен уже настолько серьезно, что над записками Каменева в 5 - 10 строк должен думать "час-два"12. Его болезнь совпадает с введением нэпа - второго, после Брестского мира, оппортунистического шага Ленина. И именно в 1921 г. стан врагов Ленина пополняется Сталиным.
      О борьбе за власть между Лениным и Сталиным в это время можно судить лишь по намекам. 4 июня 1921 г. Ленин пишет письмо в Берлин Г. Л. Шкловскому. Это письмо М. И. Ульянова характеризует как сообщение Ленина Шкловскому о том, "что под В. И., так сказать, подкапываются. Кто и как - это остается тайной". Тайну можно разгадать, если посмотреть, кто же в партии именно в то время поднимается выше всех по иерархической лестнице. Этот человек - Сталин. В. П. Наумов пишет: "Со второй половины 1921 г. Политбюро поручает ему вести организационную работу в Центральном комитете. Ему вменялась [в обязанности] подготовка пленумов ЦК, сессий ЦИК и другое, то есть по существу он исполняет обязанности секретаря ЦК"13.
      24 декабря 1921 г. "Правда" опубликовала басню старого партийного функционера и нового пролетарского поэта Демьяна Бедного (Е. А. Придворова) "Не для чего иного":
      Кузнец, Вавила Аникеев,
      Зайдя в лакейскую и увидавши в ней
      Навзрыд рыдающих лакеев:
      "Ну, ж ваша барыня - с прислугой лютый змей!
      - Сказал сочувственно Вавила,
      - Побила морды вам?.. Расчет вам объявила?.."
      "Побила?.. Пальчиком ей шевельнуть невмочь...
      Едва не померла она об эту ночь..."
      - Вавиле горестно лакеи отвечали.
      "Так вот с какой ревете вы печали!"
      "С та-ко-о-й!.. Позвали мы врача...
      Предвестья у нее нашел паралича:
      Слышь, ходит под себя. Вот третьи сутки кряду
      Поочередно мы дежурим у нее:
      Простынку ль подвернуть, подать ли ей питье"...
      "Питье... - вздохнул кузнец, - часик бы... так...
      Мне подежурить тож... Я б дал ей, стерьве, яду!"
      В Европе с "желтыми" придется заключить
      Нам сделку некую, прибавлю: не навечно
      И не затем, конечно,
      Чтоб с ними сообща их барыню лечить14.
      На первый взгляд это была басня о том, как пролетарий-кузнец, вполне в духе пролетарского сознания, предлагает отравить умирающую барыню-эксплуататоршу, в то время как несознательные лакеи, собравшиеся вокруг барыни, скорбят, видя приближение ее смерти. На самом деле это была басня о планируемом или по крайней мере обсуждаемом Сталиным отравлении ядом уже пораженного параличом Ленина. "Кузнец" - (кующий СТАЛЬ), конечно Сталин. "Вавила"- сирийское имя, намекающее на нерусское происхождение азиата-Сталина. "Аникеев" - от Аника - воин-победитель, ассоциация, также указывающая на Сталина, который, прийдя к Ленину ("барыне"), видит грустные лица большевистских лидеров. Сталин думает, что Ленин устроил им нагоняй и именно этим вызвана грусть на лицах. Но оказывается, что врачи обнаружили у Ленина паралич. Услышав, что "лакеи", все-таки боясь остаться без Ленина, попеременно дежурят возле больного, Сталин с присущей ему грубостью замечает, что если бы у него была возможность подежурить у Ленина, то вместо питья он дал бы "стерьве яду". Остается только гадать, пытался ли Бедный предупредить Ленина, что против него готовится заговор, или же, списав Ленина со счетов, издевался над теряющим власть председателем Совнаркома. Здесь нам несколько помогает мораль басни.
      "В Европе" - значит среди европейцев, эмигрантов, к каковым относились, в отличие от "подпольщиков", те, кто дожидался революции 1917 г. в эмиграции - Ленин, Троцкий, Зиновьев, К. Б. Радек и т. д. К подпольщикам относились, соответственно, Сталин, Свердлов, Каменев и др. "С желтыми" - значит с продажными, т. е. с теми "лакеями", которые все еще идут за Лениным, прежде всего - с Бухариным. "Нам" - это Сталину и его сторонникам - прежде всего Зиновьеву и Каменеву. "Сделка" - это соглашение между фракцией Сталина и сторонниками Ленина оставить Ленина у власти, но - "не на вечно", и не ради Ленина ("чтоб барыню лечить"), а потому что без Ленина оставаться пока еще страшно.
      Басня не осталась незамеченной, и 27 марта 1922 г. Ленин, до той поры любивший Бедного, раскритиковал революционных поэтов из "Правды". Бедный печатался в "Правде" чуть ли не каждый день, легко было догадаться, кого именно критикует Ленин. Бедный (и стоявший за ним Сталин) в долгу не остались. 31 марта в "Правде" появился ответ Ленину - пространное стихотворение "Как надо читать поэтов":
      Он, как всегда, я знаю, прав,
      Но я, однако ж, не шарманщик,
      Чтоб сразу дать другой мотив.
      Редактором органа ЦК партии (следует уточнить: органа секретариата ЦК, т. е. органа Сталина) был Бухарин.
      Весной и особенно летом 1922г., после случившегося у Ленина 25 - 27 мая удара, сведения о болезни Ленина и возможном выходе его в отставку проникают в прессу. Белоэмигрантская газета "Руль" аккуратно собирает всякие слухи. Еще 26 марта она сообщает о вызове в Москву к больному Ленину профессора Клемперера и о том, что 20 марта в Совнаркоме обсуждался вопрос о том, "какие меры следует принять на случай неизбежного выхода Ленина из состава правительства", так как "возвращение его к правительственной деятельности совершенно исключено". Председатель московского совета Каменев, указывала газета, заявил, что "рассчитывать на участие Ленина в правительственной деятельности по состоянию его здоровья в настоящее время не представляется возможным". 29 марта "Руль" сообщил, со ссылкой на заявление Раковского, что "Ленин страдает переутомлением, требующим двухмесячного отдыха, которого, однако, Ленин не хочет себе позволить". "Руль" снова указал, что "поставлен на очередь вопрос об освобождении Ленина от тягот власти, что декреты все чаще подписываются Цюрупой с титулом Ленина - председатель Совнаркома" и что Ленин "как бы взят под опеку": "Под предлогом, что ему необходимо отдохнуть, Ленину предлагают отойти от дел, он же, напротив (может быть, в этом болезнь его и проявляется), рвется к непосредственному участию в управлении и хочет овладеть вновь рулем советского корабля, выпавшим из его рук".
      13 июня газета сообщила, что "возвращение Ленина к государственным делам представляется маловероятным" и в Москве, по слухам, образована тройка для руководства деятельностью советской власти. В эту тройку входят Рыков, Бухарин и Преображенский. В обзоре печати, со ссылкой на германскую "Lokalanzeiger" "Руль" писал, что "болезнь Ленина смертельна и каждый день можно ожидать известий о конце. Ввиду этого в Москве сильно нервничают. Приехавший в Берлин Красин тотчас же имел совещание с Раковским и Чичериным. Результатом этого совещания было решение учредить в Москве предварительно Директорию, в составе Бухарина, Красина, Литвинова, Раковского и Чичерина". 15 июня со ссылкой на "Freiheit" "Руль" дает еще один список "тройки": "ввиду устранения Ленина от управления" образована "тройка" в составе Сталина, Каменева и Рыкова. "Характерно, что Троцкий не входит в эту тройку. По-видимому, это объясняется крайней непопулярностью Троцкого среди коммунистической партии... Назначение тройки не будет официально объявлено, а есть просто неофициальное постановление коммунистической партии. Вероятно, советские газеты вообще ничего не сообщают об этой перемене правительства".
      Таким образом, в верхах партии болезнь Ленина становится сигналом для начала открытой борьбы за власть. 10 июня 1922 г. об этом, в частности, писал Серебряков наркому социального обеспечения А. Н. Винокурову. Загадочным образом письмо это оказалось в редакции "Times" и затем 2 августа появилось в обратном переводе с английского в "Руле":
      "Возвращайтесь, как можно скорее. Дела пришли в такую путаницу, что необходимо будет напряжение каждого нерва для группы, чтобы восстановить ее старое положение. Левые настаивают на немедленном созыве партийного съезда, но если это будет сделано, мы будем банкротами и получим жалкое меньшинство. Я уже писал в Италию и в Шварцвальд и советовал им вернуться скоро домой, иначе их продолжительный отдых может дорого обойтись нам и им.
      Действия иностранных гостей (на процессе с. - р.) весьма запутали положение. Речь Вандервельде стала широко известна, несмотря на все принятые меры, не только в Москве и Петрограде, но и в далекой провинции. Мы уже подняли вопрос о высылке, если не всех иностранных защитников, то во всяком случае Вандервельде и Либкнехта, так как кроме их речей появились еще и разные письма к рабочим. Невозможно установить их подлинность, так как их авторы признают их низкой подделкой, хотя мы знаем, что такое подделка тогда, когда она нужна. На суде Николай Иванович (Крыленко) показал себя совершенно некомпетентным в вопросах права при встрече с опытными юристами... Процесс более похож на партийную конференцию, чем на судопроизводство...
      С Ильичем дело так плохо, что даже мы не можем добиться к нему доступа. Дзержинский и Смидович охраняют его, как два бульдога, от всех чужих и никого не допускают к нему, или даже во флигель, в котором он живет. Я считаю эту тактику бессмысленной, так как она ведет только к распространению легенд и самых невероятных слухов.
      Еще не совсем ясно, кто эти трое, которые должны составить директорию. ЦИК снял кандидатуру Рыкова. Правда, что Каменев сильно за него борется, но мы хорошо понимаем, что Рыков ему нужен только как ширма, как лояльная креатура. Что касается Сталина, то он решительно отказывается работать с Каменевым, поведения которого в Лондоне он еще до сих пор не забыл. В то же время среди нас закипают семейные ссоры, как раз в момент, когда они нам менее всего нужны. Более всего раздражает меня Радек, занявший таинственную позицию в одно и то же время по отношению к ЦИКу и к нам, в особенности в отношении Троцкого. Он и Склянский всегда вместе. Он вертится вокруг Лебедева, вообще конспирирует или может быть что-то подготовляет. Были слухи, что эти люди создают новое трио, с Троцким во главе, но я думаю, что это все клевета, так как в настоящее время никто не может выступать открыто, кроме Дзержинского, а хваленая популярность Троцкого просто миф.
      В провинции что-то начинается. Во всяком случае Кремль ежедневно осаждается всякого рода делегациями и носителями петиций из отдаленнейших углов, и они являются не от имени советских учреждений, а от всякого рода кружков и групп, которые возникли независимо от контроля партийных органов. Многие из них - самые настоящие русские крестьяне, отношение которых к правительству теперь совсем не так благоприятно как оно было раньше. Чувствуется, что там в этих далеких их углах созрело новое настроение, и я вовсе не уверен, что оно в нашу пользу. Меня очень смущает мысль, что мы были слишком поглощены нашими действиями за границей и недавним нашим первым "министерским кризисом", что мы потеряли контакт с крестьянским настроением и не будем в состоянии приноровить его в надлежащий момент к нашим целям. Я уже обращал на это внимание, но все наши глубоко поглощены собственными ссорами и соперничеством и не обращают внимания на мои слова, за единственным исключением Сталина, который, кажется, единственный человек, видящий вещи так, как они есть.
      Мы среди острого экономического кризиса, Москва перегружена товарами. Никто их не покупает, и они циркулируют среди узкого кольца спекулянтов, которые в конце концов исчезают с горизонта. Спекулянтский элемент начинает теперь утекать за границу. Это симптом не очень благоприятный для новой экономической политики. Действительно, Ларин уже давно нас об этом предупреждал. С каждым днем положение становится все более запутанным. Я не знаю и не вижу, каков будет конец всей этой поразительной кутерьмы. Необходимы героические средства, чтобы дать событиям благоприятное направление. Именно поэтому я и пишу вам и прошу приехать в Москву как можно скорее. Наши в центре все говорят, что "уж как-нибудь выберемся", но я не могу видеть в настоящую минуту шансов на благоприятный оборот. Может быть еще слабая надежда, что Пилсудский вытащит нас из этого положения, но, судя по отчетам Оболенского, не он решает дело в Варшаве, а сейм скрутит его. Сыромолотов и я ждут Вас. Ротштейн уже приехал, завтра мы ожидаем Раскольникова и Элиаву, Фрумкин выезжает 14-го. С коммунистическим приветом. Ваш Серебряков".
      Итак, уже 10 июня речь шла об изоляции Ленина Дзержинским, о том, что Дзержинский - единственный партийный руководитель, открыто претендующий на пост Ленина, о создании в противовес Ленину, с одной стороны, и притязаниям Дзержинского, с другой, "директории" (как мы знаем, туда вошли Сталин, Зиновьев и Каменев).
      Можно было бы считать, что "Times" опубликовал фальшивку. Однако 18 июня, всего через 8 дней, "Руль" опубликовал еще один важный документ:
      "Официальное сообщение о болезни Ленина.
      Опубликованное советским правительством сообщение о болезни Ленина гласит:
      Бывший председатель Совета народных комиссаров Владимир Ильич Ленин-Ульянов страдает тяжким переутомлением, последствия которого осложнились отравлением. Для восстановления своих сил товарищ Ленин должен на продолжительное время, во всяком случае до осени, удалиться от государственных дел и отказаться от всякой деятельности. Его возвращение к политической работе представляется вероятным после продолжительного отдыха, так как, по мнению медицинских авторитетов, восстановление его сил возможно".
      Комментируя это сообщение в редакционной статье "Отставка Ленина", газета писала:
      "Когда же, однако, состоялась его отставка? Почему о ней не объявлено? Подал ли он сам в отставку или его заставили уйти? Болезнь Ленина классифицируется как переутомление, осложненное отравлением... Но если так, если Ленин уже бывший председатель, если на его место не избрана тройка, то кто же его заместитель? Есть ли таковой? Почему об этом умалчивается в такой критический момент?"
      Итак, газета "Руль" зарегистрировала два интересующих нас момента: первый - снятие Ленина с поста председателя СНК и второй - ухудшение здоровья Ленина, осложненное отравлением. Понятно, что белоэмигрантская газета не была и не могла быть самой информированной газетой. Тем не менее, сообщение - с фактической стороны точное - в газете появилось. И поскольку официальное сообщение советского правительства появилось только в "Руле", следует предполагать, что кто-то из руководящих партийных работников умышленно подкинул в "Руль" сенсационный документ об отставке Ленина, нигде больше не обнародованный.
      Тремя днями позже, 21 июня, со ссылкой на ревельскую газету "Жизнь", "Руль" сообщил о состоявшемся на днях в Москве соединенном заседании "совнаркома и членов президиума ВЦИКа, на котором народный комиссар здравоохранения Н. А. Семашко ознакомил представителей высшей советской власти с состоянием здоровья Ленина. По сообщению Семашко, консилиум русских и заграничных врачей нашел необходимым запретить Ленину на продолжительное время занятия какими бы то ни было делами, во избежание возможного трагического исхода болезни. Поэтому совнаркому, президиуму ВЦИКа, вместе с членами ЦК РКП надлежит озаботиться о выборе достойного преемника. После речи Семашко обсуждались кандидатуры виднейших советских деятелей. Большинство участников заседания указывало на Троцкого, как на виднейшего коммунистического вождя. Была выставлена еще кандидатура Калинина, нынешнего председателя ВЦИКа... Необходимо, по мнению участников соединенного совещания, в деле замещения Ленина сохранять особую тайну и не давать повода возникновению среди народа темных слухов. Главнейший из этих слухов - что Ленин давно уже болен и невменяем".
      Комментируя бюллетень о состоянии здоровья Ленина, опубликованный в "Rote Fahne", "Руль" подчеркивал, что "Ленин чувствует себя хорошо, но тяжело переносит предписанную ему врачами бездеятельность". "Это последнее указание заставляет предполагать, что состояние здоровья таково, что с Лениным товарищам трудно сладить, и здесь, вероятно, нужно искать объяснения [того], что, несмотря на полное выздоровление Ленина, он уже оказывается бывшим председателем Совнаркома".
      19 июля "Руль" сообщил о письме из Риги сотрудника "Manchester Guardian" Артура Рэнсома, неоднократно посещавшего Россию:
      "За все это время советское правительство продолжало функционировать по-прежнему. Лишь 18 июня в телеграмме, отправленной из Москвы по поводу обсуждения вопроса о государственной монополии внешней торговли, в списке присутствовавших членов правительства после фамилии Рыкова был поставлен его новый титул предсовнаркома, из чего стало ясно, что Рыков заменил Ленина на посту председателя совнаркома. Является ли это замещение окончательным или нет, сказать еще невозможно. Кроме него, наиболее вероятными кандидатами на этот пост являются Бухарин, Сталин, Крестинский и Каменев... О Троцком в качестве кандидата на пост Ленина говорить не приходится. Он - еврей, и, хотя ему и удалось приобрести большую популярность даже среди офицеров старой армии, все же его национальность стоит на его пути. Кроме того, он часто ошибался во время многих критических моментов в первый период революции и поэтому его до сих пор еще считают слишком поддающимся возбуждению. Один из его друзей про него сказал, что он "должен был быть авиатором, т. к. он легко летает по воздуху". Его, далее, считают честолюбивым, и поэтому большинство коммунистов предпочитает другого председателя правительства".
      1 августа "Руль" сообщил, что "в качестве преемника Ленина левые коммунисты выдвигают Бухарина, правые - Семашко. Семашко, стоящий во главе комиссариата народного здоровья, - личный друг Ленина, он - сторонник нэпа. Заместителем Ленина в настоящее время является Рыков. Как правые, так и левые коммунисты временно в виде компромисса согласились предоставить ему заместительство Ленина".
      Для полноты картины укажем на одно сообщение об отравлении Ленина. 18 июля 1922 г. телеграфное агентство "Ассошиэйтед пресс" сообщило, что Ленин "был отравлен в поезде во время путешествия на кавказский курорт, а его труп был выброшен из поезда при пересечении моста через реку Дон под Ростовом. По сообщению информатора, один из посетителей Ленина, член исполнительного комитета III Интернационала, являвшийся, как утверждается, соучастником убийства, теперь выступает на этом курорте в роли советского премьера". 15 августа издававшийся на английском языке в США советский журнал "Soviet Russia" высмеял сообщение "Ассошиэйтед пресс" как абсурдное. Правдоподобного в этой истории действительно было мало.
      Так как в нашем распоряжении лишь пересказ сообщения "Ассошиэйтед пресс" журналом "Soviet Russia", проверить, действительно ли "Ассошиэйтед пресс" настаивало на детективной стороне истории, не представляется возможным. Сущность эксцентрической заметки, однако, абсурдной не была. "Ассошиэйтед пресс" сообщало, что Ленин отстранен от власти и пост главы правительства занимает уже кто-то другой. Добавим, что через несколько месяцев американская газета "New York World", поместив фотографию Крупской, дала под ней следующую подпись: "Жена бывшего премьер-министра советского правительства". Никаких комментариев к обозначению "бывшего" газета не дала, считая, видимо, их излишними. Это сообщение журнал "Soviet Russia" назвал "преувеличенным"15.
      Таким образом, слухи о болезни (отравлении) и отставке Ленина следует назвать упорными. Поскольку отставка Ленина, объявленная одним лишь "Рулем", произошла негласно и сам Ленин об этом не знал, мы вправе назвать происшедшее государственным переворотом, т. е. актом незаконным с точки зрения еще существовавшего главы правительства (самого Ленина). Но это, в конце концов, формальности. Важнее вопрос о яде, Читатели "Руля", разумеется, считали, что речь идет о тех самых отравленных пулях, которыми "Каплан" стреляла в Ленина и которые, согласно чекистской литературе, смазал ядом эсеровский боевик (а на самом деле агент ЧК) Г. И. Семенов-Васильев.
      Проблема лишь в том, что пули, ранившие Ленина, были самыми обыкновенными. Влияние яда ничем себя не проявило. Если пули действительно были смазаны ядом, яд этот не выдержал высокой температуры выстрела. Нарком здравоохранения Семашко объявил, что пули были смазаны ядом кураре. Энциклопедия Брокгазуа и Ефрона сообщает, что кураре - яд абсолютно смертельный: "Достаточно помазать кураре ничтожную царапину на теле для того, чтобы человек или животное неминуемо погибли... Смерть наступает вследствие задушения (т. е. удушья. - Ю. Ф.) при полном или почти ненарушенном сознании". Так что если бы Ленин действительно был ранен отравленными пулями, его жизнь оборвалась бы в день покушения16.
      Упоминаемое в официальном сообщении о болезни Ленина "отравление" не имело никакого отношения к выстрелам 1918 года. О чем же шла речь?
      В 1939 г., после того как в Москве состоялись открытые судебные процессы над руководителями партии и государства и были расстреляны высшие военные чины армии, уничтожены соратники и друзья Троцкого, а также члены его семьи; наконец, после того, как Сталин пошел на союз с Гитлером, Троцкий написал статью, в которой рассказал, что Ленин просил Сталина дать ему яду; что Сталин пытался получить санкцию Троцкого, Зиновьева и Каменева на "самоубийство" Ленина; что в этой санкции Сталину по инициативе Троцкого было отказано; но в конечном счете Сталин, видимо, сумел Ленина отравить.
      В разоблачениях Троцкого никто не был в то время заинтересован. Сочувствовавшие Советскому Союзу "левые" не хотели компрометировать Сталина и социалистический строй. Антисоветские "правые" подозревали Троцкого во лжи точно так же, как и любого другого коммуниста. И абсолютно все не понимали глобальности и масштабности сталинского уголовного режима. Статья для журнала "Life", законченная 13 октября 1939 г., так и не была там опубликована. 17 ноября Троцкий писал своему переводчику Ч. Маламуту: "Опасаюсь, что в "Life" сталинцы ведут какую-то интригу... Я до сих пор не получил от редакции никакого ответа. Не знаете ли Вы в чем дело?"17. 10 августа 1940 г., потеряв 10 месяцев, отчаявшийся Троцкий издал статью в урезанном виде в журнале "Liberty". Через 10 дней он был убит агентом НКВД.
      "Вы не понимаете того времени. Не понимаете, какое значение имел Сталин. Большой Сталин, - говорила позже о 1922 - 1923 гг. личный секретарь Ленина Л. А. Фотиева. - ...Мария Ильинична [сестра Ленина] еще при жизни Владимира Ильича сказала мне: "После Ленина в партии самый умный человек Сталин"... Сталин был для нас авторитетом. Мы Сталина любили. Это большой человек. Он же не раз говорил: я только ученик Ленина"18.
      Ученик переиграл своего учителя. "Ролью только политического вождя, который на свою аудиторию воздействует лишь статьями и речами, он никогда не довольствовался, а всегда стремился держать в своих руках и нити организационных связей: он превосходно знал, что только таким путем можно держать в руках те руководящие кадры партийных работников, которые необходимы для функционирования всякой организации". Эти строки, превосходно характеризующие Сталина, принадлежат Крупской и относятся к Ленину. Дореволюционному Ленину 1901 года19.
      "Ленин создал аппарат. Аппарат создал Сталина", - записал Троцкий в тетради в 1934 году. Сталин задумал отравить Ленина. Ленин, видимо, ему в этом помогал. О том, что он просил у Сталина яду, мы знаем из воспоминаний работавшей уже в те годы на Сталина секретаря Ленина Фотиевой, но главное: о том, что Ленин попросил у Сталина яду в мае 1922 г., известно из воспоминаний М. И. Ульяновой20.
      По утверждению Фотиевой, Ленин в очередной раз просил Сталина о яде в декабре 1922 года21. В это трудно поверить, так как именно в декабре начинается открытый конфликт Ленина со Сталиным и Дзержинским. Хронология этого конфликта хорошо известна, и здесь нет смысла на ней останавливаться. Важно отметить, что с 6 до 6.45 вечера Ленин беседовал с приехавшим к нему в кремлевский кабинет Дзержинским. Очевидно, что Дзержинский решился на конфликт с Лениным по ряду политических вопросов, прежде всего - "грузинскому". Напомним, что когда в конце ноября Политбюро создало комиссию "для восстановления прочного мира в Компартии Грузии" под председательством Дзержинского, Ленин от голосования ее состава отказался, таким образом протестуя против назначения Дзержинского22".
      За частными конфликтами ясно прослеживается желание Дзержинского в очередной раз попытаться отстранить Ленина от власти. Похоже, что 12 декабря Дзержинский получил от Ленина согласие свернуть свои дела в Кремле и фактически уйти в отставку: уже 13 декабря, со ссылкой на ухудшающееся здоровье, Ленин сообщает о свертывании работы. "Все три следующих дня - 13, 14, 15 декабря", пишет Наумов, Ленин "спешил"23. За 13 - 16 декабря Ленин успел написать ряд хорошо известных документов. 13 декабря продиктовал Фотиевой письмо Троцкому (копия Фрумкину и Стомонякову), где подчеркивает "максимальное согласие" с Троцким по всем вопросам и просит его "взять на себя на предстоящем пленуме защиту нашей общей точки зрения о безусловной необходимости сохранения и укрепления монополии внешней торговли". Фотиева сразу же обо всем известила Сталина, который понял, что Ленин руками Троцкого пытается разгромить Сталина на очередном пленуме. Уже 14 декабря Сталин и Каменев пытаются снять вопрос о монополии с повестки дня пленума - на том основании, что пункт этот следует обсуждать на следующем пленуме, с участием Ленина, который к тому времени, конечно, выздоровеет.
      15 декабря Ленин пишет Троцкому: "Считаю, что мы вполне сговорились. Прошу Вас заявить на пленуме о нашей солидарности. Надеюсь, пройдет наше решение". Вскоре он получает письмо Фрумкина: сообщая об интригах Сталина и Каменева, тот просил "переговорить по этому вопросу с Сталиным и Каменевым", так как "дальнейшая неопределенность положения срывает всякую работу". Тогда Ленин диктует по телефону Фотиевой второе за 15 декабря письмо Троцкому: "Пересылаю Вам полученное мною сегодня письмо Фрумкина. Я тоже думаю, что покончить с этим вопросом раз навсегда абсолютно необходимо".
      Согласие Троцкого защищать позицию Ленина в вопросе о монополии было проявлением мужества и лояльности по отношению к Ленину. Но очевидно и другое: 15 декабря 1922 г. Сталин подписал смертный приговор не только Ленину, но и Троцкому. Троцкий не просто выступил в блоке с Лениным, а одержал над Сталиным победу; такое Сталин не прощал. 21 декабря Крупская записала под диктовку Ленина письмо Троцкому: "Как будто удалось взять позицию без единого выстрела простым маневренным движением. Я предлагаю не останавливаться и продолжать наступление и для этого провести предложение поставить на партсъезд вопрос об укреплении монополии внешней торговли и о мерах к улучшению ее проведения. Огласить это на фракции съезда советов. Надеюсь, возражать не станете и не откажетесь сделать доклад на фракции"24. Ленин просил Троцкого позвонить ему по получении письма.
      Не разделяя его восторга, Троцкий на письмо не ответил и не позвонил. К этому времени, о чем Троцкий, конечно, знал, против Ленина были приняты следующие меры. Утром 16 декабря, под предлогом все ухудшающегося здоровья, Ленину предложили покинуть Кремль и уехать в Горки (Ленин категорически отказался). В 11 вечера собравшийся консилиум врачей запретил Ленину работать. 18 декабря пленум ЦК возложил на Сталина персональную ответственность за соблюдение режима Ленина. На деле речь шла, скорее, о домашнем аресте: "На т. Сталина возложить персональную ответственность за изоляцию Владимира Ильича, как в отношении личных отношений с работниками, так и переписки"25.
      Если иметь в виду, что именно в это время Ленин, пользуясь "грузинским делом", вел против Сталина политическую борьбу, постановление пленума симптоматично. "Должность надзирателя за режимом Ленина оказывается едва ли не высшей в партии именно потому, что Ленин ведет политическое следствие по делу генерального секретаря"26, - подмечает В. Дорошенко, и с ним трудно не согласиться.
      20 декабря Ленина посетил профессор О. Ферстер, известный немецкий врач-невропатолог, который консультировал лечащих врачей Ленина. Его вывод ясно говорит о том, что с медицинской точки зрения от подобной изоляции больному только вред: "Если бы Ленина в октябре 1922 г. и дальше оставляли в бездеятельном состоянии, он лишился бы последней большой радости, которую он получал в своей жизни. Дальнейшим полным устранением от всякой деятельности нельзя было бы задержать ход его болезни. Работа для Владимира Ильича была жизнью, бездеятельность означала смерть"27. Именно этот смертный приговор выносит Сталин Ленину через ужесточение режима общения и прямое над ним издевательство: 22 декабря по поводу строго секретного письма Ленина Троцкому, продиктованного по соображениям конспирации не секретарям, а самой Крупской, Сталин, оказавшийся в курсе содержания письма, позвонил Крупской, отругал ее, пригрозил взысканием по партийной линии, решением ЦКК и сказал, что, если подобное повторится, Сталин объявит вдовой Ленина Артюхину.
      Считается, что Крупская сообщила Ленину о звонке Сталина только 5 марта 1923 г., так как именно в этот день Ленин написал Сталину эмоциональное письмо о разрыве отношений. Это подтверждали и воспоминания секретаря Крупской В. Дридзо:
      "Почему В. И. Ленин только через два месяца после грубого разговора Сталина с Надеждой Константиновной написал ему письмо, в котором потребовал, чтобы Сталин извинился перед ней? Возможно, только одна я знаю, как это было в действительности, так как Надежда Константиновна часто рассказывала мне об этом. Было это в самом начале марта 1923 года. Надежда Константиновна и Владимир Ильич о чем-то беседовали. Зазвонил телефон. Надежда Константиновна пошла к телефону (телефон в квартире Ленина всегда стоял в коридоре). Когда она вернулась, Владимир Ильич спросил: "Кто звонил?" - "Это Сталин, мы с ним помирились". - "То есть как?" Пришлось Надежде Константиновне рассказывать все, что произошло в декабре... Надежда Константиновна просила Владимира Ильича не придавать этому значения, так как все уладилось и она забыла об этом. Но Владимир Ильич был непреклонен"28.
      И все-таки есть основания предполагать, что возмущенная Крупская рассказала обо всем Ленину именно 22 декабря. В пользу этого вывода говорит следующее. Секретарь Ленина М. А. Володичева считала, что Ленин узнал о грубости Сталина ранее 5 марта: "Возможно, он знал это раньше. А письмо написал 5 марта", - указала она в интервью с А. Веком. Осторожный и хитрый Сталин не допустил бы разрыва с Лениным, если бы не считал его политическим трупом. Сталин обязан был исходить из того, что Крупская расскажет о разговоре Ленину, что это Ленина взволнует и приведет к новому удару: 22-го числа Сталин позволил себе нахамить Крупской потому, что уже ничем не рисковал; по сути, он позвонил Крупской, чтобы сообщить ей, что решил убить Ленина. Только так можно объяснить реакцию самой Крупской на звонок Сталина 22 декабря: "Она была совершенно не похожа на себя, рыдала, каталась по полу и пр. Об этом выговоре она рассказала В. И. через несколько дней", - свидетельствует М. И. Ульянова29.
      Итак, не 5 марта, а через несколько дней. А может быть, все-таки, самое позднее 23 декабря? Ведь не случайно именно в этот день происходит новое ухудшение состояния Ленина: по свидетельству Ульяновой, в ночь на 23 декабря болезнь Ленина "распространилась дальше, правая рука и правая нога поражены параличом. С этих пор Владимир Ильич больше не мог сам писать". Как известно, новые приступы у Ленина происходили всякий раз из-за очередного конфликта.
      Смысл звонка Сталина стал понятен Ленину так же хорошо, как и Крупской. В 1922 г. Ленин прекрасно понимал, что такое Сталин, и понимал, как важно не выдать своих намерений: "Мария Акимовна, - спросил проводивший интервью писатель А. Бек секретаря Ленина Володичеву, - есть ли какие-нибудь шансы найти просто устные отзывы Ленина о Сталине?" - "Ничего я не слышала. Даже намека нет, - ответила Володичева. - Ленин все-таки был тоже очень осторожный человек".
      Тоже очень осторожный. Как и Сталин. Ленин не мог под влиянием разговора с Крупской звонить или писать Сталину. Ленин понял, что дни его сочтены и что нужно успеть отдать как можно больше указаний. В то же время Ленин не намерен был пассивно ожидать смерти от руки Сталина, что следует из количества написанных им после 22 декабря статей, писем и заметок. Принимаясь за диктовку, Ленин преследовал две цели: составить завещание, с одной стороны, и, опираясь на "грузинское дело", собрать досье против Сталина для подрыва его авторитета в партии, - с другой. История показала, что не произошло ни первого, ни второго.
      Итак, 23 декабря Ленин вызвал к себе Володичеву и начал диктовать письмо к XII съезду. Записав секретное письмо Ленина, Володичева немедленно донесла об этом Сталину, и тот уже на следующий день, вооруженный решением пленума от 18 декабря, попытался запретить Ленину диктовать даже несколько минут в сутки. Тогда Ленин выставил ультиматум, как объявляющий в тюрьме голодовку заключенный: если ему не будет разрешено ежедневно несколько минут диктовать свой "дневник", он откажется лечиться. После совещания с врачами Сталин, Каменев и Бухарин принимают решение: "1. Владимиру Ильичу предоставляется право диктовать ежедневно 5 - 10 минут, но это не должно носить характера переписки и на эти записки Владимир Ильич не должен ждать ответа. Свидания запрещаются. 2. Ни друзья, ни домашние не должны сообщать Владимиру Ильичу ничего из политической жизни, чтобы этим не давать материала для размышлений и волнений"30.
      Иными словами, заключенному Ленину на несколько минут в сутки выдают в камеру перо и бумагу (но так как все записывают секретари, Сталин немедленно оказывается в курсе всего написанного). Свой режим Ленин воспринимал именно как тюремный: "Если бы я был на свободе (сначала оговорился, а потом повторил смеясь...), то я легко бы все это сделал сам", - сказал Ленин Фотиевой 1 февраля 1923 года. Но Ленин был уже не на свободе.
      24 декабря Ленин продиктовал Володичевой вторую часть письма. Он настолько озабочен возможной утечкой информации, что многократно подчеркивает Володичевой необходимость сохранения тайны: "Продиктованное вчера, 23 декабря, и сегодня, 24 декабря, является абсолютно секретным"; дневник "абсолютно секретен. О нем пока никто не должен знать. Вплоть даже до членов ЦК"; "подчеркнул это не один раз. Потребовал все, что он диктует, хранить в особом месте, под особой ответственностью и считать категорически секретным"31.
      "Боясь волновать Ленина, я не сказала ему, что с первым отрывком письма Ленина к съезду Сталин уже ознакомился", - вспоминала Володичева. Здесь Володичева явно преуменьшает. Она должна была сказать: "боясь убить Ленина", "боясь сразить его наповал"... Трудно даже представить себе, как отреагировал бы Ленин на сообщение Володичевой о том, что обо всем происходящем сообщается Сталину и что по решению Политбюро ведется поминутное слежение за жизнью Ленина, оформленное как "Дневник дежурных секретарей".
      Сообщение Володичевой о том, что она ознакомила Сталина только с первой частью "письма", вряд ли соответствует действительности. Дисциплина была суровая: "Мы ничего не читали и ничего друг другу не говорили, - вспоминает Володичева. - Друг друга не спрашивали... Мы имели общий дневник... и каждая в свою дату записывала", но: "Мы его не читали". Секретари боялись Сталина безумно. Из интервью с Володичевой: "Помните, вы рассказывали, что, когда Ленин начал характеризовать Сталина, вас потрясло одно слово, которым он характеризовал Сталина?" - "Да, "держиморда"". - "Это письмо по национальному вопросу?" - "Где это было, в какой стенограмме, я не помню. Я просто сначала не разобралась, потом, когда разобралась, ужаснулась, ужаснувшись, перестала печатать". - "И так это слово и не вошло никуда?" - "Не вошло".
      Очевидно, что здесь Володичева не точна. Слово "держиморда" вошло в статью Ленина "К вопросу о национальностях или об "автономизации"": "Тот грузин, который пренебрежительно относится к этой стороне дела... сам является грубым великодержавным держимордой"32. Но психологию времени Володичева передает верно: не напечатать продиктованное Лениным Володичева посмела, а вот напечатать в адрес Сталина слово "держиморда" не смогла.
      Таким образом, 23 декабря по секрету от Сталина и других членов Политбюро Ленин начал диктовку документов. Однако Ленин не предусмотрел того, что предусмотреть был обязан: заговор против него в этот период имел столь широкий и необратимый характер, что Сталин мог действовать почти открыто. Все его секретари доносили о происходившем у Ленина Сталину, относили Сталину написанные Лениным документы. Когда "Завещание" Ленина, продиктованное Володичевой, было доставлено Сталину, тот в присутствии Н. С. Аллилуевой, Орджоникидзе, Бухарина и А. Назаретяна приказал "завещание" сжечь. "Это распоряжение Сталина я выполнила, - вспоминала Володичева. - Сожгла копию письма, которую ему показывала, но не сказала, что 4 других экземпляра ленинского документа лежат в сейфе"33. С ее стороны такая осторожность была никак не лишней.
      Уточним список секретарей Ленина по "Дневнику дежурных секретарей" за период с 21 ноября 1922 г. по 6 марта 1923 г.: Н. С. Аллилуева (до утра 18 декабря), Ш. М. Манучарьянц (формально - библиотекарь Ленина, до вечера 11 декабря), С. А. Флаксерман (3 декабря только), М. И. Гляссер (вечер 5 февраля только), М. А. Володичева (с вечера 27 ноября), Л. А. Фотиева (с 13 декабря). Обратим также внимание на то, что, за исключением жены Сталина Аллилуевой, жизнь которой оборвалась трагически, ни одна из секретарей Ленина не была репрессирована в период чисток. И это было лучшим подтверждением того, что в их личной преданности Сталин не сомневался, что ни одного нелояльного в отношении Сталина поступка никто из них в то опасное для Сталина время не совершил. То же относится и к помощнику и секретарю Ленина В. Д. Бонч-Бруевичу, прожившему долгую жизнь, до 1955 года. Не тронули и его брата, М. Д. Бонч-Бруевича, царского генерала, занимавшего до революции должность главкома Северного фронта. Михаил Дмитриевич, которого по статистике просто обязаны были расстрелять в 1936 - 1939 годах, дослужился у большевиков до звания генерал-лейтенанта и умер в 1956 году.
      "Дневник дежурных секретарей" - удивительный документ. Впервые опубликованный в 1963 г., он находился под семью замками до июля 1956 года. Что же это был за "Дневник"? Кто знал, а кто не знал о его существовании? По чьей инициативе был начат? Перед кем отчитывались люди, делавшие в нем записи? Кому разрешалось его читать?
      Не на все эти вопросы ответ ясен. Дневник был начат 21 ноября 1922 года. Очевидно, что в этот день Политбюро по инициативе Сталина установило над Лениным надзор. До революции Ленин всегда назначал Крупскую секретарем тех политических центров, в курсе деятельности которых он хотел быть. Сталин и тут оказался достойным учеником. Впервые после введения формального надзора дни особенно активным секретарем Ленина была жена Сталина Аллилуева. Нет никаких указаний на то, что о "Дневнике" знали Ленин, Крупская или М. И. Ульянова. Если так, то справедливо утверждение, что "Дневник" велся тайно. Шестеро секретарей Ленина могли вести тайный "Дневник" лишь по решению вышестоящих инстанций. Такими инстанциями могли быть ЦК, Секретариат ЦК или Политбюро. Иными словами, приказ должен был исходить от Сталина. Из интервью Фотиевой и Володичевой мы знаем, что отчитывались секретари перед Сталиным и Каменевым, являвшимся в те месяцы председателем Политбюро. Неизвестно, читал ли этот "Дневник" Сталин или же он довольствовался устными отчетами. По крайней мере один секретарь, Володичева, вела дневник стенографическими знаками и расшифровала свою запись позже. Из этого, видимо, следует, что Сталин довольствовался устными отчетами.
      "Дневник" оборвался 6 марта 1923 г. на фразе "Надежда Константиновна просила". Весь дальнейший текст был записан стенографически и расшифрован Володичевой в 1956 году34. После 6 марта 1923 г. "Дневник" не велся вообще. Создается впечатление, что в момент расшифровки записи от 6 марта в 1923 г. Володичевой позвонил Сталин и приказал ведение "Дневника" и всякую работу над ним прекратить. Так и было все оборвано на полуслове.
      "Дневник" интересен не только тем, что в нем записано, но и тем, что из него исчезло. А исчезло из него немало. В "Дневнике" пропущены следующие дни: 17 декабря 1922 г., 19 - 22 декабря, причем 22 декабря состоялся тот самый звонок Сталина Крупской и, если Крупская сообщила о нем Ленину, в записях секретарей от 22 декабря должна бы отразиться реакция Ленина; начиная с 25 декабря пропущен весь период деятельности Ленина, когда он диктовал третью часть "Завещания", записку об увеличении числа членов ЦК, записи о Госплане, статью "К вопросу о национальностях..." и, наконец, дополнение к "Завещанию" от 4 января 1923 г., где он предлагает сместить Сталина с поста генсека. За 25 декабря - 16 января имеются всего две записи: 29 декабря и 5 января. Обратим внимание на то, как аккуратно они смонтированы:
      "24 декабря... Владимиру Ильичу взяли Суханова "Записки о революции", тома III и IV. 29 декабря. Через Надежду Константиновну Владимир Ильич просил составить список новых книг. Врачи разрешили читать. Владимир Ильич читает Суханова "Записки о революции" (III и IV тома)... Списки Владимир Ильич просил составить по отделам. 5 января 1923 г. Владимир Ильич затребовал списки новых книг с 3 января и книгу Титлинова "Новая церковь". 17 января (запись Володичевой) Владимир Ильич... читал и вносил поправки в заметки о книге Суханова о революции...". "Дневник" отцензурирован таким образом, чтобы создать впечатление, будто Ленин с 25 декабря по 16 января включительно читал и работал над статьей о Суханове. Между тем в этот период были написаны основные его предсмертные статьи. А вот после 17 января (когда "Дневник" ведется с относительной частотой), написано всего две статьи: "Как нам реорганизовать Рабкрин" и "Лучше меньше, да лучше".
      В Дневнике пропущены также 27 - 29 января, 11 и 13 февраля, 15 февраля - 4 марта. Между тем известно, что Ленин диктовал каждый день или почти каждый день, причем дни, когда он не диктовал, в "Дневнике" всегда отмечались, например: "10 декабря, утро. Ничего от Владимира Ильича не было"; 11 декабря, утро (запись Аллилуевой): "Никаких поручений не было. Владимир Ильич ни разу не звонил. Проверить, чтобы вечером в кабинете было не меньше 14 градусов тепла". 11 декабря, вечер (запись Манучарьянц): "Никаких поручений не было. Владимир Ильич ни разу не звонил". 18 декабря, утро (запись Аллилуевой): "Заседает пленум Центрального комитета. Владимир Ильич не присутствует, болен - никаких поручений и распоряжений". 18 декабря, вечер. "Заседает пленум. Владимир Ильич не присутствует, вечерним заседанием пленум закончен". 18 января (запись Володичевой). "Владимир Ильич не вызывал". 21 января (запись Володичевой): "Владимир Ильич не вызывал". Таким образом дни, когда Ленин не вызывал и не диктовал - отмечены. Значит, во все пропущенные "Дневником" (или его издателями) дни Ленин что-то диктовал? Кроме того, неясно, велся ли "Дневник" после 6 марта 1923 года. Опубликовано, по крайней мере, ничего не было.
      24 декабря запуганная Володичева не только записала продиктованную ей вторую часть "завещания", но и зафиксировала в "Дневнике дежурных" паническое требование Ленина сохранить все в глубокой тайне. Очевидно, что в тот же вечер это стало известно Сталину, и после 24 декабря Сталин принимает какие-то меры, благодаря которым в дальнейшем в "Дневнике" наступает обрыв всякий раз, когда диктуются слишком невыгодные Сталину тексты. После 24 декабря все записываемое носит пространный, но совершенно беззубый характер. Это приводит В. Дорошенко к естественному выводу о том, что ряд ленинских материалов все-таки уничтожен35. Какие именно, остается догадываться. Понятно, что самые смелые, самые яркие, направленные против Сталина и Дзержинского (в связи с "грузинским делом").
      Ленин диктовал активно с 23 декабря по 23 января, т. е. ровно месяц. Затем в его работе наступил неожиданный и не случайный перерыв. 24 января он дал Фотиевой поручение "запросить у Дзержинского или Сталина материалы комиссии по грузинскому вопросу" и столкнулся с сильным противодействием Сталина и Дзержинского. Дзержинский кивал на Сталина, тот прятался за решение Политбюро. Ленин стал подозревать Фотиеву в двойной игре: ""Прежде всего по нашему "конспиративному" делу: я знаю, что Вы меня обманываете". На мои уверения в противном он сказал: "Я имею об этом свое мнение"". В четверг, 25 января, Ленин спросил, получены ли материалы. Фотиева ответила, что Дзержинский приедет лишь в субботу. В субботу Дзержинский сказал, что материалы у Сталина. Фотиева послала письмо Сталину, но того не оказалось в Москве. 29 января Сталин позвонил и сообщил, что материалы без Политбюро дать не может, и с подозрением допрашивал Фотиеву, не говорит ли она Ленину "чего-нибудь лишнего, откуда он в курсе текущих дел?" Ведь его статья "Как нам реорганизовать Рабкрин" (законченная 23 января и уже прочитанная Сталиным) "указывает, что ему известны некоторые обстоятельства". Фотиева заверила, что не говорит и не имеет "никаких оснований думать, что он в курсе дел". 30 января, узнав от Фотиевой об отказе Сталина выдать ему материалы комиссии Дзержинского, Ленин сказал, что будет настаивать на выдаче документов.
      1 февраля Политбюро разрешило выдать материалы Фотиевой для Ленина, но при условии, что Фотиева оставляет их у себя для изучения (о чем просил ее Ленин) и доклада Ленину без разрешения Политбюро не делает. Иными словами, материалы Политбюро выдало, но доступа к ним у Ленина нет, так как они находятся у сталинской шпионки Фотиевой. Фотиева, видимо по указанию Сталина, тянет время и заявляет Ленину, что на изучение материалов ей понадобится четыре недели. Ленин искал ответов на следующие вопросы:
      "1) За что старый ЦК КП Грузии обвинили в уклонизме. 2) Что им вменялось в вину как нарушение партийной дисциплины. 3) За что обвиняют Заккрайком в подавлении ЦК КП Грузии. 4) Физические способы подавления ("биомеханика"). 5) Линия ЦК [РКП(б)] в отсутствие Владимира Ильича и при Владимире Ильиче. 6) Отношение комиссии. Рассматривала ли она только обвинения против ЦК КП Грузии или также против Заккрайкома? Рассматривала ли она случай биомеханики? 7) Настоящее положение (выборная комиссия, меньшевики, подавление, национальная рознь)"36.
      Ленин начинал бой. Но и Сталин не бездействовал. За несколько дней до начала трагикомедии с материалами по грузинскому вопросу, 27 января, Сталин от имени Политбюро и Оргбюро ЦК разослал во все губкомы РКП закрытое письмо по поводу последних ленинских статей, подписанное членами Политбюро и Оргбюро: Андреевым, Бухариным, Дзержинским, Калининым, Каменевым, Куйбышевым, Молотовым, Рыковым, Сталиным, Томским и Троцким. Смысл письма заключался в том, что Ленин болен и уже не отвечает за свои слова37.
      Неизвестно, получил ли Ленин об этом письме информацию, или же изоляция его, с одной стороны, и нежелание близких волновать - с другой, достигли такой степени, что о происках Сталина ему не сообщили. Однако не позднее 3 февраля Ленин получает от Фотиевой подтверждение того, что с ним запрещено разговаривать:
      "Владимир Ильич вызывал в 7 ч. на несколько минут. Спросил, просмотрела ли материалы. Я ответила, что только с внешней стороны и что их оказалось не так много, как мы предполагали. Спросил, был ли этот вопрос в Политбюро. Я ответила, что не имею права об этом говорить. Спросил: "Вам запрещено говорить именно об этом?" - "Нет, вообще я не имею права говорить о текущих делах". - "Значит, это текущее дело?" Я поняла, что сделала оплошность. Повторила, что не имею права говорить. Сказал: "Я знаю об этом деле еще от Дзержинского, до моей болезни. Комиссия делала доклад в Политбюро?" - "Да, делала, Политбюро в общем утвердило ее решения, насколько я помню". Сказал: "Ну, я думаю, что Вы сделаете Вашу реляцию недели через три, и тогда я обращусь с письмом""38.
      12 февраля против Ленина вводят очередные санкции по дальнейшей его изоляции и у него случается новый приступ. Фотиева делает в "Дневнике" запись:
      "Владимиру Ильичу хуже. Сильная головная боль. Вызвал меня на несколько минут. По словам Марии Ильиничны, его расстроили врачи до такой степени, что у него дрожали губы. Ферстер накануне сказал, что ему категорически запрещены газеты, свидания и политическая информация... У Владимира Ильича создалось впечатление, что не врачи дают указания Центральному Комитету, а Центральный Комитет дал инструкции врачам"39. (Так и было, раз Ферстер считал, что Ленину вредна не работа, а запреты).
      Именно по этой причине подозрительный Ленин все чаще "категорически отказывался принимать лекарства" и требовал "освободить его от присутствия врачей"40, понимая, что это нанятые Сталиным люди, укорачивающие больному жизнь. Ферстера Ленин не выносил уже до такой степени, что тот прятался в соседних комнатах.
      14 февраля (через две недели после получения материалов из Политбюро) Фотиева записывает:
      "Владимир Ильич вызвал меня в первом часу. Голова не болит. Сказал, что он совершенно здоров. Что болезнь его нервная и такова, что иногда он совершенно бывает здоров, т. е. голова совершенно ясна, иногда же ему бывает хуже. Поэтому с его поручениями мы должны торопиться, т. к. он хочет непременно провести кое-что к съезду и надеется, что сможет. Если же мы затянем и тем загубим дело, то он будет очень и очень недоволен... Говорил опять по трем пунктам своих поручений. Особенно подробно по тому, который его всех больше волнует, т. е. по грузинскому вопросу. Просил торопиться. Дал некоторые указания".
      Эти указания также касались грузинского дела:
      "Намекнуть Сольцу, что он [Ленин] на стороне обиженного. Дать понять кому-либо из обиженных, что он на их стороне. 3 момента: 1. Нельзя драться. 2. Нужны уступки. 3. Нельзя сравнивать большое государство с маленьким. Знал ли Сталин? Почему не реагировал? Название "уклонисты" за уклон к шовинизму и меньшевизму доказывает этот самый уклон у великодержавников. Собрать Владимиру Ильичу печатные материалы"41.
      Понятно, что в тот же день обо всем этом было сообщено Сталину, и он предпринимает против Ленина какие-то действия, о которых мы не знаем. Очевидно, что в период с 15 февраля по 5 марта Ленин был трудоспособен, так как 2 марта закончил статью "Лучше меньше, да лучше". Но записей с 15 февраля по 4 марта в "Дневнике дежурных секретарей" нет. Правда, о событиях с 15 февраля мы кое-что знаем из воспоминаний Фотиевой:
      "Сольц, будучи членом Президиума ЦКК, рассматривал заявление, поступившее от сторонников ЦК КП Грузии старого состава, на чинимые против них притеснения. 16 февраля в связи с поручением Владимира Ильича я послала записку Сольцу с просьбой выдать мне все материалы, касающиеся грузинского конфликта. Сохранилась следующая моя запись: "Вчера т. Сольц сказал мне, что товарищ из ЦК КП Грузии привез ему материалы о всяческих притеснениях в отношении грузин (сторонников старого ЦК КПГ). Что касается "инцидента" (имеется в виду оскорбление, нанесенное товарищем Орджоникидзе Кабахидзе), то в ЦКК было заявление потерпевшего, но оно пропало. На мой вопрос "Как пропало?" Сольц ответил: "Да так, пропало". Но это все равно, так как в ЦКК имеется объективное изложение инцидента Рыковым, который при этом присутствовал""42.
      Так что намеки Ленина сталинскому ставленнику Сольцу положения Ленина не облегчили. Из лаконичной записи от 25 февраля мы узнаем, что Ленин работоспособен и чувствует себя хорошо: утром Ленин "читал и разговаривал о делах... Вечером читал и диктовал больше часа"43. (Что же он диктовал? Сколько страниц текста?) Наконец, мы знаем, что 3 марта Сталин разрешил Фотиевой выдать Ленину заключение по материалам комиссии Дзержинского: "Ленин получает докладную записку и заключение Л. А. Фотиевой, М. И. Гляссер и Н. П. Горбунова о материалах комиссии Политбюро ЦК РКГТ(б) по "грузинскому вопросу"44. Значит, Ленин работоспособен и в период с 25 февраля по 3 марта.
      Что же происходило в эти дни и почему молчит "Дневник"? С 21 по 24 февраля в Москве работал пленум ЦК РКП(б). Видимо, это было одной из причин отсутствия записей: Ленин интересовался работой пленума, так как "пленум рассмотрел тезисы по национальному и организационному вопросам, постановил не публиковать их до предварительного ознакомления с ними (с разрешения врачей) В. И. Ленина, и если Владимир Ильич потребует пересмотра тезисов, то созвать экстренный пленум. Пленум признал целесообразным создать на съезде секцию по национальному вопросу с привлечением всех делегатов из национальных республик и областей и с приглашением до 20 коммунистов не делегатов съезда"45.
      Что же произошло? Откуда вновь возникшее к Ленину уважение? В. Дорошенко пишет: "А произошло то, что тезисы генерального секретаря пленум признал политически сомнительными и направил их на ленинскую экспертизу. Как это произошло, остается догадываться... Здесь проявилось влияние мощной политической силы, более мощной, чем влияние большинства Политбюро вместе с генсеком, той силы, которую Сталин не учел, сбросив ее со счетов. А такой силой в тех условиях мог быть и был только Ленин". Добавим, что такой силой должен был быть очередной блок Ленина с Троцким. "Предложение "создать на съезде секцию по национальному вопросу с привлечением всех делегатов из национальных республик и областей и с приглашением до 20 коммунистов не делегатов съезда", принятое пленумом, - продолжает Дорошенко, - пожалуй, слишком кардинально для ординарного решения. Не является ли оно ленинским? Не является ли оно фразой или перифразой ленинского письма, высказывания? Очень вероятно, что было по меньшей мере одно письмо Ленина к пленуму. Возможно, было даже несколько ленинских писем, ведь пленум продолжался необычно долго - 4 дня. Что могло и должно было содержаться в этом письме или письмах?"
      Здесь нам несколько помогает Троцкий, в архиве которого есть документ, датированный 22 февраля 1923 года. Из этого документа следует, что, во-первых, Троцкий вступил, в конфликт с большинством пленума (т. е. со сталинцами), во-вторых, что на пленуме 21 и 22-го обсуждалась опубликованная статья Ленина, письмо Ленина и проект (предложение) Ленина. Похоже, что речь шла о статье Ленина "Как нам реорганизовать Рабкрин", так как это был единственный документ Ленина, опубликованный в те дни в "Правде" (25 января), причем изначально предполагали напечатать этот номер "Правды" в одном экземпляре, специально для Ленина (утаив статью от всех остальных). Под "письмом" Троцкий, очевидно, имел в виду обсуждавшееся в Политбюро "Письмо к съезду". "Проектом" или "предложением" Ленина мог быть отдельный документ, но мог быть и сформулированный самим пленумом документ, основанный на статье Ленина "Как нам реорганизовать Рабкрин".
      На пленуме победила точка зрения Ленина. Тезисы Сталина пленум отклонил и послал на переработку (правда, снова в комиссию под председательством Сталина). Тезисы, которые пленум передал на просмотр и заключение Ленину, назывались "Национальные моменты в партийном и государственном строительстве": "Объединение национальных республик в Союз Советских Социалистических Республик является заключительным этапом развития форм сотрудничества, принявшим на этот раз характер военно-хозяйственного и политического объединения народов в единое многонациональное Советское государство". Ленин вернул себе политический контроль над работой Сталина, потребовал пересмотра тезисов и этим объявил о созыве нового экстренного пленума ЦК.
      5 марта можно считать роковым днем в жизни Ленина. В этот день, около двенадцати, он вызвал Володичеву и просил записать два письма. Обратим внимание на то, что Ленин, очевидно, работоспособен и указаний на плохое его самочувствие нет. Главное, однако, то, что нет указаний на какие-либо ограничения: он диктует, что хочет, кому хочет и сколько хочет. Похоже, что все это время, начиная с победы Ленина на февральском пленуме, тюремный режим, введенный против Ленина Политбюро по инициативе Сталина, был снят.
      5 марта первое письмо было написано Троцкому:
      "Я просил бы Вас очень взять на себя защиту грузинского дела на ЦК партии. Дело это сейчас находится под "преследованием" Сталина и Дзержинского, и я не могу положиться на их беспристрастие. Даже совсем напротив. Если бы Вы согласились взять на себя его защиту, то я бы мог быть спокойным. Если Вы почему-нибудь не согласитесь, то верните мне все дело. Я буду считать это признаком Вашего несогласия"46. Вместе с этим письмом Троцкому была передана еще и записка Володичевой: "Товарищу Троцкому. К письму, переданному вам по телефону, Владимир Ильич просил добавить для вашего сведения, что тов. Каменев едет в Грузию в среду и Вл. Ил. просит узнать, не желаете ли вы послать туда что-либо от себя"47.
      Само "дело" Ленин тоже передал Троцкому. И Троцкий его не вернул, чем продемонстрировал Ленину свою поддержку. Об этом становится известно 16 апреля из письма Троцкого "Всем членам ЦК РКП" с грифом "С. секретно":
      "Мною получена сегодня прилагаемая при сем копия письма личного секретаря тов. Ленина, тов. Л. Фотиевой, к тов. Каменеву по поводу статьи тов. Ленина по национальному вопросу.
      Статья тов. Ленина была мною получена 5-го марта одновременно с тремя записками тов. Ленина, копии которых при сем также прилагаются.
      Я тогда снял для себя копию статьи, так имеющей исключительное принципиальное значение, и положил ее в основу как своих поправок к тезисам тов. Сталина (принятых тов. Сталиным), как и своей статьи в "Правде" по национальному вопросу.
      Статья, как сказано, имеет первостепенное принципиальное значение. С другой стороны, она заключает в себе резкое осуждение по адресу трех членов ЦК. Пока оставалась хоть тень надежды на то, что Владимир Ильич успел сделать относительно этой статьи какие-либо распоряжения насчет партийного съезда, для которого она, как вытекает из условий и, в частности, из записки тов. Фотиевой, предназначалась, - до тех пор я не ставил вопроса о статье.
      При создавшейся ныне обстановке, как она окончательно определяется запиской тов. Фотиевой, я не вижу другого исхода, как сообщить членам Центрального Комитета статью, которая, с моей точки зрения, имеет для партийной политики в национальном вопросе не меньшее значение, чем предшествующая статья по вопросу об отношении пролетариата и крестьянства.
      Если никто из членов ЦК - по соображениям внутрипартийного характера, значение которых понятно само собой - не поднимет вопроса о доведении статьи в том или другом виде до сведения партии или партсъезда, то я с своей стороны буду рассматривать это как молчаливое решение, которое снимает с меня личную ответственность за настоящую статью в отношении партсъезда"48.
      Таким образом, примечание комментаторов Полного собрания сочинений Ленина о том, что на предложение Ленина от 5 марта Троцкий ответил отказом - намеренная фальсификация49. Троцкий взял на себя защиту позиции Ленина, причем не сдал ее даже после 6 марта, когда не мог уже опираться на помощь нефункционирующего Ленина. 28 марта 1923 г. Троцкий отправляет в секретариат ЦК (копия Гляссер, т. е. Ленину) следующее письмо:
      "В протоколе № 57 на второй странице по вопросу о Грузии записано только мое предложение об отзыве тов. Орджоникидзе. Я сделал три предложения, и поскольку упомянуто первое, нужно прибавить и два других, также отклоненных, 1) констатировать, что Закавказская Федерация в нынешнем своем виде представляет собою искажение советской идеи федерации в смысле чрезмерного централизма; 2) признать, что товарищи, представляющие меньшинство в грузинской компартии, не представляют собою "уклона" от партийной линии в национальном вопросе; их политика в этом вопросе имела оборонительный характер - против неправильной политики тов. Орджоникидзе"50.
      Это еще одно доказательство того, что Троцкий дал на записку Ленина положительный ответ.
      5 марта - это день, когда борьба Ленина со Сталиным достигла своей высшей точки. Ленин, теперь уже хорошо информированный, знает, что, несмотря на решение пленума, поддержавшего Ленина, грузинское дело, вопреки постановлениям ЦК, все еще находится под преследованием Сталина и Дзержинского, т. е. секретариат Сталина при поддержке ГПУ (Дзержинского) выступает против Ленина и ЦК партии. Он понимает, что на стороне Сталина еще и большинство Политбюро. Поэтому Ленин идет ва-банк и пишет второе письмо - Сталину (причем Троцкого об этом личном письме Ленин в известность не ставит, хотя именно на помощь Троцкого собирался опираться в схватке со Сталиным):
      "Уважаемый т. Сталин! Вы имели грубость позвать мою жену к телефону и обругать ее. Хотя она Вам и выразила согласие забыть сказанное, но тем не менее этот факт стал известен через нее же Зиновьеву и Каменеву. Я не намерен забывать так легко то, что против меня сделано, а нечего и говорить, что сделанное против жены я считаю сделанным и против меня. Поэтому прошу Вас взвесить, согласны ли Вы взять сказанное назад и извиниться или предпочитаете порвать между нами отношения. С уважением Ленин"51.
      Володичева в "Дневниках дежурных секретарей" указывает, что второе письмо Ленин "пока просил отложить, сказав, что сегодня у него что-то плохо выходит"52. Что именно вышло "плохо" Володичева не указывает. Никаких исправлений в письмо на следующий день внесено не было. 6 марта Ленин запросил ответ Троцкого на написанное им 5 марта письмо. "Ответ по телефону застенографирован", - отметила в "Дневнике" Володичева 6 марта, но содержание ответа Троцкого в "Дневник" не записала. Понятно, что этот ответ был невыгоден Сталину, иначе он, безусловно, оказался бы в "Дневнике" (как мы знаем, Троцкий Ленина поддержал). Ленин перечитал второе письмо, Сталину, "и просил передать лично из рук в руки [и] получить ответ". Таким образом, письмо, датированное 5 марта, оставалось неотправленным до 6-го.
      В тот же день Ленин продиктовал "письмо группе Мдивани" (копии: Троцкому и Каменеву), также направленное против Сталина. Это были последние строчки, зарегистрированные официальной ленинианой: "Всей душой слежу за вашим делом. Возмущен грубостью Орджоникидзе и потачками Сталина и Дзержинского. Готовлю для вас записки и речь"53. Это еще одно указание, что к этому времени Ленину точно было известно о поддержке Троцкого. Иначе зачем же было Ленину посылать копию письма Троцкому, если тот отклонил предложение о блоке против Сталина? Очевидно также, что об этом новом блоке узнает Сталин, что он немедленно предпринимает какие-то действия, и записки и речь Ленина по этому вопросу до нас уже не доходят, хотя есть все основания считать, что они были Лениным по крайней мере начаты.
      Если "письмо группе Мдивани" было отправлено адресату, то письмо Сталину в течение 6 марта снова пролежало без движения, так как, по словам Володичевой, "Надежда Константиновна просила этого письма Сталину не посылать"54. Тогда Володичева "пошла к Крупской и напомнила ей, что Владимир Ильич ждет ответа от Сталина, беспокоится. И этот аргумент, по-видимому, подействовал"55. 7 марта, после предварительных переговоров Крупской с Каменевым, письмо было передано Сталину, Каменеву, а затем и Зиновьеву56. Володичева вспоминает:
      "Передавала письмо из рук в руки. Я просила Сталина написать письмо Владимиру Ильичу, так как тот ожидает ответа, беспокоится. Сталин прочел письмо стоя, тут же при мне, лицо его оставалось спокойным. Помолчал, подумал и произнес медленно, отчетливо выговаривая каждое слово, делая паузы между ними: "Это говорит не Ленин, это говорит его болезнь". И продолжал: "Я не медик, я - политик. Я Сталин. Если бы моя жена, член партии, поступила неправильно и ее наказали бы, я не счел бы себя вправе вмешиваться в это дело. А Крупская - член партии. Но раз Владимир Ильич настаивает, я готов извиниться перед Крупской за грубость""57.
      Согласно Володичевой, письмо не было передано по настоянию Крупской. Согласно Фотиевой - его задержала Володичева, боявшаяся идти с таким резким письмом к Сталину. Фотиева вспоминала, что Ленин "ждал ответа. Ждал по минутам. А Володичева не решилась отнести письмо Сталину, такое оно было резкое. И только на следующее утро я узнала, что письмо еще лежит у нас. Велела Володичевой отнести". Кто из них говорит правду - понять трудно.
      Отнеся письмо Ленина Сталину, Володичева "записала коротенький ответ Сталина Владимиру Ильичу, и так волновалась", что с ее почерком что-то случилось, он изменился почти до неузнаваемости. Ответ Сталина, в свою очередь, Володичева не понесла Ленину, а отправилась на квартиру к Каменеву:
      "Мне посоветовали это мои товарищи, в частности Мария Игнатьевна Гляссер... Она сказала, что обязательно нужно зайти и показать это письмо Каменеву, потому что Сталин может написать такое, что вызовет беспокойство Владимира Ильича. Каменев его прочитал и вернул мне со словами, что письмо можно передать. После посещения Каменева я вернулась к себе в секретариат. Но письмо не было передано, потому что уже было поздно: Владимиру Ильичу уже было плохо"58.
      "Плохо" - не совсем точное определение. 5 - 7 марта произошли события, за кулисами которых стоял Сталин и его окружение, события, о которых мы не знаем. Похоже, что уже 6 - 7 марта Ленин был взят под арест: "Официально стало известно, - вспоминает Володичева, - что Владимир Ильич 6 марта или даже уже 5-го был не в состоянии ни читать, ни работать, ни кого-то принимать, ни что-то предпринимать. С ним нельзя было связаться". "Официально стало известно...", "с ним нельзя было связаться..." - это и есть указание на арест Ленина. Значит уже 5 - 6 марта Володичева сообщила Сталину о еще не отосланном, но написанном письме Ленина, равно как и о письме Троцкому. "И как было с Надеждой Константиновной - это тоже неизвестно", - продолжала Володичева. И из этого следует, что одновременно, 6 - 7 марта была арестована Крупская. М. И. Ульянова, очевидно, тоже арестованная, получила разрешение на телефонный звонок Сталину. Содержание его неизвестно, но из обрывков раздававшегося в телефон крика можно было понять, что она требует немедленного освобождения и угрожает, что в противном случае обратится от имени Ленина с призывом о помощи к рабочим Москвы59.
      6 марта Володичева записала в "Дневнике": "Письмо Владимиру Ильичу еще не передано, т. к. он заболел"60. Это была последняя фраза "Дневника дежурных секретарей Ленина": "Нельзя сказать, знал ли Ленин об ответе Сталина, с точной достоверностью. Да, впоследствии, когда мы были на даче, когда ему стало лучше, это было возможно. Но возможно, а не точно!"61 - так завершила Володичева свой рассказ о последней борьбе Ленина. Узнал ли после 6 марта бессильный Ленин об ответной записке Сталина, продиктованной или сказанной Володичевой и одобренной Каменевым - не столь уж важно. В ночь на 10 марта 1923 г. произошло очередное ухудшение, и Ленин потерял речь. С этого момента в партии бесконтрольно командовал Сталин.
      Через неделю Сталин, со ссылкой на Крупскую, подал в Политбюро рапорт о том, что пора отравить Ленина настала:
      "В субботу, 17/III т. Ульянова (Н. К.) сообщила мне о порядке архиконспиративном "просьбу Вл. Ильича Сталину" о том, чтобы я, Сталин, взял на себя обязанность достать и передать Вл. Ильичу порцию цианистого калия. В беседе со мною Н. К. говорила, между прочим, что "Вл. Ильич переживает неимоверные страдания", что "дальше жить так немыслимо", упорно настаивала "не отказывать Ильичу в его просьбе". Ввиду особой настойчивости Н. К. и ввиду того, что В. Ильич требовал моего согласия... я не счел возможным ответить отказом, заявив: "Прошу В. Ильича успокоиться и верить, что, когда нужно будет, я без колебаний исполню его требование". Вл. Ильич действительно успокоился. Должен, однако, заявить, что у меня не хватит сил выполнить просьбу В. Ильича, и вынужден отказаться от этой миссии, как бы она ни была гуманна и необходима, о том и довожу до сведения членов П. Бюро ЦК"62.
      Это первое и единственное указание на то, что к общему хору доброжелателей, предлагавших отравить Ленина, оказывается, присоединилась и его жена! Но узнаем мы об этом почему-то снова из уст Сталина (а не из письма Крупской, что было бы естественнее).
      В связи с этой запиской и произошел, видимо, разговор, описанный Троцким в статье в 1939 г. (ошибочно, он относил этот разговор к февралю или началу марта 1923 года).
      22 апреля 1923 г., в день рождения Ленина, Сталин преподнес ему вполне сталинский подарок: наградил Демьяна Бедного орденом Красного знамени - за роль Бедного в гражданской войне против белых. И так как это награждение, в то время беспрецедентное само по себе, поскольку награждался поэт-агитатор, случилось не в день Красной Армии - 23 февраля и даже не в год окончания гражданской войны, а позже, приходится допускать, что остроумный Сталин имел в виду совсем другую гражданскую войну и совсем другую победу - победу в гражданской войне внутри большевистской партии против Ленина. В этой войне, как считал Сталин, роль Бедного действительно была велика. Он получил орден и право уже в 1924 г. включить свою биографию в издаваемый энциклопедией "Гранат" том "Деятели СССР и Октябрьской революции". Он стал одним из 248 главных номенклатурных работников. 13 апреля 1933 г., в день своего 50-летия, Бедный первым из советских писателей был награжден орденом Ленина63.
      Эскурс в события декабря - марта необходимо было предпринять для того, чтобы понять, мог ли Ленин, как утверждали Сталин и Фотиева, в разгар такой борьбы в декабре 1922 г., тайком просить Сталина о яде. Ответ на этот вопрос очевиден: не мог. Сведения о том, что Ленин просит у него яд, фабриковались самим Сталиным в разное время и с поразительным упорством, как будто кто-то обвинял его в отравлении Ленина.
      После октября 1932 г. М. И. Ульянова неожиданно решила написать мемуары, причем не просто мемуары, а воспоминания о том, как именно болел и умирал Ленин. Поскольку Мария Ильинична никогда не отличалась гражданским мужеством, была послушным партийным работником, писала свои мемуары с привлечением неопубликованных архивных документов, т. е. была допущена к засекреченным партийным бумагам, и в то же время не настаивала на их публикации, остается предположить, что она выполняла чей-то заказ. И очевидно, что это был заказ Сталина. А так как Сталина прежде всего интересовал вопрос о яде, он предоставил в распоряжение Ульяновой еще один сфабрикованный задним числом документ, подписанный еще одним бесстрастным очевидцем событий - Фотиевой, причем заставил Ульянову этот документ процитировать:
      "22 декабря Владимир Ильич вызвал меня в 6 часов вечера и продиктовал следующее: "Не забыть принять все меры достать и доставить... в случае, если паралич перейдет на речь, цианистый калий, как меру гуманности и как подражание Лафаргам...""
      Теперь нужно было объяснить, почему этой записи нет в "Дневнике дежурных секретарей". Оказывается, об этом попросил доверительно Ленин (а послушная до и после Сталину Фотиева почему-то на этот раз решила предать Сталина и уступить Ленину): "Он прибавил при этом: "Эта записка вне дневника. Ведь вы понимаете? Понимаете? И, я надеюсь, что вы это исполните"".
      Но почему же тогда Фотиева не сообщила о записке позже, в отдельной докладной, например, 23 декабря? Вообще, где же эта записка? Записки нет. А в "дневник" запись не внесена по банальной причине: "Пропущенную фразу в начале не могла припомнить". А в конце? "В конце - я не разобрала, так как говорил очень тихо. Когда переспросила - не ответил. Велел хранить в абсолютной тайне"64.
      В этом документе что ни слово - фабрикация. Ульянова не указывает, откуда взята запись Фотиевой от 22 декабря и когда она была сделана. Несмотря на важность записи, Фотиева "забывает" дать ее в "Дневнике дежурных секретарей". Вторую фразу документа она не записывает не потому, что забывает, а потому, что 22 декабря ее не расслышала (а в день поздней записи расслышала?).
      Стилистически записка составлена фальшиво. Ленин не мог "продиктовать" фразу: "Не забыть принять все меры достать и доставить...". Такое мог продиктовать Фотиевой только Сталин. Продиктовать Фотиевой, что Ленин собирается кончать с собой, "как меру гуманности и как подражание Лафаргам" Ленин тоже не мог. И эту фразу мог буквально продиктовать Фотиевой Сталин. 22 декабря, за день до начала работы над завещанием, Ленин вряд ли думал о том, как бы поподражать Лафаргу. Указание на то, что "записка вне дневника" - еще одна подделка, поскольку Ленин не знал и не мог знать о том, что ведется "Дневник дежурных секретарей". Не мог он под "дневником" 22 декабря иметь в виду и свои собственные записи, так как впервые они могли быть так названы только 23 декабря, когда Ленин начал писать завещание.
      Как именно умирал Ленин, описано в статье Н. Петренко (Равдина). Диагноз болезни и непосредственные причины смерти проанализированы также в статье доктора В. Флорова "Болезнь и смерть Ленина"65. Очевидно, что в период с 7 марта 1923 г. по 21 января 1924 г, как политический деятель Ленин не функционировал, а задача Крупской и Ульяновой состояла лишь в том, чтобы предотвратить убийство Ленина Сталиным. Только этим можно объяснить публичную поддержку Крупской Сталина в споре с Троцким. И все-таки по крайней мере два раза Крупская выдала свои истинные взгляды. 31 октября 1923 г. она написала письмо союзнику Сталина Зиновьеву, впервые опубликованное в СССР в 1989 году66. "Наша группа", "наши", "нас" - подчеркнуто пишет Крупская о мучителях своего мужа: Сталине, Зиновьеве и Каменеве. Но ее взгляды все-таки выдает то же письмо: "Совершенно недопустимо также то злоупотребление именем Ильича, которое имело место на пленуме. Воображаю, как он был бы возмущен, если бы знал, как злоупотребляют его именем. Хорошо, что меня не было, когда [Г. И.] Петровский сказал, что Троцкий виноват в болезни Ильича, я бы крикнула: это ложь, больше всего В. И. заботил не Троцкий, а национальный вопрос и нравы, водворившиеся в наших верхах. Вы знаете, что В. И. видел опасность раскола не только в личных свойствах Троцкого, но и в личных свойствах Сталина и других. И потому, что Вы это знаете, ссылки на Ильича были недопустимы, неискренни. Их нельзя было допускать, они были лицемерны. Лично мне эти ссылки приносили невыносимую муку. Я думала: да стоит ли ему выздоравливать, когда самые близкие товарищи по работе так относятся к нему, так мало считаются с его мнением, так искажают его?"67
      Второе письмо Крупской, говорящее о том, что в конфликте со Сталиным она была на стороне Троцкого, написано ею 29 января 1924 г., вскоре после смерти Ленина: "Дорогой Лев Давыдович,.. то отношение, которое сложилось у В. И. к Вам тогда, когда Вы приехали к нам в Лондон из Сибири, не изменилось у него до самой смерти. Я желаю Вам, Лев Давыдович, сил и здоровья и крепко обнимаю"68.
      По своему эмоциональному заряду эту записку следует назвать прощальной. Знала ли Крупская, что в те дни Троцкий действительно был на волосок от смерти? Что в январе 1924 г. Сталин пробовал избавиться и от Троцкого? Троцкий описывает произведенное на него покушение более чем скромно, одной фразой: "Во второй половине января 1924 г. я выехал на Кавказ в Сухум, чтобы попытаться избавиться от преследовавшей меня таинственной инфекции, характер которой врачи не разгадали до сих пор. Весть о смерти Ленина застала меня в пути"69. Это все, что сообщает нам Троцкий об организованном Сталиным и состоявшемся в январе 1924 г. государственном перевороте. 21 января, через несколько дней после отъезда из столицы Троцкого, Ленин умер. А оправившийся от болезни Троцкий так и не смог вернуть себе былого политического веса. Но поскольку таинственный характер болезни, не разгаданной врачами, самому Троцкому был отчетливо ясен, он перестал с тех пор покупать в кремлевской аптеке лекарства, выписанные на его имя70.
      После 1924 г. зловещие слухи об отравлении Ленина не умирали. Лидия Шатуновская, приговоренная к двадцати годам "за намерение эмигрировать в Израиль", отсидевшая семь лет в одиночной камере Владимирской тюрьмы и выпущенная вскоре после смерти Сталина, в санатории "Поречье", под Москвой, встретила своего старого знакомого - партийного критика, журналиста, редактора и функционера И. М. Гронского (1894 - 1985). Он состоял как бы комиссаром по делам литературы при Сталине. В 1937 г. Гронский был арестован, провел 16 лет в тюрьмах и лагерях, в 1953-м реабилитирован. Шатуновская вспоминала: "Во время одной из прогулок Гронский, человек очень умный и очень осторожный, поделился со мной, беспартийной женщиной, своими предположениями о смерти Ленина и о той загадочной роли, которую сыграл Сталин в ускорении этой смерти... Он прямо поделился со мной своей уверенностью в том, что Сталин активно и сознательно ускорил смерть Ленина, ибо, как бы тяжело ни болел Ленин, пока он был жив, дорога к абсолютной диктатуре была для Сталина закрыта".
      Что же рассказал Гронский? В начале 1930-х, во время одной из встреч с писателями, когда Сталин, как и все, кто там был, изрядно выпили, и его "совсем развезло", Сталин "к ужасу Гронского, начал рассказывать присутствующим о Ленине и об обстоятельствах его смерти"; "он бормотал что-то о том, что он один знает, как и от чего умер Ленин... Гронский, - писала Шатуновская, - ...на руках вынес пьяного Сталина в соседний кабинет и уложил его на диван, где тот сейчас же и заснул... Проснувшись, он долго, с мучительным трудом вспоминал, что же произошло ночью, а вспомнив, вскочил в ужасе и бешенстве и набросился на Гронского. Он тряс его за плечо и исступленно кричал: "Иван! Скажи мне правду. Что я вчера говорил о смерти Ленина? Скажи мне правду, Иван!" Гронский пытался успокоить его, говоря: "Иосиф Виссарионович! Вы вчера ничего не сказали. Я просто увидел, что вам нехорошо, увел вас в кабинет и уложил спать. Да к тому же все писатели были настолько пьяны, что никто ничего ни слышать, ни понять не мог". Постепенно Сталин начал успокаиваться, но тут ему в голову пришла другая мысль. "Иван! - закричал он. - Но ведь ты-то не был пьян. Что ты слышал?" ...Гронский, конечно, всячески пытался убедить Сталина в том, что ничего о смерти Ленина сказано не было, что он, Гронский, ничего не слышал и увел Сталина просто потому, что все присутствующие слишком уж много выпили... С этого дня отношение Сталина к Гронскому совершенно изменилось, а в 1937 г. Гронский был арестован"71.
      В письме А. И. Овчаренко Гронский писал, что в 1932 г. четыре встречи Сталина с писателями состоялись на квартире Горького, в бывшем особняке Рябушинского. Встречи не стенографировались, однако на одной из этих встреч присутствовал литературный критик Корнелий Зелинский. На следующий день после встречи, состоявшейся 26 октября 1932 г., он сделал соответствующие записи в дневнике. В надежде на публикацию Зелинский несколько раз редактировал записи. Так возникло два сокращенных варианта, относящихся к тридцатым и сороковым годам. Зелинский пытался также опубликовать записи в брежневские годы. Последнюю редакцию он закончил в 1967 году. Экземпляр ее оказался в архиве М. А. Суслова с резолюцией не публиковать72.
      На встрече присутствовали Сталин, Молотов, Каганович, Ворошилов и Постышев, а также около 50 литераторов, партийных и беспартийных.
      "Фадеев просил, чтобы Сталин повторил свои рассказы о Ленине на собрании писателей-коммунистов", состоявшемся у Горького 19 октября 1932 года. Зелинского на этом собрании не было, но присутствовавшие там П. А. Павленко и А. А. Фадеев передавали следующее:
      "Сталин тогда говорил замечательно. Он рассказывал редкие, интимные вещи из жизни Ленина, о которых никто не знает. "Ленин понимал, что умирает, - говорил Сталин, - и попросил меня однажды, когда мы были наедине, принести ему цианистого калия". - "Вы самый жестокий человек в партии, - сказал Ленин, - вы можете это сделать". - "Я ему сначала обещал, а потом не решился. Как это я могу дать Ильичу яд. Жалко человека. А потом, разве можно было знать, как пойдет болезнь. Так я и не дал. И вот раз поехали мы к Ильичу, а он и говорит, показывая на меня: "Обманул меня, шатается он". Никто тогда этой фразы понять не мог. Все удивились. Только я знал, на что он намекает: о просьбе Ленина я тогда же доложил на Политбюро. Ну, конечно, все отвергли его просьбу. Вот Гронский знает про это". Сегодня, в присутствии беспартийных, Сталин не хочет повторять этот разговор".
      Оставленный Зелинским документ подтверждает, во-первых, правильность воспоминаний Троцкого. Во-вторых, правильность воспоминаний Гронского, так как фраза "Гронский знает про это" свидетельствовала о том, что на эту тему разговор между Сталиным и Гронским уже был. А из рассказа Гронского мы знаем, что он слышал историю пьяного Сталина впервые.
      Понятно, что Сталин, наговоривший много лишнего Гронскому и рисковавший тем, что кто-либо из писателей на встрече, состоявшейся до 19 октября, Сталина слышал, 19 октября решил поправиться и поведал "инженерам человеческих душ" то, что уже было известно в узких партийных кругах, а именно - повторил историю, рассказанную Сталиным на Политбюро и преданную гласности впервые Троцким в 1940 году.
      Из полусотни присутствовавших писателей лишь один решился использовать рассказанный Сталиным эпизод в очередном своем произведении. В архиве ЦК КПСС хранится просьба Ф. И. Панферова, члена партии с 1926 г., разрешить к публикации тот отрывок из 4-й книги "Брусков", где Ленин говорит Сталину: "Отравите меня". Панферов вкладывает в уста Сталина следующий ответ: "Зачем торопитесь? Вы нас учили не торопиться? А сами торопитесь. Еще выздоровеете и нас ругать будете". ЦК потребовал все вычеркнуть73. Немаловажно отметить, что 4-ю книгу этого романа, посвященного коллективизации, Панферов закончил в 1937 г. и что автор крамольного отрывка не подвергся опале и с 1931 г. до смерти в 1960 г. состоял главным редактором журнала "Октябрь".
      По заключению Б. И. Николаевского, эпизод, рассказанный Троцким, "возможно, заставит историков признать Сталина убийцей Ленина не только через оскорбление его жены, но и в более непосредственном значении этого слова, убийцей- отравителем... Самый факт обращения Ленина с этой просьбой к Сталину вызывает большие сомнения: в это время Ленин уже относился к Сталину без всякого доверия, и непонятно, как он мог с такой интимной просьбой обратиться именно к нему. Этот факт приобретает особенное значение в свете другого рассказа. Автор этих строк встречался с одной эмигранткой военных лет... В Челябинском изоляторе ей пришлось встретиться со стариком-заключенным, который в 1922 - 1924 гг. работал поваром в Горках, где тогда жил больной Ленин. Этот старик покаялся рассказчице, что в пищу Ленина он подмешивал препараты, ухудшавшие состояние Ленина. Действовал он так по настоянию людей, которых он считал представителями Сталина... Если этот рассказ признать достоверным, то заявление Сталина в Политбюро, о котором рассказывает Троцкий, имеет вполне определенный смысл: Сталин создавал себе алиби на тот случай, если б стало известно о работе повара-отравителя"74.
      Рассказанный Николаевским эпизод перекликается с воспоминаниями Елизаветы Лермоло, арестованной в ночь на 2 декабря 1934 г. по делу об убийстве Кирова. Выбравшись из сталинских лагерей, она смогла эмигрировать на Запад после второй мировой войны и после смерти Сталина опубликовала мемуары. В воспоминаниях Лермоло эпизод описан тот же: Ленин, Горки, повар, отравление. Только в ее рассказе повар был лицом нейтральным, а не отравителем. Вот что пишет Лермоло:
      "В один из дней ко мне присоединился спутник. Им оказался коммунист Гаврила Волков, который уже давно пребывал в тюрьме. До сих пор ему было разрешено выходить на прогулки только в полном одиночестве... Ходили слухи, что его держат в "строжайшей изоляции", подотчетной непосредственно Кремлю. И никто не знал, в чем его обвиняют и почему посадили... Он рассказал мне, что он старый большевик и принимал участие в большевистском восстании 1917 г. в Москве. До 1923 г. он служил в Кремле в качестве заведующего столовой для высокопоставленных партийных функционеров. Затем его сделали шеф-поваром кремлевского санатория в Горках... Волков был арестован и доставлен сюда в тюрьму из "Серебряных сосен" в 1932 году. Как раз миновала третья годовщина его пребывания в изоляторе. На мои простые вопросы о сроке его заключения и о причине он дал весьма странные ответы. Ему ничего не было известно о сроке. Что же касается причины, то он мог только догадываться. Суда над ним не было, его ни разу никто не допрашивал.
      "Меня не только никогда не допрашивали, но никому не было даже позволено разговаривать со мной о моем деле... В течение 11 лет глубоко в душе я хранил страшную тайну... Я чувствую, что мне не представится другой возможности поговорить с кем-либо так откровенно. Более того, я знаю, что живым меня отсюда не выпустят. Я должен рассказать вам мою историю". Когда в 1923 г. Ленин заболел, продолжал Волков, было решено госпитализировать его в кремлевском санатории в Горках. Волкова направили туда в качестве личного шеф-повара Ленина... Крупская одобрила его кандидатуру, поскольку знала его в Кремле как человека, которому можно, без сомнений, доверять... Состояние Ленина, казалось, не вызывало тревоги... Незадолго до наступления новогодних праздников... Крупскую по какому-то неотложному делу неожиданно вызвали в Москву. Она отсутствовала три дня, и за это время здоровье Ленина резко ухудшилось. Когда Крупская увидела Ленина, она ахнула. Так плохо он выглядел. Естественно, был назначен особый уход, и вскоре Ленин поправился. Все облегченно вздохнули, и жизнь вернулась в обычное русло. Примерно десять дней спустя Надежду Крупскую снова вызвали в Кремль по какому-то партийному делу. На этот раз она отсутствовала дольше, и Ленину снова стало хуже. Когда Волков однажды утром принес ему чай, Ленин выглядел очень расстроенным. Он не мог говорить. Он подавал Волкову какие-то знаки, но тот не понимал, что Ленин хочет. Кроме них в комнате никого не было. "Позвать врача?" - спросил его Волков. Ленин категорически затряс головой и продолжал жестикулировать. Только после длительных расспросов Волков, наконец, понял, чего Ленин хочет. Он просил Волкова любым путем добраться до Кремля, сказать Крупской, что чувствует себя хуже, попросить ее бросить все дела и вернуться в Горки. Ленин предупредил Волкова не звонить Крупской, а повидаться с ней лично. "Незачем говорить, - продолжал Волков, - что я приложил все усилия, дабы выполнить его просьбу, но выбраться из Горок мне не удалось. Во-первых, разыгралась сильная метель, и все дороги стали непроходимыми и непроезжими. И, что более важно, из Кремля позвонил Сталин и велел всем врачам, а также всему персоналу в Горках оставаться на месте, пока здоровье "нашего горячо любимого товарища Ленина" не улучшится. Короче, Надежда Крупская не вернулась из Кремля, а состояние Ленина становилось все хуже и хуже. Он уже больше не мог вставать с постели. И затем 21 января... В одиннадцать утра, как обычно, Волков принес Ленину второй завтрак. В комнате никого не было. Как только Волков появился, Ленин сделал попытку приподняться и, протянув обе руки, издал несколько нечленораздельных звуков. Волков бросился к нему, и Ленин сунул ему в руку записку. Едва Волков повернулся, успев спрятать записку, в комнату, по-видимому, привлеченный нарушением тишины, ворвался доктор Елистратов, личный терапевт Ленина. С помощью Волкова он уложил Ленина на подушки и ввел ему что-то успокоительное. Ленин утих, глаза у него были полуприкрыты. Больше он их ни разу не открыл. В записке, начертанной неразборчивыми каракулями, было сказано: "Гаврилушка, меня отравили... Сейчас же поезжай и привези Надю... Скажи Троцкому... Скажи всем, кому сумеешь". "Два вопроса мучили меня все эти годы, - продолжал Волков. - Видел ли Елистратов, как Ленин передал мне записку? И, если видел, сообщил ли Сталину? Эти вопросы нарушали мое спокойствие, отравляли существование. Меня не покидала мысль, что моя жизнь висит на волоске... Позже я несколько раз сталкивался с доктором Елистратовым, но мы ни разу и словом не обменялись. Мы просто смотрели друг на друга - вот и все. Мне думалось, что я вижу в его глазах ту самую муку от глубоко скрытой в душе тайны. Может, я ошибаюсь, но мне казалось, что он тоже был рабом тайны. Что с ним сталось, мне неизвестно. Он вскоре исчез из Горок... Увы, я так и не сумел выполнить просьбу Ленина, никому не сказав о ней. Вы первая". Когда наша прогулка в то утро подошла к концу, Волков проводил меня до двери в мою камеру. И больше я его никогда не видела"75.
      Проще предположить, что был повар-отравитель, а не повар- спаситель. Не похоже также, что Ленин в этот период способен был писать, говорить или даже шептать. Ответственным за операцию по отравлению Ленина, видимо, следует считать Г. Г. Ягоду. В книге Ива Дельбарса "Подлинный Сталин" со ссылкой на рассказ секретаря Сталина Григория Каннера, услышанный, в свою очередь, от другого, неназванного секретаря Сталина, бежавшего за границу, видимо, Б. Г. Бажанова, описан следующий эпизод, происшедший 20 января 1924 года: "Каннер видел, как в кабинет Сталина вошел Ягода в сопровождении двух врачей, которые лечили Ленина. "Федор Александрович [Гетье], - обратился Сталин к одному из этих врачей, - вы должны немедленно отправиться в Горки и срочно осмотреть Владимира Ильича. Генрих Григорьевич [Ягода] будет вас сопровождать". Вечером того же дня... Каннер, который входил и выходил из кабинета, слышал отдельные фразы беседы Сталина и Ягоды. "Скоро произойдет очередной приступ. Симптомы уже появились. Он написал несколько строк (Каннер видел эти строки, написанные искаженным почерком Ленина), поблагодарив вас за присылку средства избавления от мук. Его страшит одна только мысль об очередном приступе". 21 января 1924 г. произошел очередной приступ. Он был крайне болезненным, но продолжался недолго. Крупская на минуту вышла из комнаты, чтобы позвонить по телефону. А когда вернулась, Ленин был мертв. На прикроватном столике стояли несколько пузырьков - все пустые. В четверть восьмого в кабинете Сталина зазвонил телефон. Ягода доложил, что Ленин умер"76.
      Здесь нас снова возвращают к легенде о том, что Ленин попросил у Сталина яду и что яд этот был доставлен Ленину 21 января 1924 г. Ягодой, поехавшим вместе с Гетье осматривать Ленина. Остается только уточнить, кончил ли Ленин жизнь самоубийством или был убит.
      В те дни было положено начало еще одной традиции: комиссию по организации похорон всегда возглавляет основной претендент на власть умершего. Комиссию по организации похорон Ленина по решению президиума ЦИК СССР возглавил Дзержинский. И именно он первым нес гроб Ленина, что запечатлели фотографы.
      Похоже, что и Дзержинский не избежал участи Ленина. Слухи о том, что Дзержинский умер не своей смертью, ходили давно. Вот что писал 1 сентября 1954 г. Н. В. Валентинову-Вольскому Николаевский: "Отравления с помощью врачей с давних пор были излюбленным приемом Сталина... Относительно отравления Дзержинского я сам отказался верить... Но после этого я слышал ту же историю от одной женщины, скитавшейся по самым секретным изоляторам... и слышавшей много доверительных исповедей от сокамерниц... а еще позже получил этот рассказ от человека, стоявшего во главе одной из групп аппарата Маленкова. А теперь наткнулся в заметках Раиса (убит большевиками в сентябре 1937 г. в Швейцарии) на упоминание о словах Ежова, что Дзержинский был ненадежен. В этих условиях я теперь не столь категоричен в отрицании возможности отравления... Я знаю, что Дзержинский сопротивлялся подчинению ГПУ контролю Сталина... Я знаю, далее, что сталинский аппарат на большие операции был пущен с осени 1926 г., что аппарат за границей Сталин себе подчинил в 1927 - 1928 годах. Что смертью Дзержинского Сталин воспользовался, это несомненно, т. е. смерть Дзержинского была ему выгодна"77.
      К догадкам Николаевского следует добавить документальное свидетельство. 2 июня 1937 г. Сталин выступил с обширной речью о раскрытии военно-политического заговора на расширенном заседании военного совета при наркоме обороны. Касательно Дзержинского Сталин сказал следующее: "Часто говорят: в 1922 г. такой-то голосовал за Троцкого... Дзержинский голосовал за Троцкого, не только голосовал, а открыто Троцкого поддерживал при Ленине против Ленина. Вы это знаете? Он не был человеком, который мог бы оставаться пассивным в чем-либо. Это был очень активный троцкист, и весь ГПУ он хотел поднять на защиту Троцкого. Это ему не удалось". Следует ли сомневаться в том, что "не удалось" на языке Сталина означало, что Дзержинского пришлось убить? Не удивительно, что когда 14 ноября 1932 г. председатель ОГПУ В. Р. Менжинский подал в Политбюро проект постановления об учреждении ордена Феликса Дзержинского, Сталин наложил резолюцию: "Против"78.
      Гипотеза об убийстве Ленина Сталиным в свете новых материалов и исследований заставит историков посмотреть иначе на многие вопросы, казавшиеся изученными. Хронология "сталинщины", очевидно, должна быть сдвинута по крайней мере на 10 - 12 лет вперед - с декабря 1934 (убийство С. М. Кирова) до апреля 1922 года. И совершенно иным должно предстать высшее партийное руководство, нашедшее выгодным для себя вступить в сговор со Сталиным, преследовавшим свою цель - устранение руководителя партии.
      Примечания
      1. Правда, 15, 16.XII. 1923; 3.1.1924; Бюллетень оппозиции, 1938, апрель, N 65, с. 13 - 14.
      2. ОРЛОВ Б. Миф о Фанни Каплан. - Время и мы, 1975, N 2; 1976, N 3; ЛИТВИН А. Л. В Ленина "стрелял" Дзержинский? - Родина, 1995, N 7; Источник, 1993, N 2; Две пули для Ленина и обе разные. - Новое русское слово. 19.XII.1997, с. 10 (интервью с Литвиным); Кто же стрелял в Ленина? - Труд, 10.VII. 1998; Фанни Каплан. Или кто стрелял в Ленина. Сб. док-тов. Казань. 1995.
      3. МАЛЬКОВ П. Д. Записки коменданта Кремля. М. 1967, с. 146.
      4. Цит. по: Выстрел в сердце революции. М. 1983, с. 65.
      5. Выстрел в сердце революции. Изд. 2-е, доп. М. 1989, с. 78 - 79; Soviet Russia Pictorial, 1924, May, p. 119.
      6. "Хоронить Каплан не будем. Останки уничтожить без следа", - сказал, по воспоминаниям Малькова, Свердлов (МАЛЬКОВ П. Д. Записки коменданта Московского Кремля, М. 1959, с. 160. Во всех изданиях мемуаров Малькова, кроме этого, описание расстрела Каплан убрано); Источник, 1993, N 2, с. 73.
      7. Выстрел в сердце революции. Изд. 2-е, с. 148, 181.
      8. МАЛЬКОВ П. Д. Записки коменданта Кремля, с. 150 - 152.
      9. БОНЧ-БРУЕВИЧ В. Д. Три покушения на Ленина. М. 1930, с. 102; МАЛЬКОВ П. Д. Записки коменданта Кремля, с. 181, 152, 154.
      10. Кто есть кто в России и бывшем СССР. М. 1994.
      11. СЕРЕБРЯКОВА Г. Моей дочери Зоре о ее отце. - Родина, 1989, N 6, с. 31. В 1922 - 1924 годах Коноплева работала в 4-м управлении штаба РККА, затем в Московском отделе народного образования, в издательствах "Работник просвещения" и "Транспечать". Из поручений, лежавших на Семенове до 1922 г., крупными были организация террористических актов против Колчака и Деникина. Затем известна его деятельность в Китае в 1927 г., куда он был послан как резидент советской разведки. Коноплева и Семенов были арестованы и расстреляны в 1937 году. Оба посмертно реабилитированы со снятием всех обвинений соответственно 20 августа 1960 и 22 августа 1961 года.
      12. Известия ЦК КПСС, 1989, N 1, с. 215.
      13. Там же, N 12, с. 197, 201; Правда, 26.II.1988.
      14. Здесь и далее использованы материалы о Демьяне Бедном из неопубликованной работы С. Иоффе (Пало Алто, Калифорния) "Мемуары Сталина о Ленине в записи Демьяна Бедного", любезно предоставленной автором.
      15. Soviet Russia, 15.VIII. 1922, p. 121; XII. 1922, p. 290.
      16. "Твердо опровергнуто "общеизвестное" присутствие в пулях яда кураре: "частиц какого-либо отравляющего вещества или продуктов его распада не обнаружено" (МАКСИМОВА Э. Следствие по делу Фанни Каплан продолжается. - (Известия, 4.III.1994).
      17. См. ТРОЦКИЙ Л. Сверх-Борджиа в Кремле. В кн.: ТРОЦКИЙ Л. Портреты революционеров. М. 1991, с. 80.
      18. К истории последних ленинских документов. Их архива писателя А. Бека, беседовавшего в 1967 году с личными секретарями Ленина. - Московские новости, N 17, 23.IV.1989, с. 8 - 9 (далее: Из архива Бека).
      19. КРУПСКАЯ Н. К. Воспоминания о Ленине. М. 1932, с. 45.
      20. Trotsky's Notebooks, 1933 - 1935. N. Y. 1986, p. 129; Их архива Бека; Известия ЦК КПСС, 1989, N 12, с. 198 - 199.
      21. Из архива Бека.
      22. По словам Зиновьева, "заключение комиссия имела еще до выезда из Москвы" (ЯКОВЛЕВ Е. Последний инцидент. - Московские новости, 22.I.1989, N 4).
      23. Правда, 26.II.1988.
      24. The Trotsky Papers, 1917 - 1922. Vol. 2. The Hague- Paris. 1971, p. 786, 788.
      25. КУНЕЦКАЯ Л., МАШТАКОВА К. Встреча с Лениным. М. 1987, с. 259 - 260; ЯКОВЛЕВ Е. Ук. соч.
      26. ДОРОШЕНКО В. Ленин против Сталина. 1922 - 1923. - Звезда, 1990, N 4.
      27. Правда, 26.II.1988.
      28. Коммунист, 1989, N 5.
      29. Известия ЦК КПСС, 1989, N 12, с. 198.
      30. ЛЕНИН В. И. Поли. собр. соч. Т. 45, с. 591 - 592, 710.
      31. Там же, с. 474; Из архива Бека . 32 . Архив Троцкого. Т. 1. М. 1990, с. 76 - 77.
      33. Их архива Бека. Ничем не отличалось поведение и второго секретаря, дежурившего у Ленина в декабре 1922 - январе 1923 г., Фотиевой: "Я сама передала письмо Ленина о национальностях". - "То есть сразу после того, как он продиктовал?" - "Да. Могу вам рассказать. Только не записывайте... Второй раз (после разговора о яде) я обратилась к Сталину насчет письма о национальностях, которое продиктовал Владимир Ильич. Но тут я уже у него не была, а позвонила по телефону: "Товарищ Сталин, Владимир Ильич только что закончил письмо политического характера, в котором обращается к съезду. Я считаю нужным передать его в ЦК". Сталин ответил: "Ну, передайте Каменеву". (Они тогда были вместе.) Я так и сделала..." - "А Сталину вы, Лидия Александровна, звонили не по поручению Владимира Ильича?"- "Нет, Владимир Ильич об этом не знал". - "Почему же вы его не спросили?" - "Мы вообще не задавали ему вопросов. Нельзя было его волновать". - "Но потом информировали его?" - "Нет. Это его взволновало бы..." - "Тогда почему же все-таки вы с ней [Крупской] не посоветовались?" - "Я вообще не была в подчинении у Надежды Константиновны и не спрашивала ее разрешений". - "Но ведь письмо Ленина ("К вопросу о национальностях или об "автономизации") было направлено против Сталина?" - "Не только против него. Также и против Орджоникидзе и Дзержинского". - "Да, да, но главным был все-таки Сталин. И вы передаете ему. То есть заблаговременно вооружаете его... Но хоть бы посоветовались с Марией Ильиничной". - "А Мария Ильинична вообще ничем не распоряжалась. Все предоставляла Надежде Константиновне... Если бы Владимир Ильич был здоров, то он обязательно бы пригласил Сталина и поговорил бы с ним. А тут письмо заменило разговор". - "Почему же об этом ничего не сказано в дневнике дежурных секретарей?.." - "Туда мы писали вовсе не то..." - "А почему, Лидия Александровна, в дневнике ничего не записано о том, что Владимир Ильич продиктовал последнюю часть "завещания", то есть ту часть, где говорил о Сталине?" - "Это было секретно. Поэтому я и не занесла". - "Но и предыдущие части тоже были секретными... А Володичева рассказывает, что и "завещание" ему было известно. Она сама, кажется, передавала. И Сталин сказал: "Сожгите"" - "Володичева - больной человек. Ничего этого не было", - и неожиданно нервно: - "Уходите, уходите с вашими вопросами!" (Из архива Бека).
      34. ЛЕНИН В. И. Полн. собр. соч. Т. 45, с. 608, прим. 297.
      35. См. ДОРОШЕНКО В. Ук. соч.
      36. ЛЕНИН В. И. Полн. собр. соч. Т. 45, с. 478, 607.
      37. См. предисловие В. Т. Логинова к публикации "Из архива Бека". В этом письме указывалось, что Ленину из-за переутомления не разрешено читать газеты и что он не принимает участия в заседаниях Политбюро, не читает протоколы; что ввиду невыносимости для Ленина состояния бездеятельности ему разрешено вести дневник, части которого он время от времени пытается публиковать в партийной прессе. Таким образом, недвусмысленно давалось понять, что на выступления Ленина в печати больше не следует обращать внимания (Политическое самообразование, 1988, N 8).
      38. ЛЕНИН В. И. Поли. собр. соч. Т. 45, с. 479.
      39. Там же, т. 45, с. 485.
      40. ЯКОВЛЕВ Е. Последний инцидент.
      41. ЛЕНИН В. И. Полн. собр. соч. Т. 45, с. 485 - 486, 607.
      42. ФОТИЕВА Л. А. Из жизни Ленина. М. 1967, с. 313 - 314.
      43. ЛЕНИН В. И. Полн. собр. соч. Т. 45, с. 714. Из записи доктора Кожевникова.
      44. Так записано в "Биографической хронике В. И. Ленина" (Т. 12. М. 1982, с. 585).
      45. ЛЕНИН В. И. Полн. собр. соч. Т. 45, с. 714.
      46. Там же. Т. 54, с. 329.
      47. Архив Троцкого, т. 1, с. 35.
      48 . Там же, с. 53.
      49. "Троцкий, ссылаясь на болезнь, ответил, что он не может взять на себя такого обязательства" (ЛЕНИН. В. И. Полн. собр. соч. Т. 54, с. 674).
      50. Архив Троцкого, т. 1, с. 51.
      51. ЛЕНИН В. И. Полн. собр. соч. Т. 54, с. 329 - 330.
      52. Там же, т. 45, с. 486.
      53. Там же, т. 54, с. 330.
      54. Там же, т. 45, с. 486.
      55. Из архива Бека.
      56. ЛЕНИН В. И. Полн. собр. соч. Т. 45, с. 486.
      57. Из архива Бека.
      58. Там же.
      59. Там же.
      60. ЛЕНИН В. И. Полн. собр. соч. Т. 45, с. 486.
      61. Из архива Бека.
      62. СТАЛИН И. В. Соч. Т. 16. 1946 - 1952. М. 1997, с. 25.
      63. С. Иоффе указаны многочисленные литературные вылазки Бедного против Ленина, восходящие к ноябрю 1921 года. Бедный был единственным партийным литератором, согласившимся помогать Сталину агитацией в деле свержения Ленина, причем еще в 1921 г., когда соотношение сторон было неясно. Понятно, что в глазах Сталина Бедный заслужил орден.
      64. Известия ЦК КПСС, 1991, N 6, с. 217.
      65. ПЕТРЕНКО Н. (РАВДИН). Ленин в Горках - болезнь и смерть. В кн.: Минувшее. N 2. Париж. 1986; Грани, 1987, N 146, с. 145 - 174. См. также: ЛОПУХИН Ю. М. Болезнь, смерть и бальзамирование В. И. Ленина. М. 1997.
      66. Известия ЦК КПСС, 1989, N 2, с. 201 - 202. Речь идет о конфликте между Троцким и его противниками на Объединенном пленуме ЦК и ЦКК РКП(б) 25 - 27 октября 1923 года. Стенограмма этого пленума не обнаружена.
      67. КРУПСКАЯ Н. К. Ук. соч., с. 202.
      68. Архив Троцкого, т. 1, с. 89.
      69. ТРОЦКИЙ Л. Портреты революционеров, с. 77.
      70. ВАЛЕНТИНОВ Н. В. Наследники Ленина. М. 1991, прилож. 8, с. 214.
      71. ШАТУНОВСКАЯ Л. Жизнь в Кремле. Нью-Йорк. 1982, с. 227, 229, 230, 232 - 235.
      72. Вопросы литературы, 1989, N 2, с. 154; ОСИПОВ В. Тайная жизнь Михаила Шолохова. М. 1995, с. 54; ЗЕЛИНСКИЙ К. Одна встреча у М. Горького. - Вопросы литературы, 1991, N 5, с. 144 - 170.
      73. ОСИПОВ В. Ук. соч., с. 61.
      74. НИКОЛАЕВСКИЙ Б. И. Тайные страницы истории. М. 1995, с. 228 - 229.
      75. LERMOLO Е. Face of a Victim N. Y. 1955, p. 132 - 137.
      76. DELBARS Y. The Real Stalin. Lnd. 1951, p. 124 - 130.
      77. ВАЛЕНТИНОВ Н. Ук. соч., с. 214, 216 - 217.
      78. Источник, 1994, N 3, с. 72 - 88; 1996, N 4, с. 103.
    • Алексей Михайлович Щастный
      By Saygo
      Рабинович А. Е. Досье Щастного: Троцкий и дело героя Балтики // Отечественная история. - 2001. - № 1. С. 61-82.
    • Рабинович А. Е. Досье Щастного: Троцкий и дело героя Балтики
      By Saygo
      Рабинович А. Е.1. Досье Щастного: Троцкий и дело героя Балтики // Отечественная история. - 2001. - № 1. С. 61-82.
      Одним из наиболее сенсационных и проливающих свет на многие обстоятельства, но малоизвестных юридических эпизодов ранней советской истории является дело Алексея Михайловича Щастного - "адмирала Балтийского флота", как его часто называли, арестованного Львом Троцким, преданного суду и казненного в июне 1918 г., якобы за подготовку заговора с целью свержения советской власти. Дело Щастного, недавно рассекреченное в Архиве ФСБ по Санкт-Петербургу и области, документирует это событие живыми деталями2. Позволяя восстановить ход дела Щастного, досье объемом в 362 листа также проливает свет на такие более общие проблемы, как роль Троцкого в политическом и военном руководстве советской России; сложность мировоззрения военных специалистов и трудности, связанные с их использованием в годы Гражданской войны; советско-германские отношения после заключения Брест-Литовского договора; централизация государственной власти в Москве и как следствие этого- напряженность в отношениях между Москвой и Петроградом; ранняя политизация советской юридической системы; политическая нестабильность в Петроградском регионе весной и в начале лета 1918 г.3
      Капитан I ранга Щастный командовал Балтийским флотом. Временно назначенный на этот пост 20 марта 1918 г. после ареста адмирала А. В. Развозова, отказавшегося признать советское правительство, Щастный был утвержден в новой должности Совнаркомом 5 апреля4.
      Следует отметить, что тогдашний нарком по военным и морским делам Троцкий поддержал это назначение, а Щастный принял его неохотно. Как он позже объяснял, "нравственные побуждения заставили меня взяться за спасение флота, с которым я сжился в течение 20 лет, с которым я пережил Порт-Артур и потом был участником его возрождения при адмирале Эссене"5.
      Щастный родился в 1881 г. в Житомире в семье потомственного дворянина и генерала царской армии. Он с отличием окончил Киевский кадетский корпус и престижный Морской кадетский корпус в Санкт-Петербурге. Впервые ему довелось участвовать в военных действиях в Порт-Артуре в ходе русско-японской войны, он был отмечен высокими наградами.
      Невысокий, худощавый, со строгим, но грубовато-красивым лицом, он в 1914 г. женился на выпускнице Смольного института для благородных девиц Премской-Сердюковой. У них родились сын и дочь. Февральская революция 1917 г. застала Щастного в Гельсингфорсе, где он вместе с другими морскими офицерами был арестован матросами, намеревавшимися "свести с ними счеты". Но когда стало ясно, что Щастный приветствует революцию, он был освобожден и вернулся к исполнению своих обязанностей в штабе флота6. Весной и в начале лета 1917 г. Щастный был весьма активен в социалистической организации морских офицеров при Гельсингфорсском совете депутатов армии, флота и рабочих7. Как русский патриот, которому была особенно дорога судьба Балтийского флота, он был встревожен соскальзыванием балтийских моряков влево, что привело их к поддержке анархистов, левых эсеров и большевиков, а также разгромом Временного правительства в октябре 1917 г. Тем не менее Щастный, которого уважали за его профессионализм, сильную волю, преданность долгу, стойкое сопротивление любому давлению, приспособился к радикальным изменениям на флоте, принесенным Февралем и Октябрем, в особенности к важной роли выборных матросских комитетов в принятии решений. Что бы он ни думал об этих изменениях, Щастный, в отличие от многих других офицеров, вставших в оппозицию всей комитетской системе, смог эффективно использовать ее в поддержку своей политики на флоте. Как руководитель флота он редко принимал серьезные решения без предварительного обсуждения и одобрения со стороны Совета комиссаров Балтийского флота (Совкомбалта) и Совета флагманов8. Более того, он тесно и плодотворно сотрудничал с Евгением Блохиным - популярным, независимо мыслящим главным комиссаром Балтфлота, одно время являвшимся левым эсером.
      Управление Балтийским флотом
      Назначение Щастного командующим совпало с изменениями в структуре управления Балтфлотом. В основе этих преобразований лежало понимание Троцким того факта, что в ближайшем будущем ни Красная армия, ни Красный флот не смогут успешно действовать, не используя технических знаний, которыми обладали офицеры высших рангов из старых царских вооруженных сил - так называемые военные специалисты ("спецы"). В соответствии с "Временным положением об управлении Балтийским флотом", одобренным в Москве Совнаркомом 29 марта и дополненным "Инструкцией о взаимоотношениях начальника Морских сил Балтийского моря и главного комиссара Балтийского моря", в тот же самый день изданной Троцким, командующий флотом наделялся широкими полномочиями и нес основную ответственность за военные операции. Однако из его ведения исключались политические дела, входившие в исключительную компетенцию главного комиссара флота. Последний был как бы сторожевым псом, наблюдавшим за командующим, но не должен был вмешиваться в руководство военными операциями. И командующий флотом, и главный комиссар назначались Совнаркомом. Совкомбалту, как и Совету флагманов Балтфлота, отводилась строго консультативная роль9.
      Намеченные преобразования преследовали цель отменить демократическую практику, которую большевики поощряли на первом этапе революции, и окончательно централизовать руководство флотом из Москвы (из Комиссариата по морским делам Троцкого и возглавляемого Лениным Совнаркома). Однако это было в тех условиях нереально. Преобладающая часть операций была тесно связана с политикой, и демократическая практика проникла слишком глубоко, чтобы отменить ее сразу. К тому же большевики фактически не имели большинства в Совкомбалте.
      Щастный осознавал реальное положение дел. В ответ на московские директивы он внес контрпредложения, полностью подтвержденные Совкомбалтом. Среди них были сохранение принципа выборности комиссаров и требование, чтобы главный комиссар утверждался, а не назначался Москвой. Размывая различия в обязанностях командиров и комиссаров, проект сосредоточивал власть в руках первых10. В апреле и мае Совкомбалт игнорировал директивы Москвы. Тесное сотрудничество Щастного с Блохиным и Совкомбалтом продолжалось по всем важным вопросам. Например, 28 апреля, вскоре после получения известия о намечавшемся назначении кронштадтского большевика Ивана Флеровского главным комиссаром Балтфлота вместо Блохина, Совкомбалт по настоянию Щастного возразил против этого11.
      "Ледовый поход"
      Впервые Щастный привлек к себе внимание широкой общественности в конце февраля 1918 г., когда он в качестве начальника штаба Балтийского флота координировал перемещение 62 судов из Ревеля (Таллина) через замерзший Финский залив в главную базу Балтфлота Гельсингфорс (Хельсинки), чтобы избежать их захвата немцами, продвигавшимися по Эстонии.
      Однако это событие скоро затмилось тем, что удалось свершить Щастному в середине марта и в апреле. Тогда неминуемая оккупация Гельсингфорса немцами и белофиннами угрожала захватом основной массы судов Балтийского флота. Ст. VI Брестского мирного договора категорически обязывала советское правительство немедленно очистить Финляндию и Аландские острова от русских войск и Красной гвардии, а финляндские порты – от русских военных кораблей. При этом оговаривалось, что если льды помешают им уйти в русские порты, то остаться могут только немногочисленные команды12. Оставить разоруженный и беззащитный Балтийский флот в Гельсингфорсе фактически означало отдать его немцам13. Но толстый и прочный лед в Финском заливе не давал возможности переместить большинство кораблей в русский порт (так это представлялось советскому и германскому правительствам).
      20 марта, накануне избрания Щастного командующим флотом, Морской генеральный штаб дал директиву перевести из Гельсингфорса в Кронштадт столько судов, сколько смогут пройти сквозь толстые льды, и подготовить весь флот к возможному уничтожению. Как бы это ни было неприятно, эта директива была выполнена. Детальные инструкции по подготовке к уничтожению были составлены и переданы на все корабли14.
      В то же самое время берлинская пресса сообщила, что германское правительство предложило советскому выполнить свои денежные обязательства по Брест-Литовскому договору за счет передачи в неповрежденном виде кораблей Балтийского и Черноморского флотов15. Однако это предложение, если и было сделано, не получило дальнейшего развития. 5 апреля германское правительство предоставило советскому время до полудня 12 апреля для выполнения принятых на себя обязательств в отношении Балтийского флота, предупредив о возможных последствиях невыполнения этого условия. Комиссариат по морским делам дал Щастному инструкцию разоружить все суда флота в Гельсингфорсе до 11 апреля. В то же время его обязывали использовать все возможности для перевода их в Кронштадт16.
      Между 12 и 17 марта, т.е. даже еще до того, как немецкий ультиматум был получен в Москве, Щастный приложил чрезвычайные усилия для перемещения в Кронштадт группы линкоров и крейсеров, включая самые большие и наиболее ценные дредноуты. Эти корабли в тех условиях могли двигаться только днем, и каждое утро ледоколам приходилось освобождать их из ледового плена. В результате прохождение 180 морских миль, требовавшее в нормальных условиях 8-9 час. хода, заняло почти неделю. Этот беспрецедентный исход - первый этап знаменитого"Ледового похода" Балтийского флота под командованием Щастного — в дальнейшем был еще более затруднен тем, что переводы с корабля на корабль и проводившаяся демобилизация сильно сократили численность судовых команд. 5 апреля Гельсингфорс покинул второй конвой. Третий, далеко превосходивший по численности предыдущие, ушел 7 апреля, и наконец последний конвой (в составе которого на борту посыльного судна "Кречет" находился и сам Щастный) отвалил от причала до полудня 11 апреля, когда немцы и белофинны как раз входили в гельсингфорскую гавань.
      Помимо того что кораблям пришлось маневрировать по узким, извилистым каналам, пробитым вблизи шхер, где лед был еще прочен (дальше по заливу быстро шла масса крупных острых обломков льда), последние конвои попали под огонь батарей и финского побережья, и островов. Большая концентрация судов создавала пробки, еще более замедлявшие поход. Тем не менее к концу апреля основное ядро флота - более 200 судов - благополучно прибыло в Кронштадт17. Здесь большинство кораблей встало на якорь. Однако некоторые были передвинуты в устье Невы за пределами Петрограда. Остальные, включая крупную минную
      дивизию, с разрешения Троцкого стали медленно проходить через невские мосты в самое сердце бывшей столицы в ожидании того, что они скоро должны будут подняться вверх по реке в Ладожское озеро18. Этот подвиг принес Щастному репутацию"спасителя Балтийского флота".
      Российская общественность и сам Троцкий называли его "адмиралом", хотя он все еще оставался капитаном I ранга. Щастный стал национальным героем.
      Кризис из-за форта Ино
      "Ледовый поход", к каким бы поразительным и неожиданным результатам он не привел, существенно не снизил военную угрозу Балтийскому флоту, Кронштадту и Петрограду.
      Германский флот контролировал Финский залив, который быстро становился полностью пригодным для навигации. Действия германских войск совместно с белофиннами отличались большой воинственностью и приобретали все более зловещий характер. Наиболее серьезным и значимым из серии угрожающих действий врага а Балтийском море в тот период стал эпизод, связанный с судьбой форта Ино.
      Расположенный на побережье Финского залива чуть северо-восточнее Петрограда (так у автора: в действительности форт Ино находился северо-западнее города. - Примеч. перев.), форт Ино был построен незадолго до Первой мировой войны как часть системы морских укреплений для обороны Петербурга. В результате Брест-Литовского мира германский контроль над Финским заливом, оккупация Эстонии и господство в Финляндии создали непосредственную угрозу этим укреплениям и самому Петрограду. К началу третьей недели апреля 1918 г. побережье, примыкающее к форту Ино, было оккупировано белофиннами. 24 апреля финны под командованием немецких офицеров потребовали капитуляции форта "в течение двух суток"19.
      Известие об этом ультиматуме всколыхнуло Петроград. 25 апреля участники чрезвычайного заседания Петроградского совнаркома проголосовали за следующую резолюцию: "Во что бы то ни стало удержать форт Ино"20. Одновременно Исполком Петроградского совета обязал районные советы и профсоюзы обеспечить необходимое количество рабочих в возрасте от 18 до 40 лет, способных выполнять обязанности военнослужащих, а также указать предприятия, которые не могут быть закрыты даже при самых угрожающих обстоятельствах. Военная секция Петроградского городского и исполком Петроградского губернского советов привели все силы в состояние повышенной готовности, а военная секция Кронштадтского совета приказала направить суда и отряды моряков для обороны Ино.
      Подтверждая этот приказ, Щастный объявил, что "форт Ино не может быть оставлен и его надлежит защищать всеми средствами от всяких нападении"21.
      Примечательно, что форт Ино не упоминался на заседаниях Петербургского комитета большевиков 26 и 30 апреля. Для последнего этот период был переходным временем, когда все партийные организации должны были передать государственные функции советам22. Тем примечательнее, что, несмотря на это, в номере от 26 апреля "Петроградская правда", отражая позицию большевистского большинства Петроградского совета, заявила, что брестская "передышка" подходит к концу, и советское правительство больше не должно делать уступок Германии и что скоро предстоит решительная борьба за Петроград23.
      Если большевистские лидеры в Петрограде (не говоря уже о Щастном и его тогдашних соратниках по руководству Балтфлотом) были настроены оборонять форт Ино, даже если это означало бы возобновление военных действий, то Ленин и Троцкий не разделяли подобных взглядов. Поздно вечером 24 апреля Щастного вызвали в Москву для доклада о состоянии Балтийского флота и усиливающемся кризисе вокруг Ино Троцкому и другим военным руководителям, настроенным на то, чтобы не позволить региональному конфликту перерасти в полномасштабную войну с Германией.
      25 апреля в начале длительной встречи с Троцким и Высшим военным советом Щастный доложил о состоянии Балтийского флота и обороны Петрограда. Никакими официальными данными о ходе этого совещания или докладе Щастного мы не располагаем. Однако существо его позиции может быть реконструировано на основании отсылок к его высказываниям, содержащихся в различных документах судебного дела. Первостепенная важность сохранения Балтийского флота и сооружений, подобных форту Ино, для восстановления национальной силы России и возобновления ее традиционного контроля над Балтикой после войны была главной мыслью Щастного в то время, и вполне возможно, что он акцентировал внимание на ней и в своем докладе. Похоже, что он также подчеркнул необходимость восстановления национального единства и провозглашения того, что он называл в своих заметках "крайним (русским шовинизмом)", если правительство намеревается оборонять Петроград. И наконец, он возражал против назначения Флеровского главным комиссаром Балтийского флота24.
      Среди членов Высшего военного совета и "спецов", присутствовавших на этом заседании, только Алексей Шварц и, может быть, Михаил Бонч-Бруевич (главный военный специалист по обороне Петрограда и соответственно главный военный специалист в Высшем военном совете) сочувствовали"шовинизму" Щастного. Однако в силу их положения "спецов" соображения этих деятелей по политическим вопросам в расчет не принимались. Руководствуясь указаниями Ленина, остальные участники совещания во главе с Троцким выразили беспокойство относительно положения на Балтике и предложили Щастному сделать все необходимое для урегулирования кризиса вокруг форта Ино. В соответствии с этим Щастный телеграммой своему начальнику штаба капитану I ранга Михаилу Петрову приказал предпринять необходимые меры, чтобы покончить с критическим положением мирным путем, поскольку, как сообщил Щастный, "Совнарком не хочет из-за Ино вступать в возможное враждебное действие с немцами"25.
      Что касается Троцкого, то он во избежание столкновений подчеркивал также важность переговоров с немецкими властями в Финляндии об установлении демаркационной линии в Финском заливе. Поскольку Щастный высказывал скептицизм по поводу практической ценности переговоров с германскими полевыми командирами, он получил письменные инструкции войти в контакт с германским морским командованием на Балтике и с руководителями белофиннов, чтобы без промедления установить временные демаркационные линии26. Несмотря на все свои сомнения, по возвращении из Москвы он предпринял немедленные шаги по реализации этих указаний27.
      Кроме того, Высший военный совет хотел получить от Щастного подтверждение, что все по-прежнему готово для подрыва кораблей в случае необходимости избежать их перехода в немецкие руки. В ответ Щастный откровенно сообщил о негативных последствиях переутомления флотских ветеранов и об углубляющейся деморализации членов оставшихся на судах команд. Он опасался, что в критический момент нельзя будет с полной уверенностью сказать, выполнят ли моряки приказ об уничтожении своих судов28. Однако нет свидетельств, что Щастный возражал против уничтожения кораблей и военно-морских сооружений, если все усилия по их спасению не дадут результата. Но есть данные, что он поддерживал подобные планы, если флот не сможет быть спасен для России, и когда флот находился еще в Гельсингфорсе, проводил подготовительные мероприятия на случай его уничтожения29.
      Поздно вечером 25 апреля, во время встречи Высшего военного совета с Щастным, от Петрова было получено сообщение, предупреждающее, что близко столкновение из-за форта Ино. Это взволновало Троцкого настолько, что он отправил ответную телеграмму о немедленном разрушении форта30. Как выяснилось позже, в условиях, когда приближался момент, после которого финны и немцы должны были потребовать сдачи форта, Петров переоценил реальную угрузу движения германского флота в Финском заливе. В действительности Военное министерство Германии возражало против риска пойти на возобновление военных действий на Восточном фронте из-за форта Ино. На деле даже высшие офицеры немецкого военно-морского флота не хотели идти на риск потерять свои драгоценные линкоры от огня современной артиллерии форта Ино. В результате в ночь с 25 на 26 мая (так у автора; видимо, следует читать апреля. - Примеч. перев.) прибывшие в форт финские парламентеры согласились на временное перемирие, и форт остался невредимым под российским контролем31.
      Участие Щастного в заседании Высшего военного совета 25 апреля стало критическим поворотным пунктом в его отношениях с Троцким. Они расстались с весьма скептическим отношением друг к другу. Троцкий относился с недоверием к Щастному из-за его происхождения и, по его собственному признанию, из-за того, что его предшественник Развозов оказался ненадежным. Это недоверие было усилено тем, что Троцкий впоследствии называл "уклончивостью" Щастного, а позже - постоянными обвинениями в адрес Щастного двух ближайших помощников Троцкого - Сергея Сакса (члена коллегии Комиссариата по морским делам) и Флеровского32.
      В свою очередь, явный настрой Троцкого на подготовку флота к уничтожению и готовность, с которой он отдал приказ о разрушении форта Ино, породили у Щастного серьезные сомнения в заинтересованности Троцкого в сохранении флота и защите Петрограда. Эти сомнения еще более усилились после получения Щастным 3 мая телеграммы Троцкого, содержавшей "напоминание" о подготовке флота к уничтожению33.
      Подозрения Щастного имели серьезную основу. В конце апреля и в первой половине мая 1918 г. Германия засыпала советское правительство жалобами и ультиматумами относительно нарушения статей Брестского договора. В то же время германские военные силы сосредоточивались на российских границах, вторгались на советскую территорию, захватывали и топили русские суда. У Ленина создавалось впечатление, что для сохранения непрочного мира с Германией потребуются новые уступки кайзеровскому правительству. Поздно вечером 6 мая большевистский Центральный комитет собрался на чрезвычайное заседание, чтобы рассмотреть последние внешнеполитические инциденты, в том числе германские требования относительно форта Ино, расширения британской интервенции в Мурманске и угрозы британской поддержки японского вторжения на Дальнем Востоке. На заседании была одобрена внесенная Лениным резолюция, подтверждающая необходимость уступки ультимативному требованию немцев. В примечании к этому документу Ленин торопливо написал: "Начать тотчас эвакуацию [из Петрограда] на Урал всего вообще и Экспедиции заготовления государственных бумаг в частности"34.
      Хотя обсуждение на заседании Центрального комитета носило совершенно секретный характер, в течение второй недели мая небольшевистская печать Москвы и Петрограда была наполнена сенсационными сообщениями о новых требованиях германского правительства и близости немецкой оккупации обоих городов. Эти слухи достигли своего апогея 9 мая35.
      Примерно в то же время в Петрограде курсировали копии писем якобы от имени германских официальных лиц. Они поддерживали широко распространенное мнение, что советская политика на Балтике диктовалась германским Генеральным штабом в соответствии с секретными статьями Брест-Литовского договора36. Сочетание слухов о близости немецкого наступления и о подчинении советского правительства Германии породило такое возбуждение, что 10 мая большевистские ответственные лица были вынуждены выступить с заявлением, что вся эта информация является"совершенно сфабрикованной"37.
      В тот же день растущая тревога по поводу намерений немцев и финнов, а также состояния германо-советских отношений вызвали необходимость срочного созыва6-часового чрезвычайного совещания высших петроградских гражданских руководителей совместно с верхушкой военных комиссаров и специалистов38. Состоявшееся на нем обсуждение дает уникальный материал для уяснения разногласий по политическим аспектам обороны Петрограда между"спецами" и петроградскими большевиками. Материалы обсуждения также указывают на разногласия между"спецами", петроградскими гражданскими руководителями и военными комиссарами, одинаково стоявшими за защиту Петрограда, с одной стороны, и московскими лидерами(такими, как Ленин и Троцкий), для которых Петроград, не говоря уже о Балтфлоте, имел второстепенное значение - с другой.
      Щастный и Петров, энергично поддержанные Шварцем, выступали как главные ораторы от "спецов". В ответ на сообщения о тяжелой ситуации, с которых началось обсуждение, Щастный твердо заявил, что флот решительно возражает против сдачи столицы. По его словам, "флот определенно пришел для обороны Петрограда и подходов к нему". Река Сестра, вдоль которой разместились позиции финнов и немцев, находится так близко, что затяжка с принятием оборонительных мер до начала их атаки может привести к тому, что будет уже слишком поздно. Щастный также высказал особую озабоченность судьбой наиболее ценных кораблей флота (дредноутов), которые слишком велики, чтобы войти в Неву. Как и прежде, он говорил, что сохранение этих кораблей представляется исключительно важным для будущего России, потому что"только государство с реальной силой(какой и является Балтийский флот) сможет повлиять на послевоенное мирное урегулирование". Вот почему главным вопросом для него было: считает ли правительство необходимым оборонять Петроград? (Эта озабоченность была вызвана недавними распоряжениями Троцкого по флоту.)
      Говоря от имени правительства, Зиновьев возражал Щастному, настаивая на том, что, хотя правительство все еще поддерживает Брестский договор, невозможно гарантировать, что немцы и финны не намерены атаковать советскую территорию. Поэтому, заключил он, Петроградская коммуна обязана"сделать все возможное" для обороны города. Правда, чуть позже Зиновьев высказал мнение, что вопрос, быть или не быть обороне Петрограда, еще не решен. Очень похоже, что такая двусмысленность отразила разногласия по этому вопросу между петроградскими руководителями, отвечавшими за оборону города, и ответственными лицами в Москве, для которых Петроград не являлся высшим приоритетом.
      Петров сделал в своем выступлении акцент на необходимости немедленного ответа на главный вопрос: "Война или мир?". Для него, если немцы выбирают войну, Россия обязана отвечать в том же духе. Однако поскольку на вопрос "Война или мир?" советское правительство не дает определенного ответа (или, как мы теперь знаем, руководители Москвы и Петрограда отвечали на этот вопрос по-разному), приготовления к защите Петрограда идут все еще как-то нерешительно и слабо. В любом случае, заявил Петров, если Петроград решили спасать, эти приготовления должны идти совсем иначе. Вооруженные силы необходимо было поставить "вне партий", положив конец внутреннему конфликту. Все население должно было быть объединено и направлено на защиту "Отечества..., не советской власти". Что касается военного командования, то оно, по мнению Петрова, нуждалось в полной свободе для организации военных усилий.
      Лашевич и Смилга оценили патриотическое усердие Петрова как провокацию. «Последний оратор поставил все точки над "i", - саркастически воскликнул Лашевич. - Необходимо создание общенациональной армии, защищающей Родину, а не советскую власть, не социализм». "Выходит, что прежде чем приступить к обороне Петрограда, необходимо произвести переворот, т.е. создание армии для защиты не советской власти, а Родины", - вторил ему Смилга. По его мнению, само предложение по созданию общенациональной армии было предательством.
      Со своей стороны, Щастный тщательно избегал втягивания в спор (хотя его симпатии, несомненно, были на стороне Петрова). Главной заботой Щастного было создание условий выживания Балтийского флота. Поэтому ему хотелось в первую очередь уяснить смысл германо-советских отношений, а также получить ясные и своевременные инструкции о том, что необходимо сделать для предотвращения непосредственной угрозы Петрограду со стороны немецких морских сил. Его неудовлетворенность сложившейся ситуацией и возникшая в результате этого натянутость в отношениях с Зиновьевым усиливались в ходе совещания. В конце концов 10 мая мнения двух сторон разошлись так далеко, что согласия по мерам усиления обороны Петрограда достигнуто не было.
      Обеспокоенность агрессивными действиями немцев на Балтике и ответной пассивностью Советов была особенно сильна среди личного состава Балтийского флота. Эта тревога прозвучала на заседании III съезда делегатов Балтийского флота, созванного в Кронштадте 29 апреля. Хотя председатель съезда Илья Фруктов и преобладающая часть делегатов были большевиками, в ответ на телеграфное приветствие Троцкого они обратились к нему с требованием лично разъяснить внешнюю политику правительства, в частности, по вопросу о будущем Балтийского флота39. В то же время, во второй день работы съезда они горячо приняли доклад Щастного о его участии в заседании Высшего военного совета в Москве, о последних событиях на Балтике, о "Ледовом походе" и положении на флоте вообще. После того, как Щастный заявил, что наступил момент, когда центральное правительство должно подняться и начать борьбу, Фруктов от имени съезда выразил Щастному благодарность за его речь и героическую роль в спасении флота40.
      Воинственным духом, царившим на съезде, были охвачены все кронштадтские моряки. 13 мая Кронштадтский совет принял резолюцию, дающую поручение военной секции по согласованию со штабом обороны Петрограда принять все возможные меры для защиты фортов41. До этого командиры и личный состав сильной минной флотилии42, стоявшей на якорях по Неве, бросили еще более дерзкий вызов петроградским властям. 11 мая, проинформированные своим комиссаром Ефимом Дужиком о "напоминании" Троцкого от 3 марта о необходимости держать флот в готовности к уничтожению, они приняли адресованную съезду резолюцию с призывом распустить Петроградскую коммуну и установить диктатуру Балтийского флота, которой можно было бы доверить оборону Петроградского региона и управление им43.
      Хотя резолюция была совершенно непрактичной, в ней выразилось главное настроение минной дивизии - любым способом покончить с нежеланием большевистского правительства противодействовать немцам. На следующий день командиры минеров - Феодосий Засимук и Георгий Лисаневич на заседании судовых комитетов вступили в резкий спор о внешней и военной политике правительства с народным комиссаром просвещения Анатолием Луначарским и заместителем Троцкого в Комиссариате по морским делам Федором Раскольниковым. Совещание не предприняло никаких практических действий44, но инициатива минной дивизии дала неожиданный эффект по усилению большевистского контроля на съезде.
      13 мая делегаты съезда осудили минеров, заклеймив их действия как"преступную агитацию", и постановили уволить Засимука и Лисаневича из военно-морского флота45.
      14 мая Щастный выразил растущее беспокойство за будущее Балтийского флота руководящему совету съезда. Его замечания на совете были наметками для доклада на съезде, который, однако, так никогда и не был произнесен. Заметки Щастного на совете не были зафиксированы, но по наброскам, которые он делал для своего предполагаемого обращения к съезду, мы можем судить о тональности и содержании того, что он хотел сказать. Более того, другие документы дела Щастного, включая его собственные показания, позволяют узнать, что он говорил на совете46.
      Поразителен контраст между разочарованием и пессимистическими мыслями Щастного в этом случае и его воодушевляющим призывом к объединению на съезде 30 апреля, после триумфального "Ледового похода". Щастный начинает с замечаний, касающихся международного положения России. Он предваряет их комментарием, говоря, что это положение "настолько безотрадно, что я прошу спокойствия и сдержанности". Среди проблем, затронутых им, были следующие: разложение российских военных сил; негативное влияние Германии на финскую политику в отношении России; нежелание германского морского командования обсуждать вопрос о демаркационных линиях; общая мобилизация в Финляндии, захват ею российских судов и дальнейшие агрессивные намерения финских военных сил; потенциальная угроза, исходящая от интервенции союзников в Мурманске. Этот раздел наброска завершается так: "Мы впадаем в ничтожество, - никто с нами не считается. Единственный выход - создание реальной силы, вооруженной силы страны".
      Затем Щастный разбирает внутреннее положение России и состояние флота. Он выражает тревогу по поводу сильного сокращения количества офицеров на флоте и отсутствия у правительства интереса к флоту. "Какое творчество за 6 месяцев в отношении флота проявило правительство и морское высшее управление?" - спрашивал он, добавляя, что телеграмма об уничтожении флота осталась единственным реально предпринятым Троцким шагом в отношении будущего Балтфлота. В заключение Щастный говорит о своем отчаянии и желании уйти в отставку. Он написал в своих заметках: "Нужно найти большевистского адмирала. Я хочу делать, что вы считаете нужным, но из этого ничего не выходит. Тут уже не совместная работа, а какое-то партийное творчество. Я не вижу и не понимаю, что хочет правительство и хотят политические официальные деятели".
      По свидетельству присутствовавшего на съезде Раскольникова, Щастный признавал, что советское правительство было единственно возможным тогда русским правительством (Раскольников добавлял, однако, что Щастный явно сожалел, что дело обстоит именно так47).
      Согласно же утверждениям Щастного, никто ни разу даже намеком не дал ему понять, что высказанные им замечания дают повод заподозрить его в контрреволюционности. Ведь в заключение Фрунтов предложил провести среди делегатов съезда специальную работу, чтобы облегчить бремя Щастного, и даже Флеровский произнес слова одобрения48.
      В тот же день, 14 мая в Москве произошли события, имевшие большое значение для Балтийского флота и для обороны Петрограда. Игнорируя все возражения, Совнарком назначил Флеровского главным комиссаром49. Другим событием было то, что в конце долгожданной речи по международным делам Ленин объявил, что германское правительство не возражает против уничтожения русскими форта Ино50. Для Ленина и Троцкого это было очевидным облегчением.
      Но это не добавляло петроградским руководителям и Щастному уверенности в безопасности Петрограда и Балтийского флота. Более того, высказывание Ленина усилило в обществе ощущение, что немцы контролируют советскую военную политику.
      Было очень похоже, что немцы дали "зеленый свет" на уничтожение форта Ино. Поэтому, когда на другой день пришло сообщение о взрыве форта Ино, естественно было заподозрить, решительные шаги, закончившиеся разрушением форта в ночь на 14 мая, предпринимались задолго до того, как стало известно о немецком "одобрении". Это было сделано комендантом Кронштадта Константином Артамоновым на собственный риск, исходя из того, что форту Ино грозит опасность захвата его финнами или перехода неповрежденным в руки немцев. Будь Ино во враждебных руках, думал Артамонов, Кронштадт и наиболее ценные корабли Балтийского флота подвергнутся реальной опасности со стороны мощной артиллерии форта. Артамонов с волнением наблюдал с борта судна, находившегося в нескольких милях от Ино, как форт был взорван по переданному по телефонному кабелю сигналу в 11 час. 30 мин. вечера51. Действия Артамонова стали сюрпризом и для Щастного, и для Троцкого52.
      Троцкий и Щастный
      За три недели мая 1918 г. несколько факторов способствовали дальнейшему обострению недоброжелательного отношения Троцкого к Щастному. Речь шла о неспособности последнего установить демаркационные линии в Финском заливе; его неудаче с изгнанием Засимука и Лисаневича из военно-морского флота; длительном сопротивлении назначению Флеровского; срыве проводки минной флотилии в Ладожское озеро. Троцкий истолковал все это как упорное нежелание Щастного подготовить флот и морские сооружения к уничтожению. И, может быть, наиболее важным здесь было разглашение Щастным секретных приказов Троцкого относительно этих приготовлений.
      Документы дела Щастного показывают, что он был совсем (или почти совсем) неповинен в том, в чем его подозревали. Так, вина за неудачу с установлением демаркационных линий лежит на германском командовании в Гельсингфорсе; Засимук и Лисаневич имели такую сильную поддержку на минных заградителях, а политическая обстановка в Петрограде была такой нестабильной, что даже власти не осмелились выступать против них; Морская коллегия медлила с приказом о назначении Флеровского (он не был издан до 1 июня); наконец, вывести минную флотилию из Петрограда мешала нехватка топлива, а не гнусный заговор Щастного.
      Сомнения Троцкого в желании Щастного выполнить его приказ об уничтожении Балтфлота (если это окажется небходимым) шли от его разговора со Щастным в Москве 25 апреля.
      Троцкого впоследствии преследовала мысль о том, будет ли точно выполнен этот приказ. В начале мая он направил Щастному свое "напоминание" (о котором уже говорилось). Василий Альтфатер, заместитель начальника Морского штаба, должен был проверить приготовления Щастного. 7 мая в телеграмме Троцкому Альтфатер доложил, что все необходимое для подготовки флота к уничтожению сделано. Он объяснил, каким именно способом Щастный предполагал уничтожить суда и морские сооружения, и подтвердил, что инструкции и материалы для этого были розданы еще тогда, когда флот находился в Гельсингфорсе53.
      Тем не менее, все еще обеспокоенный тем, что Щастный может в последнюю минуту уклониться от этого, Троцкий в середине мая приказал Коллегии по морским делам принять собственные меры по уничтожению Балтийского флота. В этой связи он выпустил инструкцию, согласно которой морякам, назначенным для производства взрыва, должны быть выплачены деньги с банковских счетов, открытых для этой цели. Более того, 21 мая, опасаясь неминуемого, как ему казалось, германского наступления на Балтике, Троцкий телеграфировал начальнику Морского штаба капитану Евгению Беренсу следующий запрос: "Приняты ли все необходимые подготовительные меры для уничтожения судов в случае крайней необходимости? Внесены ли в банк известные денежные вклады на имя тех моряков, которым поручена работа уничтожения судов? Необходимо все это проверить самым точным образом. Троцкий".
      Очевидно, не подозревавший, что эти мероприятия проводятся за спиной Щастного, Беренс передал ему вопросы Троцкого с требованием немедленно сообщить, что предпринято в отношении открытия специальных счетов54. Легко представить потрясение Щастного по получении этого послания. По соглашению с Блохиным он обсудил его с Совкомбалтом, Советом флагманов Балтийского флота и советом III съезда делегатов Балтийского флота. Все они, как и Щастный с Блохиным, были поражены идеей выплаты вознаграждения морякам за подрыв их собственных судов. В накаленной обстановке тех дней это послание было истолковано как подтверждение того, что Германия субсидирует уничтожение российского Балтийского флота. 24 мая совет III съезда делегатов Балтфлота, несмотря на преобладание в нем большевиков, принял обращение к Троцкому и Коллегии по морским делам, потребовав, в частности, недвусмысленного заявления, что флот будет взорван только после сражения или если станет ясно, что другого выхода нет. При этом моряки заявляли, что выплата денежной награды за взрыв судов недопустима, и задавали вопрос, который был у всех на устах: что, кроме опубликованных статей, есть в Брестском договоре относительно флота?55
      В документе, подписанном Троцким и его заместителями, Коллегия по морским делам отвечала, что каждому честному революционному моряку совершенно ясно, что флот может быть взорван только в случае крайней необходимости. Это было объяснено Щастному, но он был уверен, что моряки так деморализованы, что неспособны выполнить свой долг. Обсудив этот вопрос, Совнарком пришел к заключению, что флот выполнит свой долг. Что касается выплаты денежного вознаграждения, то все, что правительство имело в виду, - это дать знать героическим бойцам, что если они погибнут, выполняя свои обязанности по предотвращению захвата своих судов врагом, их семьи будут обеспечены. В отношении же Брестского договора говорилось, что все слухи, будто он содержит тайные пункты в отношении флота, являются "бесчестными измышлениями белогвардейских агитаторов"56.
      Ясно, что Троцкий был взбешен тем, что Щастный рапространил его послание к Беренсу и тем самым опозорил его в глазах многих флотских большевиков. Троцкому казалось, что Щастный теперь открыто действует против него, дискредитируя его среди"гордости и славы" революции - моряков Балтийского флота. Для Троцкого, на которого была возложена главная ответственность за использование верхушки военных специалистов и контроль за ними, это было последней каплей.
      Послание Беренса стало также поворотным пунктом и для Щастного, особенно потому, что это совпало с решением III съезда делегатов Балтийского флота принять Флеровского в качестве главного комиссара и избранием нового состава Совкомбалта, в котором преобладали большевики.
      Съезд предпринял эти шаги 23 мая. Тем же вечером Щастный телеграфировал Троцкому просьбу о своей отставке. Обосновывая свое решение тем, что чрезвычайно тяжелые условия руководства Балтийским флотом подорвали его здоровье и сделали невозможным добросовестное выполнение своих обязанностей, он просил двухмесячный отпуск до получения нового назначения. Два дня спустя Щастному сообщили, что его просьба об отставке отклоняется и его вызывают в Москву для обсуждения служебных дел57. Для Щастного начиналось труднейшее испытание в его жизни.
      Допрос и арест
      26 мая Щастный сел на отходящий в Москву ночной поезд. Расположившись в купе, он перелистал документы, положенные им в портфель при отъезде, чтобы использовать их в разговоре с Троцким. Среди них были заметки к так и не произнесенной речи на съезде делегатов Балтийского флота, его контрпредложения по вопросу об отношениях между командным составом и комиссарами; экземпляры"германских писем", которые якобы доказывали немецкое влияние на большевистскую политику, и наброски, озаглавленные "Бытовые затруднения" (по командованию флотом), где стояло: "25 мая - мотивы ухода". Их он набросал для себя накануне58.
      В то время, как Щастный ехал на ночном поезде, в Комиссариате по морским делам Сакс и Флеровский (которые только что прибыли из Петрограда59) добавляли Троцкому свежий компромат на Щастного. Это подкрепило мнение Троцкого, что от Щастного нельзя ждать ничего хорошего и он должен быть отстранен от должности. Однако, если это было так, то почему он не принял отставку Щастного, как он за несколько дней до этого поступил в отношении Шварца? Для этого имелись, по крайней мере, две причины. Одна из них заключалась в том, что Троцкий теперь совершенно не доверял Щастному и был настроен к нему враждебно, а вторая - в том, что он хотел наглядно показать, как нужно поступать с изменнниками-спецами"60.
      Еще одним фактором, который, похоже, повлиял на решение Троцкого расправиться со Щастным, было положение с российским Черноморским флотом. В последнюю неделю апреля при приближении немецких сил к Севастополю ядро российского Черноморского флота ушло в Новороссийск. В середине мая германское командование стало угрожать оккупацией Кубани, если Черноморский флот немедленно не возвратится в Севастополь. Ленин определенно намеревался скорее взорвать Черноморский флот, чем допустить его капитуляцию. Однако мнения флотских офицеров относительно того, как следует поступить, резко разделились, и не было уверенности, что они выполнят приказ уничтожить свои суда61. Это известие пришло именно в тот момент, когда решалась судьба Щастного. С точки зрения Троцкого, уже настроенного наказать Щастного по личным и "профессиональным" мотивам, большой общественный резонанс по поводу его предательства должен был послужить предупреждением командованию Черноморского флота, показав, чем оно рискует в случае неповиновения. В этом сценарии Щастный должен был стать "героем" первого крупного показательного суда в советской России.
      По прибытии в Москву утром 27 мая Щастный был спешно доставлен в Комиссариат по военным делам и препровожден в приемную Троцкого. Кроме Троцкого в комнате находились Раскольников, Сакс, Иван Вахрамеев (все члены коллегии Комиссариата по морским делам) и Альтфатер(представлявший Морской генеральный штаб)62. Шепотом дав инструкции сидевшему рядом с ним стенографу, Троцкий начал изнуряющий двухчасовой допрос Щастного63.
      Троцкий допрашивал Щастного по большинству упомянутых выше вопросов. Однако главным образом его интересовало то, что он сам истолковывал как усилия Щастного по подрыву советской власти и его, Троцкого, личного авторитета. Поэтому он по многу раз задавал Щастному вопросы по поводу распространения его приказа о выплате морякам денег за подрыв их кораблей и о "политической" речи Щастного 14 мая на совете делегатов III съезда Балтийского флота. Троцкий упорно бил в одну точку, часто повторяя эти вопросы, меняя их формулировку и пресекая все попытки Щастного что-либо возразить. В начале допроса Троцкий обращался к Щастному как к "командующему" Балтийским флотом. Однако в наиболее острые моменты разговора он стал называть его "бывшим командующим" флотом.
      Во время допроса о речи 14 мая Щастный посмотрел в свои наброски обращения ко всему съезду (которое, как мы знаем, так и не было оглашено). Троцкий вырвал их из рук Щастного и стал читать вслух. После особенно грубых передержек Троцкого Щастный обращался к стенографу: "Запишите, что я не говорил этого!" Позже Троцкий должен был признать, что манера Щастного отвечать на вопросы вывела его из себя, что "он на каждую резкость отвечал резкостью и давал мне почувствовать, что я говорю с начальником всех морских сил, а не с простым матросом". Разозленный Троцкий распорядился, чтобы рядом со Щастным (для запугивания его) разместилась вооруженная охрана64. "Признаете ли вы советскую власть?" - прокричал Троцкий после того, как солдаты заняли указанные им места. "Раз я работаю при этой власти, - отвечал Щастный, - то я считаю этот вопрос излишним". После этих слов Троцкий ударил кулаком по столу и закричал на Щастного. Когда же тот попросил Троцкого разговаривать с ним в более приемлемых тонах, Троцкий объявил, что Щастный арестован "по подозрению в проведении контрреволюционной агитации, поддержке [такой] деятельности во флоте, неповиновении приказам советского правительства и намеренной дискредитации его в глазах моряков с целью его свержения"65. Когда два вооруженных конвоира уводили Щастного, Троцкий диктовал формальное постановление об аресте, содержавшее эти обвинения66.
      Заключение и суд
      28 мая, в то время, когда Щастный находился уже в одиночном заключении в печально известной Таганской тюрьме, Троцкий поучал президиум ВЦИК, как организовать следствие и суд, добавив, что письменные документы, уличающие Щастного, находятся в его руках.
      Очевидно, к этому времени Троцкий уже нашел понимание у Якова Свердлова, председателя президиума, в том, что дело Щастного должно слушаться в новом Верховном революционном трибунале при Центральном исполнительном комитете, который в это время создавался для разбора особо важных государственных преступлений. В считанные часы президиум выполнил поручение Троцкого и назначил Виктора Кингисеппа для проведения следствия по делу Щастного. Бывший студент-правовед Петербургского университета и известный эстонский большевик Кингисепп теперь работал в Комиссариате по военным делам, возглавляемом Троцким67.
      Назначение Кингисеппа не положило конец личному вмешательству Троцкого в дело Щастного. Кингисепп получил распоряжение Троцкого в течение 48 часов доложить ему, что он ознакомился с фактами по делу, что тот и выполнил. После ареста Щастного Троцкий отправил Флеровского в Петроград допросить Блохина и Дужика. Однако спустя день или два он переменил свое намерение, вызвал Блохина и Дужика в Москву и лично допрашивал их по делу Щастного. Хотя они подвергались серьезной опасности быть обвиненными в соучастии в заговоре, Блохин и Дужик в ответ на резко поставленные вопросы Троцкого и Раскольникова дали показания в пользу Щастного68. Показания Альтфатера, полученные Кингисеппом, как и показания Блохина и Дужика, также оправдывали Щастного69. В дело против Щастного включили сделанное Троцким пространное описание преступлений подследственного, недоброжелательные показания Раскольникова и доносы из Петрограда Флеровского и Сакса70.
      В течение недели (с 3 до 10 июня) Щастному предъявили эти "улики" и показания. В своих четырех показаниях он тщательно разобрал и опроверг все направленные против него обвинения71. Но к этому времени связанный с Черноморским флотом кризис подходил к своей высшей стадии. Это помогает понять, почему Кингисеппа так торопили с завершением следствия к 9 июня и почему в тот же день президиум ЦИК решил, что Щастный подлежит суду Верховного революционного трибунала. Спустя всего 4 дня, основываясь только на своей личной беседе с Троцким, просмотре ограниченного количества имевшихся в Москве документов и упомянутых показаниях, Кингисепп объявил следствие завершенным. Заключив, что вина Щастного "доказана", он передал дело в коллегию Революционного трибунала при ВЦИК, который начал существовать именно в этот день!72
      Между тем известие об аресте Щастного вызвало бурю протестов на Балтийском флоте.
      Собравшись на чрезвычайное заседание в ночь на 27 мая, Совкомбалт и Совет флагманов флота приняли заявление протеста с выражением безоговорочной поддержки Щастному и требованием его освобождения из-под ареста73. Одновременно комитет, представлявший судовые команды, направил в Москву четверых своих членов добиваться освобождения Щастного74. Морякам в свидании с ним было отказано, и они смогли только послать ему черный хлеб и соль, которые Щастныи и получил. Существуют свидетельства, что прежде чем уехать, матросы выбранили сотрудников Троцкого по тюремному телефону "на языке, свойственном матросам"75.
      В это время тюрьмы Петрограда и Москвы были забиты видными политическими заключенными, месяцами томившимися в камерах без предъявления формального обвинения.
      Однако под давлением Троцкого дело Щастного было передано в суд с ошеломляющей быстротой. Выводы прокурорской(?) коллегии и официальное обвинительное заключение из 17 пунктов были предъявлены Щастному 15 июня76. Это было всего через два дня после сформирования коллегии и получения ею результатов следствия от Кингисеппа (при этом коллегия все равно отставала от графика)77. Щастный официально обвинялся в том, что он "сознательно добивался использовать внешнюю и [внутреннюю] политическую ситуацию Советской республики [и] военную силу [Балтийского] флота, чтобы свергнуть Петроградскую коммуну с целью долговременной вооруженной борьбы против Советской республики".
      Между 28 мая и 10 июня Щастный находился в уникальном положении, формально будучи скорее заключенным лично Троцкого, нежели какой-либо государственной инстанции - Комиссариата юстиции, ЧК или местного совета. Бывший одно время большевиком Григорий Алексинский, находившийся в камере поблизости от Щастного, позже вспоминал, как он сквозь решетку своего окна видел Щастного одного во время прогулки по маленькому тюремному дворику. Его руки были засунуты в карманы горохового кителя и Алексинскому показалось, что Щастный был спокоен, держался прямо и решительно, как если бы он ходил по мостику своего корабля, идущего сквозь густой туман и опасные рифы в Балтийском море78.
      10 июня после снятия последнего показания Щастныи был освобожден из одиночного заключения79. Ему были разрешены посещения, предоставлено право советоваться с адвокатом, читать материалы и участвовать в прогулках вместе с другими заключенными. По словам Алексинского, некоторые заключенные - белые офицеры - презирали Щастного за то, что он сотрудничал с большевиками. Алексинский также припомнил, что когда Щастного спросили об этом, тот четко, убедительно и без ложной скромности объяснил, что если бы он не принял свой пост, Балтийский флот, вероятнее всего, был бы захвачен немцами в Гельсингфорсе80.
      "Передышка" для Щастного длилась недолго. 18 июня он был перемещен из Таганской тюрьмы в камеру, находившуюся в самом Кремле. Незадолго до этого или сразу после перевода в Кремль он встретился со своей женой Ниной. Все еще настроенный спокойно и оптимистично, Щастный вручил ей письмо к адмиралу Сергею Зарубаеву (его преемнику на посту командующего флотом), в котором запрашивал документы, необходимые для его защиты.
      Жена немедленно выехала в Петроград81.
      Суд над Щастным начался в полдень 20 июня в Кремле, в одном из главных залов здания Судебных установлений. С самого начала защита была затруднена - трибунал состоял исключительно из большевиков82. Адвокату Владимиру Жданову накануне было выделено только полчаса, чтобы познакомиться с уликами против Щастного, Нина Щастная еще не успела возвратиться из Петрограда, а свидетели со стороны защиты не были допущены на заседание. Из всех затребованных со стороны защиты и обвинения свидетелей (все они находились под контролем Троцкого) присутствовал только сам Троцкий, который и давал свидетельские показания.
      Жданов, известный своей блестящей защитой революционеров-террористов до 1917 г., немедленно потребовал отложить заседание, пока не прибудут другие свидетели, и обратился с ходатайством, чтобы имеющиеся в деле показания были аннулированы, потому что представитель обвиняемого отсутствовал, когда Щастный их давал83. Но требование было отклонено. Прежде чем открыть заседание нового трибунала, его председатель Сергей Медведев84 выразил уверенность, что Щастный может быть осужден в течение одного дня.
      После того, как Медведев быстро зачитал обвинительное заключение и Щастный энергично отверг все вывинутые против него обвинения, встал Троцкий.
      Вслед за своими свидетельскими показаниями, представлявшими ничем не прерывавшееся, заранее подготовленное двухчасовое обвинение Щастного, Троцкий отвечал на вопросы Николая Крыленко, возглавлявшего прокурорскую коллегию, Жданова и самого Щастного85. В своих нападках на Щастного Троцкий обвинил его в дискредитации правительства и его лично, в явном неповиновении приказам, в манипуляции ими к его собственной выгоде, сознательном раздувании недовольства во флоте с очевидной целью самому захватить власть в России. По мнению Троцкого, материалы, обнаруженные в портфеле Щастного, включая фальшивые немецкие документы, полностью устанавливают вину подсудимого. Обобщая свои обвинения против Щастного, Троцкий заявил, что в наиболее тревожный в истории Балтийского флота момент тот стимулировал выступления против Советской власти, неоднократно и в различной форме настаивая на том, что флот предан по секретному соглашению с немцами и что советское правительство делает теперь все возможное, чтобы уничтожить его. "Не мое дело как свидетеля, - заключил Троцкий, - вставать на путь обвинения, но я должен сказать как революционер, что бывший наморсил Щастный вел большую игру, ставя на карту судьбы флота, - игра сорвалась, [когда] я арестовал его... Я первый высказался за сотрудничество со специалистами, но я знаю, что среди них есть патриоты в хорошем смысле этого слова, работающие не за страх, а за совесть, есть служаки, получающие жалованье, но есть и скрытые контрреволюционеры, которые, как Шастный, стремятся использовать свои посты для своих темных целей. И вот эти последние должны караться беспощадно"86.
      Когда Троцкий закончил, Крыленко задал ему несколько несущественных вопросов, после чего в ходе проведенного Ждановым перекрестного допроса Троцкий дал ответы, которые скомпрометировали бы обвинение в ходе любого законного судебного заседания87. Во время обвинительной речи Троцкого Щастный наскоро делал свои пометки. Когда пришла очередь выступать ему, он последовательно опроверг все обвинения со ссылками на имеющиеся в деле документы, которые трибунал отказался принять во внимание. Он настаивал, что неправомерно судить о его действиях по заметкам, изъятым у него Троцким, потому что они отражают его мысли, зафиксированные для него самого, а не для публичного оглашения. Первый день суда над Щастным закончился разбором документов, найденных в его портфеле. Присутствовавшим на суде репортерам Медведев, явно обеспокоенный тем, что рассмотрение дела затягивается до следующего дня, недвусмысленно дал понять, что обвинителя, защитника, совещание членов трибунала и вынесение приговора Щастному уложатся в один следующий день, что бы там ни было.
      Произнесенная в начале заседания на следующий день обвинительная речь Крыленко не содержала новых доказательств вины Щастного и положений, отличных от выдвинутых Троцким при аресте и рассмотренных уже в предыдущих слушаниях. Но если сделанный Крыленко бесцветный повтор был низшей точкой в заседании следующего дня, то темпераментная речь Жданова в защиту Щастного была его кульминацией. Жданов начал с протеста по поводу того, что разрешено присутствовать только одному свидетелю - Троцкому, в показаниях которого проявилась крайняя враждебность к обвиняемому. Он подчеркнул парадоксальность ситуации, заключающуюся в том, что Щастного судят за действия, за которые с революционной точки зрения его следовало бы хвалить (его тесное сотрудничество с выборными комиссарами и комитетами), и что на него возглагается вина за промахи, совершенные Комиссариатом по морским делам, во главе которого стоит Троцкий. Несмотря на старание ему помешать, Жданов убедительно опроверг каждое из обвинений Троцкого против Щастного. Ближе к завершению судебного заседания Щастный еще раз заявил о своей невиновности и просил суд разбирать его дело по существу. Около двух часов дня Медведев объявил судебное заседание законченным и вместе со своими коллегами удалился на совещание.
      Приговор
      Принимая во внимание спешку, с которой было проведено расследование, предъявлено обвинение и проведено судебное заседание, присутствовавшие были удивлены тем, что заседание трибунала продолжалось 5 часов. Учитывая также, что большевики громогласно провозгласили отмену юридически узаконенной смертной казни как одно из великих достижений Октябрьской революции, присутствующие исключали возможность вынесения Щастному смертного приговора88. Неизвестно, обсуждал ли трибунал серьезно доказательства вины Щастного. Однако до 7 час. вечера члены суда не появлялись в зале заседаний. После возвращения их в зал Щастный стоя выслушал, как Медведев объявил его виновным по всем пунктам обвинения и огласил приговор трибунала: расстрел с приведением приговора в исполнение в 24 часа. При этих словах Медведева сестра Щастного Екатерина закричала и на мгновение потеряла сознание. С большим самообладанием Щастный повернулся к ней и мягко попросил ее выйти в коридор89.
      Крыленко явно почувствовал облегчение. Очевидно, он опасался, что трибунал под впечатлением сильной защиты Жданова может оправдать Щастного. Согласно газетным сообщениям на следующий день, присутствующие в зале долго оставались на своих местах, потрясенные услышанным и не веря этому. Даже члены трибунала, как и Жданов, на минуту или две как бы оцепенели. За 10 лет до этого, почти в тот же день и в том же зале Жданов защищал молодого революционера Галкина, которому также грозил смертный приговор.
      Однако после убедительной речи Жданова Галкина приговорили к пожизненному заключению. И, может быть, самая большая ирония судьбы в деле Щастного заключалась в том, что Галкин был членом революционного трибунала, приговорившего теперь Щастного к смерти90.
      Вернув себе самообладание и установив, что единственной надеждой спасти Щастного остается обращение в президиум ВЦИК, Жданов заторопился с составлением апелляции. Как раз в это время группа левых эсеров, находившаяся в зале суда во время вынесения приговора Щастному, бросилась организовывать чрезвычайное заседание президиума91, чтобы добиться отмены одностороннего восстановления большевиками юридически узаконенной смертной казни, против которой они выступали в принципе. Между тем на вопрос репортеров о возможности смягчения приговора Троцкий холодно ответил, что "дело Щастного в отношении исполнения приговора должно идти автоматическим порядком... [Я не] имею возможности интересоваться этим делом"92.
      Подгоняемый временем Жданов все-таки составил исчерпывающее обращение в президиум ВЦИК еще до того, как там в 2 час. ночи началось заседание. Свою апелляцию он основывал на процедурных нарушениях и пристрастности судей, а также на обстоятельствах, сделавших невозможной юридическую защиту Щастного, в результате чего "такой приговор не есть обвинительный приговор, такой суд - это не суд"93. Однако, как следует из протокола заседания ВЦИК и сообщений газет, аргументы Жданова прошли незамеченными, заслоненные бурными дебатами по вопросу восстановления юридически узаконенной смертной казни между большевиками Яковом Свердловым и Варлаамом Аванесовым и левыми эсерами во главе с Владимиром Карелиным и Лазарем Голубовским. Возражая против использования "спецов" в принципе, левые эсеры даже отказались обсуждать суть апелляции Жданова. Около 4 час. утра приговор Щастному был утвержден голосами одних большевиков, тогда как левые эсеры остались в оппозиции94.
      Во время жарких споров в президиуме Щастный готовился к смерти. Прежде всего он обратился к личному составу Балтийского флота с горьким упреком за то, что его покинули в трудный момент (это послание так и не было отправлено95). Затем он составил завещание, привел в порядок текст своего выступления в ходе судебного заседания и сделал на нем пометки (указав, что оно предназначается его сыну, "когда он вырастет"96), написал короткие прощальные письма жене и детям, матери и братьям, а также Жданову. Нине и детям он писал: "В этот час я благословляю вас и призываю мужественно нести бремя жизни. Тебе, дорогая жена, я поручаю тяжелую, но благородную миссию вывести детей в люди, как это понимает наш христианский долг. Я мучаюсь лишь о том, что обязанностей отца перед малютками мне не суждено выполнить... Пусть дети вырастают с уверенностью, что их отец ничем не запятнал себя и своего имени... Когда они вырастут, скажи им, что я иду умирать мужественно, как подобает христианину"97.
      То, что Щастный ждал приближающуюся смерть достойно, беспокоясь главным образом за свою семью, подтверждает его последняя встреча с Ждановым, к которому он испытывал растущую привязанность. На пресс-конференции 22 июня Жданов рассказал, что во время их последней встречи предыдущей ночью Щастный держался исключительно спокойно. "Он сказал, что смерть его не страшит - он выполнил свою миссию спасения Балтийского флота. Единственное, о чем он сожалел, была судьба его жены и детей", - заявил Жданов репортерам98.
      В своем завещании Щастный оставил 8000 руб. своей матери и скромные подарки двум братьям и сестре. Наибольшее значение имело его денежное содержание, которое он завещал жене99.
      Впоследствии, когда ей в этом было отказано, она и дети остались без средств к существованию (в июле Жданов попытался помочь им, организовав сбор средств в пользу семьи Щастного через небольшевистскую печать100). Щастный завершил составление своего завещания в 3 час. ночи - за час до того, как президиум ВЦИК решил его судьбу.
      Казнь
      Решение президиума было немедленно сообщено Медведеву, и он в свою очередь отдал приказ начальнику охраны Кремля провести казнь Щастного. Публикации в прессе того времени отмечают, что по соображениям безопасности Щастный был расстрелян на рассвете в небольшом внутреннем дворе Александровского военного училища101 (в то время штаб-квартиры Комиссариата по военным делам Троцкого, сейчас составляющего часть комплекса зданий, где размещается Министерство обороны). Согласно наиболее распространенной (но весьма сомнительной) версии казни Щастного, его тело спешно было помещено в мешок и захоронено на территории училища в неглубокой яме, вырытой под снятым паркетом в одном из служебных помещений первого этажа102.
      Казнь Щастного вызвала бурную реакцию.
      Начальник штаба флота Беренс, а также Альтфатер, полагавшие, что их показания помогут оправдать Щастного, по слухам, были так уязвлены их отстранением от участия в заседаниях суда, что подумывали об отставке103. Казнь Щастного побудила лидера меньшевиков Юлия Мартова написать брошюру "Долой смертную казнь!"104, которая получила широкое распространение. Среди многих других крупных политических деятелей, подвергших жесткой критике то, как поступили со Щастным, был и большевик Павел Дыбенко, предшественник Троцкого на посту народного комиссара по морским делам105. Протесты были особенно сильны в судовых командах минной флотилии и среди левых эсеров106.
      22 июня экипажи минных тральщиков, к которым присоединились отчаявшиеся рабочие одного из крупнейших петроградских предприятий - Обуховского завода, начали вооруженное восстание с призывом к немедленному созданию пользующегося доверием масс однородного социалистического правительства, которое решило бы вопрос о созыве Учредительного собрания. Хотя и подавленное, это выступление было симптомом глубокого кризиса советского правления в Петрограде в тот момент107.
      Убитая горем Нина Щастная вернулась в Москву 22 июня, всего через несколько часов после казни мужа. Ее главным стремлением теперь было получить его тело, чтобы оно могло быть захоронено по христианскому обряду в фамильном склепе в Житомире. Вскоре после своего возвращения она направила в Совнарком официальную просьбу выдать ей останки мужа. 25 июня на заседании Совнаркома ее просьба была рассмотрена, и вопрос был решен положительно. Щастную даже официально известили об этом108. Однако, когда она направилась в Кремль за телом Щастного, ей сообщили, что положительное решение пересмотрено ВЦИК.
      29 июня Щастная подала во ВЦИК прошение о пересмотре этого решения и удовлетворении ее единственного желания - похоронить мужа согласно христианскому обряду. При этом она брала на себя обязательство поместить останки в металлический гроб и захоронить его на московском военном кладбище в отдаленном районе без почестей, поставив на могиле небольшой простой деревянный обелиск вместо креста109. Но Щастная не получила ответа ни на это, ни на другие свои обращения.
      Эпилог и заключение
      Советские историки, писавшие об освещавшихся в этом очерке событиях, обязаны были изображать Щастного контрреволюционером, предавшим Балтийский флот. Поскольку высказывать положительное мнение о Троцком было также воспрещено, в число заслуг Коммунистической партии включалась как ее ведущая роль в "Ледовом походе", так и пресечение антисоветских планов Щастного. Вплоть до горбачевской эры шагов по пересмотру исторической роли Щастного и его реабилитации не предпринималось.
      Первая попытка реабилитации Щастного была сделана его сыном Львом Щастным. В 1991 г., после принятия закона о реабилитации жертв политических репрессий, он обратился к военному прокурору Балтфлота с просьбой пересмотреть дело отца. Досье Щастного и материалы морских архивов показывают, что позже по вопросу его реабилитации обращались капитан I ранга Е. Шошков, группа выдающихся петербургских ученых, писателей, политических деятелей, военные моряки и даже заместитель министра юстиции. Как сообщил 30 июня 1995 г. старший заместитель прокурора, в результате тщательного изучения документов с Щастного были официально сняты все обвинения, на основании которых он был расстрелян в 1918 г. Он был полностью реабилитирован. Немного позже Шошков обратился к министру обороны Павлу Грачеву с просьбой отдать приказ об эксгумации останков Щастного с тем, чтобы он мог быть захоронен с воинскими почестями по христианскому обряду110.
      Согласно свидетельствам сотрудников морского архива в Петербурге (РГА ВМФ), усилия по розыску останков Щастного начали предприниматься в 1997 г.
      Еще до официальной реабилитации Щастного его дела и судьба привлекли внимание петербургских литераторов. Его называли одним из первых советских "диссидентов", и чаще всего постигшая его судьба трактовалась как результат того, что он помешал осуществлению бесчестного тайного сговора между советским и германским правительствами о передаче Балтийского флота Германии или его уничтожении111.
      Что мы можем почерпнуть по этому поводу из самого дела Щастного? Прежде всего в нем нет данных, подтверждающих предположение, что Щастный был расстрелян потому, что он сделал невозможным соблюдение секретной статьи Брест-Литовского договора, обязывавшей советское правительство передать Балтийский флот Германии Документы дела Щастного более сообразуются с возможной договоренностью об уничтожении флота. Однако, если такое соглашение существовало, возникает вопрос, почему до сих пор не обнаружено ни одного факта, доказывающего это?
      Основные документы дела Щастного позволяют прийти к более правдоподобному выводу о том, что Щастный пал жертвой глубокого расхождения, возникшего между ним и Троцким.
      Действуя в соответствии с ленинским положением о том, что практически любая уступка приемлема, если она позволяет избежать возобновления войны с Германией, охваченный все возрастающей подозрительностью к Щастному, Троцкий не понимал, что для Щастного взрыв Балтийского флота и соответственно существенное ослабление обороны Петрограда могли бы быть приемлемы только после поражения в сражении, которое поставило бы Россию перед выбором - уничтожение флота или его сдача врагу. Он также не сумел понять недовольство Щастного тем, что его держали в неведении относительно политических договоренностей с Германией, знание которых Щастный считал необходимым для принятия стратегических решений. Отношение Троцкого к этим проблемам сделало его слепым к честным усилиям Щастного по подготовке флота к возможному уничтожению, усилило его гнев по поводу озабоченности Щастного внешней политикой и, в конечном счете, привело к расправе над Щастным.
      В свою очередь, Щастный не смог понять различия между своим "шовинизмом" и "интернационализмом" Троцкого Подобно многим другим "спецам", он служил советскому правительству из-за своей личной преданности России, а в его случае - и Балтийскому флоту.
      Вопреки голословным утверждениям Троцкого, в деле Щастного также нет никаких оснований для предположений о том, что он вынашивал тайные политические планы или сознательно хотел подорвать (не говоря уже о том, чтобы свергнуть) советскую власть. В то же время документы его дела показывают, что Щастный с успехом пытался использовать свой сильно возросший после руководства"Ледовым походом" авторитет, чтобы получить поддержку тем мерам по усилению флота, которые он считал нужными, и противостоять политике правительства, которая, по его представлению, угрожала ослабить его возможности руководства флотом (такими мерами, как централизованное назначение высших комиссаров или выплата морякам денег за взрыв судов). Однако"демократический" подход Щастного к флотским делам неизбежно был обречен, потому что его практическим, хотя и незапланированным результатом была дискредитация советского правительства и, в частности, Троцкого.
      Кроме того, дело Щастного ярко высвечивает важные аспекты глубокого кризиса советской власти в петроградском регионе весной и в начале лета 1918 г. Одной из его составляющих была постоянная угроза дальнейшей немецкой агрессии на Балтике и оккупации Петрограда. Другой - широкое распространение быстро нарастающего разочарования среди тех слоев петроградского населения, которые прежде были горячими сторонниками большевиков, восстание моряков минной флотилии и выступление рабочих Обуховского завода показывают силу этого недовольства.
      И наконец, дело Щастного приводит к выводу, что в отличие от военных и гражданских руководителей Петрограда, верхушка большевистского руководства в Москве считала, что Балтийским флотом и самим Петроградом можно пожертвовать для сохранения хрупкого мира с Германией. Это обстоятельство помогает объяснить двусмысленность поведения петроградских официальных лиц, преданных идее обороны бывшей столицы России, а также конфликт между ними и подобными Щастному"спецами" во время кризиса вокруг форта Ино.
      Еще более важно, что разногласия между Москвой и Петроградом, наряду с установлением контроля над такими выборными органами, как Совкомбалт, и политизацией Верховного революционного трибунала, являются проявлениями ключевой характеристики строительства советского государства, начатого весной 1918 г., - уменьшающейся значимости демократических идеалов Октября и усиливающейся централизации политической власти в Москве.
      Примечания
      1. Рабинович Александр, профессор истории Индианского университета в Блумингтоне, Индиана, США. Перевод статьи осуществлен кандидатом исторических наук B.C. Антоновым и откорректирован кандидатом филологических наук Р. И. Розиной (РГГУ).
      2. Архив Управления Федеральной службы безопасности России по Санкт-Петербургу и области (АУ ФСБ СПб), док №3614 (под ним значится дело Щастного).
      3. Сокращенный вариант этой статьи см.: Russian Review, №58 (October 1999), Р. 615-634.
      4. Российский государственный архив социально-политической истории(РГАСПИ), ф. 19, оп1, д89, л2.
      5. Заря России, 1918, 22 июня, С. 3.
      6. Анархия, 1918, 29 мая, С. 2.
      7. Петраш В.В. Моряки Балтийского флота в борьбе за победу Октября, М., Л., 1962, С. 91.
      8. Состоящий из большевиков, левых эсеров, анархистов и беспартийных, избранных в качестве политических комиссаров морскими соединениями и корабельными командами, Совкомбалт заменил Центральный комитет Балтийского флота (Центробалт) 3 марта 1918 г. в связи с организацией Красного флота. Вначале Совкомбалт возглавлялся выборным главным комиссаром и имел широкие, хотя и плохо определенные (если не безбрежные) полномочия Совет флагманов Балтийского флота состоял из флагманских командиров или их представителей, был консультативным органом, сформированным Щастным, и созывался по усмотрению командующего флотом.
      9. Текст Временного положения находится в Государственном архиве Российской Федерации потому, что оно было принято Совнаркомом - ГА РФ, ф. 130, оп. 2, д. 132, л. 11-13. Инструкции Троцкого включены в «Документы по истории Черноморского флота (в марте-июле 1918 г.)» // Архив русской революции, Т. 14, 1924, С. 223-224.
      10. Дело Щастного, л. 41.
      11. Дело Щастного, л. 48, 128, 139. Несколькими днями позже в другом отношении к Троцкому Совкомбалт выразил свою недвусмысленную поддержку принципа выборности (а не назначения) комиссаров, а также сохранения существующих отношений в штабе флота (Российский государственный архив Военно-морского флота (РГА ВМФ), ф. р-96, оп. 1, л. 32-33).
      12. Советско-германские отношения: от переговоров в Брест-Литовске до подписания Раппальского договора Министерство иностранных дел СССР, Министерство иностранных дел ГДР, В2 т., Т. 1, М., 1968-1971, С. 368.
      13. В конце февраля контр-адмирал Адольф фон Троф, командующий Флотом открытого моря, упорно настаивал на том, что будущее российского Балтийского флота жизненно важно для германского флота, и требовал, чтобы российский флот был захвачен как военный трофей, См.: Ноlger H. Herwig, German Policy in the Eastern Baltic Sea in 1918: Expansion or Anti-Bolshevik Crusade? // Slavic Review, №32 (Spring 1973), P. 342.
      14. Дело Щастного, л. 50, Балтийские моряки в борьбе за власть советов(ноябрь 1917 - декабрь 1918), Л., 1968, С. 51, 126, 131.
      15. См. сообщения немецкой прессы, опубл. Новые ведомости, 1918, 18 марта, С. 5.
      16. Балтийский флот в Октябрьской революции и Гражданской войне, Л., 1932, С. 81.
      17. РГА ВМФ, ф. Р. 92, оп. 1, д. 135, л. 27-30, Стасевич П. Ледовый поход Балтийского флота// Октябрьский шквал, Л., 1927, С. 129-144, Муранов А.И., Звягинцев B.E. Досье на маршала из истории закрытых судебных процессов, М., 1996, С. 14-78.
      18. Предложение Щастного перевести суда флота в Ладожское озеро было с энтузиазмом одобрено Троцким 22 апреля (Дело Щастного, л. 55).
      19. РГА ВМФ, ф. Р. 52, оп. 5, д. 1, л. 44.
      20. Центральный государственный архив г. Санкт-Петербург(ЦГА СПб.), ф. 144, оп. 1, д. 1, л. 1, 41.
      21. Там же, л. 41, ф. 47, оп. 1,д. 42, л. 93, ф. 9618, оп. 1, д. 240, л. 99, ф. 1000, оп. 79, д. 12, л. 48-48 об.; Балтийские моряки. С. 143, Балтийский флот. С. 144.
      22. Центральный государственный архив историко-политических документов г. Санкт Петербург(ЦГАИПД СПб.), ф. 4000, оп. 1, д. 814, л. 108-111. По этому вопросу см. мою статью: The Evolution of Local Soviets in Petrograd, November 1917 - June 1918: The Case of the First City District Soviet // Slavic Review, №46, (Winter 1987), P. 27-29.
      23. Петроградская правда, 1918, 26 апреля, С. 1.
      24. Дело Щастного, л. 33-35, 89, 283-286.
      25. Балтийские моряки. С. 145.
      26. Дело Шастного, л. 50, Балтийский флот. С. 80.
      27. Так, 28 апреля, через два дня по возвращении из Москвы, Щастный по радио дал распоряжение контр-адмиралу Александру Зеленому, старшему начальнику русских военных сил, все еще находившихся в финских водах, немедленно связаться с германскими и финскими властями в Гельсингфорсе с целью переговоров о временных демаркационных линиях. Не получив подтверждения, что до Зеленого дошло его послание, он повторил его на следующий день и еще раз 1 мая. Василий Альтфатер, заместитель начальника Морского штаба, 7 мая доложил Троцкому об усилиях Щастного, особо отметив, что предложения о демаркационных линиях были представлены германскому командованию в Гельсингфорсе 5 мая без всякого результата. Одним или двумя днями позже Зеленый сообщил, что его предложения отправлены в германское адмиралтейство в Берлин. (Дело Щастного, л. 29,49, 53-54, 141, 157).
      28. Дело Щастного, л. 110, 140.
      29. См. также: дело Щастного, л. 50, 141.
      30. Дело Щастного, л. 73, 89.
      31. Debо R.K. Revolution and Survival. Toronto, 1979. P. 212-213; Балтийские моряки. С. 145-146.
      32. Заря России. 1918. 21 июня. Пример обвинений со стороны Сакса и Флеровского см.: Дело Щастного, л. 53,66-68 об.
      33. Дело Щастного, л. 20.
      34. Известия ЦК КПСС. 1989. №4. С. 141-142; Ленин В.И. ПСС. Т. 36. С. 315,607, примеч. 122.
      35. См., напр.: Новые ведомости (вечерний выпуск). 1918. 9 мая. Вся первая страница этого номера посвящена сообщениям о германских требованиях и о близкой оккупации Петрограда и Москвы.
      36. Либо незадолго до поездки Щастного в Москву, или сразу по его возвращении пять из этих, на первый взгляд, компрометирующих его писем попали в его руки. Они находятся в деле Щастного (л. 36-40). Как он для себя решал вопрос об их подлинности, - неясно(Дело Щастного, л. 100). После тщательного анализа подобных "немецких писем" Джордж Ф. Кеннан пришел к выводу, что они поддельные (The Sisson Documents // Journal of Modern History. 1956. №2. P. 130-154).
      37. Новые ведомости. 1918. 10 мая. С. 3.
      38. Подробности сведений об этом совещании см.: Дело Щастного, л. 286-300.
      39. РГА ВМФ, ф. р-96, оп. 1, д. 72, л. 6-8.
      40. Там же, л. 9-12.
      41. Знамя борьбы. 1918. 16 мая. С. 3.
      42. В эту минную флотилию входило около 25 больших судов, из них 17 эсминцев. Между 14 и 26 мая флотилия, предназначенная для перемещения в Ладожское озеро, была проведена через невские мосты и размещена неподалеку от оппозиционно настроенного Охтенского завода в юго-восточном районе Петрограда. (Дело Щастного, л. 57-59; Балтийские моряки. С. 170).
      43. Дело Щастного, л. 156 об.
      44. Там же, л. 170.
      45. Там же, л. 21.
      46. Там же, л. 10-12, 106, 141 об. - 142.
      47. Там же, л. 106, 143.
      48. Там же, л. 142 об.
      49. РГАСПИ, ф. 19, д. 115, л. 2.
      50. Там же, л. 13; Ленин В.И. ПСС. Т. 36. С. 345; Debо R.K. Op. cit. P. 212.
      51. РГА ВМФ, ф. р-52, оп. 1, д. 1а, л. 3-6. В рапорте по этому поводу Артамонов писал: "Из общего политического положения для меня было ясно, что в случае ультиматума германского правительства о передаче форта со всем вооружением такой ультиматум будет выполнен, а следовательно, мне пришлось бы взрывать форт вопреки приказанию свыше, так как передать его без взрыва я не считал возможным... Я полагал, что бесконечные уступки, делаемые германскому правительству, приучают его к мысли, что в России не осталось людей, способных причинить ему реальные неприятности, а потому считал своим долгом, как русского гражданина, использовать случай доказать противное".
      52. Троцкий немедленно приказал провести официальное расследование произошедшего(РГАСПИ, ф. 325, оп. 1,д. 372, л. 1-2).
      53. Дело Щастного, л. 51.
      54. Там же, л. 26-27.
      55. Там же, л. 30.
      56. Там же, л. 31-31 об.
      57. РГА ВМФ, ф. р-96, д. 3, л. 7; Дело Щастного, л. 69-70,71-72.
      58. Все эти документы из портфеля Щастного имеются в его деле, л. 10-19, 36-41.
      59. Анархия. 1918. 29 мая. С. 2. Согласно сообщениям других органов печати, представители ВЦИК также присутствовали на этом совещании. См., напр.: Новые ведомости. 1918. 29 мая. С. 4.
      60. См. носящее принципиальный характер обращение Троцкого к I Всероссийскому съезду военных комиссаров от 17 июня 1918 г. // Троцкий Л. Сочинения. В 21 т. Т. 1. М., 1926. С. 264-269.
      61. Ленин В. И. ПСС. Т. 50. С. 81; Документы по истории Черноморского флота(в марте-июне 1918 г.). С. 151-220; Гражданская война и военная интервенция в СССР: Энциклопедия. М., 1987. С. 660; Raskolnikov F.F. Tales of Sub-Lieutenant Ilyin. London, 1982. P. 43-46.
      62. Анархия. 1918. 29 мая. С. 2.
      63. Стенограмму этой встречи см.: Дело Щастного, л. 80-90. Поскольку Троцкий, по его собственному признанию, сам определял, что будет внесено в текст стенограммы, она отражает высказывания Троцкого гораздо полнее, чем то, что говорил Щастный. Дополнительная информация была получена из других документов дела Щастного и из газет: Великая Россия. 1918. 21 июня. С. 2; Заря России. 1918. 21 июня. С. 3.
      64. Заря России. 1918. 22 июня. С. 3. На обороте последней страницы наброска Щастного Троцкий написал: "Настоящие записи взяты мною у бывшего начальника морских сил Щастного и являются теми заметками, на основе которых он делал доклад в совете съезда" (Дело Щастного, л. 13 об.).
      65. Заря России. 1918. 21 июня. С. 3; Дело Щастного, л. 152, 153.
      66. Там же.
      67. Дело Щастного, л. 1-3, 238; Руднев Д., Цыбов С. Следователь Верховного трибунала. Таллин, 1971. С. 5.
      68. Дело Щастного, л. 238, 99-108.
      69. Там же, л. 123, 127-128, об. 129.
      70. Там же, л. 116-111, 109, 148-152.
      71. Там же, л. 111, 114-115, 138-142 об.
      72. Там же, л. 143, 146; Декреты советской власти. В 13 т. М., 1957-1989. Т. 2. С. 339.
      73. Новая жизнь (петроградский выпуск). 1918. 30 мая. С. 3.
      74. Там же.
      75. Алексинский Г. Капитан Щастный (Из недавних воспоминаний) // Новая русская жизнь (Гельсингфорс). 1921. 11 февраля. С. 3.
      76. Дело Щастного, л. 153-156 об. Извлечение было опубликовано в "Известиях" на следующий день, 16 июня 1918. С. 6. (У автора здесь явная опечатка- 16 июля. - Прим. переводчика).
      77. Повестки государственного обвинения Саксу и Блохину, датированные 14 июня, показывают, что первоначально суд над Щастным намечался на 17 июня (Дело Щастного, л. 167).
      78. Алексинский Г. Указ. соч. С. 3.
      79. Дело Щастного, л. 239.
      80. Алексинский Г. Указ. соч. С. 3.
      81. Новости дня. 1918. 25 июля. С. 2.
      82. Левые эсеры, входившие в состав трибунала, заранее не были информированы о повестке дня и отказались присутствовать на заседании.
      83. Эти сведения о суде основываются на неполной стенограмме, находящейся в деле Щастного (л. 171—179 об), и на сведениях из репортажей, напечатанных в газетах: Заря России. 1918. 21 июня. С. 3; 22 июня. С. 3; Великая Россия. 1918. 21 июня. С. 2; Новая жизнь (Москва). 1918. 21 июня. С. 4, 22 июня. С. 2; Известия (Москва). 1918. 21 июня. С. 5, 23 июня. С. 6; Правда (Москва). 1918. 21 июня. С. 3, 22 июня. С. 2.
      84. Член большевистского крыла РСДРП почти с самого начала его существования и рабочий-металлист по профессии, Медведев в 1918 г. был членом ВЦИК и Высшего совета народного хозяйства. Он не имел юридического образования. После Гражданской войны как председатель Всероссийского союза рабочих-металлистов он присоединился к Александру Шляпникову и стал одним из руководителей "рабочей оппозиции".
      85. Подготовленный Троцким текст см.: Троцкий Л. Сочинения. Т. 17. С. 1, 322-329.
      86. Правда. 1918. 21 июня. С. 3.
      87. Например, когда Жданов спросил Троцкого, осведомлен ли он, что минная флотилия прибыла из Гельсингфорса уже подготовленной к проведению взрывных работ, Троцкий был вынужден признать, что нет. В своих показаниях Троцкий также утверждал, что Щастному с самого начала были перечислены деньги для выплаты морякам за уничтожение их судов, и что Щастный распространял информацию об этом так широко, как только мог, явно с целью подрывных действий против правительства. Но впоследствии под натиском Жданова Троцкий неохотно вынужден был признать, что он не знал, был ли Щастный информирован хотя бы о самом замысле.
      88. В действительности Комиссариатом юстиции как раз готовилось постановление, восстанавливающее юридически узаконенную смертную казнь за тяжкие преступления против государства (Муранов А.И., Звягинцев В.Е. Указ. соч. С. 13). Однако этот факт не был широко известен. Даже руководство левых эсеров в президиуме ВЦИК не было осведомлено о нем.
      89. Дело Щастного, л. 180-181; Новые ведомости. 1918. 22 июня. С. 2.
      90. Знамя борьбы. 1918. 26 июня. С. 3.
      91. Президиум под председательством Свердлова состоял из 9 большевиков и 6 левых эсеров.
      92. Знамя борьбы. 1918. 26 июня. С. 3.
      93. ГА РФ, ф. 1235, оп. 34, д. 36, л. 225-227.
      94. Там же, л. 224; см. также, напр.: Новости дня. 1918. 22 июня. С. 2.
      95. Этого послания Щастного, содержавшего обвинения в адрес Балтфлота, не было среди документов, оставленных Жданову. Его обнаружили среди материалов, изъятых у Сергея Медведева во время его ареста в 1937 г. См.: Центральный архив федеральной службы безопасности(ЦА ФСБ), д. р-33718, т. 42, л. 041.
      96. РГА ВМФ, р-2244, oп. 1, д. 10, л. 1-18.
      97. Наш век. 1918. 5 июля. С. 4. Здесь же опубликован полный текст писем Щастного к матери и Жданову. Последнее письмо Щастного к братьям см.: Знамя труда. 1918. 5 июля. С. 3.
      98. Знамя борьбы. 1918. 22 июля. С. 3.
      99. Черкашин Н. Браслет адмирала Щастного // Московский журнал. №8. 1994. С. 48. В отдельной записке, написанной красным карандашом, Щастный просил свою рубашку передать сыну (ГА ВМФ, ф. р-2244, оп. 1,д. 11, л. 1).
      100. Новые ведомости. 1918. 3 июля. С. 3.
      101. Там же. 25 июня 1918. С. 2-3; Вечерние огни. 1918. 25 июня. С. 2.
      102. В постсоветских статьях по делу Щастного эта версия, по сути основывающаяся на сведениях, полученных от якобы командовавшего расстрелом лица (о котором известно только, что его фамилия Андреевский), не документирована. См., напр.: Камов Б. Щастный против Ленина // Совершенно секретно. № 6. 1993. С. 7; Муранов А.И., Звягинцев В.Е. Указ. соч. С. 60-61. Источником этого исключительно подробного описания является в высшей степени сомнительная статья, написанная по материалам, полученным из третьих рук, бывшим морским офицером А. Лукиным для парижской эмигрантской газеты "Последние новости". По сообщению Лукина, его сведения основаны на беседе с другим бывшим морским офицером, который и слышал это от Андреевского вскоре после происшедшего события, когда тот сильно напился (Лукин А. Тайна могилы Щастного // Последние новости. 1930. 2 августа. С. 4—5).
      103. Новые ведомости. 1918. 26 июня. С. 3.
      104. См.: Мартов Ю.О. Долой смертную казнь! М., 1918.
      105. См.: Махimоff G.R. The Guillotine at Work. Chicago, 1940. Автор цитирует письмо протеста, помещенное в газ.: Анархия. 1918. 30 июля. С. 105.
      106. Как только приговор Щастному был утвержден, левые эсеры отозвали своих представителей из Верховного революционного трибунала (РГА ВМФ, р-2244, оп. 1, д. 8, л. 5). В конце июня на III Всероссийском съезде партии левых эсеров была одобрена решительная резолюция протеста против "восстановления юридически узаконенной смертной казни" (РГАСПИ, ф. 564, оп. 1, л. 17). Более того, отмена юридически узаконенной смертной казни стала ключевым лозунгом левых эсеров в кампании по выборам делегатов на IV Всероссийский съезд Советов.
      107. Рабинович А. Большевики и самоубийство левых эсеров // 1917 год в судьбах России и мира. Октябрьская революция: от новых источников к новому осмыслению. М., 1998. С. 193, 202.
      108. РГАСПИ, ф. 19, оп. 1, д. 146, л. 8; Новые ведомости. 1918. 3 июля. С. 3.
      109. Дело Щастного, л. 188.
      110. РГА ВМФ, ф. 2244, оп. 1, д. 14, л. 1. Заключение Горского, утвержденное генеральным прокурором, является последним документом в деле Щастного (АУ ФСБ СП, №361\4, л. 363-368). См. также: Героя реабилитировали через 77 лет после расстрела// Страж Балтики. 1995. 5 сентября.
      111. См., напр.: Муранов А.И., Звягинцев В.Е. Указ. соч. С. 8, 38-50.