Sign in to follow this  
Followers 0

Желицки Б. Й. Трагическая судьба Ласло Райка. Венгрия 1949 г.

   (0 reviews)

Saygo

Осенью 1999 г. исполнилось 50 лет со времени проведения в Будапеште судебного процесса по "делу" Ласло Райка (1909-1949), одного из видных партийных и политических деятелей послевоенной Венгрии. Сегодня лишь скудные, суховатые строки страниц некогда секретных партийных документов и незначительное количество научных публикаций проливают свет на содержание и характер этого нашумевшего в 1949 г. судебного разбирательства. Историческая наука по-прежнему остается в долгу перед раскрытием полных тайн и завесы секретности самого громкого в народно-демократических странах Европы дела.

1024px-Hungary_May_1%2C_1947_(01).jpg
1 мая 1947 года. Матьяш Ракоши, Арпад Сакашич, Ласло Райк и Дердь Маросан
M%C3%A1ty%C3%A1s_R%C3%A1kosi.jpg
Матьяш Ракоши
%D0%91%D0%B5%D0%BB%D0%BA%D0%B8%D0%BD%2C_%D0%9C%D0%B8%D1%85%D0%B0%D0%B8%D0%BB_%D0%98%D0%BB%D1%8C%D0%B8%D1%87.jpg
М. И. Белкин
J%C3%A1nos_K%C3%A1d%C3%A1r_(fototeca.iiccr.ro).jpg
Янош Кадар
800px-Ern%C5%91_Ger%C5%91_1962.jpg
Эрнё Герё
800px-Laszlo_Rajk-Kurt_Hager.jpg
Rajk_L%C3%A1szl%C3%B3_s%C3%ADrja.jpg
Могила Ласло Райка после перезахоронения 6 октября 1956 года

 

Сфабрикованный судебный процесс над Райком и его товарищами вызвал в свое время большой международный резонанс и имел весьма серьезные внутренние и внешнеполитические последствия для страны, испортив на долгие годы отношения между ракошистской Венгрией и титовской Югославией. Смысл и содержание процесса в венгерской и советской печати подавались в то время под определенным политическим углом зрения. Мировая пресса на процесс реагировала по-разному. Полную правду о судебном процессе мало кто знал даже в самой Венгрии. Ныне, когда накопилось немало документального материала, историк имеет возможность попытаться несколько раздвинуть завесу секретности вокруг "дела" Райка.

 

По замыслу организаторов процесс над Райком и его товарищами был проведен с заранее заданной целью - продемонстрировать миру "вражеские происки" стран Запада против "лагеря мира, социализма и демократии", подтвердить сталинскую теорию обострения классовой борьбы по мере строительства социализма, проникновения врага даже в высшие сферы правящих коммунистических партий, а вместе с тем дискредитировать неподчинившегося требованиям И. В. Сталина лидера югославских коммунистов, главного ревизиониста и, как тогда его определяли, "пособника мирового империализма" И. Б. Тито, не пожелавшего во всем копировать советский опыт. Такая трактовка процесса по "делу" Райка была призвана разоблачить внешних врагов советского образца социализма, а во внутренней сфере - служить делу укрепления авторитета и режима личной власти генерального секретаря Центрального Руководства Венгерской партии трудящихся (ЦР ВПТ) Матяша Ракоши1.

 

Судебный процесс над Райком для многих, непосвященных в тайны его организации и проведения, внешне мог показаться вполне естественным, логичным и, разумеется, законным. Однако за такой внешней оболочкой на деле скрывались корыстные интересы как узкой группы партийной верхушки во главе с Ракоши, стремившейся к узурпации власти и установлению тоталитарного строя в стране, так и советского руководства во главе со Сталиным, недовольным позицией Тито и его сторонников. Тогда, в 1949 г., мало кто догадывался о методичной подтасовке фактов при подготовке этого "дела". Местного значения процессы с элементами ложных концепций, преследовавшие цель вытеснения из власти неугодных коммунистам соперников в Венгрии проводились и раньше, но процесс над Райком стал первым чисто "концепционным" (так его называют в Венгрии), т. е. целиком и полностью составленным на измышлениях и проведенным по заранее разработанной схеме, сфабрикованным по искусственной концепции.

 

В других странах Восточной и Центральной Европы того времени также было немало сфабрикованных по заданной концепции политических процессов. Достаточно назвать имена таких ведущих коммунистических политиков из высшего эшелона власти, как Т. Костов (Болгария), В. Клементис, Р. Сланский (Чехословакия), Л. Патрашкану (Румыния), К. Дзодзе (Албания). Среди них наиболее одиозным явилось именно "дело" Райка. Истинное содержание его "дела" стало известно, когда в середине 50-х годов назревавший в Венгрии политический кризис заставил высшую элиту ВПТ частично признать сфабрикованный характер обвинений против Райка. Лишь в конце 1955 г. в условиях строгой секретности проводилось внутрипартийное разбирательство, завершившееся привлечением к ответственности министра обороны ВНР Михая Фаркаша2, и тайной реабилитацией высшим партийным руководством Райка. Рядовые же члены ВПТ, не говоря уже о гражданах страны, узнали о реабилитации только в октябре 1956 г., когда состоялось публичное перезахоронение останков Райка и его товарищей.

 

Венгерская историография долгое время ограничивалась в основном лаконичной констатацией концепционного характера "дела" Райка, не вдаваясь в раскрытие причин и обстоятельств организации и проведения судебного разбирательства над ним. Даже трехтомный труд по истории венгерского рабочего движения3, изданный в 1970 г., ограничивался определением того, что на рубеже 40-50-х годов в стране прошли противозаконные процессы, что приговор над Райком "базировался на сфабрикованных обвинениях", что "жертвами ложных обвинений стали также Дердь Палффи, Тибор Сени, Андраш Салаи4 и ряд других верных борцов коммунистического движения. В партии, в государственных и общественных организациях воцарилась парализующая атмосфера недоверия... Подозрение угрожало прежде всего вступившим в коммунистическую партию до освобождения"5.

 

В работах венгерских исследователей с середины 80-х годов давалась однозначно осуждавшая оценка процессу над Райком, равно как и политике ракошистского партийного руководства в целом, подчеркивалось, что Райк и его товарищи были осуждены на основании ложных обвинений и приговорены к смертной казни на незаконном основании6. Но подготовка и ход самого процесса в работах не освещались.

 

До конца 80-х годов доступ к архивным материалам по "делу" Райка для исследователей был закрыт. Венгерский историк Т. Циннер, первым получивший допуск к документам противозаконных дел и процессов ракошистского периода и считающийся крупнейшим специалистом по изучению преступлений режима, впоследствии так охарактеризовал состояние источниковедческой базы концепционных дел, включая "дело" Райка: "Основной проблемой при анализе источников является то, что в написанных тогда материалах очень мало элементов правды. Точнее налицо конструкция, в которую ради какой-то цели включены отдельные элементы правды и, по словам Йожефа Реваи7, она "состряпана" таким образом, чтобы могла служить основой для полностью или частично ложных концепций. Исследователь, к тому же, не имеет доступа ко всем материалам. Часть материалов уничтожена. Кроме того, в те времена принятию тех или иных решений часто предшествовали только словесные указания и записки"8.

 

Приведенные слова историка показывают, что достоверных архивных источников, позволяющих раскрыть во всей полноте различные аспекты "дела" Райка, к сожалению не существует. Сохранившиеся же материалы после революции 1956 г. подверглись существенному отсеву. Опубликованные материалы самого процесса представляют собой сочинение на заданную тему с готовой концепцией, где чередуется полуправда с откровенным вымыслом9.

 

На рубеже 80-90-х годов, в условиях развернувшихся в Венгрии общественно-политических перемен и кардинальных демократических преобразований, начали появляться первые работы, освещающие подлинное содержание и характер сфабрикованных политических процессов конца 40-х - начала 50-х годов. Среди них достоверная книга-воспоминание писателя Б. Саса, работавшего в 1948-1949 гг. в министерстве иностранных дел ВНР, арестованного по "делу" Райка и приговоренного к 10 годам тюремного заключения. Освободившись в 1954 г., он в 1957 г. выехал в Англию, где в 1963 г. опубликовал книгу "Без всякого принуждения. История болезни одного преступного процесса", которая в 1989 г. была переиздана в Венгрии с несколько видоизмененным подзаголовком ("История одного искусственного процесса"10).

 

Через год вышла работа Д. Ходоша "Витринные процессы"11. Ее автор также подвергался тяжким пыткам со стороны следователей и провел 5 лет в застенках. Ходош проанализировал не только "дело" Райка, но и все сфабрикованные процессы, проведенные в те годы во многих странах народной демократии. Он доказал, что Сталин в мае 1948 г. поручил Берии организовать разоблачение Тито, что уже тогда существовал общий план для всей Восточной Европы о якобы имевшем место "сговоре" югославского руководства с западными спецслужбами, преследовавшими задачу оторвать страны народной демократии от СССР.

 

Свидетельства других участников процесса над Райком и его товарищами, приговоренных к различным срокам тюремного заключения, содержат важный фактический и документальный материал о "деле" Райка. Они также важны для восстановления объективной картины о подготовке и ходе процесса. Наибольший интерес представляют сведения, данные Лазарем Бранковым12, бывшим югославским дипломатом в Венгрии, порвавшим с Тито, приговоренным по "делу" Райка к тюремному заключению, а в 1989 г. рассказавшим венгерскому кинодокументалисту П. Бокору в Париже о своей деятельности в Венгрии и о "деле" Райка13. К числу документальных свидетельств относятся также показания Пала Юстуса14, бывшего заместителя председателя Венгерского радио, приговоренного на процессе к пожизненному заключению, и последним разговаривавшим с Райком перед его казнью. Для раскрытия темы ценность представляли мемуары посла Венгрии в Париже М. Каройи "Вера без иллюзий"15, воспоминания посла Югославии в Москве В. Мичуновича16. Сюда же относятся недавно опубликованные воспоминания самого Ракоши17. В этих работах, а также в двухтомном более чем тысячестраничном издании имеются материалы по "делу" Райка. Ракоши с явным стремлением к самооправданию посвятил несколько страниц делу о Райке, проливающих свет на международные аспекты организации и проведения его "дела". Подробные детали о процессе содержат также зафиксированные слушателями записи, сделанные во время судебного разбирательства, в частности, данные руководителя охраны здания ЦР ВПТ И. Силади18.

 

Для исследователя важны сведения, имеющиеся в воспоминаниях представителей венгерских органов госбезопасности, непосредственно участвовавших в допросах Райка и его товарищей. Это воспоминания полковника Управления государственной безопасности (УГБ) ВНР Д. Козака "Вглядываясь в прошлое"19, и особенно книга сына упоминавшегося Михая Фаркаша, Владимира Фаркаша "Нет прощения. Я был подполковником УГБ"20. В отличие от других мемуаристов эти авторы сами работали на ракошистский режим и его репрессивный аппарат и, будучи ответственными работниками этих органов, накопили много конкретных сведений о сфабрикованных процессах рубежа 40- 50-х годов. Сведения В. Фаркаша особенно важны для раскрытия проблемы, так как он работал под непосредственным руководством всемогущего главы УГБ Венгрии Габора Петера21, несущего вместе с Ракоши главную ответственность за организацию ряда подобных процессов, создание в стране атмосферы преследования и террора. Фаркаш изнутри знал работу этих органов.

 

Владимир Фаркаш родился в г. Кошице (Чехословакия), в 1939-1945 гг. жил в Москве, с 1946 г. работал в Оперативно-техническом отделе госбезопасности Министерства внутренних дел (МВД) Венгрии. В 1949 г. в чине капитана возглавлял отдел УГБ и лично участвовал в допросах Л. Райка и его товарищей, выполняя политический заказ узкого круга высшего партийного руководства во главе с Ракоши. За участие и успешную работу по организации и проведению сфабрикованных процессов В. Фаркаш быстро продвигался по службе, в 1950-1955 гг. в чине подполковника руководил Отделом внешней разведки, был членом Коллегии УГБ. В 1956 г., как и его отец Михай Фаркаш, был арестован, а в 1957 г. приговорен к тюремному заключению, но в 1960 г. помилован и освобожден.

 

В. Фаркаш, как активный участник допросов Райка, много общавшийся со всеми организаторами процесса, сохранил много сведений о закулисных деталях "дела" Райка. Он располагал богатыми документальными материалами для написания книги, включая собственные и отцовские записи и дневники, поэтому его работа является ценным источником для историка. Фаркаш считал своим "моральным долгом" написание этой книги и ее рукопись подготовил еще в начале 80-х годов. В его книге нас интересовали конкретные сведения, хронология и факты, касающиеся "дела" Райка. Ценность его сведений на фоне исчезновения архивных источников особенно значительна.

 

Немало документальных материалов и принципиальных оценок "дела" Райка содержится в использованных нами материалах, подготовленных Михаем Фаркашем для несостоявшегося выступления автора на ЦР ВПТ, где предполагалось заслушать выводы партийной комиссии, специально созданной для расследования его преступлений, равно как в самом докладе этой комиссии22.

 

Для написания настоящего очерка были привлечены данные из серии публикаций документальных материалов И. Шолтеса23, опубликованной в январе-феврале 1989 г. в газете "Мадьяр Немзет" о процессе Райка, сборники решений и документов ВСРП24, а также архивные источники, почерпнутые автором в хранилищах Москвы и Будапешта.

 

Первое весьма краткое научное обобщение о жизни и деятельности Райка было опубликовано в Венгрии в 1974 г. историками Э. Штрассенрейтер и П. Шипошем25. Статья венгерского историка Т. Хайду "Второй план процесса Райка и его этапы"26 раскрывает международные аспекты возникновения "дела".

 

О российской историографии проблемы говорить преждевременно, но все же, следует обратить внимание на статью Г. П. Мурашко и А. Ф. Носковой, написанную на материалах отдельных российских архивов27. В ней затронуты принципиальные вопросы участия советских органов безопасности в проведении процессов над Т. Костовым и Л. Райком в связи с обострением советско-югославского конфликта в 1949 г. Авторы показывают участие советских специалистов и приходят к выводу, что "дело" Райка сыграло роль "бикфордова шнура" для массовых чисток в высших партийных структурах стран всего социалистического региона Европы. Они показывают, что усилиями венгерской и советской сторон это дело было "интернационализировано" в отношении борьбы с "агентами Тито", оно позволило "ЦК ВКП(б) уничтожить политически, а нередко и физически тех лидеров, в преданности которых в Москве по разным причинам возникли сомнения", а для Ракоши сделало возможным "освободиться от реального политического конкурента и сыграть роль закулисного дирижера в борьбе группировок национальных элит"28.

 

Названные воспоминания, работы и публикации документов, а также найденные нами новые архивные и другие материалы позволяют реконструировать важнейшие мотивы и детали организации и проведения судебного разбирательства над Райком и его товарищами. Автор считает, что в архиве ФСБ РФ могут быть материалы, используя которые историки пополнят наши знания об этом нашумевшем "деле".

 

ОБЩЕПОЛИТИЧЕСКАЯ АТМОСФЕРА И УСЛОВИЯ ДЛЯ ВОЗНИКНОВЕНИЯ "ДЕЛА"

 

Для понимания одного из наиболее громких политических судебных процессов - "дела" Райка - и вообще последующего ряда противозаконных, сфабрикованных судебных процессов, прошедших в странах Восточной Европы, следует учитывать ряд внешних и внутренних факторов.

 

В первые послевоенные годы европейские страны народной демократии жили в условиях ожидания претворения в жизнь демократических ценностей, возрождали разрушенное войной народное хозяйство. Трудовые будни, провозглашенный стратегический курс на утверждение народной демократии, как новой формы власти, обещали мирное созидательное будущее. Такая линия не встречала сопротивления и со стороны СССР, войска которого освободили эти страны от гитлеровских оккупантов. Подтверждением тому были слова, произнесенные И. В. Сталиным в мае 1946 г. во время беседы с польскими руководителями. Установившуюся в странах региона народно-демократическую власть советское руководство расценивало как демократию нового типа, не имеющую в истории прецедента. "Она приближает нас к социализму без необходимости установления диктатуры пролетариата и советского строя, - отмечал Сталин. - ...Вам нужна не диктатура пролетариата. Количество недовольных новым строем будет все уменьшаться, и вы приблизитесь к социализму без кровавой борьбы"29. В первые послевоенные годы венгерские политики (разве что за исключением отдельных посвященных) истинно верили в возможность такой стратегической линии политического развития.

 

Политическое развитие, как известно, пошло другим путем. В условиях постепенного охлаждения отношений прежде всего между СССР и бывшими союзными державами по антифашистской коалиции (США, Англия и Франция) оно привело к разделению мира на два противоположных лагеря, к их блоковому противостоянию. Началась "холодная война".

 

Установление в Венгрии летом 1948 г. диктатуры пролетариата привело к разделению мира на два противоположных лагеря, к их блоковому противостоянию. Началась "холодная война". Эти перемены не могли не отразиться на политической судьбе народов Центральной и Юго-Восточной Европы, принадлежавших к советской зоне влияния. Эти европейские государства, включая Венгрию, где продолжали базироваться войска СССР даже после Парижской мирной конференции (1947 г.), быстро почувствовали на себе результаты противостояния, не позволившие окрепнуть молодым народным демократиям. Все они оказались вскоре вынужденными под руководством своих коммунистических партий перейти к копированию советского образца общественно-политического устройства.

 

Присутствие в Венгрии советских войск с самого начала обеспечивало коммунистам несоразмерное их численности и весу в обществе политическое влияние. Они с самого начала овладели ключевыми позициями в политике, получив власть в силовых структурах, которая использовалась ими не только для поддержания порядка и защиты страны от внешнего посягательства, но и в условиях растущей пропаганды противостояния для методичного и последовательного вытеснения из власти неугодных им политиков и демократических партий. В этих условиях силовые органы и особенно политическая полиция стали важным фактором в политической борьбе за власть, имели определяющее значение для решения вопроса "кто кого". Против лидеров демократических партий и союзов, представителей церкви развернулась кампания дискредитации, инициировались судебные разбирательства с явным нарушением законности. Большинство таких процессов впоследствии были признаны противозаконными.

 

Установление в Венгрии летом 1948 г. диктатуры пролетариата фактически привело к прекращению деятельности всех демократических партий и утверждению коммунистического единовластия. Венгерская партия трудящихся30 стала единственной и исключительной политической силой страны. Партия коммунистов еще на этапе народной демократии (1944-1948 гг.) овладела силовыми структурами - Министерством обороны, Министерством внутренних дел (МВД), политической полицией (впоследствии они стали органами государственной безопасности). Этими ведомствами в условиях диктатуры руководили соответственно М. Фаркаш и Л. Райк. В формальном подчинении последнего в рамках МВД находилось УГБ, во главе с Г. Петерем, которое на деле пользовалось почти полной самостоятельностью и постепенно превратилось в своеобразное "государство в государстве", контролировавшем все сферы жизни общества и государства. На вершине пирамиды власти, как и в СССР, стоял генеральный секретарь партии, которому подчинялись фактически все властные структуры.

 

М. Ракоши, будучи генеральным секретарем ЦР ВПТ, уделял особое внимание укреплению органов госбезопасности и установлению над ними личного контроля. В "Воспоминаниях" он отмечал: "Управление госбезопасности - по советскому образцу и советскому предложению - только формально было подчинено Министерству внутренних дел и пользовалось почти полной самостоятельностью... Госбезопасность являлась по сути отдельным министерством, хотя для внешнего мира ее в Совете министров представлял министр внутренних дел. Такая конструкция придавала ей большую самостоятельность, которая еще больше усиливалась тем, что Габор Петер, руководитель УГБ зорко следил за сохранением этой автономии, в результате трения с министром внутренних дел стали постоянными... По партийной линии УГБ контролировался одним из членов политбюро. До конца 1948 г. это был Михай Фаркаш, в ведении которого находились все силовые органы. Это не было известно широкой общественности, что и позволяло направить и сосредоточить все нападки против МВД и его руководителя Ласло Райка"31.

 

Ракоши через Райка внес предложение в политбюро создать, якобы в целях укрепления органов, специальный Комитет государственной безопасности. Райк по подсказке Ракоши вошел в этот партийный орган с таким предложением в отсутствии Ракоши 4 марта 1948 г. Комитет был создан. Его возглавил Ракоши, секретарем стал Райк. В состав Комитета УГБ вошли также Фаркаш и Петер. Формально этот постоянный орган руководства УГБ оставался в подчинении политбюро, которое ни разу не вмешивалось в его дела. Это и позволило Ракоши стать полноправным хозяином в этом высшем органе УГБ и распоряжаться всей госбезопасностью по собственному усмотрению. Позже, на июньском 1953 г. пленуме ЦР ВПТ Ракоши признавал: "Я лично руководил Управлением госбезопасности..., вмешивался в проведение дел, я лично определял кого следует арестовать, кого надо избивать, каким образом следует судить"32. Именно такая система управления органами позволяла Ракоши использовать Комитет УГБ в качестве своеобразного "прикрытия, давала ему возможность совершать политические преступления... Решающие дела свершались им в узком кругу и при этом прикрывались УГБ"33. Такая неофициальная вертикаль реального политического контроля способствовала не только строгой централизации власти в руках партийного аппарата, но и позволяла узкой группе партийного руководства встать над законами, над Конституцией, пренебречь правилами коллективного руководства и сузить принятие важных политических решений до 3-4 человек из высшей партийной элиты.

 

Ракошистское руководство ВПТ уже с 1947 г. понимало, что ожидает от него Москва, и оно всегда стремилось соответствовать этим ожиданиям. Это отчетливо показала критика в адрес югославских коммунистов, прозвучавшая в сентябрьском 1947 г. сообщении Коминформа и приведшая к конфликту между Югославией и СССР. Осуждение Тито и исключение югославской компартии из Коминформа в конце июня 1948 г. подтвердили это. Ракошистское руководство в этих условиях, основываясь на сталинской концепции обострения классовой борьбы, еще больше стало укреплять свои репрессивные органы и в 1949 г. на процессе Райка на практике продемонстрировало свою приверженность сталинистскому курсу.

 

Ракоши хорошо был осведомлен о сталинских методах ликвидации политических противников. Он успешно провел ряд процессов, в ходе которых были вытеснены из политической жизни его оппоненты. После 1948 г. Ракоши стремился к дальнейшему укреплению своей личной власти и начал отстранение потенциальных соперников уже в самой ВПТ. На этом втором этапе противозаконных процессов в жернова ракошистского террора стали попадать бывшие деятели коммунистического движения, работавшие на родине в условиях подполья, которых возвратившиеся из московской эмиграции партийные лидеры считали лишь второсортными коммунистами. К последним принадлежал и Райк.

 

Ракошисты преследовали цель представить югославских руководителей, и прежде всего Тито, в качестве "агентов империализма", якобы задумавших осуществить в странах Восточной Европы контрреволюционный переворот. Согласно такой версии все нити международного заговора сосредотачивались в Венгрии в руках Райка34.

 

РАЙК: ЭТАПЫ ЖИЗНЕННОГО ПУТИ И ЕГО ВЗАИМООТНОШЕНИЯ С РАКОШИ

 

Ласло Райк родился 8 марта 1909 г. в Секейудвархейе (ныне Румыния) в многодетной семье Иожефа Райка, владевшего небольшой сапожной мастерской. Этот особый этнографический край секейских венгров до Трианонского мирного договора 1920 г. находился в составе Венгрии. Старшие братья Райка - врач Лайош, инженер Йене, служащие Эндре и Дюла - трудились в разных городах Венгрии, но поддерживали тесные семейные отношения. После смерти отца они взяли к себе 15-летнего Ласло. Учился он сначала в гимназии г. Будапешта, жил в семье Дюлы, затем два года находился у Эндре в г. Ниредьхазе, где и завершил учебу в гимназии. Перемена места жительства для Райка была вынужденной, поскольку румынские власти в Трансильвании не разрешали обучение на родном языке, а он румынского не знал. По окончании гимназии Райк в 1927 г. продолжил учебу на педагогическом отделении философского факультета будапештского Университета им. П. Пазманя, специализируясь по венгерской и французской филологии (по сложившейся традиции философский факультет объединял в себе историю, философию и филологию). После трех семестров обучения брат Дюла отправил его на языковую практику во Францию. С 1930 г. Райк продолжил учебу в Будапеште.

 

В университетские годы Райк заинтересовался политикой, сблизился с социал-демократическим движением, затем примкнул к Союзу коммунистической молодежи, а в 1931 г. стал членом Коммунистической партии Венгрии. Много читал, изучал марксизм, коминтерновскую литературу, проводил активную работу среди студентов, а после первого семестра 1931/32 учебного года Райк решил стать профессиональным революционером и бросил учебу. В 1932 г. впервые был арестован за "коммунистическое подстрекательство" и распространение нелегальной литературы. Приговорен к трем месяцам заключения. В марте 1934 г. Райк, имевший партийную кличку Мор, получил самостоятельное партийное задание возродить коммунистическую организацию в университете и вести пропаганду среди студенчества35. В 1934-1935 гг. Райк - связной во Всевенгерском комитете молодежи. В феврале 1935 г. задержан полицией в связи с арестом товарища, причастного к организации забастовки на заводе Эдьешюлт Иззо, после чего Райку, как "нежелательному гражданину иностранного государства" (Румыния), было предписано покинуть Венгрию, о чем была сделана запись в паспорте. Но Райк остался и продолжил подпольную деятельность. Участвовал в организации забастовок строительных рабочих. В 1932-1935 гг. был трижды задержан полицией. Это обстоятельство, а также окончание срока действия паспорта заставили подпольную КПВ из конспиративных соображений направить его в Чехословакию. В 1936 г. он в Праге, затем переехал в Братиславу, где стал членом одного из комитетов Венгерского союза молодежи, действовавшего под эгидой КПЧ.

 

Летом 1937 г., получив разрешение Загранбюро КПВ, поехал добровольцем в Испанию, чтобы бороться против фашизма. В октябре 1937 г. с паспортом на имя Ласло Фиртош он - боец батальона им. Ракоши ХIII-й интербригады им. Домбровского на стороне республиканцев, комиссар взвода в звании сержанта. Принят в ряды компартии Испании, участвовал в боях. В 1941 г. Коминтерн оценил его как "дисциплинированного, смелого бойца, проявившего активность, и хорошего кадра партии"36.

 

В феврале 1939 г. после поражения республиканцев Райк был интернирован во Францию. Находился в лагерях Сен-Киприен и Гюрс. Райка в числе 50 интербригадовцев, отказавшихся вступить во французский иностранный легион и как "политически наиболее опасных", перевели в лагерь Вернет.

 

Летом 1941 г., согласно франко-германскому соглашению, всех интернированных из союзных с Германией стран отправили на работу в Германию в качестве рабочей силы. Среди них был и Райк. Там он работал на строительстве завода, откуда с помощью немецких коммунистов ему удалось сбежать в Вену, где его уже ждали и 25 августа нелегально переправили в Венгрию. Жил он у брата Йене, инженера завода "Электромош мювек". Тем временем родной город Райка решением второго Венского арбитража (30 августа 1940 г.) был возвращен Венгрии и Райк официально стал гражданином страны. Однако, из-за "нелегального возвращения" в Венгрию Райк был посажен в лагерь для интернированных. Суд приговорил его к 6- месячному заключению, которое он начал отбывать только весной 1944 г. В сентябре освободился и включился в нелегальную работу компартии, участвовал в подготовке антифашистского восстания, выполнял функции секретаря ЦК.

 

В декабре 1944 г. на квартире его будущей жены Юлии Фелди Райк был снова арестован. Прокурор дал указание вынести ему смертный приговор. Руководство ВКП поручило Г. Петеру и И. Ковачу из подпольного ЦК обратиться к брату Райка, Эндре, который тогда был государственным секретарем в нилашистском правительстве, с просьбой вмешаться в его судьбу. Сам военный прокурор к тому времени сбежал из Будапешта, передав ведение дела суду генштаба армии. Политические арестанты, среди них Райк, были перевезены в тюрьму у западной границы страны, где 15-20 декабря 1944 г. и начался судебный процесс над Райком по обвинению в предательстве, однако, это не было доказано. Военный трибунал, очевидно, при содействии брата Райка, передал его дело гражданскому суду. В марте 1945 г. всех арестованных из Шопрона вместе с Райком отправили в германский концлагерь Маутхаузен. По пути следования транспорт догнала гражданская судебная коллегия и в условиях смутного военного времени 20 апреля 1945 г. приняла решение отпустить всех заключенных. Райк вместе с Ю. Фелди отправились назад в Будапешт.

 

В мае 1945 г., после освобождения Венгрии Райк с благословения Ракоши и других деятелей коммунистического движения стал членом политбюро и секретариата изменившей к тому времени название партии на Венгерская коммунистическая партия (ВКП). До ноября 1945 г. Райк руководил Будапештским территориальным комитетом партии, а затем стал одним из заместителей генерального секретаря ВКП.

 

В марте 1946 г. по предложению политбюро ВКП президент Венгрии Золтан Тилди37 назначил Райка министром внутренних дел. В его ведении находились все центральные органы государственной власти (в соответствии с тогдашней административной структурой), областные, городские и сельские администрации, а также полиция. Его ведомство следило также за прессой, деятельностью партий и всех общественных организаций. Этот пост находился в руках коммунистов и был ключевым, впрочем, как и все силовые министерства. Райк, оставаясь при этом членом политбюро и секретариата партии, в июле 1948 г. получил задание разработать предложения по удалению из села "реакционных элементов". Он исправно выполнил также чистку села, в полном соответствии с указаниями Ракоши. Наступление на частное крестьянское хозяйство усилилось после второго совещания Коминформбюро, на котором принималось решение по югославскому вопросу.

 

Ракоши в советской эмиграции хорошо усвоил опыт СССР в отношении крестьянства. 27 августа 1948 г. на совещании партийных работников он заявил, что из 25 областей Венгрии в 22 преобладает крестьянское население, а "поскольку крестьянское мышление - это мышление капиталистическое, то сам крестьянский быт, само существование единоличного крестьянства повседневно возрождает капитализм"38. С такими же мерками подходил он к бывшим союзническим партиям, считая, что "демократические партии - это постоянный резерв классового врага". Исходя из такого тезиса он считал нежелательным существование на венгерской политической сцене других партий, считая, что они "наносят больше вреда демократии, чем пользы"39.

 

Л. Райк, как и другие руководители компартии, беспрекословно выполнял намеченный лидером партии политический курс. По оценкам некоторых его современников, в частности, известного венгерского философа Дердя Лукача (1885-1971), он являлся "ортодоксальным ракошистом"40. Райк был молод (ему исполнилось только 40 лет) и пользовался большим авторитетом в партии. С ним считались и в Москве, а поэтому он представлял собой потенциальную опасность для Ракоши, который особенно ревностно относился к монополии на связь с Кремлем. К тому же Райк, хотя и добросовестно выполнял все принятые руководством ВПТ решения, далеко не во всем разделял позиции генерального секретаря. В частности, он неоднозначно относился к организованному Ракоши политическому процессу над "Венгерским сообществом", в ходе которого прокуратура обвинила членов этой организации в антигосударственном заговоре. Он не соглашался с методами Ракоши, направленными на всяческое ослабление союзнической Независимой партии мелких хозяев, в его стремлении обезглавить эту партию путем дискредитации и ареста ее руководящих деятелей по ложным обвинениям. Ракоши пришлось обратиться за помощью к советским органам, чтобы арестовать отдельных лидеров этой партии и тем самым помочь ему в становлении единовластия. Ракоши был недоволен Райком и за медлительность в замене старых кадров МВД на новые и за то, что Райк высоко ценил опытных старых специалистов.

 

Помимо этого существовали противоречия между коммунистами подполья внутри страны, к числу которых относился и Райк, и вернувшимися на родину из московской эмиграции. Пренебрежительное отношение Ракоши с его эмигрантской группой к "доморощенным коммунистам" давало о себе знать. Все эти противоречия, отдельные факты его биографии сделали удобной кандидатуру Райка как главной фигуры предстоявшего процесса. Ракоши и его сторонники сделали все, чтобы заинтересовать Москву сделать Райка главным объектом возможного политического показательного процесса.

 

В начале августа 1948 г. Райк был перемещен с поста министра внутренних дел (его занял Я. Кадар) на должность министра иностранных дел, хотя и сохранил за собой все высокие партийные должности. И все же снятие его с ключевого поста в МВД уже явилось симптомом, свидетельствовавшим о том, что готовится что-то необычное. Накануне перевода Райка на работу в МИД, Ракоши и его приближенные, готовя почву, в беседе с советским послом в Будапеште Г. М. Пушкиным, мотивировали это тем, что якобы его "бонапартизм" и "недружелюбное отношение к Советскому Союзу" требуют этого. Райк же все отрицал. Ситуация, разумеется, вызвала беспокойство посла и он с озабоченностью сообщал в Москву: "Я заметил Ракоши, что вряд ли он поступил правильно, сказав Райку, что это явилось основной причиной освобождения Райка с поста министра внутренних дел. У Райка, видимо, создалось впечатление, что его удалили... по нашему требованию, а это не так"41. Видимо правы Г. П. Мурашко и А. Ф. Носкова, предполагающие, что подготовленный еще в 1948 г. в аппарате ЦК ВКП(б) документ "О националистических ошибках руководства Венгерской коммунистической партии и о буржуазном влиянии в венгерской коммунистической печати" своим острием - по аналогии с подобными записками в польском и чехословацком партийном руководстве - первоначально был направлен именно против Ракоши, но тому удалось "перевести стрелку" на Райка42.

 

Ракоши безусловно опасался авторитетного и влиятельного Райка, имевшего непосредственные контакты с Москвой, пытаясь иметь полную монополию на такие связи. Генсек ЦР ВПТ сам желал контролировать внутреннюю ситуацию в стране и по линии МВД, и поэтому решил сменить его руководителя. По словам Пушкина, "Ракоши хотел бы иметь ручную полицию, полностью преданную ему, вне связи с Советским Союзом, или в крайнем случае связь должна проходить только через него"43. Здесь необходимо учитывать, что Ракоши уже раньше, кстати не без содействия Райка, установил личный контроль над находившимися формально в недрах МВД органами госбезопасности, но министерство в целом сохранило определенную самостоятельность.

 

Ракоши воспользовался сталинским опытом и тезисом об обострении классовой борьбы по мере продвижения к социализму и неоднократно говорил о проникновении "врагов" в различные структуры венгерского общества и, прежде всего, в партию. В связи с этим он подчеркивал неизбежность следовать во всем примеру "старшего брата", указывая на то, что на деле строительство советского типа социализма не должно иметь каких-либо отклонений, тем более своего собственного пути. Он считал, что такой поиск - и это он интуитивно почувствовал на примере Тито - может привести к нежелательным для него последствиям. Свои мысли Ракоши выражал четко: "Сегодня, когда вопросы строительства социализма последовательно встают на повестку дня, становится все яснее, что существенные, основополагающие черты строительства социализма в Советском Союзе имеют всеобщее значение, что в решающих вопросах нет самостоятельного национального пути". Он даже предсказал, что титоисты именно в вопросе "югославского пути социализма сломают себе шею"44. Выполняя решения Коминформбюро, Ракоши с лета 1948 г. предпринимал все необходимые шаги для преодоления отставания Венгрии в деле коллективизации от соседних стран и старался пойти навстречу ожиданиям Москвы, целиком и полностью подражая советским формам и методам социалистического строительства, не допуская даже в каких- либо мелочах "национальной особенности".

 

ПОИСК ВРАГОВ В ПАРТИИ

 

Толчком к началу "дела" Райка, как утверждают осведомленные работники бывшего ракошистского УГБ В. Фаркаш и Д. Козак, послужило получение венгерской военной контрразведкой во главе с Г. Ревесом45 доноса о том, что возглавлявшаяся Т. Сени в годы войны венгерская эмигрантская группа коммунистов в Швейцарии была связана с Н. Х. Фильдом46, представителем американской унитарной помощи в Европе, а через него - с резидентом американской разведки в Европе А. Даллесом. Фильд, будучи американским коммунистом, оказывал венгерским коммунистам материальную помощь в их антифашистской борьбе.

 

Поступившая к Ревесу информация свидетельствовала о том, что через Фильда американская разведка могла вербовать для себя агентов в европейских странах народной демократии. Полученные сведения не подтверждали какую-либо предательскую роль Сени, однако они были использованы начальником УГБ Г. Петером и влиятельным М. Фаркашем, курировавшим в высшем партруководстве органы безопасности, против завотделом кадров ЦР ВПТ Т. Сени и его заместителя А. Салаи. Для Ракоши же и его сторонников данная информация оказалась весьма пригодной для организации в Венгрии соответствующего "шпионского дела". Но тогда арест Фильда еще не связывался с именем Райка. Вскоре однако возник новый вариант: с арестом Сени организовать по типу "московского дела врачей" соответствующее "венгерское дело". Вот что об этом писал сам Ракоши: "В апреле 1949 г. генерал Геза Ревес, возглавлявший отдел контрразведки в минобороне, прислал мне записку с грифом "совершенно секретно". Она содержала сообщение о том, что Тибор Сени в годы войны сотрудничал с А. Даллесом, одним из руководителей тамошней американской разведки. Сообщение было написано на машинке, а фамилия Сени была вписана рукой Ревеса". Ракоши отмечал, что у него тут же возникла аналогия с событиями 1937 г. в СССР и он пришел к выводу, что "и у нас может быть такое". Получив положительные ответы от М. Фаркаша на вопросы, достоверна ли эта информация и надежен ли агент, он еще посоветовался с Гере, Реваи и Кадаром, а также с советником из СССР, фамилию которого не помнил. Последний сообщил о Сени в Москву. "Руководитель советников нисколько не был удивлен сообщением о Сени", заметив при этом, что "и у нас бывают такие темные дела, в которые замешаны ответственные люди", а затем посоветовал "воспринимать это всерьез"47. Несмотря на то, что в личных делах Сени и Райка в отделе кадров ЦР ВПТ были сведения об их контактах на Западе, на них раньше никто не обращал внимание, хотя об этом знали все. Это признал и сам Ракоши в своих воспоминаниях48.

 

Фильда, который в условиях начавшейся "холодной войны" не решался возвратиться в США и искал себе политическое убежище в одной из стран народной демократии, с согласия МГБ СССР заманили в ловушку в Праге, где с помощью чехословацких органов безопасности арестовали, и заместитель начальника венгерского УГБ привез его в Будапешт49. Допросы Фильда не дали тех результатов, на которые рассчитывал Ракоши. Тогда по его инициативе Фильда заставили составить список на тех коммунистов в каждой из восточноевропейских стран, кого он знал, якобы для того, чтобы те могли подтвердить, что он оказывал коммунистам помощь в Швейцарии. На деле же этот список, содержавший 526 фамилий из стран Европы, был разослан лидерам соответствующих компартий и сыграл неблаговидную роль в проведении целой серии сфабрикованных процессов.

 

В списке Фильда фигурировал и Сени, которого арестовали первым. Конкретных подтверждений причастности Сени к американским спецслужбам Фильд так и не дал. Несмотря на то, что М. Фаркаш, не имея прямых улик против него, на основе информации Ревеса дал указание начальнику УГБ Петеру на прослушивание телефона и наблюдение за Сени и даже наложил свою резолюцию на донесении, согласно которому в партию закралась вражеская агентура, руководителем которой является Сени. Впоследствии Фаркаш признал, что он не проверил достоверность информации и якобы не знал, что это была провокация.

 

В странах народной демократии царила атмосфера усиливавшегося подозрения ко всем, кто побывал на Западе, и такая практика стала повседневной нормой. В. Фаркаш, касаясь в своей книге ареста Фильда, отмечал, что заместитель Берии генерал-лейтенант МГБ М. И. Белкин50, представил высшим партийным руководителям Польши, Чехословакии сведения о том, что Фильд был не только советским агентом, но резидентом американской разведки. Шпиономания в средствах массовой информации этих стран и Венгрии достигла широкого размаха. Всем и всюду мерещились вражеские агенты. Поэтому признания Фильда о том, что он в 1941 г. встретился с Райком в Вернетском лагере для интернированных, также способствовали тому, что эти подозрения приобрели "лавинообразный характер"51. Вслед за арестом Сени с середины мая потянулась цепочка арестов, приведшая к процессу, печально известному как "дело" Райка. Сени на допросе рассказал о своих связях в Швейцарии с Фильдом, назвал его порядочным человеком и говорил о его помощи участникам антифашистской борьбы. Сам Фильд также вначале давал достоверные показания, но вскоре осознал, что от него требуется нечто другое. 17 мая он "признал", что Сени с его помощью стал агентом и занимался внедрением себе подобных в партийные и государственные органы Венгрии"52. В результате стараний М. Фаркаша начала складываться концепция о деятельности "шпионской группы" Фильда-Сени.

 

Методичная физико-психологическая обработка Т. Сени на допросах в УГБ привела его в такое состояние, что он "ради прекращения дальнейших избиений был готов давать сфабрикованные обвинения против кого угодно". Эти слова взяты из заключения комиссии ЦР ВПТ от марта 1956 г., перед которой сам М. Фаркаш признал, что он лично вел допросы Сени. Ракоши торопил его, требуя назвать имена не только сообщников, но и главного агента "по шпионским связям". И тогда Сени на одном из допросов впервые произнес имя Л. Райка, что подтвердил в своей книге В. Фаркаш53. Перед той же комиссией Я. Кадар (преемник Райка на посту министра внутренних дел) впоследствии рассказывал: "Ракоши поручил Михаю Фаркашу допросить Сени и убедиться в достоверности его признаний. Позже Ракоши сообщил мне, что такие признания от Сени получены, чему он лично сначала не поверил, решив, что все это сотворил Габор Петер из личной мести по причине прежней многолетней вражды между ними. Товарищ Ракоши сказал мне также, что его мнение изменилось лишь после того, как Михай Фаркаш возвратился и заявил, что признания реальны... Сегодня мы знаем, что для Михая Фаркаша это и тогда было известно, что Сени дал эти показания под воздействием тяжких пыток, которым он был подвергнут под личным руководством и в присутствии Габора Петера, Эрне Сюча54 и других офицеров УГБ... Фаркаш, окруженный офицерами УГБ орал на этого испуганного, полумертвого Сени: "Вы последний негодяй, шпион, не лгите, признавайтесь: шпион Райк или нет?"55. Кто вложил в уста Сени имя Райка, достоверно определить трудно, но то, что к этому причастны Ракоши, а также М. Фаркаш и Г. Петер, не вызывает сомнений.

 

АРЕСТ РАЙКА. СМЕНА КОНЦЕПЦИИ "ДЕЛА"

 

По приказу Фаркаша 24 мая 1949 г. был арестован еще один свидетель по будущему "делу" Райка - Шандор Черешнеш, работавший в МВД непосредственно с Райком в должности пресс-секретаря этого ведомства и впоследствии осужденный вместе с ним. Допрашивал его офицер УГБ В. Фаркаш. Черешнеша избивали сутками, добиваясь от него со ссылкой на высшие партийные интересы нужных "признаний", компрометирующих Райка. И он их дал на четвертые сутки после соответствующей "обработки". Естественно, что накануне уже было начато прослушивание телефонов Л. Райка, заместителя Ракоши в партии, члена политбюро и министра иностранных дел. Задержан и другой бывший сотрудник Райка Бела Сас, пресс-секретарь министерства иностранных дел Венгрии, что также было направлено непосредственно против Райка. Но Ракоши не торопился с арестом Райка. Это произошло несколько позже.

 

В мае 1949 г. в Прагу на съезд КПЧ к Белкину, курировавшему в МГБ СССР внутренние органы стран народной демократии, как это утверждает со ссылкой на документальные источники венгерский историк Т. Хайду, поехал М. Фаркаш в сопровождении заместителя начальника УГБ Э. Сюча, чтобы доложить о признаниях Фильда, Сени и других арестованных. И там же, в Праге, было принято решение об организации предстоявшего "дела" Райка. Начальник УГБ Г. Петер 29 мая специальным самолетом доставил Белкину туда же протоколы допросов с "признаниями". По пути домой Петер с удовлетворением констатировал: "Я же говорил тебе, что у них и наверху должен быть кто-то"56.

 

Вернувшись в Будапешт, высшие чины репрессивных органов сразу же пошли к Ракоши и предложили ему немедленно арестовать Райка. "Ракоши, - как вспоминал Петер, - сначала удивился решительному предложению Фаркаша арестовать Райка и уступил лишь после некоторых колебаний, но затем повел себя как человек, убежденный в виновности Райка"57. Формально решение об аресте Райка было принято утром 30 мая по личному указанию Ракоши после заседания самой узкой группы высшего партийного руководства.

 

Райк утром 30 мая с женой поехал на Балатон. По пути они встретились с Ракоши, который с неподдельно теплой и отеческой заботой расспрашивал их о здоровье пятимесячного сына58, хотя сам уже знал, что отец семейства этой ночью окажется в камере пыток УГБ на вилле по улице Этвеша в Будапеште.

 

О методах работы органов безопасности на рубеже 40-50-х годов поведал писатель и публицист член ВКП с довоенным стажем Б. Сас, отказавшийся на процессе Райка давать порочащие его показания и приговоренный к десяти годам тюремного заключения ракошистским судом. Задержанных сначала, как правило, бросали в маленькое и низкое подвальное помещение для "созревания". Затем выводили их к высокопоставленному чиновнику в одном из особняков УГБ, где первым стандартным вопросом был: "На какую разведку вы работаете?". После отрицательного ответа начинался первый подготовительный этап допроса, когда к обработке предполагаемых шпионов, не задавая вопросы, приступали специалисты по избиению резиновыми дубинками, которые затем сыпали соль в рот, заворачивали обвиняемых в ковры и оставляли в таком состоянии на сутки без воды и пищи или же применяли иные изощренные методы пыток. Подобные допросы с применением угроз и насилия проводились в основном по ночам. Задержанным сутками не давали спать. Доведенных таким способом до нужной кондиции арестованных ожидал другой этап допроса. Появлялся "гуманный" гэбист, который применял иные методы работы - он угощал своего подопечного сигаретой, интересовался не мерзнет ли он по ночам, не просит ли дополнительные одеяла. В разговоре даже он осуждал методы насилия, но при этом просил понять возмущение своих коллег, отмечая, что невозможно ведь поверить в то, что, будучи за границей и находясь в кругу друзей и знакомых, кто-либо сумел избежать соприкосновения с представителями "шпионских кругов". Следователь просил арестованного подумать и вспомнить какие-то моменты, когда возможно кто-то воспользовался его доверчивостью. Он убеждал не сопротивляться, так как если и дальше арестованный будет отрицать все, то может этим навлечь на себя еще более серьезные подозрения. Затем этот "гуманный" следователь исчезал и появлялся другой, который требовал говорить по сути - раскрыть свои связи и контакты. Бывали случаи, когда избитому, измученному бессонницей и оставленному сутками без воды и пищи взамен на признание обещали дать поесть и поспать. Лишенные человеческого достоинства некоторые подписывали любое "признание", тут же заносимое следователями в протокол59. Все эти приемы и методы работы УГБ целиком подтвердил в своей книге и интервью В. Фаркаш60, как знаток этого дела.

 

В связи с "делом" Райка, как вспоминал впоследствии Сас, через темные подвалы и допросы УГБ прошли далеко не только 17 человек, которые были непосредственно вовлечены в судебный процесс в качестве основных обвиняемых, но в общей сложности около 200 человек. Следователи им нередко сообщали (как будто доводят до их сведения величайшую тайну), что "Тито и его пособники" предали международное рабочее движение, что необходимо их разоблачить и партия просит теперь оказать в этом содействие. Изъявившим готовность к этому давали лживые обещания: мол, будете осуждены, но с вами ничего не случится, получите возможность тут же выйти из тюрьмы и возможно даже отправят вас в Крым на отдых61.

 

На первом этапе расследованием и проведением допросов непосредственно руководил М. Фаркаш. Подготовку же материалов для следствия по личному распоряжению Ракоши осуществлял Сюч - бывший сокамерник в 30-е годы самого Ракоши в Сегедской тюрьме "Чиллаг", которого он сам направил на работу в органы безопасности, где он стал заместителем Петера62.

 

По свидетельству подполковника УГБ Д. Козака Райка и Фильда в интересах получения подтверждения "американского следа" чудовищно избивали63. При этом Козак подчеркивал, что для избиения лиц такого ранга было явно недостаточно согласия одного лишь начальника УГБ и присутствовавших двух членов политбюро, которые в соседнем помещении слушали допрос арестованных. На это требовалось согласие самого генсека Ракоши. Козак интересовался у своих старших коллег о причинах целесообразности такой массированной физической обработки, которой был подвергнут Райк, и, как утверждает, те ему ответили: как на войне для успешной подготовки наступления необходимы артподготовка и воздушная акция, так и тут, чтобы добиться признания вины, требуется избиение. Сени и Салаи после такой обработки - еще до ареста Райка - дали в своих показаниях такие сведения, которые могли быть использованы против Райка. "Фильд и Райк однако не признавались, - вспоминал впоследствии участник допросов В. Фаркаш, хотя против них применяли жесточайшие методы. Следствие зашло в тупик и провалилось"64.

 

В воспоминаниях Ракоши есть такие слова признания: "Вскоре я убедился, что делом Сени, а позже Райка начал заниматься сам Берия. Он знал их показания и на некоторые из них, наиболее важные и интересные, с его точки зрения, он обращал внимание Сталина. ... Личность Райка оказалась удобной для провокации, так как он побывал во французском лагере для интернированных... и возвратился на родину с разрешения гестапо. Кроме того, он имел хорошие контакты с югославами, к тому же его брат был государственным министром в нилашистском правительстве"65. Здесь явно чувствуется попытка Ракоши снять с себя ответственность, но он, будучи генсеком правящей ВПТ, нес главную ответственность за то, что происходило в стране.

 

Райк на первом допросе категорически отрицал какие-либо шпионские связи, отвергал все обвинения в какой-либо вражеской деятельности, он признавал лишь то, что в процессе работы допускал некоторые непреднамеренные ошибки. Несмотря на массированную психофизическую обработку с 31 мая по 7 июня Райк ни в чем не признался. Он требовал встречи с Ракоши, написал ему два письма, но ответа не удостоился. Позже от начальника УГБ узнал, что его исключили из партии. Лишь тогда он осознал, что арестован по решению высших партийных инстанций.

 

Ракоши был недоволен тем, как велось следствие, и он поручил М. Фаркашу и Я. Кадару поговорить с арестованным, чтобы тот дал "чистосердечные признания". Такой разговор с Райком состоялся вечером 7 июня 1949 г. Сначала была проведена очная ставка с Сени и Черешнешем, которые давали против него уже заученные наизусть, рекомендованные им следователями признания66. Райк отверг эти обвинения, и Ракоши опять не получил ожидавшихся результатов. Более того, согласно фрагментам сохранившейся магнитной записи той беседы с Райком, он убежденно говорил: "Я хочу сказать партии, что я был честным, преданным ее членом. Я не имел связей ни с какими иностранными властями, и если меня осудят..., то приговор будет вынесен человеку, преданному партии, человеку невиновному. Мне больше нечего сказать... Надеюсь, однажды когда-нибудь, возможно уже не при моей жизни, все выяснится и все убедятся в том, что это трагическая ошибка"67.

 

Райк пытался изложить на допросах аргументы в свою защиту, однако все его попытки были тщетны, его прерывали на полуслове, на него кричали, ему грубили. Согласно показаниям следователей УГБ М. Фаркаш тогда распорядился жесточайшим образом избить Райка, однако и это не дало результатов. Явившись с докладом к Ракоши, Фаркаш доложил, что Райк - "упрямый негодяй".

 

К середине июня "дело" Райка-Сени почти не сдвинулось с мертвой точки, несмотря на все более активное вмешательство в это "дело" самого Ракоши. "Будь даже десяток Ракоши, процесс Райка не получился бы, - утверждал В. Фаркаш. - Процесс над Райком стал процессом в результате того, что в Будапеште появился Белкин и его помощники. Они привезли с собой из Москвы арестованного Лазара Бранкова, а вместе с ним и протоколы его допроса и всю концепцию будущего процесса"68.

 

Второй этап "дела" Райка существенно отличался от первого. Наступило даже изменение концепции "дела". Вместо шпионской версии в пользу американской разведки появился новый вариант обвинения, согласно которому Райк якобы являлся агентом Тито и основной упор уже был сделан на "югославские связи" арестованных.

 

Первый этап, несмотря на жестокое и бесчеловечное обращение с обвиняемыми не дал ожидавшихся результатов, поэтому на втором этапе, когда к делу непосредственно подключились опытные советские следователи, наступил существенный сдвиг в ходе расследования. В конце июня по просьбе венгерского руководства прибыли начальник Управления контрразведки МГБ СССР при центральной группе советских войск генерал-лейтенант М. И. Белкин со следственной командой. В ее составе были полковники МГБ СССР Н. И. Макаров и Евдокименко, подполковник Поляков, майор Кремнев. Белкин был информирован о ходе расследования. Присутствовавший при этом В. Фаркаш описал появление этой группы советских спецов так: "В зале совещания собрались около 15 руководителей УГБ. Вскоре появился Габор Петер и Эрне Сюч. Вместе с ними вошел среднего роста, с седеющими волосами, улыбающийся человек около 50 лет в форме советского генерал-лейтенанта. На груди были награды в шесть рядов... Тишину прервал Габор Петер. Он сообщил, что по просьбе товарища Ракоши и партии к нам на помощь пришли опытные офицеры- следователи легендарного ЧК во главе с глубокоуважаемым и много лет ему знакомым генерал-лейтенантом Федором Белкиным"69.

 

В. Фаркаш далее сообщил, что его отец еще в мае 1949 г. имел встречу с Белкиным в Праге, в ходе которой проинформировал этого, по его словам, "главного координатора всех антититовских сфабрикованных процессов" о ходе следствия и о признаниях, полученных от Т. Сени. Согласно этим признаниям, "Райк являлся одной из важнейших фигур американской разведки в Центральной и Восточной Европе"70. Касаясь прибытия в Будапешт особой следственной команды В. Фаркаш обратил внимание на то, что после ареста Фильда появились многочисленные доказательства того, что не только в Венгрии, но в Чехословакии и Польше в 1949 г. по инициативе сталинского руководства внутри партий был развернут настоящий террор. Поэтому Ракоши, считал В. Фаркаш, разгадав намерения Сталина, решил воспользоваться представленной ему возможностью и попытаться усилить свою роль в международном коммунистическом движении.

 

Следственная команда Белкина, ознакомившись с результатами допросов первого этапа, доложила в Москву, что "показания по делу Райка требуют тщательной проверки, так как допросы велись неправильными методами, широко применялись физические методы воздействия и угрозы... Следствие по этому делу направлялось и руководилось непосредственно Ракоши"71. И все же, советские советники в итоге приняли концепцию Ракоши и на втором этапе следствия вместе с Белкиным самым активным образом участвовали в уточнении концепции будущего процесса по "делу" Райка.

 

Роль Ракоши и его личное участие как в контроле, так и в руководстве следствием не вызывают сомнений. Генсек ВПТ внес личный вклад в разработку нужной обвинителям концепции, совместно с представителями советских спецслужб составлял сценарий предстоявшего процесса. На втором этапе "направленность следствия, его содержание иногда определял Кремнев, но в основном сам Белкин и Ракоши", - утверждал В. Фаркаш в одном из своих интервью72. Документы Президентского архива РФ также подтверждают, что другой бывший офицер УГБ ВНР, начальник следственного отдела Д. Дечи, арестованный в 1954 г., в частности показал, что следствие по "делу" Райка в итоге на первом этапе уже было настолько запутано, что "никто не мог разобраться, где правда, где ложь". Он показал, что под воздействием жестоких пыток обвиняемые давали "самые неправдоподобные показания", что на допросах именно Г. Петер и М. Фаркаш давали указания "избивать Райка"73. По его свидетельству, избиения прекратились только после приезда советских советников. Характерно, что Дечи в марте 1956 г. перед специальной партийной комиссией, занимавшейся пересмотром сфабрикованных дел, рассказал, что работникам УГБ о методах ведения следствия "указание давал сам генеральный секретарь партии"74. Ракоши же впоследствии пытался свалить всю вину и ответственность за "дело" Райка на одного М. Фаркаша. Даже названная специальная комиссия ВПТ 1956 г. весь огонь критики сосредоточила на Фаркаше и весьма щадяще отнеслась к деяниям самого Ракоши. Однако следующая комиссия ЦК ВСРП 1962 г., разбирая это дело, установила личную ответственность Ракоши за свершившееся. Сам Ракоши на заседании ЦР ВПТ еще в июне 1953 г. вынужден был признать свое личное участие в организации "дела" Райка и ответственность за проведение этого политического процесса, что было зафиксировано в итоговом документе комиссии ЦК ВСРП 1962 г.75 Г. Петер в письме в партийную комиссию, занимавшуюся изучением дела М. Фаркаша, свидетельствовал: "Ракоши не только осуществлял непосредственное руководство следствием по "делу" Райка и других товарищей, но и давал указания избивать заключенных... он требовал от работников Управления госбезопасности, чтобы они, используя незаконные методы нажима и принуждения, добивались показаний, подтверждающих заранее подготовленные концепции"76.

 

Как утверждал В. Фаркаш, по "делу" Райка Белкин имел постоянный контакт с Ракоши, докладывал ему и консультировался с ним. На втором этапе следствия они вместе вырабатывали новую концепцию, острие которой уже было направлено не против троцкистской и националистической деятельности арестованных, а приобретала яркий внешнеполитический аспект, направленный против Тито и империализма, а подследственные стали обычными шпионами и провокаторами. Работая непосредственно с Э. Сючем, Белкин и его команда допрашивали вместе Райка, Фильда и Бранкова, сосредоточив в своих руках весь следственный материал.

 

Белкин и его команда, включая двух главных заместителей - полковников МГБ СССР Г. С. Евдокименко и Н. И. Макарова, - а также подполковника Полякова, мало внимания обращали на достоверность прежних признаний и в основном занимались отбором нужных персонажей для будущего процесса, в биографиях подозреваемых искали детали, которые помогли бы подтвердить новую концепцию. Они действовали по совершенно отличавшейся от прежних допросов методике77. Как отмечал в этой связи Б. Сас, они "посредством своих переводчиков дали знать о том, что подозреваемые допрашиваются от имени ВКП(б) и советской власти по такому значительному делу, которое касается не только венгерской компартии, но интересует и братскую советскую компартию. Советские следователи интересовались не просто сфабрикованными обвинениями, они скрупулезно до мельчайших деталей расспрашивали о всей жизни обвиняемого. Подозреваемого не били. Сажали за стол, угощали бутербродами, сигаретами, не избивали резиновыми дубинками. В их задачу входило составление концепции и они с профессиональным гонором смотрели на своих венгерских коллег"78.

 

27 июня 1949 г. Г. Петер и его консультанты добились от Райка важного признания, которое и позволило резко продвинуться вперед. Коллега Райка по университету и молодежному комдвижению И. Штольте, ставший впоследствии полицейским агентом и проходивший по "делу" в качестве свидетеля, заявил, что Райк, арестованный полицией в июне 1931 г., подписал заявление о том, что больше не будет заниматься политикой. Райк не стал отрицать сам факт подписания им такого заявления, но заметил, что и не намеревался соблюдать данное обещание. Это признание было использовано для того, чтобы обвинить Райка в "связях с полицией"79.

 

Вся концепция "дела" Райка в дальнейшем начала развиваться в соответствии с потребностями ракошистов. Обвинявшиеся, в соответствии со сложившейся ситуацией, постепенно обзывались полицейскими и титовскими агентами, предателями и заговорщиками, якобы готовившими вооруженный путч (и это в условиях присутствия в стране советских войск!), покушение на лидеров партии и государства, и якобы стремились по подсказке Тито оторвать Венгрию от социалистического лагеря.

 

Для разоблачения югославских лидеров организаторы сценария процесса привлекли к "делу" признания Лазара Бранкова, бывшего ответственного сотрудника югославского посольства в Будапеште, который после июньского 1948 г. решения Коминформбюро повернул против Тито. После разрыва с Тито он остался в Будапеште. В апреле 1949 г. его вызвали в Москву. В середине июня из газеты "Правда" он узнал об аресте Райка и его товарищей. Вскоре и сам оказался в Лефортовской тюрьме и подвергся допросам о "его участии в заговоре". Из Москвы Белкин привез в Будапешт как протоколы его допроса, так и самого Бранкова, который и стал одним из центральных персонажей будущего процесса. Он вместе с венгерским гражданином, одним из представителей югославского национального меньшинства в Венгрии, Миланом Огненовичем (1916 - ?), некогда служившим в рядах югославской армии, 33-летним жителем Будапешта и был призван сыграть роль "шпионов Тито".

 

Венгерскому кинодокументалисту П. Бокору в 1989 г. в Париже Бранков рассказал о своих мытарствах в Будапеште. Говоря о методах допросов 1949 г., он подчеркнул, что Белкин дружески относился к нему, угощал фруктами и все записывал. Но после завершения допроса Бранкова разбудили вдруг среди ночи и просили подписать протокол. Прочитав его, "я сказал, что тут какая-то ошибка, это не тот протокол, я ведь такое никогда не говорил!"80. Из протокола вытекало, что Бранков являлся отъявленным титоистом, специально направленным в Будапешт в качестве резидента югославской спецслужбы, который организовал и управлял сетью сторонников Тито в Венгрии, ведущих подрывную деятельность против социалистического лагеря. Бранков своим выступлением против Тито якобы хотел лишь скрыть свое истинное лицо, на деле же им были завербованы Л. Райк, Т. Сени и другие, которые готовили переворот с целью свержения ракошистской демократии. Такой протокол Бранков отказался подписывать, но понял, что для авторов концепции "в этом процессе он им абсолютно необходим".

 

Допросы и уговоры Бранкова продолжались. Впоследствии он вспоминал: "Белкин сказал мне, что по отношению к вам мы допустили большую ошибку. Когда вы были в Москве, там должны были с вами поговорить ответственные товарищи. Он назвал имя Молотова... Добавил, что мы осознаем: вы коммунист и говорите правду, но нам очень нужен этот процесс! Вы же выступили против Тито! Нужно свергнуть Тито - вот в чем суть этого процесса. Он не преследует других целей, кроме как способствовать его свержению. Я вас, Бранков, хорошо знаю. Сожалею, что вы попали в такое положение. Если бы Тито был у нас в руках, вы не потребовались бы нам. Если бы в свое время Тито приехал на бухарестские переговоры, куда мы его приглашали, то вас сегодня не было бы здесь... Затем Белкин - и это существенно, - заявил мне, что я коммунист и обязан сделать то, чего ждут от меня, и что это будет учтено при вынесении мне приговора"81.

 

Спустя некоторое время Бранкову показали протокол с "признаниями" самого Райка. При этом Г. Петер рассказал ему о том, что подписание протокола принесло облегчение и самому Райку, отметив что данное дело "и для него и для меня не будет иметь катастрофических последствий". Продолжая давление на Бранкова, следователи представили ему его двойника и сказали, что тот сможет выступить на процессе от его имени. Эти доводы и стремление Бранкова "не навредить партии", Югославии и его второй родине - СССР, по его собственным словам, заставили его отказаться от возможности крикнуть на процессе, что "все это ложь, я не виновен и остальные тоже не виновны"82.

 

В августе 1949 г. завершился второй этап следствия: Райк взял на себя вину - "признал" продиктованные ему организаторами следствия сфабрикованные обвинения. Как и под влиянием чего произошло это, остается до сих пор не до конца выясненным. В. Фаркаш впоследствии утверждал, что при этом не обошлось без использования Я. Кадара в этом деле, который якобы способствовал достижению этой цели83. Так или иначе под давлением Фаркаша, Ракоши, Белкина и Сюча удалось "убедить" Райка признать "достоверность" разработанной концепции и оказать содействие в проведении показательного процесса84.

 

М. Фаркаш уже 11 июля 1949 г. не без триумфа мог доложить секретариату Коминформбюро, что "Райк начал впервые давать отдельные показания. Стало ясно, что Райк стал шпионом Хорти в 1931 г., работал после на немцев, а затем был агентом США. Большинство членов раскрытой шпионской группы было ранее завербовано в Испании, в лагерях Франции. Во время войны многие находились в Швейцарии... План арестованной группы заключался в том, чтобы в удобный момент свергнуть руководство партии, собрать чрезвычайную партийную конференцию из своих сторонников и поставить во главе партии и правительства Райка. Предполагаем, что Тито, Джилас и Ранкович - шпионы, завербованные в Испании и Франции. Райк имел с ними связь ... Видимо имелся единый центр и Райк был связан с ему подобными в Польше, Чехословакии, Болгарии, Румынии, Италии, Франции. После окончания следствия Райка будем судить и приговорим к повешению"85. Характерно, что и сам Фаркаш, не без стремления выделиться, требовал от лидеров компартий соседних с Венгрией стран скорейшего разоблачения "агентов Тито" и "американских шпионов" в своих странах. Он информировал Москву о том, что там "медленно или совсем не разоблачают их". Вслед за ними и полковник Евдокименко в одном из своих донесений из Венгрии на имя министра МГБ СССР B. C. Абакумова указывал, что Ракоши в беседах с ним выразил недовольство, в частности, либеральным отношением чехов к вражеским элементам в партии и подчеркивал, что им тоже "стоило бы поучиться у венгров разгрому врага"86.

 

Райк, как свидетельствовал позже Б. Сас, "во время очных ставок вел себя как человек, которому было уже все безразлично. Когда перед ним предстали бывшие друзья, он со своей усталой улыбкой, всем своим поведением - очевидно преднамеренно - давал знать: он четко понимает, что настал конец его пути. Обещаниям и заверениям вряд ли верил. Ему уже было безразлично, "нанесет ли Москва удар по империалистам" или же станет всеобщим посмешищем. Он подписывал все подсунутые ему протоколы, не протестовал даже против самых невероятных логических промахов. Дело Райка уже было не его делом"87. Заключенный Д. Деметер считал, что во второй декаде августа Райка посадили к нему в камеру для того, чтобы тот не покончил жизнь самоубийством88.

 

В Венгрии не оказалось таких политических сил, лидеров, друзей или соратников Райка, которые могли бы заступиться за него и помешать готовившейся расправе над ним. Из этого общего правила повальной покорности "вождю" Ракоши исключение составил лишь граф Михай Каройи (1875-1955), бывший видный политический деятель буржуазно-демократической революции 1918 г., мирно уступивший тогда власть лидерам Венгерской коммуны 1919 г. и находившийся после второй мировой войны на посту посла Венгрии в Париже. Каройи, встревоженный ракошистскими арестами, попытался образумить деятелей ВПТ. Летом 1949 г. он приезжал в Будапешт, встречался с Ракоши и Гере еще до выработки основной концепции предстоявшего судебного процесса, пытаясь своим авторитетом повлиять на руководящих деятелей ВПТ и помешать расправе над Райком. Последним аргументом посла было письмо Каройи в адрес Ракоши, в котором он сообщал, что "если Райка осудят. Вы больше не можете рассчитывать на мою поддержку"89. В конце августа 1949 г., когда Каройи вновь приехал в Будапешт, Ракоши уже размахивал перед ним собственноручным "признанием" Райка и приглашал графа присутствовать на суде.

 

По свидетельству Каройи, Гере вел себя более разумно. В книге воспоминаний "Вера без иллюзий" он так пересказывает свой разговор с Гере: "В эту ложь никто не поверит, если даже сам Райк признается в этом. Трудно даже придумать больше вреда для системы. Вы потеряете множество своих друзей. Почему вы не обвиняете его в чем-то реальном и почему вы не даете ему возможность защищаться?" Гере некоторое время молчал, вспоминал Каройи, а затем ответил: "Райк и его товарищи совершили непростительное преступление. Титоизм является серьезной опасностью. Мы знаем, что он вступил в сговор с Тито, хотя доказательств у нас нет. Райка необходимо ликвидировать. Конечно, народу мы не можем сказать всю правду. Это было бы сумасшествием. Народ бы не понял, ведь он является политически еще не достаточно зрелым. Совсем не важно, был ли Райк или нет на деле шпионом"90.

 

Окончательный сценарий процесса по "делу" Райка был разработан Белкиным и Ракоши совместно, он служил прежде всего интересам "разоблачения Тито", а также возвышению значимости ракошистского руководства. Он был отшлифован и удовлетворял запросам Ракоши, особенно в той его части, которая касалась сюжетов о якобы имевшем место в планах Райка "покушении" на его собственную персону и отдельных лидеров его ближайшего окружения. (Интересная деталь: М. Фаркаш, неудовлетворенный тем, что его имя фигурировало лишь на третьем месте среди "претендентов" на покушаемых, попытался переставить в сценарии свое имя на второе место).

 

В течение августа-сентября между Будапештом и Москвой шел систематический обмен информацией по "делу" Райка, согласовывались позиции. Как утверждал Г. Петер, проект текста обвинения в августе утвердил Сталин91. В недавно опубликованных воспоминаниях Ракоши есть тому дополнительное подтвержение. В одном месте изложение прерывается92, а на следующей странице, где речь идет явно о русском переводе подготовленных к процессу документов, Ракоши сообщал следующее: "Местами текст был перечеркнут и сделаны соответствующие вставки Сталина. Он говорил мне, что к Обвинительному заключению у него есть ряд замечаний. Мы постранично прошлись по тексту и я в венгерский вариант переносил предлагаемые им изменения. Это была достаточно продолжительная работа. Затем Сталин спросил, имеется ли какое-нибудь мнение относительно приговора. Я сказал, что провел беседу с судьями, с товарищами и есть мнение, что не следует выносить смертный приговор. Сталин с этим согласился, но тут же добавил, что это будет зависеть еще от того, не возникнет ли еще чего-нибудь на самом процессе и какое влияние он окажет на трудящихся. Он предложил, чтобы мы в промежутке между завершением процесса и вынесением приговора еще раз возвратились к этому вопросу"93.

 

ОБВИНИТЕЛЬНЫЙ АКТ

 

Обвинительный акт 6 сентября 1949 г. был подписан прокурором Д. Алапи. Защиту в лице Э. Касо подобрал сам председатель УГБ. Накануне проведения процесса прокурор и председатель суда П. Янко получили все директивы по проведению судебного разбирательства непосредственно на квартире Ракоши.

 

Публичное судебное разбирательство по "делу" Райка началось 16 сентября 1949 г. в большом зале Дворца профсоюза металлистов. Обвинительный акт - по некоторым сведениям его составлял один из влиятельных членов высшего руководства ВПТ, идеолог партии, главный редактор газеты "Сабад Неп" И. Реваи (1898-1959), - подписанный прокурором Алапи, был зачитан им на процессе. В обосновании обвинения говорилось о том, что Райк и его товарищи по заданию империалистических кругов и Тито пытались свергнуть в Венгрии "народную демократию" Ракоши. Обвинение было призвано подтвердить происки западных спецслужб, пытавшихся помешать народному строю и консервировать буржуазно-эксплуататорский режим в восточноевропейском регионе. Руководящим центром такого заговора по этой версии являлись якобы США, но американские империалисты главную роль в реализации своих планов поручили "фашистской клике Тито", стремившейся привлечь все страны народной демократии на сторону США.

 

В "Обвинительном акте" Райк, Сени, Салаи, Палффи и другие обвинялись:

 

а) в военных и антинародных преступлениях; б) в измене родине; в) в руководстве организацией, направленной на свержение демократического государственного строя; Бранков - в руководстве такой же организацией, в шпионаже, в участии в подстрекательстве к убийству. Все остальные фигуранты обвинялись в измене родине и руководстве организацией, преследовавшей цель свержения государственного строя. Прокурор долго обосновывал обвинение против каждого в отдельности, а затем в обобщающей части документа подчеркнул: "Ласло Райк и его сообщники создали такую организацию, которая преследовала цель свержения узаконенной конституцией Венгерской народной демократии, ликвидацию независимости Венгрии, порабощения страны иноземцами. Райк и его банда поставили перед собой цель вырвать Венгрию из лагеря защитников мира..., приковать нашу страну к империалистическому военному фронту, тем самым унизить ее до роли сателлита, марионетки империалистов. Эту цель они намеревались достигнуть при вооруженной поддержке своих хозяев - сегодняшних руководителей югославского государства - Тито, Ранковича, Карделя и Джиласа. Райк и его банда хотели уничтожить все великие завоевания венгерской народной демократии... Заговорщики хотели превратить Венгрию в югославскую колонию, колонию Тито, который вместе со своей бандой дезертировал из лагеря социализма и демократии в лагерь иностранного капитала и реакции и сделал таким образом Югославию вассалом империалистов. За планами Райка и его сообщников стоял американский империализм"94.

 

Один из бывших обвиняемых, М. Огненович, характеризуя впоследствии процесс, отмечал: "Это был настоящий театр, мы заранее получили полный сценарий будущего судебного разбирательства. Мы репетировали, надо было выучить свои роли. За один месяц до процесса нас стали подкармливать как цыплят, дали нам хорошую одежду. Каждый день позволяли получасовую прогулку"95. Факт предварительного заучивания даже последнего слова обвиняемых подтвердил в своем интервью и Л. Бранков.

 

Райку на его процессе, в полном соответствии со сценарием, председатель суда П. Янко задавал немало вопросов по его биографии, которые были призваны демонстрировать его контакты с венгерской полицией, иностранными разведками, прежде всего американской, и представить его как агента, выполнявшего их поручения в компартии Венгрии. Отвечая на эти вопросы, Райк, также в соответствии со сценарием, в первые же дни должен был признать, что являлся будто бы "завербованным агентом венгерской полиции", имел поручение проводить "разведывательную деятельность в Венгерском фронте" антифашистского сопротивления в годы войны, а позже познакомился с американским гражданином Фильдом, руководителем американской разведки в Восточной Европе, по заданию которого он, как "неразоблаченный коммунист", вернулся на родину якобы с заданной целью "дезорганизовать партию изнутри" путем создания в ней особой антиракошистской фракции. Райк, придерживаясь этого сценария, признался также, что намеревался добиться замены власти левых сил буржуазно-демократическим правительством. Чтобы реализовать такое стремление, он, будучи министром внутренних дел, принимал на работу людей, являвшихся якобы агентами французской, английской, американской и югославской спецслужб, а также представителей правых и антисоветских кругов, при том осуществлял все это с помощью Тибора Сени96.

 

В "откровениях" Райка особый упор был сделан на так называемый югославский след. Он признал, что будто бы вел такую кадровую политику, которая помогла размещать в решающих сферах государственной жизни таких надежных людей, на которых "можно было рассчитывать с точки зрения свержения народно-демократического строя". При этом подчеркивалось, что реализация идеи по захвату власти осуществлялась якобы "по указаниям и политическим планам Тито и Ранковича", которые в конечном счете совпадали со стремлением американской разведки, с которой Тито и Ранкович, министр внутренних дел и руководитель политической полиции Югославии "тесно и органически сотрудничали".

 

Отвечая на вопросы председателя суда, Райк рассказал, что американская разведка в Венгрию возвращала своих людей через Югославию. Именно так вернулся на родину Т. Сени и его товарищи, а также швейцарская группа венгерских троцкистов, которая полностью состояла из завербованных американцами людей97. Продолжая свои "признания" и отвечая на вопрос о том, как начинались его связи с югославским руководством, Райк изложил заученные наизусть фразы сценария: "С югославскими органами разведки у меня были связи независимо от американцев уже с 1945 г., с Бранковым. Я тогда еще не знал, что они тесно сотрудничают с американцами. Бранков понял, что я не только симпатизирую Тито, но и одобряю его националистическую и по сути антисоветскую политику. Бранков раскрылся передо мной и прямо сказал, что он является руководителем югославской разведки в Венгрии, и как таковой, просит меня, министра внутренних дел, предоставлять ему сведения, информировать о политической ситуации в Венгрии, о различных государственных секретах и так далее"98. Председатель суда подробно расспрашивал его об обстоятельствах вербовки в качестве "югославского шпиона", якобы официально оформленных во время его отдыха на югославском курорте, о последующих заданиях, полученных им от Тито и Ранковича, о характере переданных им сведений и разведданных.

 

Между тем судебный процесс продолжался, принося в соответствии со сценарием все новые разоблачения "коварных замыслов" руководителей Югославии, "подтверждения" подрыва ими единства лагеря демократии и социализма. Райк, в соответствии с режиссурой, признал, что по заданию Ранковича сплачивал правые силы, закрывал глаза на их "антидемократическую, антисоветскую и проанглийскую деятельность" во время избирательной кампании 1947 г., помогал им проникнуть в органы МВД, госбезопасности и вооруженные силы, а во второй половине года по заданию югославского правительства работал в интересах создания Балканского союза. Он говорил также, что одно из важных поручений получил непосредственно от Тито и Ранковича, и оно гласило следующим образом: "Необходимо стремиться вывести полицию, армию, все вооруженные силы из-под контроля коммунистической партии и подчинить их влиянию правых в политическом отношении сил. С этой целью ему было рекомендовано "ликвидировать политическую деятельность партии в органах милиции"99.

 

На процессе речь шла также о первой официальной поездке И. Б. Тито в Венгрию 8 декабря 1947 г., в ходе которой был подписан венгеро-югославский договор о дружбе и сотрудничестве. Визит Тито был использован организаторами процесса в своих целях. При этом Райку, как бывшему руководителю МВД, была здесь отведена особая роль. Он рассказал, что накануне приезда Тито в Будапешт его на квартире разыскали Бранков и один из высокопоставленных сотрудников югославской госбезопасности, попросившие его выделить для резиденции приезжавшего в Венгрию югославского лидера самый красивый дворец Будапешта, а для того, чтобы подчеркнуть значимость личности Тито, принять особые меры безопасности, в результате чего были очищены все жилые кварталы от жителей по пути его следования100.

 

Во время пребывания Тито в Будапеште была устроена охота в угодье "Келебия", где Райк в присутствии Бранкова как переводчика якобы имел личную встречу с Ранковичем. Отвечая на вопросы председателя суда, Райк суммировал политические итоги якобы полученного им тогда от Ранковича задания: "В странах народной демократии необходимо содействовать свержению народно-демократических правительств и строя, помешать их социалистическому развитию, оторвать революционные демократические силы от Советского Союза, ... создать буржуазно-демократические режимы", которые ориентировались бы на США и сплотились бы вокруг Югославии и Тито, и образовали бы государственный союз и военный блок, противостоящий СССР101.

 

На процессе Райк рассказал также, что весной 1948 г. он имел беседу с послом США в Будапеште и спросил его, знает ли он о планах Тито по созданию Балканского союза государств. Тот якобы подтвердил, что ему "известен этот план, и США не будут препятствовать проведению политики Югославии". Затем он дал знать, что "Тито не просто из-за личного тщеславия хотел стать вождем нескольких стран во главе союза государств, и что Тито представил свой план американцам, которые его одобрили и даже совместно разработали, и что Тито и его правительство являются исполнителями этого плана"102.

 

В концепции обвинения, подтверждению правдоподобности которой Райк невольно способствовал, четко прослеживалась "рука Тито" и роль империалистических кругов, стремившихся свергнуть народную власть в Венгрии и других странах региона. В уста Райка следствие вложило "разоблачающие" слова о том, что сплочение восточноевропейских стран вокруг Югославии Тито пытался осуществить таким образом, чтобы ввести их в заблуждение, "прикрываясь социалистической, просоветской и народно-демократической фразеологией"103.

 

В ходе процесса неоднократно подчеркивалось, что планам Тито, направленным на создание Балканского союза государств с центром в Белграде, был нанесен удар в результате объединения ВКП и СДПВ, а также решения Коминформбюро, разоблачившего политику Тито. Отмечалось, что это не остановило Тито в его намерениях мобилизовать силы против СССР. Он лишь менял тактику и, отказавшись от взятия власти "мирным путем", взял курс "на насильственное свержение с помощью вооруженного путча против народно-демократической власти104.

 

В политический спектакль по "делу" Райка была включена деталь о якобы имевшей место тайной встрече Райка с Ранковичем в шалаше под Пакшем (идея начальника УГБ), где Райк будто бы получал конкретные задания, направленные на насильственный захват власти и удаление первых лиц государства и партии со своих постов. Райк стал ответственным за реализацию этой задачи в Венгрии и в соответствии с заданной концепцией заявил на процессе, что Тито считал необходимым арестовать и при первом же выступлении расстрелять высшее руководство Венгрии105.

 

В обвинительном акте прокурора в частности говорилось: "Райк взялся за исполнение указаний Тито. По прибытии в Будапешт, он поручил Дердю Палффи провести соответствующую вооруженную подготовку внутри армии для свержения республики... Райк также дал указание Тибору Сени провести со своей стороны подготовительную работу к партийной конференции, задачей которой была передача руководства Венгерской партией трудящихся Райку... В план входило также "физическое уничтожение" некоторых членов венгерского правительства и, в первую очередь, Матяша Ракоши, Михая Фаркаша и Эрне Гере"106. Во время судебного разбирательства в уста Райка были вложены слова, подтверждающие эти обвинения: Тито через Ранковича дал ему задание мобилизовать в стране все антисоветские силы, повысить их боеготовность и осуществить переворот. "Ранкович сказал мне, что Тито хочет действовать наверняка... Он обратил мое внимание особенно на то, что Тито требует, чтобы одновременно с путчем при первых же выступлениях было арестовано венгерское правительство, а трое его членов - Ракоши, Гере и Фаркаш были немедленно ликвидированы"107.

 

Эти детали о якобы имевших место конкретных намерениях "заговорщиков" ликвидировать высший эшелон ракошистского руководства были внесены в сценарий самим Ракоши в расчете на то, что это поможет повысить значимость его личности и престиж в глазах советского руководства.

 

Говоря о месте и роли этих сюжетов в политическом спектакле 1949 г., венгерский драматург Дюла Хай, находившийся с 1933 по 1945 г. в советской эмиграции и хорошо знакомый со спецификой жанра, впоследствии так суммировал распределение ролей для этого процесса: "Кто-то должен был предстать в качестве противника Ракоши для того, чтобы этот эффектный спектакль состоялся. В действительности же у него не было соперников. По всей стране не нашелся никто, кто взбунтовался бы против Ракоши. Партийная дисциплина была повсюду безупречной. Поэтому, будучи учениками Сталина, они [ракошисты] начали выискивать возможного соперника... Ласло Райк еще и не успел и не имел возможности продемонстрировать, какой политике он желает следовать. О нем знали, однако, что он никогда не ел хлеб Коминтерна. Райк пришел не с чужбины, оставался поэтому чуждым для новых господ Венгрии, он был молод и симпатичен, участник гражданской войны в Испании, куда его отправила не Москва, он был подпольщиком-антифашистом, приговоренным нацистами к смерти, от которой он чудом спасся, молодежь обожествляла его. Выбор пал на Райка. Он должен был сыграть в кукольном спектакле роль злоумышленника, повторять прозрачные тексты московских процессов"108.

 

Спектакль, устроенный под названием "дело" Райка, в действительности был далеко не кукольным спектаклем, а убийственным политическим судилищем, в котором основными обвиняемыми стали титовская Югославия и США, т. е. Тито и его "хозяева", а жертвами - Райк и его товарищи.

 

Разумеется, планируемый "злоумышленниками" переворот не мог быть осуществлен без содействия военных. Это понимали и организаторы процесса, поэтому приводились "факты" и для подтверждения такого тезиса. Чтобы дать основание для расправы с заговорщиками. Райка заставили говорить также о планах титоистов после отстранения Ракоши. Отвечая на вопрос председателя, он "признался": "Премьер-министр Тито и его товарищи Джилас, Кардель, Ранкович говорили о своих конкретных требованиях... Они хотели прежде всего обеспечить себе право контроля над армией и полицией. Для того, чтобы этого добиться, мне была передана решительная просьба Тито назначить министром обороны Палффи"109.

 

На процессе Райк рассказал, что о содержании своего разговора с Ранковичем под Пакшем он будто бы проинформировал заместителя министра обороны генерала Палффи и руководителя отдела кадров ЦР ВПТ Сени, говорил им о необходимости учета всех армейских сил, способных осуществить вооруженный переворот. С конца 1948 г. ввиду "быстрого, стремительного упрочения народной демократии" в Венгрии он был якобы вынужден через Бранкова и Мразовича сообщить югославскому руководству о том, что "как бы мы ни были против венгерского демократического правительства, мы должны видеть, что осуществить такой путч теперь уже невозможно"110.

 

МЕЖДУНАРОДНЫЕ ОТКЛИКИ. ИТОГИ И ПОСЛЕДСТВИЯ ПРОЦЕССА

 

Советская печать широко освещала процесс над Райком. Газета "Правда" 17 сентября 1949 г. в большой передовой статье откликнулась на процесс, подчеркивая, что в Венгрии перед судом предстали во-первых, шпионская группа Л. Райка, а во-вторых, сотрудник югославского посольства в Будапеште Л. Бранков, представлявший клику Тито-Ранковича.

 

Югославская печать внимательно следила за политикой Ракоши и той кампанией, которая развернулась в Венгрии в связи с решением Коминформбюро. Она довольно четко определила суть и смысл происходившего. В частности, белградская "Борба" 4 сентября назвала Ракоши амбициозным карьеристом, который "сфабрикованную ложь о шпионаже Югославии против Венгрии использует для усиления недовольства венгерских трудящихся и для того, чтобы, разжигая ненависть против Югославии, надежно сохранять свою власть". Официальное югославское агентство Танюг выступило с опровержением тех показаний, которые в ходе судебного процесса давал главный обвиняемый, и разоблачило закулисный характер этого политического спектакля.

 

Процесс над Райком вызвал интерес и среди западных дипломатов. Посол Великобритании в Югославии Ч. Пик, информируя Форин оффис 16 сентября 1949 г., в частности, указывал на то, что "во всех подобных процессах, начиная от Бухарина, подлинным обвиняемым является не тот заключенный, который сидит за решеткой [суда]... процесс над Райком в действительности направлен против Тито и его сторонников"111. Излагая содержание заявления югославской стороны в связи с процессом, посол в дополнительной телеграмме сообщал, что суд в Будапеште - это "антиюгославская провокация", "совершенная руководителями Коминформа по советскому указанию с целью очернить югославское правительство"112.

 

В английских дипломатических телеграммах из Будапешта уже после второго дня суда обращалось внимание на таинственную роль Бранкова, показания которого являлись важной нитью, связывающей "дело" с именем Тито. Английские дипломаты и журналисты в Будапеште, оценивая роль Бранкова на процессе, высказывали предположение о "теории сыгранности" и сделали вывод о том, что Бранков, оказывающий следствию соответствующие услуги, не будет расстрелян и отделается тюремным заключением113. Дипломаты при этом обращали внимание на фантастические и явно нереальные элементы процесса. Так, 18 сентября во внешнеполитическое ведомство Великобритании было направлено секретное донесение дипломата В. Х. Юнга, в котором отмечалось, в частности, что вслед за выдвинутыми обвинениями "гладко следовали друг за другом признания, дополненные подсказками, идущими от самого председателя". Райк проявлял даже по здешним меркам слишком большую готовность признаваться, отмечалось в этом документе, на что обратили внимание и другие иностранные наблюдатели. Признания, отмечалось далее в донесении, часто в значительной мере надуманные, а из биографии подсудимых взято в основном то, что должно было подтвердить версию о том, что Тито и его коллеги уже с 1943 г. являлись "марионетками англичан и американцев". Юнг подчеркивал, что те силы, которые в соответствии с пропагандистскими установками Коминформа "руководят нынешней антититовской кампанией, еще более беззастенчиво принебрегают историческими реальностями, чем это делалось раньше"114. "Дело" Райка он расценивал еще более иррациональным, чем судебный процесс, проведенный не задолго до этого над кардиналом католической церкви Иожефом Миндсенти, приговоренным к пожизненному заключению на основе ложных обвинений.

 

Говоря о роли Бранкова, английский дипломат назвал его "ключевой фигурой, из которой сделали рупор для изложения коминформовской версии событий, имевших место в Югославии после 1943 г., и для обвинения... агентов и сторонников Тито, работающих в столицах стран-сателлитов". Юнг при этом допускал, что Бранков "по-прежнему является агентом Коминформа, как он это и признавал год назад и его легенда о том, что он якобы действовал по указанию Ранковича, является не чем иным как фикцией"115.

 

Форин Оффис Великобритании в разосланном странам Содружества секретном сообщении от 21 сентября в связи с "делом" Райка отмечал, что процесс в Будапеште был проведен "в классических традициях коммунистических процессов", а его главная цель заключалась в том, чтобы поставлять материал к дальнейшей антититовской пропагандистской кампании и что следствие всячески стремилось подтвердить версию югославского вмешательства во внутренние дела соседнего государства116.

 

Райк своими "показаниями" фактически во всем подтвердил позицию обвинения. После его "откровенных признаний", версия о коварном заговоре "Тито и его банды", если не показалась достоверной, все же сумела заронить зерно сомнения, хотя по сообщениям Юнга "значительная часть венгерского общества оставалась безразличной к процессу", а многие в партийных и правительственных кругах были уверены в невиновности Райка117.

 

Резонанс и последствия процесса оказались весьма тяжелыми. Сам Райк, который верой и правдой служил интересам становления ракошистского режима, будучи на посту министра МВД и заместителя генсека ВПТ, на завершающем этапе борьбы за власть считал, что внутренние органы под его руководством сделали все возможное для утверждения власти ВПТ в стране, и вряд ли рассчитывал на такое завершение своей политической карьеры. На суде Райк "признал" свою вину, не просил пощады и даже в заключительном слове (правда, как и все его ответы на суде, оно также было для него заранее заготовлено) 22 сентября 1949 г. продолжал осуждать Тито и политику его "хозяев" - американских империалистов. Трудно сказать, был ли он убежден в необходимости и политической целесообразности того грандиозного спектакля, главным действующим лицом которого он стал. Верил ли он в то, что его признания помогут разоблачить Тито и империалистов, а главное, в то, что он оказывает неоценимую услугу партии и международному коммунистическому движению? Скорее всего и да и нет. Так или иначе у него не оставалось другого выбора. Райк до конца сыграл свою роль, отведенную ему сценарием по режиссуре, подчиненным "высоким" партийным интересам. В глубине души он конечно рассчитывал на то, что ему сохранят жизнь, втайне надеялся, что откроются запасные ворота и он окажется где-то за рубежом и будет служить и дальше избранной им идее. Что такая надежда казалась возможной, вытекает из слов, сказанных бывшим заведующим отделом армии и полиции ЦР ВПТ (впоследствии ввиду публично выраженного им несогласия с судебным решением по "делу" Райка он был переведен на должность руководителя внутренней охраны здания ЦР ВПТ) полковником И. Силади своему товарищу во время процесса в зале заседания: "Ласло Райк не виновен. Все это лишь спектакль, организованный советскими и венгерскими органами безопасности... Партия знает, что они не виновны, но их попросили ввиду сложной международной обстановки взять на себя эту вину. Им будет вынесен смертный приговор, но его не приведут в исполнение. Их повезут в Крым, где они вместе со своими семьями будут жить на каком-то партийном курорте"118.

 

Реальность оказалась совершенно иной: 40-летний Райк был приговорен к смертной казни. Политическое убийство состоялось. Последними словами Райка перед казнью были заверения в верности партии и СССР. Только его товарищ, Салаи, в отличие от него перед казнью успел крикнуть, что их обманули. В целом из 93 человек, прошедших по "делу" Райка, было казнено 15. Тела казненных без какого-либо обозначения были закопаны в канаву на окраине леса возле Геделле, а 50 человек были приговорены к 10 годам или более длительному сроку тюремного заключения, остальные получили несколько меньше. Однако в дальнейшем в "побочных" процессах, непосредственно связанных с этим "делом", было казнено еще 11 человек119.

 

Процесс над Райком и его товарищами явился лишь своеобразной увертюрой к беззаконию и произволу, развязанным ракошистской кликой в Венгрии. После показательного процесса над Райком Ракоши и его единомышленники торжествовали победу. Сам генсек ЦР ВПТ, выступая на партактиве Будапешта, хвастался своим личным вкладом, внесенным в дело "разоблачения" Райка: "Было нелегко разработать эту операцию и, признаюсь, стоило мне это многих бессонных ночей, пока план реализации не приобрел свой окончательный вид"120.

 

Интересы Ракоши, стремившегося к утверждению своего культа, и Сталина, желавшего во что бы ни было дискредитировать Тито, в "деле" Райка совпали. Как вспоминал впоследствии бывший соратник Ракоши член ЦК ВПТ З. Ваш, Ракоши побаивался Сталина и постоянно доказывал ему свою лояльность121. В частности, он считал, что "формально нет, но по сути именно Сталин решил судьбу Райка". З. Ваш присутствовал при телефонном разговоре Ракоши со Сталиным накануне процесса, когда Ракоши доложил советскому руководителю, что "мы арестовали Райка", и спросил, "что с ним делать дальше?" На это Сталин ответил загадочно и многозначительно: "А это я доверяю вам". Из этих скупых фраз Сталина Ракоши понял, что следует делать. Страх и чувство неуверенности толкнули Ракоши на действие по принципу "пусть лучше Райк сложит свою голову, чем я"122.

 

Как подтверждают материалы российских архивов, в августе-сентябре 1949 г. между Будапештом и Москвой шел систематический обмен информацией по "делу" Райка, согласовывались позиции. В то время как грандиозный политический процесс приближался к финалу, Ракоши и Сталин высказывались уже вполне определенно.

 

Так, в одном из писем, направленном Ракоши Сталину, согласовывалось даже количество смертных приговоров для обвиняемых. Лидер ВПТ сообщал о намерениях председателя суда вынести за исключением одного всем из 7 основных обвиняемых смертный приговор, тогда как Ракоши считал достаточным приговорить к смерти только Райка, Сени и Салаи. Сталин же в своем ответе от 22 сентября, т.е. во время процесса, за два дня до вынесения приговора, сообщил: "Т. Ракоши, Ваше письмо получил. I. Не возражаю против вашего предложения о характере судебного приговора в отношении обвиняемых. Я отказываюсь от своего мнения в отношении Райка, которое я высказал Вам во время беседы в Москве. Считаю, что Л. Райка надо казнить, так как любой другой приговор в отношении Райка не будет понят народом..."123.

 

Впоследствии Ракоши, находясь в советской политэмиграции после 1956 г., желая оправдаться, в одном из писем Н. С. Хрущеву писал: "Сталин использовал дело Райка для того, чтобы доказать законность и правоту своей политики против Югославии. Именно поэтому этот процесс по сравнению с подобным процессом Костова в Болгарии и вызвал... такой большой резонанс в стране и за рубежом. Когда стало известно, что следствие строилось на провокации, в серьезной степени вызванной деятельностью Берия, оно нанесло больше вреда влиянию венгерской партии, чем подобные реабилитации в других странах. Реабилитация вызвала исключительный рост авторитета Тито"124.

 

В 1949 г., однако, ракошисты не уставали повторять, что в "деле разоблачения планов банды Тито и проклятых империалистов" будапештский процесс имел особое значение. Это внушалось всему общественному мнению, члены партии призывались и в дальнейшем усиливать бдительность и развертывать борьбу против проникших в ВПТ врагов, агентов империализма и особенно титоистов. Второй влиятельный человек в партии, настоящий "серый кардинал", замешанный не меньше Ракоши в противозаконных деяниях рубежа 40-50-х годов Э. Гере 17 декабря 1949 г., выступая на страницах газеты Коминформа "За прочный мир, за народную демократию", и считая виновность югославских лидеров доказанной, осудил "клику" Тито, которая якобы в завершение своего предательства в качестве "разоблаченного агента международной реакции" открыто перешла в лагерь империализма. Гере заверял, что ВПТ "сделала необходимые выводы из факта предательства клики Тито" и в духе июньского решения Коминформбюро приняла меры для того, чтобы противостоять в Венгрии подрывной работе титоистов, выразив при этом свою готовность и в дальнейшем "по мере своих сил помогать в разоблачении банды югославских предателей"125. Характерно, что ноябрьское 1949 г. решение Коминформбюро опиралось не в последнюю очередь именно на результаты сфабрикованного процесса над Райком и стало основой для аннулирования договора о дружбе и сотрудничестве с Югославией, как со стороны СССР, так и Венгрии и других стран социализма.

 

"Дело" Райка повлекло за собой целую серию новых арестов и организацию аналогичных судебных процессов, непосредственно связанных с этим делом, но выведенных за рамки процесса ввиду военного характера разбирательства. Ракошисты утверждали, что враг проник и в армейскую среду. С их подачи было начато "дело" генералов - фактически продолжение или же закрытая часть "дела" Райка. Этот сфабрикованный процесс, в результате которого 5 армейских генералов (Дердь Палффи, Ласло Шойом, Иштван Белезнаи, Габор Илли, Калман Реваи), ряд высших офицеров МВД были казнены, а многие приговорены к различным срокам тюремного заключения126.

 

Готовя процесс против генералов, обвиняя их в шпионаже в пользу других государств, организаторы этих концептуальных дел преследовали те же цели, ставили те же задачи, что и в случае с Райком. Имеются сведения и о том, что среди советских военных советников, работавших тогда в Венгрии, были не только белкины, беспрекословно подчинявшиеся указаниям Берия по проведению политических процессов в социалистических странах, но и такие, как генерал Прокофьев, который в разговоре с венгерским генералом Г. Ревесем, начальником контрразведки генштаба венгерской армии, говорил: "Геза, мне не нравятся эти аресты, также как и готовящийся новый процесс. Эти генералы и офицеры не шпионы, не предатели. Все это очень похоже, даже по формулировкам обвинения, на то, что было у нас в 1937-м и 1938-м годах". Отвечая на это замечание, Ревес сказал: "Мне тоже так кажется. Ни на кого из них мы не располагаем компрометирующими данными, нет сведений и об их западных связях". В итоге они договорились, что Прокофьев о своих сомнениях расскажет М. Фаркашу. Когда это произошло, Фаркаш выгнал советника, героя Советского Союза из своего кабинета, и через полчаса из Москвы был получен приказ от Берии об отзыве Прокофьева. Генерал сам оказался в сталинских лагерях127.

 

"ЭПИЛОГ"

 

Во второй половине 1949 г. ракошистское руководство начало сознательную замену партийных кадров, так или иначе связанных некогда с Райком, а в феврале 1950 г. ЦР ВПТ приняло решение о проведении в марте-июне перевыборов во всех партийных организациях. Постепенно была сведена на нет даже видимость внутрипартийной демократии и коллективизма в руководстве партии и ВНР. Основным критерием партийной лояльности окончательно стал единственный фактор - полное и безусловное доверие и подчинение Ракоши. Процесс чистки партийных рядов, удаление неугодных с различных постов становились обыденной практикой всей партийной и государственной жизни. Диктаторско-бюрократические методы руководства повлекли за собой акты дальнейшего беззакония и произвола.

 

Весной 1950 г. на новой волне подозрительности и недоверия пришла очередь бывших социал-демократов, сыгравших свою роль в принудительном объединении СДПВ и ВКП. Были арестованы и упрятаны в тюрьму председатель объединенной ВПТ Арпад Сакашич (1888-1965), а затем и много знавший об обстоятельствах этого объединения член политбюро ЦР ВПТ Дердь Марошан (1908-1996).

 

Процесс Райка, атмосфера шпиономании позволили развернуть кампанию преследований не только против бывших союзников и коалиционных партнеров, но и против бывших коммунистов-подпольщиков, которые в годы войны оставались в Венгрии. По сфабрикованным обвинениям многие из них, как Я. Кадар, Д. Каллаи, П. Лошонци, Ф. Донат и другие, в 1951 г. оказались в ракошистских застенках. Характерно, что из 14 членов политбюро, избранных на объединительном съезде летом 1948 г., в результате новых сфабрикованных процессов пятеро оказались в тюрьме, среди них двое заместителей генсека. В таком же положении оказались члены ЦР ВПТ, депутаты парламента, члены Президиума Верховного Совета республики, руководители областного уровня. Уничтожались не только известные деятели коммунистического движения, но и другие общественные деятели, неугодные Ракоши. Беззаконие и произвол постепенно охватили все структуры венгерского общества в конце 40-х - начале 50-х годов. Путь к утверждению тоталитарного режима после процесса над Райком был окончательно расчищен. С августа 1952 т. Ракоши занял наряду с должностью генерального секретаря ЦР ВПТ пост главы правительства Венгрии. Над партией, как над всей страной, установилось безраздельное господство Ракоши.

 

В августе 1962 г. пленум ЦК ВСРП проанализировал причины и последствия сфабрикованных процессов времен ракошизма и осудил политику узурпировавшего власть в стране руководства ВПТ, особенно за тот ошибочный тезис, что по мере строительства социализма классовая борьба усиливается и враг маскируется прежде всего в рядах партии. В решении пленума подчеркивалось, что Ракоши "в целях обеспечения личной власти сфабриковал обвинение", согласно которому руководящие деятели и участники рабочего движения, оставшиеся в стране в годы войны, стали агентами полиции или империалистических разведок128.

 

В 1962 г., когда реабилитационная комиссия ЦК подвела итоги преступной деятельности Ракоши и его окружения, было установлено, что жертвою сфабрикованных процессов только среди деятелей рабочего движения стали 382 человека - из них 28 были казнены129. Комиссия ЦК определила ответственность как ракошистского режима, так и лично генсека за совершенные преступления, отмечая при этом, что их ответственность усугубляется еще тем, что "свои безосновательные подозрения Ракоши распространил также на членов и руководителей других братских партий и тем самым нанес вред международного масштаба"130.

 

Политика ракошистского руководства, особенно в результате процесса над Райком, привела к осложнению, а затем к фактическому разрыву отношений Венгрии с Югославией. Отстранение Ракоши от поста главы правительства в 1953 г. и понижение его звания до первого секретаря ЦР ВПТ являлись недостаточной базой для обновления отношений, тем более, что с весны 1955 г. ракошистам удалось реставрировать свой режим после кратковременной оттепели, связанной с именем И. Надя (1896-1958). Все это способствовало тому, что Тито долгие годы открыто демонстрировал свое неприятие Ракоши и его режима, о чем он прямо говорил во время своих московских переговоров в июне 1956 г., а также в известной речи в Пуле 11 ноября 1956 г.131

 

Летом 1956 г. в Будапешт приехал А.И. Микоян со специальной миссией по изучению ситуации в руководстве ВПТ. В результате Ракоши был удален с поста руководителя партии. В ходе беседы с Кадаром Микоян по сообщению посла СССР в Венгрии Ю. В. Андропова констатировал, что "произвол и репрессии по отношению к честным коммунистам, которые осуществлял Ракоши до 1953 г., подорвали единство партии и доверие персонально к т. Ракоши". Как отмечалось в его донесении в Москву, Я. Кадар сказал тогда Микояну: "Лично я с полным доверием относился к т. Ракоши, высоко ценил его заслуги и, даже находясь в тюрьме, не переставал верить в него как коммунистического руководителя. Я твердо верил, что процесс Райка ведется справедливо и объективно. Но, находясь в тюрьме я узнал, что Райк, которого вели на эшафот, перед смертью крикнул: "Умираю за партию! Да здравствует Сталин! Да здравствует Ракоши!" После этого у меня возникли серьезные сомнения и недоверие как в правильности осуждения Райка, так и к т. Ракоши лично"132.

 

Далее Кадар рассказал Микояну, что в 1955 г., после своей реабилитации он побывал у Ракоши и "высказал ему свои сомнения относительно дела Райка, предложив ему объективно пересмотреть его. Однако т. Ракоши отказался сделать это"133. О беседе с Кадаром Микоян в секретном донесении в Москву докладывал: "Впечатление о Кадаре положительное. Видно, что он прямой, открытый и правдивый человек, имеет свое мнение по всем вопросам, в курсе всей политики... По его выводу актив партии не доверяет Ракоши, а также Гере. Все считают, что реабилитация арестованных, прекращение режима террора в партии - все это произведено под давлением, под нажимом как со стороны Москвы, так и низов. Все боятся, что если обстановка несколько изменится, снова приступят к новым арестам, репрессиям и восстановят свой режим произвола. После 1953 г. они имели полную возможность исправиться, однако они это делали нехотя, зигзагами, каждый раз под нажимом. Если бы они честно исправились тогда или сразу после XX съезда, то не было бы нынешнего (1956 г. - Б. Ж.) кризиса в партии и не было бы такого недовольства против Ракоши, Петера и Фаркаша"134. Микоян выступал за то, чтобы не проводить разбирательство преступлений Фаркаша и чтобы все эти дела оставались достоянием лишь высшего партийного руководства, а главное, чтобы они не были преданы гласности. И все же Микоян вынужден был признать: "Фаркаш вполне заслуживал бы того, чтобы его четвертовали"135. Характерно, что вопрос об ответственности самого Ракоши Микоян тогда не поднимал, считая, видимо, достаточным для него наказанием его предстоящее удаление с поста первого секретаря ЦР ВПТ.

 

25 ноября 1955 г. Райк посмертно был втайне реабилитирован. У власти тогда вновь находились Ракоши и его сообщники, не желавшие публичного признания даже своей причастности к этому "делу", тем более раскрытия своей подлинной роли в организации процесса. Наследник Ракоши на посту первого секретаря ЦР ВПТ Э. Гере тоже не был заинтересован в том, чтобы преступления режима стали достоянием широкой общественности. И все же под давлением хрущевской "оттепели" в начале октября 1956 г. состоялось перезахоронение останков Райка и его товарищей, вызвавшее мощные политические демонстрации в стране. Начальник Главного политуправления венгерской армии генерал-майор И. Хази, выступая со словами прощания, тогда отмечал: "Мы просим прощения у вас, прощения со словами самообвинения. Наша армия никогда больше не даст возможности для террора одиночек. Произвол, созданный Ракоши, лишил нас ваших молодых жизней"136.

 

Останки Райка и его товарищей были захоронены в национальном пантеоне, на кладбище Керепеши в Будапеште. Прощание с ними стало приговором народа культу личности Ракоши и созданного им режима, приговором сталинизму.

 

После торжественного захоронения останков Райка и его товарищей в донесениях Андропова в Москву звучали существенно отличавшиеся от донесений Микояна сигналы о резком ухудшении внутриполитической ситуации в Венгрии, хотя уже начали предприниматься существенные шаги по нормализации отношений Венгрии с Югославией. Андропов сообщал в Москву, что после перезахоронения жертв сталинизма в ВНР оппозиция "ведет себя особенно нагло", открыто требуя, чтобы Ракоши и Гере предстали перед судом. Андропов утверждал, что "перезахоронение останков Райка нанесло тяжкий вред партийному руководству"137.

 

В те осенние дни 1956 г., когда истинное содержание и смысл деяний Ракоши и его приближенных по сфабрикованным делам становились достоянием широкой общественности Венгрии, на страницах газеты "Непсава" 14 октября было опубликовано заявление бывшего известного социал- демократа и депутата парламента Пала Юстуса (1905-1965) - одного из оставшихся в живых осужденных по "делу" Райка и незадолго до этого освобожденного из тюрьмы решением Верховного суда Венгрии. Юстус утверждал, что был последним, кто разговаривал с Райком перед его казнью. Он и сохранил для истории свой краткий диалог с ним:

 

"Райк: Пали, ты может быть, останешься в живых. Я бы хотел, чтобы хоть кто-нибудь знал, где правда в обвинении, а где нет.

 

Юстус: Говори только то, что правда. Так будет короче. Ведь у нас мало времени.

 

Райк: Неправда, что я был шпионом, неправда, что я участвовал в заговоре. То, что я не был полицейским шпиком, ты и так знаешь.

 

Юстус: Какова же правда?

 

Райк: Правда в том, что в определенных вопросах мое мнение расходилось с точкой зрения Матяша Ракоши. Это я никогда не скрывал.

 

Юстус: В чем?

 

Райк: В вопросе о Фронте независимости. Он должен был быть серьезной, охватывающей весь народ, организацией. Кроме того, мы расходились и в югославском вопросе. Я не верю, что Тито предатель. Я считаю роковым, что в социалистическом лагере вызывают раскол.

 

Юстус: Я тоже не верю.

 

Райк: Правда и то, что я действительно хотел созвать съезд партии или по крайней мере партконференцию и там высказать свою точку зрения. Я думал, что высший орган партии должен решить эти вопросы и сменить высшее руководство. Затем мы действительно обратились бы к Советскому Союзу и предложили бы услуги Венгерской партии в деле выяснения разногласий и недоразумений, возникших в связи с Югославией. Ужасно, что вокруг этой правды нанизано столько лжи". "Так закончился наш разговор, - говорит Юстус. - Я убежден в том, что до самой смерти он откровенно больше ни с кем не говорил. То, что он поручил мне, настоящим (заявлением. - Б. Ж.) я передаю потомкам"138.

 

В октябрьские дни 1956 г. венгры, узнав правду о "деле" Райка, начали выражать возмущение по поводу той лжи и обмана, которыми высшее руководство ВПТ вводило их в заблуждение. Газеты поднимали вопрос об ответственности за преступления и злодеяния, которые совершили Ракоши и его окружение. Корреспондент "Правды" в Венгрии М. С. Одинец, встревоженный требованиями венгров, направленными против опозорившегося догматического партруководства, сообщал в Москву, что печать "подогревает настроения сенсациями", связанными с похоронами Райка. Цитируя венгерскую печать, он писал: "Мы еще не слышали имена по-настоящему ответственных за нарушения законности... Сегодня нельзя молчать о том, что 18 июня Матяш Ракоши не сам сложил с себя обязанности первого секретаря ВПТ, а верховный орган партии призвал его покинуть этот пост. Такая необходимость вызвана не плохим состоянием его здоровья, а причастностью к тому, за что сейчас привлекаются к ответственности Михай Фаркаш и бывшие офицеры госбезопасности. Прошлое, проведенное в рабочем движении, и 16 лет, проведенных в тюрьме, не могут стать и никогда не станут охранной грамотой для совершившего такие преступления и злодеяния. Потребуется упорная работа, чтобы исправить тот моральный и материальный ущерб, который нанес стране культ его личности и его окружение"139.

 

В постановлении специальной партийной комиссии, в частности, был сделан вывод: "Росту подозрительности и возникновению "дела" Райка способствовал также разрыв с Югославией. У "дела" Райка были, однако, не только внутривенгерские причины. Товарищ Хрущев на заседании ЦК КПСС, состоявшемся в июне 1955 г., говорил: "Враги народа Берия, Абакумов и их пособники в Венгрии сфабриковали "дело" Райка. Судебное разбирательство и ложные признания обвиняемых использовались для пропагандистской кампании против югославских руководителей"140.

 

Режим ракошистской партийно-тоталитарной власти в Венгрии летом-осенью 1956 г. достиг последней стадии своего кризисного развития. Он довел ВПТ, страну и народ до критического, взрывоопасного состояния и крах режима стал неизбежен. Накопившийся узел острых социально-политических противоречий в венгерском обществе в октябре попытался развязать сам народ снизу. В результате октябрьского национального восстания 1956 г., переросшего в революцию, венгры добились удаления обанкротившегося руководства ВПТ. И хотя этой первой серьезнейшей попытке демократизировать постсталинский социализм советского типа в Венгрии тогда не было суждено реализоваться, кадаровский вариант венгерского социализма 60-80-х годов выгодно отличался от ракошистской диктатуры более либеральными по сравнению с ней порядками, несмотря на то, что продолжал сохранять все основополагающие черты прежнего общественно-политического устройства.

 

Оценивая "дело" Райка в целом, как и прочие политические процессы Венгрии 40-50-х годов, следует учитывать следующее. В 1989 г. венгерское правительство образовало еще одну комиссию из специалистов по уголовному праву и историков для повторного изучения концепционных судебных процессов, состоявшихся в Венгрии в 1946-1962 гг. Членом этой комиссии был юрист, судья Конституционного суда, А. Сабо, тщательно изучивший все разработанные в те годы сценарии подобных процессов. Он пришел к выводу, что сфабрикованные процессы фактически являлись продолжением политики тех лет с применением уголовного права. Ракошисты обладали по его словам "четко продуманной сетью контроля, предотвращавшей любой случайный промах в ходе судебного разбирательства, который смог бы раскрыть всю гнусность происходящего спектакля"141.

 

Опираясь на выводы этой комиссии, мы вправе суммировать: эти процессы характеризовали не только политику и правосудие тех лет, но и проливали свет на мораль политики тех времен. Политическая мораль и судопроизводство в равной мере были циничны. Следует согласиться с выводом о том, что концепционные процессы являлись "сознательной, запланированной, организованной расправой под прикрытием закона". Сабо в частности считает, что эти процессы нельзя называть просто деформацией или "нарушением социалистической законности", так как на деле они были "заведомо разработанной, апеллирующей к закону, продуманной до мельчайших деталей системой расправы, одним из проявлений массового террора, правда, особенно типичного, ибо это было убийство коммунистами коммунистов"142.

 

В случае процесса над Райком можно говорить также о трагическом сообществе между вершителями беззаконий и их жертвами, так как подобные концепционные процессы именно потому и могли проходить в соответствии со сценарием, что жертвы брали на себя роль виновных, шли на сотрудничество со своими мучителями и своими признаниями юридически и морально подтверждали видимость законности процесса и даже его историческую необходимость. Именно так было это в 1949 г., когда на алтаре официальной политики ради искоренения возможной оппозиции, во имя утверждения преступного ракошистского режима приносились многочисленные жертвы.

 

ПРИМЕЧАНИЯ

 

1. Ракоши Матяш (Матиас) (1892-1971). Настоящая фамилия Розенфельд - деятель венгерского коммунистического движения и Коминтерна. В 1926-1940 гг. находился в Венгрии в тюремном заключении. С 1940 г. жил в СССР. В 1945 - июне 1948 г. - генеральный секретарь ВКП. В июне 1948 - июне 1953 г. - генеральный секретарь, с июня 1953 по июль 1956 г. - первый секретарь ЦР ВПТ, одновременно в 1952-1953 гг. председатель Совмина ВНР. 18 июля 1956 г. удален с поста первого секретаря и члена политбюро ЦР, 26 июля 1956 г. выехал в СССР. В 1962 г. за допущенные нарушения законности исключен из партии. С середины 1957 г. жил в Краснодарском крае, Токмаке (Киргизия), Арзамасе, а затем в Горьком на правах ссыльного, где и скончался в феврале 1971 г. Похоронен в Будапеште на кладбище Фаркашрет.
2. Михай Фаркаш (1904-1965) - настоящая фамилия Герман Леви, с 1941 г. Михаил Вольф, с 1944 г. официально Михай Фаркаш. В 30-40-е годы работал в Москве в руководстве Коминтерна молодежи, в 1945-1951 гг. был заместителем генерального секретаря ВКП (ВПТ), секретарь ЦР. В 1948-1953 гг. министр обороны ВНР, в ведении которого находилась госбезопасность страны. С 1952 г. в звании генерала армии. Один из организаторов массовых репрессий конца 40-х - начала 50-х годов. В июле 1956 г. исключен из ВПТ. Арестован, в апреле приговорен к 14 годам тюремного заключения. В 1960 г. амнистирован.
3. A magyar forradalmi munkasmozgalom tortenete, 3.kot. Budapest, 1970.
4. Все они стали жертвами вместе с Л. Райком: Дердь Палффи (Эстеррайхер) (1909-1949) - кадровый военный, участник движения антифашистского сопротивления, с 1942 г. член Компартии Венгрии. После оккупации Венгрии гитлеровцами в марте 1944 г. возглавил военный комитет Венгерского фронта сопротивления, а с сентября военный комитет ВКП, где и подружился с Л. Райком и Л. Шойомом. В 1946 г. руководил созданным им военно-политическим отделом (контрразведка) МО ВНР, создал и возглавил командование погранвойск ВНР. С 1948 г. генерал-лейтенант, главный инспектор и зам. министра обороны. В июне 1949 г. арестован по сфабрикованному "делу" Райка и приговорен к смертной казни. Расстрелян 24 октября 1949 г. Посмертно полностью реабилитирован в 1963 г.
Сени Тибор (1903-1949) - с 1945 г. в аппарате ЦР ВКП. В 1946-1947 гг. заведующий секретариатом Оргбюро, затем заведующий отделом кадров ЦР ВПТ. В сентябре 1949 г. осужден на основании ложных обвинений. Казнен. В 1955 г. посмертно реабилитирован.
Салаи Андраш (1917-1949) - с 1945 г. сотрудник аппарата ЦР ВКП (ВПТ), зам. заведующего отделом кадров. В сентябре 1949 г. осужден вместе с Райком на основании ложных обвинений. Расстрелян. В 1955 г. реабилитирован посмертно.
5. A magyar forradalmi..., 199.old.
6. История венгерской народной демократии, 1944- 1975. Будапешт, 1984, с. 100.
7. Реши Йожеф (1898-1959) - публицист, литературный критик, идеолог партии. Член ВКП с 1918 г., в 1919-1944 г. находился в эмиграции в Австрии и СССР. В 1945-1956 гг. член ЦР ВКП (ВПТ), до ноября 1956 г. член политбюро, входил в состав самой узкой партийной "четверки" во главе с Ракоши. В 1945-1950 гг. главный редактор партийной газеты "Сабад Неп", в 1949-1953 гг. также министр просвещения. С октября 1956 г. по апрель 1957 г. жил в СССР. С июня 1957 г. член ЦК ВСРП.
8. Kurti Gabor. Nem torvenyszerii torvenytelensegek. Beszelgetes Zinner Tiborral az 5o-es evekrol. - Elet es Irodalom, 24. VII. 1987.
9. Ласло Райк и его сообщники перед народным судом. Будапешт, 1949; Rajk Laszld es tarsai a Nepbirdsag elott. Budapest, 1949.
10. Szasz Bela. Minden kenyszer nelkul. Egy muper tortenete. Budapest, 1989.
11. Hodos Gydrgy. Kirakatperek. Budapest, 1990.
12. Бранков Лазар (1912-?) - югославский дипломат, поверенный в делах Югославии в Будапеште. В 1948 г. попросил политическое убежище в Венгрии. В 1949 г. приглашен в Москву, где 21 июня взят под стражу. В середине июля возвращен в Будапешт в качестве подозреваемого и свидетеля по "делу" Райка. 21 сентября 1949 г. приговорен к пожизненному заключению. Освобожден 3 апреля 1956 г.
13. Bokor Peter. Harmadrendu vadlott. - Valdsag, 1989, 9.sz.
14. Юстус Пал (1905-1965) - социал-демократ, один из деятелей СДПВ. В 1948-1949 гг. руководил отделом радио. В сентябре 1949 г. на процессе Райка приговорен к пожизненному заключению. В 1955 г. освобожден и реабилитирован.
15. Karolyi Mihaly. Hit, illuzidk nelkill. Budapest, 1977.
16. Micsunovics V[jelko]. Tito kovete voltam Moszkvaban, 1956-1958. Budapest, 1990.
17. Rdkosi Mafyav.Visszaemlekeze'sek, 1940- 1956, l-2.kot. Budapest, 1997.
18. Kalman Eva. Viszontlatasra, Fokapitany! - Kapu, 1989 szeptember.
19. Kozak Gyula. Multbanezes. - Mozgo Vilag, 1988 november.
20. Farkas Vladimir. Nines mentse'g. Az AVH alezredese voltam. Budapest, 1990.
21. Петер Габор (1906-1993) - в годы войны один из деятелей ВКП. С 1945 г. начальник политической полиции, с 1946 г. - отдела госбезопасности, с сентября 1948 г. - УГБ в чине генерал-лейтенанта. В январе 1953 г. арестован, в марте 1954 г. приговорен к пожизненному заключению, а после пересмотра дела в 1957 г. - к 14 годам лишения свободы. В 1960 г. амнистирован.
22. Farkas Mihaly. Kedves Elvtarsak! - Tarsadalmi Szemie, 1990, 6.sz.; Jelentes 1956-bdl Farkas Mihaly btineirol. Az MDF KV altal 1956 marcius 13-an Farkas Mihaly ugydnek kivizsgalasard kikiildott bizottsag Julius 19-i jelentese. -Tarsadalmi Szemie, 1990, 6.sz.
23. Soltesz Istvan dokumentum-sorozata. - Magyar Nemzet, 1989. januar - februar. Эта серия документальных материалов впоследствии была издана отдельной книгой под названием "Досье Райка". Нами использован газетный материал.
24. Az MSzMP hatarozatai es dokumentumai, 1956-1962. Budapest, 1973.
25. Strassenreiter Erzsebet, Sipos Peter. Rajk Laszlo. Budapest, 1974.
26. Hajdu Tibor. A Rajk-per hattere es fazisai. - Tarsadalmi Szemie, 1992, 11.sz.
27. Мурашко Г. П., Носкова А. Ф. Советское руководство и политические процессы Т. Костова и Л. Райка. - Сталинское десятилетие холодной войны. Факты и гипотезы. М., 1999, с. 23-34.
28. Там же, с. 27.
29. Восточная Европа в документах российских архивов, 1944-1953, т. 1. М., 1997, с. 457-458.
30. ВПТ - была образована в июне 1948 г. в результате объединения Венгерской коммунистической партии (ВКП - до 1 сентября 1944 г. КПВ) с Социал-демократической партией Венгрии (СДПВ).
31. Rakosi Matyas. Visszaemlekezesek, II. kot. 748, old., I. kot. 353. old.
32. Венгрия 1956 года. Очерки истории кризиса. М., 1993, с. 20.
33. Punkosti Arpad. Rakosi a hatalomert. Budapest, 1992, 305. old.
34. Ласло Райк и его сообщники перед народным судом, с. 15-16, 27.
35. Strassenreiter Erzsebet, Sipos Peter. Op. cit., 46. old.
36. Ibidem, 83. old.
37. Золтан Тилди (1889-1961) - реформатский священник, в 1945-1946 гг. лидер Независимой партии мелких хозяев. С ноября 1945 г. премьер-министр Венгрии. С февраля 1946 по август 1948 г. - президент Венгерской Республики. Отстранен от власти коммунистами и находился под домашним арестом до мая 1956 г. 27 октября 1956 г. приглашен в правительство Имре Надя. После революции (в мае 1957 г.) арестован. В июне 1958 г. приговорен к шести годам заключения. В 1959 г. Президиум ВНР заменил заключение на условное. В 1989 г. судебный приговор в отношении Тилди отменен.
38. Rakosi Matyas. Valogatott beszedek es cikkek. Budapest, 1955, 320. old.
39. Politikatorteneti Intezet Archivuma. Fond 720, o.е. 8, 189. old.
40. Ujra itthon. Interju Lukacs Gyorggyel. - Tarsadalmi Szemie, 1989,4. sz., 67. old.
41. Архив внешней политики РФ, ф. 077, oп. 28, п. 125, д. 6, л. 77.
42. Мурашко Г. П., Носкова А. Ф. Указ. соч., с. 28.
43. Там же.
44. Rakosi Matyas. A bekert es a szocializmus epiteseert. Budapest, 1955, 370-371. old.
45. Peвес Геза (1902-1977) - С 1924 г. жил в СССР, закончил военную академию. В годы войны вел пропагандистскую работу, руководил подготовкой венгерских партизан в спецшколе под Киевом. С 1945 г. занимал руководящие посты в партии и госаппарате, был заместителем заведующего отделом ЦК ВКП. В 1947 г. посол Венгрии в Варшаве. С осени 1948 г. возглавил военно- политический отдел Минобороны ВНР. С 1949 г. возглавлял военную контрразведку МО в чине генерал-лейтенанта. В 1954 г. зам. председателя Госплана по военным делам. Некоторое время курировал отдел юстиции МО. Причастен к организации сфабрикованных процессов. В 1957-1960 гг. министр обороны ВНР, член ЦК ВСРП. В 1960-1963 гг. посол Венгрии в Москве. Позже председатель Общества венгеро-советской дружбы.
46. Фильд Хавиланд Ноэль - американский коммунист, в годы войны один из руководителей международного "Комитета унитарной помощи". 11 мая 1949 г. арестован в Праге и доставлен в Будапешт. Для получения от него нужных признаний во время допросов жестоко избивался. Без судебного решения держали в заключении до 17 ноября 1954 г. Его имя несколько раз упоминалось, как в судебном разбирательстве по "делу" Райка, так и в подобных процессах в других социалистических странах Европы, и все же оказался вне подозрения. С 11 октября 1949 г. по ноябрь 1954 г. находился в будапештской тюрьме на улице Конти. Был освобожден из-за недоказанности обвинения по "делу" Райка. В декабре 1954 г. получил венгерское гражданство. Скончался в Венгрии 12 сентября 1970 г.
47. Rakosi Matyas. Visszaemlekezesek. II. kot., 744-745. old.
48. Ibid., 747. old.
49. Hajdu Tibor. A Rajk-per hattere es fazisai. - Tarsadalmi Szemie, 1992, 11. sz., 23-24. old. Участь Н. Фильда разделили еще трое членов его семьи: жену арестовали в Праге, брата в Варшаве, а дочь в Берлине.
50. Белкин Михаил Ильич (1901-?) в венгерских источниках упоминается как Федор Белкин, в некоторых публикациях как Иван Михайлович Белкин. С 1918г. работал в органах ВЧК-ОГПУ-НКВД. В годы войны в особых отделах Красной Армии и СМЕРШ. В 1947-1950 гг. начальник Управления контрразведки МГБ СССР при Центральной группе войск, генерал-лейтенант. Летом 1949 г. курировал подготовку процесса по "делу" Райка. В октябре 1951 г. арестован по обвинению в принадлежности к сионистскому заговору в МГБ СССР. В 1953 г. освобожден и уволен из органов госбезопасности, в 1954 г. лишен генеральского звания за нарушения законности.
51. Elet es Irodalom, 1987, Julius 24.
52. Hajdu Tibor. Op. cit., 24. old.
53. Farkas Vladimir. Op. cit. 185. old.
54. Сюч Эрне - полковник госбезопасности, замначальника УГБ. Он добился в Праге выдачи сотрудничавших с Фильдом граждан Чехословакии. Инициатор проведения расследований по делу Фильда в Венгрии и Чехословакии при участии и координации советских органов госбезопасности. (Der Piller-Bericht. Das unterdriickte Dossier. Berlin, 1970). По его просьбе в Прагу был направлен сотрудник госбезопасности СССР полковник В.А. Боярский в качестве главного советника (см. Farkas V. Op. cit., 26. old.). В 1950 г. Сюч попытался раскрыть глаза Сталину о деформациях по "делу" Райка, но был избит ракошистской охранкой до смерти.
55. Jelentes 1956-bol Farkas Mihaly buneirol..., 110. old.
56. Hajdu Tibоr. Op. cit., 26. old.
57. Ibidem.
58. Сын Райка, Ласло Райк (1949 г.) - ныне архитектор-декоратор, депутат парламента.
59. Szasz Bela. Op. cit. 125-126. old.
60. Farkas Vladimir. Op. cit., 169-357. old.; Magyar Nemzet, 1989. januar. 7.
61. Szasz Bela. Op. cit., 126. old.
62. Ракоши тогда же поручил В. Фаркашу, недавно вернувшемуся из советской эмиграции, следить за Сючем и собирать на него "компромат", чтобы затем держать его в руках и в удобный момент убрать как нежелательного свидетеля.
63. Kozak Gyula. Multbanezes. - Mozgo Vilag, 1988, november.
64. Magyar Nemzet, 1989, februar 3.
65. Rakosi Matyas. Visszaemlekezesek, II. kot., 747. old.
66. Farkas Mihaly. Kedves Elvtarsak! - Tarsadalmi Szemie, 1990,6. sz. 111. old.; Hajdu Tibor. Op. cit., 26. old.
67. Hajdu Tibor. Op. cit., 26. old.
68. Magyar Nemzet, 1989, februar 3.
69. Farkas Vladimir. Op. cit., 210. old.
70. Ibidem, 193-194. old.
71. Мурашко Г. П., Носкова А. Ф. Указ. соч., с. 29.
72. Magyar Nemzet, 1989, februar 3.
73. Мурашко Г. П., Носкова А. Ф. Указ. соч., с. 29, 34.
74. Jelentes 1956-bol Parkas Mihaly buneirol..., 74. old.
75. Az MSzMP hatarozatai es dokumentumai (далее - MSzMP HD) 1956-1962. Bp., 1973, 576. old.
76. Архив внешней политики Российской Федерации, ф. 77, oп. 37, п. 187, д. 6, л. 1.
77. Farkas Vladimir. Op. cit., 210. old.
78. Magyar Nemzet, 1989, januar 7.
79. Hajdu Tibor. Op. cit, 31. old.
80. Bokor Peter. Harmadrendu vadlott. - Valdsag, 1989,9. sz., 65. old.
81. Ibidem.
82. Ibidem.
83. Я. Кадар летом 1956 г. в разговоре с А.И. Микояном прямо не подтвердил, но и не отрицал свое участие в этом "деле". Он отмечал: "Я не намерен отказываться от той вины, которая на мне лежит в связи с "делом" Райка. Когда "дело" готовилось я был членом всех органов партии, ведавших вопросами госбезопасности, к тому же я был министром внутренних дел... "Делом" Райка я занимался вместе с Михаем Фаркашем, я также участвовал в одном из допросов Райка и тоже способствовал тому, чтобы остальные члены комиссии по госбезопасности - товарищи Гере, Реваи и в известной мере товарищ Ракоши укрепились в своих подозрениях о виновности Райка". См.: Politikat Orteneti Intezet Archivuma, fond 276, cs. 52, o.e. 35., 330. old.
84. Jelentes 1956-Ьб! Farkas Mihaly buneirfl.... 81. old.
85. Российский государственный архив социально- политической истории, ф. 575, oп. 1, д. 94, л. 149; см. также: Мурашко Г. П., Носкова А. Ф. Указ. соч., с. 30.
86. Мурашко Г. П., Носкова А. Ф. Указ. соч., с. 31- 32.
87. Magyar Nemzet, 1989, januar 7.
88. Hajdu Tibor. Op. cit., 32. old.
89. Magyar Nemzet, 1989, februar 9.
90. Magyar Nemzet, 1989, februar 9.
91. Hajdu Tibor. Op. cit, 33. old.
92. Из рукописи Ракоши, извлеченной из Архива Президента РФ, перед этим текстом не достает одной страницы, хотя архивная номерация последовательна. Это обстоятельство не позволяет точно определить конкретный день августа 1949 г., когда Ракоши прилетал в Москву для согласования документов предстоявшего процесса и в какой день он работал вместе со Сталиным над текстом.
93. Rakosi Matyds. Visszaemlekezesek, II. kot., 769. old.
94. Ласло Райк и его сообщники...., с. 27.
95. Perek.-Magyarorszag, 1980,46. sz., 37. old.
96. A Rajk-per. Soltesz Istvan dokumentum-sorozata. - Magyar Nemzet, 1989, januar 10-14.
97. Ibidem.
98. Ibidem.
99. Ibidem, 1989, januar 18.
100. Magyar Nemzet, 1989, januar 18.
101. Ibidem, 1989, januar 19.
102. Ласло Райк и его сообщники..., с. 68.
103. Magyar Nemzet, 1989, januar 20.
104. Ibidem, 1989, januar 23.
105. Magyar Nemzet, 1989, januar 24.
106. Райк Ласло и его сообщники......., с. 15-16.
107. Там же, с. 71,74.
108. Hаy Gyula. Gebome 1900. Hamburg, 1971; Magyar Nemzet, 1989, februar 8.
109. Magyar Nemzet, 1989, januar 24.
110. Magyar Nemzet, 1989, januar 25.
111. Magyar Nemzet, 1989, januar 5.
112. Ibidem.
113. Ibidem, 1989, januar 6.
114. Magyar Nemzet, 1989, februar 1.
115. Ibidem.
116. Magyar Nemzet, 1989, januar 6.
117. Ibidem, 1989, februar 2.
118. Kalman Eva. Viszontlatasra, Fokapitanya! - Кари, 1989, szeptember, 18. old.
119. Ndpszabadsag, 1989, marcius 4; Magyar Hirek, 1989, 3. sz., 9. old.
120. MSzMP HD, 1956-1962. 575. old.
121. Magyar Hirlap, 1993, augusztus 3.
122. Magyar Hirlap, 1993, augusztus 3.
123. Архив президента РФ, ф. 3, on. 64, д. 505, л. 198. Цит. по: Мурашко Г. П., Носкова А. Ф. Указ. соч., с. 31.
124. Центр хранения современной документации (Далее - ЦХСД), ф. 89, oп. 2, ед. хр. 3, л. 91.
125. Gero Erno. Harcban a szocialista nepgazdasaf gert. Bp., 1950, 108-112. old.
126. Magyar Nemzet, 1988, november 28; Eletes Irodalom, 1988, december 9.
127. Magyar Nemzet, 1988, februar 6.
128. MSzMP HD, 1956-1962. 575. old.
129. Nepszabadsag, 1989, marcius 1.
130. MSzMP HD, 1956-1962, 576. old.
131. Micsunovics V. Tito kovete voltam Moszkvaban, 1956-1958. Bp., 1990, 86. old.
132. ЦХСД, ф. 89, oп. 2, ед. хр. 2, л. 48.
133. Там же.
134. Там же, л. 19-20.
135. Там же, л. 48.
136. ЦХСД, ф. 5, oп. 30, ед. хр. 184, л. 50.
137. ЦХСД, ф. 89, oп. 2, ед. хр. 2, л. 48-49.
138. ЦХСД, ф. 5, oп. 30, ед. хр. 184, л. 57-60.
139. Там же, л. 61-62.; Nepszava, 1956, oktоber 14.
140. Jelentfes 1956-bol Farkas Mihaly buneirol...,76. old.
141. Сабо Андраш. Концепционные процессы и изменение концепции правосудия. - Венгерский меридиан, 1990, N 4, с. 19.
142. Там же, с. 21-22.


Sign in to follow this  
Followers 0


User Feedback

There are no reviews to display.




  • Categories

  • Files

  • Blog Entries

  • Similar Content

    • 300 золотых поясов
      By Сергий
      В донесении рижских купцов из Новгорода от 10 ноября 1331 года говорится о том, что в Новгороде произошла драка между немцами и русскими, при этом один русский был убит.Для того чтобы урегулировать конфликт, немцы вступили в контакт с тысяцким (hertoghe), посадником (borchgreue), наместником (namestnik), Советом господ (heren van Nogarden) и 300 золотыми поясами (guldene gordele). Конфликт закончился тем, что немцам вернули предполагаемого убийцу (его меч был в крови), а они заплатили 100 монет городу и 20 монет чиновникам.
      Кто же были эти люди, именуемые "золотыми поясами"?
      Что еще о них известно?
    • Гребенщикова Г. А. Андрей Яковлевич Италинский
      By Saygo
      Гребенщикова Г. А. Андрей Яковлевич Италинский // Вопросы истории. - 2018. - № 3. - С. 20-34.
      Публикация, основанная на архивных документах, посвящена российскому дипломату конца XVIII — первой трети XIX в. А. Я. Италинскому, его напряженному труду на благо Отечества и вкладу отстаивание интересов России в Европе и Турции. Он находился на ответственных постах в сложные предвоенные и послевоенные годы, когда продолжалось военно-политическое противостояние двух великих держав — Российской и Османской империй. Часть донесений А. Я. Италинского своему руководству, хранящаяся в Архиве внешней политики Российской империи Историко-документального Департамента МИД РФ, впервые вводится в научный оборот.
      Вторая половина XVIII в. ознаменовалась нахождением на российском государственном поприще блестящей когорты дипломатов — чрезвычайных посланников и полномочных министров. Высокообразованные, эрудированные, в совершенстве владевшие несколькими иностранными языками, они неустанно отстаивали интересы и достоинство своей державы, много и напряженно трудились на благо Отечества. При Екатерине II замечательную плеяду дипломатов, представлявших Россию при монархических Дворах Европы, пополнили С. Р. Воронцов, Н. В. Репнин, Д. М. Голицын, И. М. Симолин, Я. И. Булгаков. Но, пожалуй, более значимым и ответственным как в царствование Екатерины II, так и ее наследников — императоров Павла и Александра I — являлся пост на Востоке. В столице Турции Константинополе пересекались военно-стратегические и геополитические интересы ведущих морских держав, туда вели нити их большой политики. Константинополь представлял собой важный коммуникационный узел и ключевое связующее звено между Востоком и Западом, где дипломаты состязались в искусстве влиять на султана и его окружение с целью получения политических выгод для своих держав. От грамотных, продуманных и правильно рассчитанных действий российских представителей зависели многие факторы, но, прежде всего, — сохранение дружественных отношений с государством, в котором они служили, и предотвращение войны.
      Одним из талантливых представителей русской школы дипломатии являлся Андрей Яковлевич Италинский — фигура до сих пор малоизвестная среди историков. Между тем, этот человек достоин более подробного знакомства с ним, так как за годы службы в посольстве в Константинополе (Стамбуле) он стяжал себе уважение и признательность в равной степени и императора Александра I, и турецкого султана Селима III. Высокую оценку А. Я. Италинскому дал сын переводчика российской миссии в Константинополе П. Фонтона — Ф. П. Фонтон. «Италинский, — вспоминал он, — человек обширного образования, полиглот, геолог, химик, антикварий, историолог. С этими познаниями он соединял тонкий политический взгляд и истинную бескорыстную любовь к России и непоколебимую стойкость в своих убеждениях». А в целом, подытожил он, «уже сами факты доказывали искусство и ловкость наших посланников» в столице Османской империи1.Только человек такого редкого ума, трудолюбия и способностей как Италинский, мог оставить о себе столь лестное воспоминание, а проявленные им дипломатическое искусство и ловкость свидетельствовали о его высоком профессиональном уровне. Биографические сведения об Италинском довольно скудны, но в одном из архивных делопроизводств Историко-документального Департамента МИД РФ обнаружены важные дополнительные факты из жизни дипломата и его служебная переписка.
      Андрей Яковлевич Италинский, выходец «из малороссийского дворянства Черниговской губернии», родился в 1743 году. В юном возрасте, не будучи связан семейной традицией, он, тем не менее, осознанно избрал духовную стезю и пожелал учиться в Киевской духовной академии. После ее успешного окончания 18-летний Андрей также самостоятельно, без чьей-либо подсказки, принял неординарное решение — отказаться от духовного поприща и посвятить жизнь медицине, изучать которую он стремился глубоко и основательно, чувствуя к этой науке свое истинное призвание. Как указано в его послужном списке, «в службу вступил медицинскую с 1761 года и проходя обыкновенными в сей должности чинами, был, наконец, лекарем в Морской Санкт Петербургской гошпитали и в Пермском Нахабинском полку»2. Опыт, полученный в названных местах, безусловно, пригодился Италинскому, но ему, пытливому и талантливому лекарю, остро не хватало теоретических знаний, причем не отрывочных, из различных областей естественных наук, а системных и глубоких. Он рвался за границу, чтобы продолжить обучение, но осенью 1768 г. разразилась Русско-турецкая война, и из столичного Санкт-Петербургского морского госпиталя Италинский выехал в действующую армию. «С 1768 по 1770 год он пребывал в турецких походах в должности полкового лекаря»3.
      Именно тогда, в царствование Екатерины II, Италинский впервые стал свидетелем важных событий российской военной истории, когда одновременно с командующим 1-й армией графом Петром Александровичем Румянцевым находился на театре военных действий во время крупных сражений россиян с турками. Так, в решающем 1770 г. для операций на Дунае Турция выставила против Рос­сии почти 200-тысячную армию: великий визирь Халил-паша намеревался вернуть потерянные города и развернуть наступление на Дунайские княжества Молдавию и Валахию. Однако блестящие успехи армии П. А. Румянцева сорвали планы превосходящего в силах противника. В сражении 7 июля 1770 г. при реке Ларге малочисленные российские войска наголову разбили турецкие, россияне заняли весь турецкий лагерь с трофеями и ставки трех пашей. Остатки турецкой армии отступили к реке Кагул, где с помощью татар великий визирь увеличил свою армию до 100 тыс. человек В честь победы при Ларге Екатерина II назначила торжественное богослужение и благодарственный молебен в церкви Рождества Богородицы на Невском проспекте. В той церкви хранилась особо чтимая на Руси икона Казанской Божьей Матери, к которой припадали и которой молились о даровании победы над врагами. После завершения богослужения при большом стечении народа был произведен пушечный салют.
      21 июля того же 1770 г. на реке Кагул произошло генеральное сражение, завершившееся полным разгромом противника. Во время панического бегства с поля боя турки оставили все свои позиции и укрепления, побросали артиллерию и обозы. Напрасно великий визирь Халил-паша с саблей в руках метался среди бегущих янычар и пытался их остановить. Как потом рассказывали спасшиеся турки, «второй паша рубил отступавшим носы и уши», однако и это не помогало.
      Победителям достались богатые трофеи: весь турецкий лагерь, обозы, палатки, верблюды, множество ценной утвари, дорогие ковры и посуда. Потери турок в живой силе составили до 20 тыс. чел.; россияне потеряли убитыми 353 чел., ранеными — 550. Румянцев не скрывал перед императрицей своей гордости, когда докладывал ей об итогах битвы при Кагуле: «Ни столь жестокой, ни так в малых силах не вела еще армия Вашего Императорского Величества битвы с турками, какова в сей день происходила. Действием своей артиллерии и ружейным огнем, а наипаче дружным приемом храбрых наших солдат в штыки ударяли мы во всю мочь на меч и огонь турецкий, и одержали над оным верх»4.
      Сухопутные победы России сыграли важную роль в коренном переломе в войне, и полковой лекарь Андрей Италинский, оказывавший помощь больным и раненым в подвижных лазаретах и в полковых госпитальных палатках, был непосредственным очевидцем и участником того героического прошлого.
      После крупных успехов армии Румянцева Италинский подал прошение об увольнении от службы, чтобы выехать за границу и продолжить обучение. Получив разрешение, он отправился изучать медицину в Голландию, в Лейденский университет, по окончании которого в 1774 г. получил диплом доктора медицины. Достигнутые успехи, однако, не стали для Италинского окончательными: далее его путь лежал в Лондон, где он надеялся получить практику и одновременно продолжить освоение медицины. В Лондоне Андрей Яковлевич познакомился с главой российского посольства Иваном Матвеевичем Симолиным, и эта встреча стала для Италинского судьбоносной, вновь изменившей его жизнь.
      И. М. Симолин, много трудившейся на ниве дипломатии, увидел в солидном и целеустремленном докторе вовсе не будущее медицинское светило, а умного, перспективного дипломата, способного отстаивать державное достоинство России при монархических дворах Европы. Тогда, после завершения Русско-турецкой войны 1768—1774 гг. и подписания Кючук-Кайнарджийского мира, империя Екатерины II вступала в новый этап исторического развития, и сфера ее геополитических и стратегических интересов значительно расширилась. Внешняя политика Петербурга с каждым годом становилась более активной и целенаправленной5, и Екатерина II крайне нуждалась в талантливых, эрудированных сотрудниках, обладавших аналитическим складом ума, которых она без тени сомнения могла бы направлять своими представителями за границу. При встречах и беседах с Италинским Симолин лишний раз убеждался в том, что этот врач как нельзя лучше подходит для дипломатической службы, но Симолин понимал и другое — Италинского надо морально подготовить для столь резкой перемены сферы его деятельности и дать ему время, чтобы завершить в Лондоне выполнение намеченных им целей.
      Андрей Яковлевич прожил в Лондоне девять лет и, судя по столь приличному сроку, дела его как практикующего врача шли неплохо, но, тем не менее, под большим влиянием главы российской миссии он окончательно сделал выбор в пользу карьеры дипломата. После получения на это согласия посольский курьер повез в Петербург ходатайство и рекомендацию Симолина, и в 1783 г. в Лондон пришел ответ: именным указом императрицы Екатерины II Андрей Италинский был «пожалован в коллежские асессоры и определен к службе» при дворе короля Неаполя и Обеих Сицилий. В справке Коллегии иностранных дел (МИД) об Италинском записано: «После тринадцатилетнего увольнения от службы (медицинской. — Г. Г.) и пробытия во все оное время в иностранных государствах на собственном его иждивении для приобретения знаний в разных науках и между прочим, в таких, которые настоящему его званию приличны», Италинский получил назначение в Италию. А 20 февраля 1785 г. он был «пожалован в советники посольства»6.
      Так в судьбе Италинского трижды совершились кардинальные перемены: от духовной карьеры — к медицинской, затем — к дипломатической. Избрав последний вид деятельности, он оставался верен ему до конца своей жизни и с честью служил России свыше сорока пяти лет.
      Спустя четыре года после того, как Италинский приступил к исполнению своих обязанностей в Неаполе, в русско-турецких отношениях вновь возникли серьезные осложнения, вызванные присоединением к Российской державе Крыма и укреплением Россией своих южных границ. Приобретение стратегически важных крепостей Керчи, Еникале и Кинбурна, а затем Ахтиара (будущего Севастополя) позволило кабинету Екатерины II обустраивать на Чёрном море порты базирования и развернуть строительство флота. Однако Турция не смирилась с потерями названных пунктов и крепостей, равно как и с вхождением Крыма в состав России и лишением верховенства над крымскими татарами, и приступила к наращиванию военного потенциала, чтобы взять реванш.
      Наступил 1787 год. В январе Екатерина II предприняла поездку в Крым, чтобы посмотреть на «дорогое сердцу заведение» — молодой Черноморский флот. Выезжала она открыто и в сопровождении иностранных дипломатов, перед которыми не скрывала цели столь важной поездки, считая это своим правом как главы государства. В намерении посетить Крым императрица не видела ничего предосудительного — во всяком случае, того, что могло бы дать повод державам объявить ее «крымский вояж» неким вызовом Оттоманской Порте и выставить Россию инициатором войны. Однако именно так и произошло.
      Турция, подогреваемая западными миссиями в Константинопо­ле, расценила поездку русской государыни на юг как прямую подготовку к нападению, и приняла меры. Английский, французский и прусский дипломаты наставляли Диван (турецкое правительство): «Порта должна оказаться твердою, дабы заставить себя почитать». Для этого нужно было укрепить крепости первостепенного значения — Очаков и Измаил — и собрать на Дунае не менее 100-тысячной армии. Главную задачу по организации обороны столицы и Проливов султан Абдул-Гамид сформулировал коротко и по-военному четко: «Запереть Чёрное море, умножить гарнизоны в Бендерах и Очакове, вооружить 22 корабля». Французский посол Шуазель-Гуфье рекомендовал туркам «не оказывать слабости и лишней податливости на учреждение требований российских»7.
      В поездке по Крыму, с остановками в городах и портах Херсоне, Бахчисарае, Севастополе Екатерину II в числе прочих государственных и военных деятелей сопровождал посланник в Неаполе Павел Мартынович Скавронский. Соответственно, на время его отсутствия всеми делами миссии заведовал советник посольства Андрей Яковлевич Италинский, и именно в тот важный для России период началась его самостоятельная работа как дипломата: он выполнял обязанности посланника и курировал всю работу миссии, включая составление донесений руководству. Италинский со всей ответственностью подо­шел к выполнению посольских обязанностей, а его депеши вице-канцлеру России Ивану Андреевичу Остерману были чрезвычайно информативны, насыщены аналитическими выкладками и прогнозами относительно европейских дел. Сообщал Италинский об увеличении масштабов антитурецкого восстания албанцев, о приходе в Адриатику турецкой эскадры для блокирования побережья, о подготовке Турцией сухопутных войск для высадки в албанских провинциях и отправления их для подавления мятежа8. Донесения Италинского кабинет Екатерины II учитывал при разработках стратегических планов в отношении своего потенциального противника и намеревался воспользоваться нестабильной обстановкой в Османских владениях.
      Пока продолжался «крымский вояж» императрицы, заседания турецкого руководства следовали почти непрерывно с неизменной повесткой дня — остановить Россию на Чёрном море, вернуть Крым, а в случае отказа русских от добровольного возвращения полуострова объявить им войну. Осенью 1787 г. война стала неизбежной, а на начальном ее этапе сотрудники Екатерины II делали ставку на Вторую экспедицию Балтийского флота в Средиземное и Эгейское моря. После прихода флота в Греческий Архипелаг предполагалось поднять мятеж среди христианских подданных султана и с их помощью сокрушать Османскую империю изнутри. Со стороны Дарданелл балтийские эскадры будут отвлекать силы турок от Чёрного моря, где будет действовать Черноморский флот. Но Вторая экспедиция в Греческий Архипелаг не состоялась: шведский король Густав III (двоюродный брат Екатерины II) без объявления войны совершил нападение на Россию.
      В тот период военно-политические цели короля совпали с замыслами турецкого султана: Густав III стремился вернуть потерянные со времен Петра Великого земли в Прибалтике и захватить Петербург, а Абдул Гамид — сорвать поход Балтийского флота в недра Османских владений, для чего воспользоваться воинственными устремлениями шведского короля. Получив из Константинополя крупную финансовую поддержку, Густав III в июне 1788 г. начал кампанию. В честь этого события в загородной резиденции турецкого султана Пере состоялся прием шведского посла, который прибыл во дворец при полном параде и в сопровождении пышной свиты. Абдул Гамид встречал дорогого гостя вместе с высшими сановниками, улемами и пашами и в церемониальном зале произнес торжественную речь, в которой поблагодарил Густава III «за объявление войны Российской империи и за усердие Швеции в пользу империи Оттоманской». Затем султан вручил королевскому послу роскошную табакерку с бриллиантами стоимостью 12 тысяч пиастров9.Таким образом, Густав III вынудил Екатерину II вести войну одновременно на двух театрах — на северо-западе и на юге.
      Италинский регулярно информировал руководство о поведении шведов в Италии. В одной из шифрованных депеш он доложил, что в середине июля 1788 г. из Неаполя выехал швед по фамилии Фриденсгейм, который тайно, под видом путешественника прожил там около месяца. Как точно выяснил Италинский, швед «проник ко двору» неаполитанского короля Фердинанда с целью «прельстить его и склонить к поступкам, противным состоящим ныне дружбе» между Неаполем и Россией. Но «проникнуть» к самому королю предприимчивому шведу не удалось — фактически, всеми делами при дворе заведовал военный министр генерал Джон Актон, который лично контролировал посетителей и назначал время приема.
      Д. Актон поинтересовался целью визита, и Фриденсгейм, без лишних предисловий, принялся уговаривать его не оказывать помощи русской каперской флотилии, которая будет вести в Эгейском море боевые действия против Турции. Также Фриденсгейм призывал Актона заключить дружественный союз со Швецией, который, по его словам, имел довольно заманчивые перспективы. Если король Фердинанд согласится подписать договор, говорил Фриденсгейм, то шведы будут поставлять в Неаполь и на Сицилию железо отличных сортов, качественную артиллерию, ядра, стратегическое сырье и многое другое — то, что издавна привозили стокгольмские купцы и продавали по баснословным ценам. Но после заключения союза, уверял швед, Густав III распорядится привозить все перечисленные товары и предметы в Неаполь напрямую, минуя посредников-купцов, и за меньшие деньги10.
      Внимательно выслушав шведа, генерал Актон сказал: «Разговор столь странного содержания не может быть принят в уважение их Неаполитанскими Величествами», а что касается поставок из Швеции железа и прочего, то «Двор сей» вполне «доволен чинимою поставкою купцами». Однако самое главное то, что, король и королева не хотят огорчать Данию, с которой уже ведутся переговоры по заключению торгового договора11.
      В конце июля 1788 г. Италинский доложил вице-канцлеру И. А. Остерману о прибытии в Неаполь контр-адмирала российской службы (ранга генерал-майора) С. С. Гиббса, которого Екатерина II назначила председателем Призовой Комиссии в Сиракузах. Гиббс передал Италинскому письма и высочайшие распоряжения касательно флотилии и объяснил, что образование Комиссии вызвано необходимостью контролировать российских арматоров (каперов) и «воздерживать их от угнетения нейтральных подданных», направляя действия капитанов судов в законное и цивилизованное русло. По поручению главы посольства П. М. Скавронского Италинский передал контр-адмиралу Гиббсу желание короля Неаполя сохранять дружественные отношения с Екатериной II и не допускать со стороны российских арматоров грабежей неаполитанских купцов12. В течение всей Русско-турецкой войны 1787—1791 гг. Италинский координировал взаимодействие и обмен информацией между Неаполем, Сиракузами, островами Зант, Цериго, Цефалония, городами Триест, Ливорно и Петербургом, поскольку сам посланник Скавронский в те годы часто болел и не мог выполнять служебные обязанности.
      В 1802 г., уже при Александре I, последовало назначение Андрея Яковлевича на новый и ответственный пост — чрезвычайным посланником и полномочным министром России в Турции. Однако судьба распорядилась так, что до начала очередной войны с Турцией Италинский пробыл в Константинополе (Стамбуле) недолго — всего четыре года. В декабре 1791 г. в Яссах российская и турецкая стороны скрепили подписями мирный договор, по которому Российская империя получила новые земли и окончательно закрепила за собой Крым. Однако не смирившись с условиями Ясского договора, султан Селим III помышлял о реванше и занялся военными приготовлениями. Во все провинции Османской империи курьеры везли его строжайшие фирманы (указы): доставлять в столицу продовольствие, зерно, строевой лес, железо, порох, селитру и другие «жизненные припасы и материалы». Султан приказал укреплять и оснащать крепости на западном побережье Чёрного моря с главными портами базирования своего флота — Варну и Сизополь, а на восточном побережье — Анапу. В Константинопольском Адмиралтействе и на верфях Синопа на благо Османской империи усердно трудились французские корабельные мастера, пополняя турецкий флот добротными кораблями.
      При поддержке Франции Турция активно готовилась к войне и наращивала военную мощь, о чем Италинский регулярно докладывал руководству, предупреждая «о худом расположении Порты и ее недоброжелательстве» к России. Положение усугубляла нестабильная обстановка в бывших польских землях. По третьему разделу Польши к России отошли польские территории, где проживало преимущественно татарское население. Татары постоянно жаловались туркам на то, что Россия будто бы «чинит им притеснения в исполнении Магометанского закона», и по этому поводу турецкий министр иностранных дел (Рейс-Эфенди) требовал от Италинского разъяснений. Андрей Яковлевич твердо заверял Порту в абсурдности и несправедливости подобных обвинений: «Магометанам, как и другим народам в России обитающим, предоставлена совершенная и полная свобода в последовании догматам веры их»13.
      В 1804 г. в Константинополе с новой силой разгорелась борьба между Россией и бонапартистской Францией за влияние на Турцию. Профранцузская партия, пытаясь расширить подконтрольные области в Османских владениях с целью создания там будущего плацдарма против России, усиленно добивалась от султана разрешения на учреждение должности французского комиссара в Варне, но благодаря стараниям Италинского Селим III отказал Первому консулу в его настойчивой просьбе, и назначения не состоялось. Император Александр I одобрил действия своего представителя в Турции, а канцлер Воронцов в письме Андрею Яковлевичу прямо обвинил французов в нечистоплотности: Франция, «республика сия, всех агентов своих в Турецких областях содержит в едином намерении, чтоб развращать нравы жителей, удалять их от повиновения законной власти и обращать в свои интересы», направленные во вред России.
      Воронцов высказал дипломату похвалу за предпринятые им «предосторожности, дабы поставить преграды покушениям Франции на Турецкие области, да и Порта час от часу более удостоверяется о хищных против ея намерениях Франции». В Петербурге надеялись, что Турция ясно осознает важность «тесной связи Двора нашего с нею к ограждению ея безопасности», поскольку завоевательные планы Бонапарта не иссякли, а в конце письма Воронцов выразил полное согласие с намерением Италинского вручить подарки Рейс-Эфенди «и другим знаменитейшим турецким чиновникам», и просил «не оставить стараний своих употребить к снисканию дружбы нового капитана паши». Воронцов добавил: «Прошу уведомлять о качествах чиновника сего, о доверии, каким он пользуется у султана, о влиянии его в дела, о связях его с чиновниками Порты и о сношениях его с находящимися в Царе Граде министрами чужестранных держав, особливо с французским послом»14.
      В январе 1804 г., докладывая о ситуации в Египте, Италинский подчеркивал: «Французы беспрерывно упражнены старанием о расположении беев в пользу Франции, прельщают албанцов всеми возможными средствами, дабы сделать из них орудие, полезное видам Франции на Египет», устраивают политические провокации в крупном турецком городе и порте Синопе. В частности, находившийся в Синопе представитель Французской Республики (комиссар) Фуркад распространил заведомо ложный слух о том, что русские якобы хотят захватить Синоп, который «в скорости будет принадлежать России», а потому он, Фуркад, «будет иметь удовольствие быть комиссаром в России»15. Российский консул в Синопе сообщал: «Здешний начальник Киозу Бусок Оглу, узнав сие и видя, что собралось здесь зимовать 6 судов под российским флагом и полагая, что они собрались нарочито для взятия Синопа», приказал всем местным священникам во время службы в церквах призывать прихожан не вступать с россиянами ни в какие отношения, вплоть до частных разговоров. Турецкие власти подвигли местных жителей прийти к дому российского консула и выкрикивать протесты, капитанам российских торговых судов запретили стрелять из пушек, а греческим пригрозили, что повесят их за малейшее ослушание османским властям16.
      Предвоенные годы стали для Италинского временем тяжелых испытаний. На нем как на главе посольства лежала огромная ответственность за предотвращение войны, за проведение многочисленных встреч и переговоров с турецким министерством. В апреле 1804 г. он докладывал главе МИД князю Адаму Чарторыйскому: «Клеветы, беспрестанно чинимые Порте на Россию от французского здесь посла, и ныне от самого Первого Консула слагаемые и доставляемые, могут иногда возбуждать в ней некоторое ощущение беспокойства и поколебать доверенность» к нам. Чтобы нарушить дружественные отношения между Россией и Турцией, Бонапарт пустил в ход все возможные способы — подкуп, «хитрость и обман, внушения и ласки», и сотрудникам российской миссии в Константинополе выпала сложная задача противодействовать таким методам17. В течение нескольких месяцев им удавалось сохранять доверие турецкого руководства, а Рейс-Эфенди даже передал Италинскому копию письма Бонапарта к султану на турецком языке. После перевода текста выяснилось, что «Первый Консул изъясняется к Султану словами высокомерного наставника и учителя, яко повелитель, имеющий право учреждать в пользу свою действия Его Султанского Величества, и имеющий власть и силу наказать за ослушание». Из письма было видно намерение французов расторгнуть существовавшие дружественные русско-турецкий и русско-английский союзы и «довести Порту до нещастия коварными внушениями против России». По словам Италинского, «пуская в ход ласкательство, Первый Консул продолжает клеветать на Россию, приводит деятельных, усердных нам членов Министерства здешнего в подозрение у Султана», в результате чего «Порта находится в замешательстве» и растерянности, и Селим III теперь не знает, какой ответ отсылать в Париж18.
      Противодействовать «коварным внушениям французов» в Стамбуле становилось все труднее, но Италинский не терял надежды и прибегал к давнему способу воздействия на турок — одаривал их подарками и подношениями. Письмом от 1 (13) декабря 1804 г. он благодарил А. А. Чарторыйского за «всемилостивейшее Его Императорского Величества назначение подарков Юсуфу Аге и Рейс Эфендию», и за присланный вексель на сумму 15 тыс. турецких пиастров19. На протяжении 1804 и первой половины 1805 г. усилиями дипломата удавалось сохранять дружественные отношения с Высокой Портой, а султан без лишних проволочек выдавал фирманы на беспрепятственный пропуск российских войск, военных и купеческих судов через Босфор и Дарданеллы, поскольку оставалось присутствие российского флота и войск в Ионическом море, с базированием на острове Корфу.
      Судя по всему, Андрей Яковлевич действительно надеялся на мирное развитие событий, поскольку в феврале 1805 г. он начал активно ходатайствовать об учреждении при посольстве в Константинополе (Стамбуле) студенческого училища на 10 мест. При поддержке и одобрении князя Чарторыйского Италинский приступил к делу, подготовил годовую смету расходов в размере 30 тыс. пиастров и занялся поисками преподавателей. Отчитываясь перед главой МИД, Италинский писал: «Из христиан и турков можно приискать людей, которые в состоянии учить арапскому, персидскому, турецкому и греческому языкам. Но учителей, имеющих просвещение для приведения учеников в некоторые познания словесных наук и для подаяния им начальных политических сведений, не обретается ни в Пере, ни в Константинополе», а это, как полагал Италинский, очень важная составляющая воспитательного процесса. Поэтому он решил пока ограничиться четырьмя студентами, которых собирался вызвать из Киевской духовной семинарии и из Астраханской (или Казанской, причем из этих семинарий обязательно татарской национальности), «возрастом не менее 20 лет, и таких, которые уже находились в философическом классе. «Жалования для них довольно по 1000 пиастров в год — столько получают венские и английские студенты, и сверх того по 50 пиастров в год на покупку книг и пишущих материалов». Кроме основного курса и осваивания иностранных языков студенты должны были изучать грамматику и лексику и заниматься со священниками, а столь высокое жалование обучающимся обусловливалось дороговизной жилья в Константинополе, которое ученики будут снимать20.
      И все же, пагубное влияние французов в турецкой столице возобладало. Посол в Константинополе Себастиани исправно выполнял поручения своего патрона Наполеона, возложившего на себя титул императора. Себастиани внушал Порте мысль о том, что только под покровительством такого непревзойденного гения военного искусства как Наполеон, турки могут находиться в безопасности, а никакая Россия их уже не защитит. Франция посылала своих эмиссаров в турецкие провинции и не жалела золота, чтобы настроить легко поддающееся внушению население против русских. А когда Себастиани пообещал туркам помочь вернуть Крым, то этот прием сильно склонил чашу турецких весов в пользу Франции. После катастрофы под Аустерлицем и сокрушительного поражения русско-австрийских войск, для Селима III стал окончательно ясен военный феномен Наполеона, и султан принял решение в пользу Франции. Для самого же императора главной целью являлось подвигнуть турок на войну с Россией, чтобы ослабить ее и отвлечь армию от европейских театров военных действий.
      Из донесений Италинского следовало, что в турецкой столице кроме профранцузской партии во вред интересам России действовали некие «доктор Тиболд и банкир Папаригопуло», которые имели прямой доступ к руководству Турции и внушали министрам султана недоброжелательные мысли. Дипломат сообщал, что «старается о изобретении наилучших мер для приведения сих интриганов в невозможность действовать по недоброхотству своему к России», разъяснял турецкому министерству «дружественно усердные Его Императорского Величества расположения к Султану», но отношения с Турцией резко ухудшились21.В 1806 г. положение дел коренным образом изменилось, и кабинет Александра I уже не сомневался в подготовке турками войны с Россией. В мае Италинский отправил в Петербург важные новости: по настоянию французского посла Селим III аннулировал русско-турецкий договор от 1798 г., оперативно закрыл Проливы и запретил пропуск русских военных судов в Средиземное море и обратно — в Чёрное. Это сразу затруднило снабжение эскадры вице-адмирала Д. Н. Сенявина, базировавшейся на Корфу, из Севастополя и Херсона и отрезало ее от черноморских портов. Дипломат доложил и о сосредоточении на рейде Константинополя в полной готовности десяти военных судов, а всего боеспособных кораблей и фрегатов в турецком флоте вместе с бомбардирскими и мелкими судами насчитывалось 60 единиц, что во много крат превосходило морские силы России на Чёрном море22.
      15 октября 1806 г. Турция объявила российского посланника и полномочного министра Италинского персоной non grata, а 18 (30) декабря последовало объявление войны России. Из посольского особняка российский дипломат с семьей и сотрудниками посольства успел перебраться на английский фрегат «Асйуе», который доставил всех на Мальту. Там Италинский активно сотрудничал с англичанами как с представителями дружественной державы. В то время король Англии Георг III оказал императору Александру I важную услугу — поддержал его, когда правитель Туниса, солидаризируясь с турецким султаном, объявил России войну. В это время тунисский бей приказал арестовать четыре российских купеческих судна, а экипажи сослал на каторжные работы. Италинский, будучи на Мальте, первым узнал эту новость. Успокаивая его, англичане напомнили, что для того и существует флот, чтобы оперативно решить этот вопрос: «Зная Тунис, можно достоверно сказать, что отделение двух кораблей и нескольких фрегатов для блокады Туниса достаточно будет, чтоб заставить Бея отпустить суда и освободить экипаж»23. В апреле 1807 г. тунисский бей освободил российский экипаж и вернул суда, правда, разграбленные до последней такелажной веревки.
      В 1808 г. началась война России с Англией, поэтому Италинский вынужденно покинув Мальту, выехал в действующую Молдавскую армию, где пригодился его прошлый врачебный опыт и где он начал оказывать помощь больным и раненым. На театре военных действий
      Италинский находился до окончания войны с Турцией, а 6 мая 1812 г. в Бухаресте он скрепил своей подписью мирный договор с Турцией. Тогда император Александр I, желая предоставить политические выгоды многострадальной Сербии и сербскому народу, пожертвовал завоеванными крепостями Анапой и Поти и вернул их Турции, но Италинский добился для России приобретения плодородных земель в Бессарабии, бывших турецких крепостей Измаила, Хотина и Бендер, а также левого берега Дуная от Ренни до Килии. Это дало возможность развернуть на Дунае флотилию как вспомогательную Черноморскому флоту. В целом, дипломат Италинский внес весомый вклад в подписание мира в Бухаресте.
      Из Бухареста Андрей Яковлевич по указу Александра I выехал прямо в Стамбул — вновь в ранге чрезвычайного посланника и полномочного министра. В его деятельности начался напряженный период, связанный с тем, что турки периодически нарушали статьи договоров с Россией, особенно касавшиеся пропуска торговых судов через Проливы. Российскому посольству часто приходилось регулировать такого рода дела, вплоть до подачи нот протестов Высокой Порте. Наиболее характерной стала нота от 24 ноября (6 декабря) 1812 г., поданная Италинским по поводу задержания турецкими властями в Дарданеллах четырех русских судов с зерном. Турция требовала от русского купечества продавать зерно по рыночным ценам в самом Константинополе, а не везти его в порты Средиземного моря. В ноте Италинский прямо указал на то, что турецкие власти в Дарданеллах нарушают статьи ранее заключенных двусторонних торговых договоров, нанося тем самым ущерб экономике России. А русские купцы и судовладельцы имеют юридическое право провозить свои товары и зерно в любой средиземноморский порт, заплатив Порте пошлины в установленном размере24.
      В реляции императору от 1 (13) февраля 1813 г. Андрей Яковлевич упомянул о трудностях, с которым ему пришлось столкнуться в турецкой столице и которые требовали от него «все более тонкого поведения и определенной податливости», но при неизменном соблюдении достоинства державы. «Мне удалось использовать кое-какие тайные связи, установленные мною как для получения различных сведений, так и для того, чтобы быть в состоянии сорвать интриги наших неприятелей против только что заключенного мира», — подытожил он25.
      В апреле 1813 г. Италинский вплотную занялся сербскими делами. По Бухарестскому трактату, турки пошли на ряд уступок Сербии, и в переговорах с Рейс-Эфенди Италинский добивался выполнения следующих пунктов:
      1. Пребывание в крепости в Белграде турецкого гарнизона численностью не более 50 человек.
      2. Приграничные укрепления должны остаться в ведении сербов.
      3. Оставить сербам территории, приобретенные в ходе военных действий.
      4. Предоставить сербам право избирать собственного князя по примеру Молдавии и Валахии.
      5. Предоставить сербам право держать вооруженные отряды для защиты своей территории.
      Однако длительные и напряженные переговоры по Сербии не давали желаемого результата: турки проявляли упрямство и не соглашались идти на компромиссы, а 16 (28) мая 1813 г. Рейс-Эфенди официально уведомил главу российского посольства о том, что «Порта намерена силою оружия покорить Сербию». Это заявление было подкреплено выдвижением армии к Адрианополю, сосредоточением значительных сил в Софии и усилением турецких гарнизонов в крепостях, расположенных на территории Сербии26. Но путем сложных переговоров российскому дипломату удавалось удерживать султана от развязывания большой войны против сербского народа, от «пускания в ход силы оружия».
      16 (28) апреля 1813 г. министр иностранных дел России граф Н. П. Румянцев направил в Стамбул Италинскому письмо такого содержания: «Я полагаю, что Оттоманское министерство уже получило от своих собственных представителей уведомление о передаче им крепостей Поти и Ахалкалак». Возвращение таких важных крепостей, подчеркивал Румянцев, «это, скорее, подарок, великодушие нашего государя. Но нашим врагам, вовлекающим Порту в свои интриги, возможно, удастся заставить ее потребовать у вас возвращения крепости Сухум-Кале, которая является резиденцией абхазского шаха. Передача этой крепости имела бы следствием подчинения Порте этого князя и его владений. Вам надлежит решительно отвергнуть подобное предложение. Допустить такую передачу и счесть, что она вытекает из наших обязательств и подразумевается в договоре, значило бы признать за Портой право вновь потребовать от нас Грузию, Мингрелию, Имеретию и Гурию. Владетель Абхазии, как и владетели перечисленных княжеств, добровольно перешел под скипетр его величества. Он, также как и эти князья, исповедует общую с нами религию, он отправил в Петербург для обучения своего сына, наследника его княжества»27.
      Таким образом, в дополнение к сербским делам геополитические интересы России и Турции непосредственно столкнулись на восточном побережье Чёрного моря, у берегов Кавказа, где в борьбе с русскими турки рассчитывали на горские народы и на их лидеров. Италинский неоднократно предупреждал руководство об оказываемой Турцией военной помощи кавказским вождям, «о производимых Портою Оттоманскою военных всякого рода приготовлениях против России, и в особенности против Мингрелии, по поводу притязаний на наши побережные владения со стороны Чёрного моря»28. Большой отдачи турки ожидали от паши крепости Анапа, который начал «неприязненные предприятия против российской границы, занимаемой Войском Черноморским по реке Кубани».
      Италинский вступил в переписку с командованием Черноморского флота и, сообщая эти сведения, просил отправить военные суда флота «с морским десантом для крейсирования у берегов Абхазии, Мингрелии и Гурии» с целью не допустить турок со стороны моря совершить нападение на российские форпосты и погранзаставы. Главнокомандующему войсками на Кавказской линии и в Грузии генерал-лейтенанту Н. Ф. Ртищеву Италинский настоятельно рекомендовал усилить гарнизон крепости Святого Николая артиллерией и личным составом и на случай нападения турок и горцев доставить в крепость шесть орудий большого калибра, поскольку имевшихся там «нескольких азиатских фальконетов» не хватало для целей обороны.
      На основании донесений Италинского генерал от инфантерии военный губернатор города Херсона граф А. Ф. Ланжерон, генерал-лейтенант Н. Ф. Ртищев и Севастопольский флотский начальник вице-адмирал Р. Р. Галл приняли зависевшие от каждого из них меры. Войсковому атаману Черноморского войска генерал-майору Бурсаку ушло предписание «о недремленном и бдительнейшем наблюдении за черкесами», а вице-адмирал Р. Р. Галл без промедления вооружил в Севастополе «для крейсирования у берегов Абхазии, Мингрелии и Гурии» военные фрегаты и бриги. На двух фрегатах в форт Св. Николая от­правили шесть крепостных орудий: четыре 24-фунтовые пушки и две 18-фунтовые «при офицере тамошнего гарнизона, с положенным числом нижних чинов и двойным количеством зарядов против Штатного положения»29.
      Секретным письмом от 17 (29) апреля 1816 г. Италинский уведомил Ланжерона об отправлении турками лезгинским вождям большой партии (несколько десятков тысяч) ружей для нападения на пограничные с Россией территории, которое планировалось совершить со стороны Анапы. Из данных агентурной разведки и из показаний пленных кизлярских татар, взятых на Кавказской линии, российское командование узнало, что в Анапу приходило турецкое судно, на котором привезли порох, свинец, свыше 50 орудий и до 60 янычар. В Анапе, говорили пленные, «укрепляют входы батареями» на случай подхода российских войск, и идут военные приготовления. Анапский паша Назыр «возбудил ногайские и другие закубанские народы к завоеванию Таманского полуострова, сим народам секретно отправляет пушки, ружья и вооружает их, отправил с бумагами в Царь Град военное судно. Скоро будет произведено нападение водою и сухим путем»30.
      Италинский неоднократно заявлял турецкому министерству про­тесты по поводу действий паши крепости Анапа. Более того, дипломат напомнил Порте о великодушном поступке императора Александра I, приказавшего (по личной просьбе султана) в январе 1816 г. вернуть туркам в Анапу 61 орудие, вывезенное в годы войны из крепости. Уважив просьбу султана, Александр I надеялся на добрые отношения с ним, хотя понимал, что таким подарком он способствовал усилению крепости. Например, военный губернатор Херсона граф Ланжерон прямо высказался по этому вопросу: «Турецкий паша, находящийся в Анапе, делает большой вред для нас. Он из числа тех чиновников, которые перевели за Кубань 27 тысяч ногайцев, передерживает наших дезертиров и поощряет черкес к нападению на нашу границу. Да и сама Порта на основании трактата не выполняет требований посланника нашего в Константинополе. Возвращением орудий мы Анапскую крепость вооружили собственно против себя». Орудия доставили в Анапу из крымских крепостей, «но от Порты Оттоманской и Анапского паши кроме неблагонамеренных и дерзких предприятий ничего соответствовавшего Монаршему ожиданию не видно», — считал Ланжерон. В заключение он пришел к выводу: «На случай, если Анапский паша будет оправдываться своим бессилием против черкесе, кои против его воли продолжают делать набеги, то таковое оправдание его служит предлогом, а он сам как хитрый человек подстрекает их к сему. Для восстановления по границе должного порядка и обеспечение жителей необходимо... сменить помянутого пашу»31.
      Совместными усилиями черноморских начальников и дипломатии в лице главы российского посольства в Стамбуле тайного советника Италинского удалось предотвратить враждебные России акции и нападение на форт Св. Николая. В том же 1816 г. дипломат получил новое назначение в Рим, где он возглавлял посольство до конца своей жизни. Умер Андрей Яковлевич в 1827 г. в возрасте 84 лет. Хорошо знакомые с Италинским люди считали его не только выдающимся дипломатом, но и блестящим знатоком Италии, ее достопримечательностей, архитектуры, живописи, истории и археологии. Он оказывал помощь и покровительство своим соотечественникам, приезжавшим в Италию учиться живописи, архитектуре и ваянию, и сам являлся почетным членом Российской Академии наук и Российской Академии художеств. Его труд отмечен несколькими орденами, в том числе орденом Св. Владимира и орденом Св. Александра Невского, с алмазными знаками.
      Примечания
      1. ФОНТОН Ф.П. Воспоминания. Т. 1. Лейпциг. 1862, с. 17, 19—20.
      2. Архив внешней политики Российской империи (АВП РИ). Историко-документальный департамент МИД РФ, ф. 70, оп. 70/5, д. 206, л. боб.
      3. Там же, л. 6об.—7.
      4. ПЕТРОВ А.Н. Первая русско-турецкая война в царствование Екатерины II. ЕГО ЖЕ. Влияние турецких войн с половины прошлого столетия на развитие русского военного искусства. Т. 1. СПб. 1893.
      5. Подробнее об этом см.: Россия в системе международных отношений во второй половине XVIII в. В кн.: От царства к империи. М.-СПб. 2015, с. 209—259.
      6. АВП РИ, ф. 70, оп. 70/5, д. 206, л. 6 об.-7.
      7. Там же, ф. 89, оп. 89/8, д. 686, л. 72—73.
      8. Там же, ф. 70, оп. 70/2, д. 188, л. 33, 37—37об.
      9. Там же, д. 201, л. 77об.; ф. 89, оп.89/8, д. 2036, л. 95об.
      10. Там же, ф. 70, оп. 70/2, д. 201, л. 1 — 1 об.
      11. Там же, л. 2—3.
      12. Там же, л. 11об.—12.
      13. Там же, ф. 180, оп. 517/1, д. 40, л. 1 —1об. От 17 февраля 1803 г.
      14. Там же, л. 6—9об., 22—24об.
      15. Там же, д. 35, л. 13— 1 Зоб., 54—60. Документы от 12 декабря 1803 г. и от 4 (16) января 1804 г.
      16. Там же, л. 54—60.
      17. Там же, д. 36, л. 96. От 17 (29) апреля 1804 г.
      18. Там же, л. 119-120. От 2 (14) мая 1804 г.
      19. Там же, д. 38, л. 167.
      20. Там же, д. 41, л. 96—99.
      21. Там же, л. 22.
      22. Там же, д. 3214, л. 73об.; д. 46, л. 6—7.
      23. Там же, л. 83—84, 101.
      24. Внешняя политика России XIX и начала XX века. Т. 7. М. 1970, с. 51—52.
      25. Там же, с. 52.
      26. Там же.
      27. Там же, с. 181-183,219.
      28. АВПРИ,ф. 180, оп. 517/1, д. 2907, л. 8.
      29. Там же, л. 9—11.
      30. Там же, л. 12—14.
      31. Там же, л. 15—17.
    • Суслопарова Е. А. Маргарет Бондфилд
      By Saygo
      Суслопарова Е. А. Маргарет Бондфилд // Вопросы истории. - 2018. - № 2. С. 14-33.
      Публикация посвящена первой женщине — члену британского кабинета министров — Маргарет Бондфилд (1873—1953). Автор прослеживает основные этапы биографии М. Бондфилд, формирование ее личности, политическую карьеру, взгляды, рассматривает, как она оценивала важнейшие события в истории лейбористской партии, свидетелем которых была.
      На протяжении десятилетий научная литература пестрит работами, посвященными первой британской женщине премьер-министру М. Тэтчер. Авторы изучают ее характер, привычки, стиль руководства и многое другое. Однако на сегодняшний день мало кто помнит имя женщины, во многом открывшей двери в британскую большую политику для представительниц слабого пола. Лейбориста Маргарет Бондфилд стала первой в истории Великобритании женщиной — членом кабинета министров, а также Тайного Совета еще в 1929 году.
      Сама Бондфилд всегда считала себя командным игроком. Взлет ее карьеры неотделим от истории развития и усиления лейбористской партии в послевоенные 1920-е годы. Лейбористы впервые пришли к власти в 1924 г. и традиционно поощряли участие женщин в политической жизни в большей степени, нежели консерваторы и либералы. Несмотря на статус первой женщины-министра Бондфилд не была обласкана вниманием историков даже у себя на Родине. Практически единственной на сегодняшний день специально посвященной ей книгой остается работа современницы М. Гамильтон, изданная еще в 1924 году1.
      Тем не менее, Маргарет прожила довольно яркую и насыщенную событиями жизнь. Неоценимым источником для историка являются ее воспоминания, опубликованные в 1948 г., где Бондфилд подробно описывает важнейшие события своей жизни и карьеры. Книга не оставляет у читателя сомнений в том, что автор знала себе цену, была достаточно умна, наблюдательная, обладала сильным характером и умела противостоять обстоятельствам. В отечественной историографии личность Бондфилд пока не удостаивалась пристального изучения. В этой связи в данной работе предполагается проследить основные вехи биографии Маргарет Бондфилд, разобраться, кем же была первая британская женщина-министр, как она оценивала важнейшие события в истории лейбористской партии, свидетелем которых являлась, стало ли ее политическое восхождение случайным стечением обстоятельств или закономерным результатом успешной послевоенной карьеры лейбористской активистки.
      Маргарет Бондфилд родилась 17 марта 1873 г. в небогатой многодетной семье недалеко от небольшого городка Чард в графстве Сомерсет. Ее отец, Уильям Бондфилд, работал в текстильной промышленности и со временем дослужился до начальника цеха. К моменту рождения дочери ему было далеко за шестьдесят. Уильям Бондфилд был нонконформистом, радикалом, членом Лиги за отмену Хлебных законов. Он смолоду много читал, увлекался геологией, астрономией, ботаникой, а также одно время преподавал в воскресной церковной школе. Мать, Энн Тейлор, была дочерью священника-конгрегационалиста. До 13 лет Маргарет училась в местной школе, а затем недолгое время, в 1886—1887 гг., работала помощницей учителя в классе ддя мальчиков. Всего в семье было 11 детей, из которых Маргарет по старшинству была десятой. По ее собственным воспоминаниям, по-настоящему близка она была лишь с тремя из детей2.
      В 1887 г. Маргарет Бондфилд начала полностью самостоятельную жизнь. Она переехала в Брайтон и стала работать помощницей продавца. Жизнь в городе была нелегкой. Маргарет регулярно посещала конгрегационалистскую церковь, а также познакомилась с одной из создательниц Женской Либеральной ассоциации — активной сторонницей борьбы за женские права Луизой Мартиндейл, которая, по воспоминаниям Бондфилд, а также по свидетельству М. Гамильтон, оказала на нее огромное влияние. По словам Маргарет, у нее был дар «вытягивать» из человека самое лучшее. Мартиндейл помогла ей «узнать себя», почувствовать себя человеком, способным на независимые суждения и поступки3. Луиза Мартиндейл приучила Бондфилд к чтению литературы по социальным проблематике и привила ей вкус к политике.
      В 1894 г., накопив, как ей казалось, достаточно денег, Маргарет решила перебраться в Лондон, где к тому времени обосновался ее старший брат Фрэнк. После долгих поисков ей с трудом удалось найти уже привычную работу продавца. Первые несколько месяцев в огромном городе в поисках работы она вспоминала как кошмар4. В Лондоне Бондфилд вступила в так называемый Идеальный клуб, расположенный на Тоттенхэм Корт Роуд, неподалеку от ее магазина. Членами клуба в ту пору были драматург Б. Шоу, супруги фабианцы Сидней и Беатриса Вебб и ряд других интересных личностей. Как вспоминала сама Маргарет, целью клуба было «сломать классовые преграды». Его члены дискутировали, развлекались, танцевали.
      В Лондоне Маргарет также вступила в профсоюз продавцов и вскоре была избрана в его районный совет. «Я работала примерно по 65 часов в неделю за 15—25 фунтов в год... я чувствовала, что это правильный поступок», — отмечала она впоследствии5. В результате в 1890-х гг. Бондфилд пришлось сделать своеобразный выбор между церковью и тред-юнионом, поскольку мероприятия для прихожан и профсоюзные собрания проводились в одно и то же время по воскресеньям. Маргарет предпочла посещать последние, однако до конца жизни оставалась человеком верующим.
      Впоследствии она подчеркивала, что величайшая разница между английским рабочим движением и аналогичным на континенте состояла в том, что его «островные» основоположники имели глубокие религиозные убеждения. Карл Маркс обладал лишь доктриной, разработанной в Британском музее, отмечала Бондфилд. Британские же социалисты имели за своей спиной вековые традиции. Сложно определить, что ими движет — интересы рабочего движения или религия, писала она о социалистических и профсоюзных функционерах, подобных себе. Ее интересовало, что заставляет таких людей после тяжелой работы, оставаясь без выходных, ехать в Лондон или из Лондона, возвращаться домой лишь в воскресенье вечером, чтобы с утра в понедельник вновь выйти на работу. Неужели просто «желание добиться более короткой продолжительности рабочего дня и увеличения зарплаты для кого-то другого?» На взгляд Бондфилд, именно религиозность лежала в основе подобного самопожертвования6.
      Маргарет также вступила в Женский промышленный совет, членами которого были жена будущего первого лейбористского премьер-министра Р. Макдональда Маргарет и ряд других примечательных личностей. Наиболее близка Бондфилд была с активистской Лилиан Гилкрайст Томпсон. В Женском промышленном совете Маргарет занималась исследовательской рабой, в частности, проблемой детского труда7.
      В 1901 г. умер отец Бондфилд, и проживавший в Лондоне ее брат Фрэнк был вынужден вернуться в Чард, чтобы поддержать мать. В августе того же года в возрасте 24 лет скончалась самая близкая из сестер — Кэти. Еще один брат, Эрнст, с которым Маргарет дружила в детстве, умер в 1902 г. от пневмонии. После потери близких делом жизни Маргарет стало профсоюзное движение. Никакие любовные истории не нарушали ее спокойствие. «У меня не было времени ни на замужество, ни на материнство, лишь настойчивое желание служить моему профсоюзу», — писала она8. В 1898 г. Бондфилд стала помощником секретаря профсоюза продавцов, а в дальнейшем, до 1908 г., занимала должность секретаря.
      В этот период Маргарет познакомилась с активистами образованной еще в 1884 г. Социал-демократической федерации (СДФ), возглавляемой Г. Гайндманом. Она вспоминала, что в первые годы профсоюзной деятельности ей приходилось выступать на митингах со многими членами СДФ, но ей не нравился тот акцент, который ее представители ставили на необходимости «кровавой классовой войны»9. Гораздо ближе Бондфилд были взгляды другой известной социалистической организации тех лет — Фабианского общества, пропагандировавшего необходимость мирного и медленного перехода к социализму.
      Маргарет с интересом читала фабианские трактаты, а также вступила в «предвестницу» лейбористской партии — Независимую рабочую партию (НРП), созданную в Брэдфорде в 1893 году.
      На рубеже XIX—XX вв. Бондфилд приняла участие в организованной НРП кампании «Война против бедности» и познакомилась со многими ее известными активистами и руководителями — К. Гради, Б. Глазье, Дж. Лэнсбери, Р. Макдональдом. Впоследствии Маргарет подчеркивала, что членство в НРП очень существенно расширило ее кругозор. Она также была представлена известному английскому писателю У. Моррису. По свидетельству современницы и биографа Бондфилд М. Гамильтон, в эти годы ее героиня также довольно много писала под псевдонимом Грейс Дэе для издания «Продавец».
      В своей работе Гамильтон обращала внимание на исключительные ораторские способности, присущие Маргарет смолоду. На взгляд Гамильтон, Бондфилд обладала актерским магнетизмом и невероятным умением устанавливать контакт с аудиторией. «Горящая душа, сокрытая в этой женщине с блестящими глазами, — отмечала Гамильтон, — вызывает ответный отклик у всех людей, с кем ей приходится общаться»10. Сама Бондфильд в этой связи писала: «Меня часто спрашивают, как я овладела искусством публичного выступления. Я им не овладевала». Маргарет признавалась, что после своей первой публичной речи толком не помнила, что сказала11. Однако с началом профсоюзной карьеры ей приходилось выступать довольно много. Страх перед трибуной прошел. Бондфилд обладала хорошим зычным голосом, смолоду была уверена в себе. По всей вероятности, эти качества и сделали ее одной из лучших женщин-ораторов своего поколения. Впрочем, современники признавали, что ей больше удавались воодушевляющие короткие речи, нежели длинные.
      В 1899 г. Маргарет впервые оказалась делегатом ежегодного съезда Британского конгресса тред-юнионов (БКТ). Она была единственной женщиной, присутствовавшей на профсоюзном собрании, принявшим судьбоносную для британской политической истории резолюцию, приведшую вскоре к созданию Комитета рабочего представительства для защиты интересов рабочих в парламенте. В 1906 г. он был переименован в лейбористскую партию. На съезде БКТ 1899 г. Бондфилд впервые довелось выступить перед столь представительной аудиторией. Издание «Морнинг Лидер» писало по этому поводу: «Это была поразительная картина, юная девушка, стоящая и читающая лекцию 300 или более мужчинам... вначале конгресс слушал равнодушно, но вскоре осознал, что единственная леди делегат является оратором неожиданной силы и смелости»12.
      С 1902 г. на два последующих десятилетия ближайшей подругой Бондфилд стала профсоюзная активистка Мэри Макартур. По словам биографа Гамильтон, это был «роман ее жизни». С 1903 г. Мэри перебралась в Лондон и стала секретарем Женской профсоюзной лиги, основанной еще в 1874 г. с целью популяризации профсоюзного движения среди представительниц слабого пола. Впоследствии, в 1920 г., лига была превращена в женское отделение БКТ. Бондфилд долгие годы представляла в этой Лиге свой профсоюз продавцов. В 1906 г. Мэри Макартур также основала Национальную федерацию женщин-работниц. Последняя в дальнейшем эволюционировала в женскую секцию крупнейшего в Великобритании профсоюза неквалифицированных и муниципальных рабочих, с которым будет связана и судьба Маргарет.
      В своих мемуарах Бондфилд писала, что впервые оказалась на континенте в 1904 году. Наряду с Макартур и женой Рамсея Макдональда она была приглашена на международный женский конгресс в Берлине. Маргарет не осталась безучастна к важнейшим событиям, будоражившим ее страну в конце XIX — начале XX века. Она занимала пробурскую сторону в годы англо-бурской войны. Бондфилд приветствовала известный «Доклад меньшинства», подготовленный, главным образом, Беатрисой Вебб по итогам работы королевской комиссии, целью которой было усовершенствование законодательства о бедных13. «Доклад» предлагал полную отмену Работных домов, учреждение вместо этого специального государственного департамента с целью защиты интересов безработных и ряд других мер.
      Маргарет была вовлечена в суфражистское движение, являясь членом, а затем и председателем одного из суфражистских обществ. С точки зрения Гамильтон, убеждение в полном равенстве мужчин и женщин шло у Бондфилд из детства, поскольку ее мать подчеркнуто одинаково относилась как к дочерям, так и к сыновьям14. Позиция Маргарет была специфической. Сама она писала, что выступала, в отличие от некоторых современников, против ограниченного распространения избирательного права на женщин на основе имущественного ценза. На ее взгляд, это лишь усиливало политическую власть имущих слоев населения. Маргарет же требовала всеобщего избирательного права для мужчин и женщин, а также призывала к борьбе с коррупцией на выборах. Вспоминая тщетные предвоенные попытки добиться расширения избирательного права, Бондфилд справедливо писала о том, что только вклад женщин в победу в первой мировой войне наконец свел на нет аргументы противников реформы15.
      В 1908 г. Маргарет оставила пост секретаря профсоюза продавцов. Ее биограф Гамильтон объясняет этот поступок желанием своей героини найти себе более широкое применение16. В 1910 г. Маргарет впервые посетила США по приглашению знакомой. В ходе поездки ей довелось присутствовать на выступлении Теодора Рузвельта, который, по ее мнению, эффективно сочетал в себе таланты государственного деятеля и способного пропагандиста17.
      Маргарет много ездила по стране и выступала в качестве оратора-пропагандиста от НРП. Как писала Гамильтон, в эти годы она была среди тех, кто «создавал общественное мнение»18. В 1913 г. Маргарет стала членом Национального административного совета этой партии. Она также участвовала в работе Женской профсоюзной лиги и Женской лейбористской лиги, основанной в 1906 г. при участии жены Макдональда. Лига работала в связке с лейбористской партией с целью популяризации ее среди женского электората. В 1910 г. Бондфилд приняла участие в выборах в Совет лондонского графства от Вулвича, но заняла лишь третье место. Она начала активно работать в Женской кооперативной гильдии, созданной еще в 1883 г. и насчитывавшей примерно 32 тыс. человек19.
      Очень многие представители НРП были убежденными пацифистами. Бондфилд была с ними солидарна. Она отмечала, что разделяла взгляды тех, кто осуждал тайную предвоенную дипломатию министра иностранных дел Э. Грея. Маргарет вспоминала, как восхищалась лидером лейбористской партии Макдональдом, когда он осмелился в ходе известных парламентских дебатов 3 августа 1914 г. выступить в палате общин против Грея20. Тем не менее, большинство членов лейбористской партии, в отличие от НРП, с началом войны поддержало политику правительства. Это вынудило Макдональда подать в отставку со своего поста.
      Вскоре после начала войны Бондфилд согласилась, по просьбе подруги Мэри Макартур, занять пост помощника секретаря Национальной федерации женщин-работниц. В 1916 г. Маргарет, как и большинство представителей НРП, резко протестовала против перехода к всеобщей воинской повинности. В своих мемуарах она отмечала, что отношение к человеческой жизни как к самому дешевому средству решения проблемы стало «величайшим позором» первой мировой войны21.
      В 1918 г. в лейбористской партии произошли серьезные перемены, инициированные ее секретарем А. Гендерсоном, к которому Бондфилд всегда испытывала симпатию и уважение. Был принят новый Устав, вводивший индивидуальное членство, позволившее в дальнейшем расширить электорат партии за счет населения за рамками тред-юнионов. Наряду с этим была принята первая в истории программа, включавшая в себя важнейшие социал-демократические принципы. Все это существенно укрепило позицию лейбористской партии и способствовало ее заметному усилению в послевоенное десятилетие. Как вспоминала Маргарет, «мы вступили в военный период сравнительно скромной и небольшой партией идеалистов... Мы вышли из него с организацией, политикой и принципами великой национальной партии»22. Несмотря на то, что лейбористы проиграли выборы 1918 г., новая партийная машина, запущенная в 1918 г., позволила им добиться заметного успеха в ближайшее десятилетие, а Бондфилд со временем занять кресло министра.
      В начале 1919 г. Бондфилд приняла участие в международной конференции в Берне, явившей собой неудавшуюся в конечном счете попытку возродить фактически распавшийся с началом первой мировой войны Второй интернационал. Наряду с Маргарет, со стороны Великобритании в ней участвовали Р. Макдональд, Г. Трейси, Р. Бакстон, Э. Сноуден и ряд других фигур. В том же году Бондфилд была отправлена в качестве делегата БКТ на конференцию Американской федерации труда. Это был ее второй визит в США. В ходе поездки она познакомилась с президентом Американской федерации труда С. Гомперсом.
      В первые послевоенные годы одним из острейших в британской политической жизни стал ирландский вопрос. «Пасхальное воскресенье» 1916 г., вооруженное восстание ирландских националистов, подавленное британскими властями, практически перечеркнуло все довоенные попытки премьер-министра Г. Асквита умиротворить Ирландию обещанием предоставить ей самоуправление. «Если мы не откажемся от военного господства в Ирландии, то это чревато катастрофой, — заявила Бондфилд в 1920 г. в одном из публичных выступлений. — Я твердо стою на том, чтобы предоставить большинству ирландского населения возможность иметь то правительство, которое они хотят, в надежде, что они, возможно, пожелают войти в наше союзное государство. Это единственный шанс достичь мира с Ирландией»23.
      Маргарет приветствовала англо-ирландский договор 1921 г., который было вынуждено заключить послевоенное консервативно-либеральное правительство Д. Ллойд Джорджа после провала насильственных попыток подавить национально-освободительное движение. Согласно договору, большая часть Ирландии провозглашалась «Ирландским свободным государством», однако Северная Ирландия (Ольстер) оставалась в составе Соединенного королевства. Бондфилд с печалью отмечала, что политики «опоздали на десять лет» в решении ирландского вопроса24.
      В 1920 г. Маргарет стала одной из первых англичанок, посетивших большевистскую Россию в рамках лейбористско-профсоюзной делегации. Членами делегации были также Б. Тернер, Т. Шоу, Р. Уильямс, Э. Сноуден и ряд других активистов25. Целью визита было собрать и донести до британского рабочего движения достоверную информацию о том, что на самом деле происходит в России. В ходе поездки Бондфилд вела подробный дневник, впоследствии опубликованный на страницах ее воспоминаний. Он позволяет судить о том, какое впечатление первое в мире социалистическое государство произвело на автора. Любопытно, что другая женщина — член делегации — Этель Сноуден, жена будущего лейбористского министра финансов, также обнародовала свои впечатления от этого визита, в 1920 г. издав книгу «Сквозь большевистскую Россию»26. Если сравнивать наблюдения двух лейбористок, то Бондфилд увидела Россию в целом в менее мрачных тонах, нежели ее спутница.
      Маргарет посетила Петроград, Москву, Рязань, Смоленск и ряд других мест. Она встречалась с Л. Б. Каменевым, С. П. Середой, В. И. Лениным. Последний, по воспоминаниям Бондфилд, был откровенен и даже готов признать, что власть допустила некоторые ошибки, а западные демократии извлекут урок из этих ошибок27. Простые люди, встречавшиеся в ходе поездки, показались Маргарет худыми и холодными. Ее поразило, что женщины наравне с мужчинами занимаются тяжелым физическим трудом.
      В отличие от Э. Сноуден, Маргарет не склонна была резко критиковать большевистский режим. Она отмечала в дневнике, что неоднократно встречалась с простыми людьми, которые от всего сердца поддерживали перемены. Тем не менее, Бондвилд не скрывала и того, что столкнулась в России с теми, для кого новый режим стал трагедией. По поводу иностранной интервенции Маргарет писала в 1920 г., что, на ее взгляд, она не сможет сломить советских людей, но лишь «заставит их ненавидеть нас»28.
      Более того, впоследствии в своих мемуарах Бондфилд подчеркивала, что делегация не нашла в России ничего, что оправдывало бы политику войны против нее. Активная поддержка представителями лейбористской партии кампании «Руки прочь от России» в целом не была обусловлена желанием основной массы активистов повторить сценарий русской революции. Бондфилд, как и многие ее коллеги по партии, была убеждена в том, что жители России имеют полное право без иностранного вмешательства определять контуры того общества, в котором они намерены жить.
      В 1920 г. Маргарет впервые выставила свою кандидатуру на дополнительных выборах в парламент от округа Нортамптон. Борьба закончилась поражением, принеся, тем не менее, Бондфилд ценный опыт предвыборной борьбы. В начале 20-х гг. XX в. лейбористы вели на местах напряженную организационную работу, чтобы перехватить инициативу у расколовшейся еще в 1916 г. либеральной партии. В ходе всеобщих выборов 1922 г., последовавших за распадом консервативно-либеральной коалиции во главе с Ллойд Джорджем, Бондфилд вновь боролась за Нортамптон. Несмотря на второй проигрыш подряд, она справедливо отмечала, что выборы 1922 г. стали вехой в лейбористской истории. Они принесли партии первый в XX в. настоящий успех. Лейбористы заняли второе место, вслед за консерваторами, обойдя наконец обе группировки расколовшейся либеральной партии вместе взятые. Впервые, писала Бондфилд, «мы стали оппозицией Его Величества, что на практике означало альтернативное правительство»29.
      Несмотря на неудачные попытки Маргарет стать парламентарием, ее профсоюзная карьера в послевоенные годы складывалась весьма успешно. В 1921 г. Национальная федерация женщин-работниц слилась с профсоюзом неквалифицированных и муниципальных рабочих, превратившись в его женскую секцию. После смерти своей подруги Макартур Бондфилд стала с 1921 г. на долгие годы секретарем секции. В 1923 г. она оказалась первой женщиной, которой была оказана честь стать председателем БКТ30.
      В конце 1923 г. консервативный премьер-министр С. Болдуин фактически намеренно спровоцировал досрочные выборы с тем, чтобы консерваторы могли осуществить протекционистскую программу реформ, не представленную ими в ходе последней избирательной кампании 1922 года. Лейбористы вышли на эти выборы под флагом защиты свободы торговли. Маргарет вновь была заявлена партийным кандидатом от Нортамптона. В своем предвыборном обращении она заявляла, что ни свобода торговли, ни протекционизм сами по себе не способны решить проблемы британской экономики. Необходима «реальная свобода торговли», отмена всех налогов на продукты питания и предметы первой необходимости, тяжелым бременем лежащих на рабочих и среднем классе31.
      Выборы впервые принесли Бондфилд успех. Она одержала победу как над консервативным, так и над либеральным соперником. «Округ почти сошел с ума от радости», — не без гордости вспоминала Маргарет. Победительницу торжественно провезли по городу в открытом экипаже32. Наряду с Бондфилд, в парламент были избраны еще две женщины-лейбористки: С. Лоуренс и Д. Джусон33. Что касается результатов по стране, то в целом парламент оказался «подвешенным». Ни одна из партий — ни консервативная (248 мест), ни лейбористская (191 мест), ни впервые объединившаяся после войны в защиту свободы торговли либеральная (158 мест) — не получила абсолютного парламентского большинства34.
      Формирование правительства могло быть предложено лидеру либералов Г. Асквиту, но он не желал зависеть от благосклонности соперников. В результате с согласия Асквита, изъявившего готовность подержать в парламенте стоящих на стороне фри-треда лейбористов, в январе 1924 г. было создано первое в истории Великобритании лейбористское правительство во главе с Р. Макдональдом.
      В действительности это был трагический рубеж в истории либеральной партии, которой больше никогда в XX в. не представится даже отдаленный шанс сформировать собственное правительство, и судьбоносный в истории лейбористов. Бондфилд, вспоминая события того времени, полагала, что решением 1924 г. Асквит фактически «разрушил свою партию». Вопрос спорный, поскольку в трагической судьбе либералов свою роль, несомненно, сыграл и другой известный либеральный политик — Д. Ллойд Джордж. Именно он согласился в 1916 г. стать премьер-министром взамен Асквита и тем самым способствовал расколу либеральных рядов в годы первой мировой войны на две группировки (свою и асквитанцев). Тем не менее, на взгляд Бондфилд, Асквит в своем решении 1924 г. руководствовался не только интересами свободы торговли, но и личными мотивами. Он желал, пишет она, отомстить людям, «вытолкнувшим» его из премьерского кресла в 1916 году35.
      В рядах лейбористов были определенные колебания относительно того, стоит ли формировать правительство меньшинства, не имея надежной опоры в парламенте. На митинге 13 января 1924 г., проходившем незадолго до объявления вотума недоверия консерваторам и создания лейбористского кабинета, Бондфилд говорила о том, что за возможность прийти к власти «необходимо хвататься обеими руками»36. Эту позицию полностью разделяло и руководство лейбористской партии. В итоге 22 января 1924 г. Макдональд занял пост премьер-министра. В ходе дебатов по вопросу о доверии кабинету Болдуина Маргарет произнесла свою первую речь в парламенте. Ее внимание было, главным образом, обращено к проблеме безработицы, а также фабричной инспекции37. Спустя годы, в своих воспоминаниях Бондфилд не без гордости отмечала, что представители прессы охарактеризовали эту речь как «первое интеллектуальное выступление женщины в палате общин, которое когда-либо доводилось слышать»38.
      С приходом лейбористов к власти Маргарет было предложено занять должность парламентского секретаря Министерства труда, которое в 1924 г. возглавил Т. Шоу. Как отмечала Бондфилд, новость ее одновременно опечалила и обрадовала. В связи с назначением она была вынуждена оставить почетный пост председателя БКТ. Рассказывая о событиях 1924 г., Бондфилд не смогла в своих мемуарах удержаться от комментариев относительно неопытности первого лейбористского кабинета. Она писала об огромном наплыве информации и деталей, что практически не позволяло ей вникнуть в работу других связанных с Министерством труда департаментов. «Мы были новой командой, — вспоминала она, — большинству из нас предстояло постичь особенности функционирования палаты общин в равной степени, как и овладеть навыками министерской работы, справиться с огромным количеством бумаг...»39
      К тому же работу первого лейбористского кабинета осложняло отсутствие за спиной парламентского большинства в палате общин. При продвижении законопроектов министрам приходилось оглядываться на оппозицию, строго следившую за тем, чтобы правительство не вышло из-под контроля. Комментируя эту ситуацию спустя более двух десятилетий, в конце 1940-х гг., Бондфилд по-прежнему удивлялась тому, что правительство не допустило серьезных промахов и в целом показало себя вполне достойной командой.
      Кабинет Макдональда в самом деле продемонстрировал британцам, что лейбористы способны управлять страной. Отсутствие серьезных внутренних реформ (самой заметной стала жилищная программа Уитли — предоставление рабочим дешевого жилья в аренду) с лихвой компенсировалось яркими внешнеполитическими шагами. Первое лейбористское правительство признало СССР, подписало с ним общий и торговый договоры, способствовало принятию репарационного плана Дауэса на Лондонской международной конференции, позволившего в пику Франции реализовать концепцию «не слишком слабой Германии». Партия у власти активно отстаивала идею арбитража и сотрудничества на международной арене.
      В должности парламентского секретаря Министерства труда Бондфилд отправилась в сентябре 1924 г. в Канаду с целью изучить возможность расширения семейной миграции в этот британский доминион. Пока Маргарет находилась за океаном, события на родине стали приобретать неприятный для лейбористов поворот. В августе 1924 г. был задержан Дж. Кэмпбелл, исполнявший обязанности редактора прокоммунистического издания «Уокере Уикли». На страницах газеты был опубликован сомнительный, с точки зрения респектабельной Англии, призыв к военнослужащим не выступать с оружием в руках против рабочих во время стачек, напротив, обратить это оружие против угнетателей. Генеральный атторней, однако, приостановил дело Кэмпбелла за недостатком улик. Собравшиеся на осеннюю сессию консерваторы и либералы потребовали назначить следственную комиссию с целью разобраться в правомерности подобных действий. Макдональд расценил это как знак недоверия кабинету. Парламент был распущен, а новые выборы назначены на 29 октября.
      Лейбористы вышли на выборы под лозунгом «Мы были в правительстве, но не у власти», требуя абсолютного парламентского большинства. Однако избирательная кампания оказалась омрачена публикацией в прессе за несколько дней до голосования так называемого «письма Зиновьева», являвшегося в то время председателем исполкома Коминтерна. Вероятная фальшивка, «сенсация», по словам «Таймс», содержала в себе указания британским коммунистам, как вести борьбу в пользу ратификации англо-советских договоров, заключенных правительством Макдональда, а также рекомендации относительно вооруженного захвата власти40. По неосмотрительности Макдональда, наряду с премьерством исполнявшего обязанности министра иностранных дел, письмо было опубликовано в прессе вместе с нотой протеста. Это косвенно свидетельствовало о том, что лейбористское правительство признает его подлинность. На этом фоне недавно заключенные с СССР договоры предстали в глазах публики в сомнительном свете. По воспоминаниям одного из современников, репутация Макдональда в этот момент «опустилась ниже нулевой отметки»41.
      Лейбористы проиграли выборы. К власти вновь вернулось консервативное правительство во главе с Болдуином. Бонфилд возвратилась из Канады слишком поздно, чтобы успешно побороться за свой округ Нортамптон. Как писала она сама, оппоненты обвиняли ее в том, что она пренебрегла своими обязанностями, «спасаясь за границей». В результате Маргарет оказалась вне стен парламента. Возвращаясь к событиям осени 1924 г. в своих мемуарах, Бондфилд не скрывала впоследствии своего недовольства Макдональдом. Давая задним числом оценку лейбористскому руководителю, Маргарет писала, что он не обладал силой духа, необходимой политическому лидеру его ранга. «При неоспоримых способностях и личном обаянии... он по сути был человеком слабым, — отмечала она, — при всех его внешних добродетелях и декоративных талантах». Его доверчивость и слабость оставались скрыты от посторонних глаз, пока враги этим не воспользовались42.
      В мае 1926 г. в Великобритании произошло эпохальное для всего профсоюзного движения событие — всеобщая стачка, руководимая БКТ и закончившаяся поражением рабочих. В течение девяти дней Бондфилд разъезжала по стране, встречалась с профсоюзными активистами, о чем свидетельствует ее дневник 1926 г., вошедший в издание воспоминаний 1948 года. Маргарет отмечала, с одной стороны, преданность, дисциплину бастующих, с другой, некомпетентность работодателей. В то же время она винила в плачевном для рабочих исходе событий руководителей профсоюза шахтеров — Г. Смита и А. Кука. Поддержка бастующих горняков другими рабочими, с точки зрения Маргарет, практически ничего не дала в итоге из-за того, что указанные двое заняли слишком жесткую позицию в ходе переговоров с шахтовладельцами и не желали идти на компромисс43. Тот факт, что Кук по сути явился бунтарской фигурой, на протяжении 1925—1926 гг. намеренно подогревавшей боевые настроения в шахтерских районах, отмечали и другие современники44. В своих наблюдениях Бондфилд была не одинока.
      Летом того же 1926 г. один из лейбористских избирательных округов (Уоллсенд) оказался вакантным, и Бондфилд было предложено выступить там парламентским кандидатом на дополнительных выбоpax. Избирательная кампания закончилась ее победой. Это позволило Маргарет, не дожидаясь всеобщих выборов, вернуться в палату общин уже в 1926 году.
      Еще в ноябре 1925 г. правительство Болдуина дало поручение лорду Блэнсбургу возглавить комитет, который должен был заняться проблемой усовершенствования системы поддержки безработных. Бондфилд получила приглашение войти в его состав. В январе 1927 г. был обнародован доклад комитета. Документ носил компромиссный характер и в целом не удовлетворил многих рабочих, полагавших, что система предоставления пособий безработным не охватывает всех нуждающихся, а выплачиваемые суммы недостаточны. Тем не менее, Бондфилд подписала доклад наряду с представителями консерваторов и либералов. Таким образом она обеспечила единогласие в рамках всего комитета. Это вызвало волну недовольства. По воспоминаниям самой Маргарет, в лейбористских рядах против нее поднялась настоящая кампания. Многие были возмущены тем, что Бондфилд не подготовила свой собственный «доклад меньшинства». Более того, некоторые недоброжелатели подозревали, что она подписала доклад комитета Блэнсбурга, не читая его. Впрочем, сама героиня этой статьи категорически опровергала данное утверждение45.
      Много лет спустя в свое оправдание Маргарет писала, что была солидарна далеко не со всеми предложениями подписанного ею доклада. Однако в целом настаивала на своей правоте, поскольку полагала, что на тот момент доклад был очевидным шагом вперед в плане совершенствования страхования по безработице46.
      На парламентских выборах 1929 г. лейбористская партия одержала самую крупную за все межвоенные годы победу, завоевав 287 парламентских мест. Активная пропагандистская работа в избирательных округах, стремление дистанцироваться от излишне радикальных требований принесли плоды. Лейбористам удалось переманить на свою сторону часть «колеблющегося избирателя». Бондфилд вновь выставила свою кандидатуру от Уоллсенда. Наряду с консервативным соперником в округе, в 1929 г. ей также довелось сразиться с коммунистом. Тем не менее, выборы 1929 г. вновь оказались для Маргарет успешными. Более того, по совету секретаря партии А. Гендерсона, Макдональд предложил ей занять пост министра труда. Это была должность в рамках кабинета, ступень, на которую в британской истории на тот момент не поднималась еще ни одна женщина. В должности министра Бондфилд также вошла в Тайный Совет.
      Размышляя, почему выбор в 1929 г. пал именно на нее, Маргарет впоследствии без ложной скромности называла себя вполне достойной кандидатурой, умеющей аргументировано отстаивать свою точку зрения, спонтанно отвечать на вопросы, не боясь противостоять враждебной критике. По иронии судьбы, скандал с докладом Блэнсбурга продемонстрировал широкой публике, как считала сама Бондфилд, ее бойцовские качества и сослужил в итоге хорошую службу. Маргарет писала в воспоминаниях, что в 1929 г. в полной мере осознавала значимость момента. Это была «часть великой революции в положении женщин, которая произошла на моих глазах и в которой я приняла непосредственное участие», — отмечала она47. Впоследствии Маргарет не раз спрашивали, волновалась ли она, принимая новое назначения. Она отвечала отрицательно. В 1929 г. Бондфилд казалось, что ей предстояло заниматься вопросами, хорошо знакомыми по профсоюзной работе.
      Большое внимание было приковано к тому, как должна быть одета первая женщина-министр во время представления королю. Маргарет вспоминала, что у нее даже не было времени на обновление гардероба. Из новых вещей были лишь шелковая блузка и перчатки. Из Букингемского дворца поступило указание, что дама должна быть в шляпе. Бондфилд была категорически с этим не согласна и в дальнейшем появлялась на официальных церемониях без головного убора. Она пишет, что в момент представления королю Георгу V, последний, вопреки обычаям, нарушил молчание и произнес: «Приятно, что мне представилась возможность принять у себя первую женщину — члена Тайного Совета»48.
      Тем не менее, как справедливо отмечала Маргарет, Министерство труда не было синекурой. Главная, стоявшая перед министром задача, заключалась в усовершенствовании страхования по безработице. В ноябре 1929 г. в палате общин состоялось второе чтение законопроекта о страховании по безработице, подготовленного и представленного Бондфилд. Несмотря на возражения оппозиции, Билль прошел второе чтение и в декабре обсуждался в рамках комитета. Он поднимал с 7 до 9 шиллингов размеры пособий для взрослых иждивенцев, а также на несколько шиллингов увеличивал пособия для безработных подростков. Бондфилд также удалось откорректировать ненавистную для безработных формулировку относительно того, что на пособие может претендовать лишь тот, кто «действительно ищет работу»49. Отныне власти должны были доказывать в случае отказа в пособии, что претендент «по-настоящему» не искал работу.
      Тем не менее в рядах лейбористов закон не вызвал удовлетворения. Еще до представления Билля, в начале ноября 1929 г., совместная делегация БКТ и исполкома лейбористской партии встречалась с Бондфилд и настаивала на более высокой сумме пособий50. Пожелания не были учтены. В дальнейшем недовольные участники ежегодной лейбористской конференции 1930 г. приняли резолюцию, призывавшую увеличить суммы пособий безработным, к которой также не прислушались51.
      В целом деятельность второго кабинета Макдональда оказалась существенно осложнена навалившимся на Великобританию мировым экономическим кризисом. Достойная поддержка безработных была слишком дорогим удовольствием для страны, зажатой в тисках финансовых проблем. На фоне недостатка денежных средств на поддержку малоимущих Бондфилд в целом не смогла проявить себя в роли министра труда в 1929—1931 годах. В своих воспоминаниях Маргарет всячески подчеркивает, что на посту министра труда не была способна смягчить проблему безработицы в силу объективных, нисколько не зависевших от нее обстоятельств начала 1930-х годов52. Отчасти это действительно так. Но напористое желание возложить ответственность на других и отстраниться от возможных обвинений достаточно ярко характеризует автора мемуаров.
      Еще в 1929 г. при правительстве Макдональда был сформирован специальный комитет во главе с профсоюзным функционером Дж. Томасом для изучения вопросов безработицы и разработки средств борьбы с нею. В комитет вошли канцлер герцогства Ланкастерского О. Мосли, помощник министра по делам Шотландии Т. Джонстон и руководитель ведомства общественных работ, левый лейборист Дж. Лэнсбери. Проект оказался провальным. По признанию современников, в том числе самой Бондфилд, Томас не обладал должным потенциалом для руководства подобным комитетом. Его младший коллега Мосли попытался форсировать события и подготовил специальный Меморандум, представленный в начале 1930 г. на рассмотрение Кабинета министров. Он включал такие предложения, как введение протекционистских тарифов, контроль над банковской политикой и ряд других мер. Они показались неприемлемыми для правительства Макдональда и, прежде всего, Министерства финансов во главе со сторонником ортодоксального экономического курса Ф. Сноуденом. Последующая отставка Мосли и его попытка поднять знамя протеста за рамками правительства в конечном счете ни к чему не привели. Сам же Мосли вскоре связал свою судьбу с фашизмом.
      31 июля 1931 г. был обнародован доклад комитета под председательством банкира Дж. Мэя. Комитет должен был исследовать экономическое положение Великобритании и предложить конструктивное решение. Согласно оценкам доклада, страна находилась на грани финансового краха. Бюджетный дефицит на следующий 1932/1933 финансовый год ожидался в размере 120 млн фунтов. Рекомендации комитета состояли в жесточайшей экономии государственных средств. В частности, значительную сумму предполагалось сэкономить за счет снижения пособий по безработице53.
      Как вспоминала Бондфилд, с публикацией доклада «вся затруднительная ситуация стала достоянием гласности»54. В результате 23 августа 1931 г. во время голосования о возможности сокращения пособий по безработице кабинет Макдональда раскололся фактически надвое. Это означало его невозможность функционировать в прежнем составе и скорейший уход в отставку. Однако на. следующий день, 24 августа, Макдональд поддался уговорам короля и остался на посту премьер-министра. Он изъявил готовность возглавить уже не лейбористское, а так называемое «национальное правительство», состоявшее, главным образом, из консерваторов, а также горстки либералов и единичных его сторонников из числа лейбористов. Вскоре этот поступок и намерение Макдональда выйти на досрочные выборы под руку с консерваторами против лейбористской партии были расценены как предательство. В конце сентября 1931 г. Макдональд и его соратники решением исполкома были исключены из лейбористской партии55.
      События 1931 г. стали драматичной страницей в истории лейбористской партии. Возникает вопрос, как же проголосовала Маргарет на историческом заседании 23 августа? Согласно отчетам прессы, Бондфилд в момент раскола кабинета выступила на стороне Макдональда, то есть за сокращение пособий на 10%56. Показательно, что в своих весьма подробных воспоминаниях, где автор периодически при­водит подробную информацию даже о том, что подавали к столу, Маргарет странным образом обходит вниманием детали августовского голосования, лишь отмечая, что 24 августа лейбористский кабинет, «все еще преисполненный решимости не сокращать пособия по безработице, ушел в отставку»57. Складывается впечатление, что Бондфилд намеренно не хотела сообщать читателю, что всего лишь накануне она лично не разделяла подобную решимость. В данном случае молчание автора красноречивее ее слов. Маргарет не желала вспоминать не украшавший ее биографию поступок.
      Впрочем, приведенный выше эпизод с голосованием нельзя назвать «несмываемым пятном». Так, например, голосовавший вместе с Бондфилд ее более молодой коллега Г. Моррисон успешно продолжил свое политическое восхождение в 1940-е гг. и добился немалых высот. Однако Маргарет было уже 58 лет. Ее министерская карьера завершилась августовскими событиями 1931 года. В своей автобиографии она подчеркивала, что у нее нет ни малейшего намерения предлагать читателю какие-то «сенсационные откровения» относительно раскола 1931 года58.
      В лейбористской послевоенной историографии Макдональд был подвергнут резкой критике на страницах целого ряда работ. В адрес бывшего партийного лидера звучали такие эпитеты, как «раб» консерваторов, «ренегат», человек, поставивший задачей в 1931 г. «удержать свой пост любой ценой»59. Бондфилд, издавшая мемуары в 1948 г., не разделяла такую точку зрения. «Нам не следует..., — писала она, — думать о нем (Макдональде. — Е. С.) как ренегате и предателе. Он не отказался ни от чего, во что сам действительно верил, он не изменил своему мнению, он не принял ничьи взгляды, с коими бы не был согласен». Макдональд никогда не принадлежал к числу профсоюзных функционеров и, с точки зрения Бондфилд, не слишком симпатизировал «промышленному крылу» партии. Его отношения с заметно сместившейся влево на рубеже 1920—1930-х гг. НРП, через которую бывший лидер много лет назад оказался в лейбористских рядах, также были испорчены из-за расхождения во взглядах. «Ничто не препятствовало для его перехода к сотрудничеству с консерваторами», — заключает Бондфилд60.
      С этим утверждением можно отчасти поспорить. Макдональд до «предательства» был относительно популярен среди лейбористов, и испорченные отношения с НРП, недовольной умеренным характером деятельности первого и второго лейбористских кабинетов, еще не означали потери диалога с партией в целом, с ее менее левыми представителями. Тем не менее, определенная доля истины, в частности относительного того, что Макдональду в начале 1930-х гг. на посту премьера порой легче было найти понимание у представителей правой оппозиции, нежели у бунтарского крыла лейбористов и у тред- юнионов, недовольных скудостью социальных реформ, в словах Бондфилд присутствует.
      Наблюдая за деятельностью Макдональда в последующие годы, Маргарет отмечала, что он постепенно погружался «в своего рода старческое слабоумие, за которым все наблюдали молча»61. Сама она не скрывала, что с сожалением покинула министерское кресло в августе 1931 года.
      В октябре 1931 г. в Великобритании состоялись парламентские выборы, на которых лейбористская партия выступила против «национального правительства» во главе с Макдональдом. Большинство лейбористских кандидатов оказалось забаллотировано. Из примерно 500 претендентов в парламент прошло лишь 46 человек62. Такого поражения в XX в. лейбористам больше переживать не доводилось. Бондфилд вновь баллотировалась от Уоллсенда и проиграла.
      Вспоминая события осени 1931 г., Маргарет отмечала, что избирательная кампания стала для партии, совсем недавно пребывавшей в статусе правительства Его Величества, хорошим уроком. С ее точки зрения, 1931 г. оказался своего рода рубежом в истории лейбористов. Они расстались с Макдональдом, упорно на протяжении своего лидерства двигавшим партию вправо. К руководству пришли новые люди — К. Эттли, С. Криппс, X. Далтон. Для партии наступил период переосмысления своей политики и раздумий. Бондфилд характеризует Эттли, ставшего лидером лейбористской партии в 1935 г. и находившегося на посту премьер-министра после второй мировой войны, как человека твердого, практичного и даже, на ее взгляд, прозаичного. Как пишет Маргарет, он был полностью лишен как достоинств, так и недостатков Макдональда63.
      После поражения на выборах 1931 г. Бондфилд вновь заняла пост руководителя женской секции профсоюза неквалифицированных и муниципальных рабочих. Все ее время занимали работа, лекции и выступления. В начале 1930-х гг., будучи свободной от парламентской деятельности, Маргарет вновь посетила США. Ей посчастливилось встретиться с президентом Франклином Рузвельтом. Реформы «нового курса» вызвали у Бондфилд живейший интерес. «У Франклина Рузвельта за плечами единодушная поддержка всей страны, которой редко удостаивается политический лидер. Он поймал волну эмоциональной и духовной революции, которую необходимо осторожно направлять, проявляя в максимальной степени политическую честность...», — писала она64.
      Рассуждая о проблемах 1930-х гг. в своих воспоминаниях, Маргарет уделяет значительное внимание фашистской угрозе. С ее точки зрения, до появления фашизма фактически не существовало общественной философии, нацеленной на то, чтобы противостоять социализму. Однако, «как лейбористская партия отвергла коммунизм как доктрину, враждебную демократии, — пишет Бондфилд, — так она отвергла по той же причине и фашизм». Даже в неблагоприятные кризисные годы Маргарет никогда не теряла веры в демократические идеалы. «Демократия, — отмечала она позднее, — сильнее, чем любая другая форма правления, поскольку предоставляет свободу для критики»65. В 1930-е гг. Бондфилд не раз выступала в качестве профсоюзной активистки на антифашистскую тему.
      Вновь в качестве кандидата Маргарет приняла участие в парламентских выборах в 1935 году. Но, как ив 1931 г., результат стал для нее неутешительным. Однако, наблюдая изнутри происходившие в эти годы процессы в лейбористских рядах, она отмечала, что партия постепенно возрождалась. «Не было ни малейших причин сомневаться, — писала она, — в том, что со временем мы получим (парламентское. — Е. С.) большинство и вернемся к власти, преисполненные решимости реализовать нашу собственную надлежащую политику. Как скоро? Консервативное правительство несло ветром прямо на камни, оно не было готово ни к миру, ни к войне; у него не было определенной согласованной политики, направленной на национальное возрождение и улучшение; оно стремилось умиротворить неумиротворяемую враждебность нацистов»66. С точки зрения Бондфилд, лейбористская партия, находясь в оппозиции, напротив, переживала в эти годы период «переобучения», оттачивая свои программные установки и принципы.
      В 1938 г. Маргарет оставила престижный пост в профсоюзе неквалифицированных и муниципальных рабочих. «Есть люди, для которых выход на пенсию звучит как смертный приговор, — писала она в воспоминаниях. — Это был не мой случай». В интервью журналисту в 1938 г. Бондфилд отмечала, что не чувствует своего возраста, полна энергии и планов, а также не намерена думать о полном отстранении от дел. Однако годы напряженной работы, подчеркнула она в ходе беседы, научили ее ценить свободное время, которым она была намерена воспользоваться в большей мере, нежели ранее67.
      Последующие два годы Маргарет много путешествовала. В 1938— 1939 гг. она посетила США, Канаду, Мексику. Несмотря на приятные впечатления, встречу со старыми знакомыми и обретение новых, Бондфилд отмечала, что даже через океан чувствовала угрозу войны, исходившую из Европы. В ее дневнике за 1938 г., включенном в книгу мемуаров, уделено внимание Чехословацкому кризису. Еще 16 сентября 1938 г. Маргарет писала о том, что ценой, которую западным демократиям придется заплатить за мир, похоже, станет предательство Чехословакии. После Мюнхенского договора о разделе этой страны, заключенного в конце сентября лидерами Великобритании и Франции с Гитлером, Бонфилд справедливо подчеркивала, что от старого Версальского договора не осталось камня на камне68.
      Вернувшись из Америки в конце января 1939 г., летом того же года Маргарет направилась к подруге в Женеву. Пакт Молотова-Риббентропа, подписанный в августе 1939 г., вызвал у Бондфилд, по ее собственным словам, «состояние шока». В воспоминаниях Маргарет содержатся комментарии на тему двух мировых войн, свидетельницей которых ей довелось быть, и состояния лейбористской партии к началу каждой из них. Бондфилд писала об огромной разнице между обстановкой 1914 и 1939 годов. Многие по праву считают, отмечала она, что первой мировой войны можно было избежать. Вторая мировая война была из разряда неизбежных. Лейбористская партия в 1939 г., продолжает Маргарет, была неизмеримо сильнее и влиятельнее в сравнении с 1914 годом69.
      В 1941 г. Бондфилд опубликовала небольшую брошюру «Почему лейбористы сражаются». «Мы последовательно отвергли методы анархистов, синдикалистов и коммунистов в пользу системы парламентской демократии..., — писала она, — мы принимаем вызов диктатуры, которая разрушила родственные нам движения в Германии, Австрии, Чехословакии и Польши, и угрожает подобным в Скандинавских странах в равной степени, как и в нашей собственной»70.
      В 1941 г. Маргарет вновь отправилась в США с лекциями. Как вспоминала она сама, ее главной задачей было донести до американской аудитории британскую точку зрения. В годы войны и вплоть до 1949 г. Бондфилд являлась председателем так называемой «Женской группы общественного благоденствия»71. В период военных действий она занималась, главным образом, вопросами санитарных условий жизни детей.
      На первых послевоенных выборах 1945 г. Маргарет не стала выдвигать свою кандидатуру. В свое время она дала себе слово не баллотироваться в парламент после 70 лет и сдержала его. Наступают времена, когда силы уже необходимо экономить, писала Маргарет72. Впрочем, она приняла участие в предвыборной кампании, оказывая поддержку другим кандидатам. Последние годы жизни Маргарет были посвящены подготовке мемуаров, вышедших в 1948 году. В 1949 г. она в последний раз посетила США. Маргарет Бонфилд умерла 16 июня 1953 г. в возрасте 80 лет. На похоронах присутствовали все руководители лейбористской партии во главе с К. Эттли.
      Судьба Бондфилд стала яркой иллюстрацией изменения статуса женщины в Великобритании в первые десятилетия XX века. «Когда я начинала свою деятельность, — писала Маргарет, — в обществе превалировало мнение, что только мужчины способны добывать хлеб насущный. Женщинам же было положено оставаться дома, присматривать за хозяйством, кормить детей и не иметь более никаких интересов. Должно было вырасти не одно поколение, чтобы взгляды на данный вопрос изменились»73.
      Бондфилд сумела пройти путь от продавца в магазине в парламент, а затем и в правительство благодаря своей энергии, работоспособности, определенной силе воли, такту и организаторским качествам. Всю жизнь она была свободна от домашних обязанностей, связанных с воспитанием детей и заботой о муже. В результате Маргарет имела возможность все свое время посвящать профсоюзной и политической карьере. Размышляя на тему успеха на политическом поприще, она признавалась, что от современного политика требуются такие качества, как сила, быстрота реакции и неограниченный запас «скрытой энергии»74. Безусловно, она ими обладала.
      В своей книге Гамильтон вспоминала случившийся однажды разговор с Бондфилд на тему счастья и радости. Счастья добиться непросто, делилась своими размышлениями Маргарет, однако служение и самопожертвование приносят радость. Именно этим и была наполнена ее жизнь. Бондфилд невозможно было представить в плохом настроении, скучающую или в состоянии депрессии, писала ее биограф. Лондонская квартира Маргарет всегда была полна цветов. Своим внешним видом Бондфилд никогда не походила на изысканных английских аристократок и не стремилась к этому. Однако, по мнению Гамильтон, она всегда оставалась «женщиной до кончиков пальцев»75. Ее стиль одежды был весьма скромен и непретенциозен. Собранные в пучок волосы свидетельствовали о нежелании «пускать пыль в глаза» замысловатой и модной прической. Тем не менее, в профсоюзной среде, где безусловно доминировали мужчины, Маргарет держалась уверенно и свободно, ее мнение уважали и ценили.
      По свидетельству Гамильтон, Маргарет была практически напрочь лишена таких качеств как рассеянность, склонность волноваться по пустякам. Ей было свойственно чувство юмора, исключительная сообразительность76. Тем не менее, едва ли Бондфилд можно назвать харизматичной фигурой. Ее мемуары свидетельствуют о настойчивом желании показать себя с наилучшей стороны. Однако порой им не хватает некой глубины в анализе происходивших событий, свойственной лучшим образцам этого жанра. При характеристике лейбористской партии, Маргарет неизменно пишет, что она «становилась сильнее», «извлекала уроки». Тем не менее, более весомый анализ ситуации часто остается за рамками ее работы. Бондфилд обладала высоким, но не выдающимся интеллектом.
      По своим взглядам Маргарет была ближе скорее к правому крылу лейбористской партии. Как правило, она не участвовала в кампаниях, организуемых левыми бунтарями в 1920-е — 1930-е гг. с целью радикализации лейбористского партийного курса, на посту министра труда не форсировала смелые социальные реформы. Тем не менее, ее можно охарактеризовать как социалистку, пришедшую в политику не по карьерным соображениям, а по убеждениям. Как писала Бондфилд, социализм, который она проповедовала, это способ направить всю силу общества на поддержку бедных и слабых, которые в ней нуждаются, с тем, чтобы улучшить их уровень жизни. Одновременно, подчеркивала она, социализм — это и стремление поднять стандарты жизни обычных людей77. В отсутствие «государства благоденствия» в первые десятилетия XX в. такие убеждения были востребованы и актуальны. Мемуары героини этой публикации также свидетельствуют, что до конца жизни она в принципе оставалась идеалисткой, верящей в духовные, христианские корни социалистической идеи.
      Примечания
      1. HAMILTON М.А. Margaret Bondfield. London. 1924.
      2. BONDFIELD M. A Life’s Work. London. 1948, p. 19.
      3. Ibid., p. 26. См. также: HAMILTON M. Op. cit., p. 46.
      4. BONDFIELD M. Op. cit., p. 27.
      5. Ibid., p. 28.
      6. Ibid., p. 352-353.
      7. Ibid., p. 30.
      8. Ibid., p. 37.
      9. Ibid., p. 48.
      10. HAMILTON M. Op. cit., p. 16-17.
      11. BONDFIELD M. Op. cit., p. 48.
      12. Цит. по: HAMILTON M. Op. cit., p. 67.
      13. BONDFIELD M. Op. cit., p. 55, 76, 78.
      14. HAMILTON M. Op. cit., p. 83.
      15. BONDFIELD M. Op. cit., p. 82, 85, 87.
      16. HAMILTON M. Op. cit., p. 71.
      17. BONDFIELD M. Op. cit., p. 109.
      18. HAMILTON M. Op. cit., p. 72.
      19. BONDFIELD M. Op. cit., p. 80, 124-137.
      20. Ibid., p. 140, 142.
      21. Ibid., p. 153.
      22. Ibid., p. 161.
      23. Ibid., p. 186.
      24. Ibid., p. 188.
      25. Report of the 20-th Annual Conference of the Labour Party. London. 1920, p. 4.
      26. SNOWDEN E. Through Bolshevik Russia. London. 1920.
      27. BONDFIELD M. Op. cit., p. 200.
      28. Ibid., p. 224. Фрагменты дневника Бондфилд были изданы и в отчете британской рабочей делегации за 1920 год. См.: British Labour Delegation to Russia 1920. Report. London. 1920. Appendix XII. Interview with the Centrosoius — Notes from the Diary of Margaret Bondfield; Appendix XIII. Further Notes from the Diary of Margaret Bondfield.
      29. BONDFIELD M. Op. cit., p. 245.
      30. Ibidem.
      31. Ibid., p. 249-250.
      32. Ibid., p. 251.
      33. Report of the 24-th Annual Conference of the Labour Party. London. 1924, p. 12.
      34. Ibid., p. 11.
      35. BONDFIELD M. Op. cit., p. 252.
      36. Ibid., p. 254.
      37. Parliamentary Debates. House of Commons. 1924, vol. 169, col. 601—606.
      38. BONDFIELD M. Op. cit., p. 254.
      39. Ibid., p. 255-256.
      40. Times. 27.X.1924.
      41. BROCKWAY F. Towards Tomorrow. An Autobiography. London. 1977, p. 68.
      42. BONDFIELD M. Op. cit., p. 262.
      43. Ibid., p. 268-269.
      44. См., например: CITRINE W. Men and Work: An Autobiography. London. 1964, p. 210; WILLIAMS F. Magnificent Journey. The Rise of Trade Unions. London. 1954, p. 368.
      45. BONDFIELD M. Op. cit., p. 270-272.
      46. Ibid., p. 275.
      47. Ibid., p. 276.
      48. Ibid., p. 278.
      49. The Annual Register. A Review of Public Events at Home and Abroad for the Year 1929. London. 1930, p. 100; См. также представление Бондфилд Билля в парламенте: Parliamentary Debates. House of Commons, v. 232, col. 738—752.
      50. Report of the 30-th Annual Conference of the Labour Party. London. 1930, p. 56—57.
      51. Ibid., p. 225—227.
      52. BONDFIELD M. Op. cit., p. 296-297.
      53. SNOWDEN P. An Autobiography. London. 1934, vol. II, p. 933—934; New Statesman and Nation. 1931, v. II, № 24, p. 160.
      54. BONDFIELD M. Op. cit., p. 304.
      55. Daily Herald. 30.IX.1931.
      56. Ibid. 24, 25.VIII.1931.
      57. BONDFIELD M. Op. cit., p. 304.
      58. Ibid., p. 305.
      59. The British Labour Party. Its History, Growth, Policy and Leaders. Vol. I. London. 1948, p. 175. COLE G.D.H. A History of the Labour Party from 1914. New York. 1969, p. 258.
      60. BONDFIELD M. Op. cit., p. 306.
      61. Ibid., p. 305.
      62. В дополнение к этому несколько депутатов представляли отдельную фракцию НРП, которая в скором времени покинула лейбористские ряды в связи с идейными спорами.
      63. BONDFIELD М. Op. cit., р. 317.
      64. Ibid., р. 323.
      65. Ibid., р. 319-320.
      66. Ibid., р. 334.
      67. Ibid., р. 339-340.
      68. Ibid., р. 340, 343-344.
      69. Ibid., р. 350.
      70. Ibid., р. 351.
      71. Dictionary of Labour Biography. London. 2001, p. 72.
      72. BONDFIELD M. Op. cit., p. 338.
      73. Ibid., p. 329.
      74. Ibid., p. 338.
      75. HAMILTON M. Op. cit., p. 176, 179-180.
      76. Ibid., p. 93, 178.
      77. BONDFIELD M. Op. cit., p. 357.
    • Ярыгин В. В. Джеймс Блейн
      By Saygo
      Ярыгин В. В. Джеймс Блейн // Вопросы истории. - 2018. - № 6. - С. 26-37.
      В работе представлена биография известного американского политика второй половины XIX в. Джеймса Блейна. Он долгое время являлся лидером Республиканской партии, три срока подряд был спикером палаты представителей и занимал пост госсекретаря в администрациях трех президентов: Дж. Гарфилда, Ч. Артура и Б. Гаррисона. Блейн — один из главных идеологов американской экспансии конца XIX века.
      Вторая половина XIX в. — время не самых ярких политических деятелей в США, в особенности хозяев Белого дома. Это эпоха всевластия «партийных машин» и партийных функционеров, обеспечивавших нормальную и бесперебойную работа данных конструкций американской двухпартийной системы периода «Позолоченного века». Но, как известно, из каждого правила есть исключение. Таким исключением стал лидер республиканцев в 1870—1880-х гг. Джеймс Блейн. Основатель г. Санкт-Петербурга во Флориде, русский предприниматель П. А. Дементьев, писавший свои очерки о жизни в США под псевдонимом «Тверской» и трижды встречавшийся с Блейном, так отзывался нем: «Ни один человек, нигде, никогда не производил на меня ничего подобного тому впечатлению, которое произвел этот последний великий представитель великой американской республики. Его ресурсы по всем отраслям человеческого знания были неисчерпаемы — и он умел так группировать факты и так освещать их своим нескончаемым остроумием, что превосходство его натуры чувствовалось собеседником от первого до последнего слова»1.
      Джеймс Гиллеспи Блейн родился в Браунсвилле (штат Пенсильвания) 31 января 1830 года. Он был третьим ребенком. Семья жила в относительном комфорте. Мать — Мария-Луиза Гиллеспи — была убежденной католичкой, как и ее предки. Ее дед был иммигрантом-католиком из Ирландии, прибывшим под конец войны за независимость. В 1787 г. он купил кусок земли в местечке «Индейский Холм» в Западном Браунсвилле на западе Пенсильвании2. Отец будущего политика — Эфраим Ллойд Блейн — придерживался пресвитерианской веры, был бизнесменом и зажиточным землевладельцем, а по политическим убеждениям — вигом.
      Как писал один из биографов Джеймса Блейна, уже в возрасте восьми лет он прочитал биографию Наполеона Уолтера Скотта, а в девять — всего Плутарха3. Получив домашнее образование, юный Джеймс в 1843 г. поступил в Вашингтонский колледж в родном штате и в 17 лет закончил обучение. По свидетельствам его одноклассника Александра Гоу, Блейн был «мальчиком с приятными манерами и речью, действительно популярным среди студентов и в обществе. Он был больше ученый, чем студент. Обладая острым умом и выдающейся памятью, он был способен легко схватывать и держать в памяти столько, сколько у других получалось с трудом»4. Уже в то время у Блейна проявились задатки политика. У него была прирожденная склонность к ведению дебатов и выступлениям перед публикой.
      В возрасте 18 лет, после окончания колледжа, будущий политик стал преподавателем военной академии в Блю-Лик-Спрингс (штат Кентукки). Тогда же он познакомился со своей будущей женой — Гарриет Стэнвуд. Блейн с перерывами работал в академии до 1852 г., после чего переехал с женой в Филадельфию и начал изучать юриспруденцию. Год спустя начинающий юрист получил предложение стать редактором и совладельцем выходившей в Огасте (штат Мэн) газеты «Kennebek Journal». В 1854 г. Блэйн уже работал редактором не толь­ко в этом еженедельном печатном издании, являвшемся рупором партии вигов, но и в «Portland Advertiser»5.
      После распада вигов в 1856 г. Блейн примкнул к недавно появившейся Республиканской партии и, по признанию губернатора штата, стал «ведущей силой» на ее собраниях6. Будучи редактором, он активно продвигал новое политическое объединение в печати.
      Летом того же 1856 г. на митинге в Личфилде (штат Мэн) он произнес зажигательную речь в поддержку Джона Фремонта — первого кандидата в президенты от Республиканской партии — которого демократы обвиняли в том, что он, «секционный (региональный. — В. Я.) кандидат, стоит на антирабовладельческой платформе, и чье избрание голосами северян разрушит Союз»7. В своей речи начинающий политик обрушился с критикой на соглашательскую политику федерального правительства по отношению к «особому институту» и плантаторам Юга: «У них (правительства. — В.Я.) нет намерений препятствовать распространению рабства в штатах, у них нет намерений препятствовать рабству повсюду; кроме тех территорий, на которых оно было запрещено Томасом Джефферсоном и Отцами-основателями» 8. Хотя, как он сам потом утверждал, тогда «антирабовладельческое движение на Севере было не настолько сильным, как движение в защиту рабства на Юге»9.
      В 1858 г. в Иллинойсе во время кампании демократа Стивена Дугласа завязалось личное знакомство между Блейном и А. Линкольном. В то время на страницах своих публикаций Блейн предсказывал, что Линкольн потерпит поражение от Дугласа в гонке за место в сенате, но зато сможет победить его на президентских выборах 1860 года10.
      Осенью того же года в возрасте 28 лет Блейн был избран в палату представителей штата Мэн, а затем переизбран в 1859, 1860 и 1861 годах. В начале третьего срока Блейн уже был спикером нижней палаты законодательного собрания штата. Карьера постепенно вела молодого республиканца вверх по партийной лестнице. В 1859 г. глава республиканского комитета штата Мэн и по совместительству партнер Блейна по работе в «Kennebek Journal» Джон Стивенс подал в отставку со своего партийного поста. Блейн занял его место и оставался главой комитета штата до 1881 года.
      В мае 1860 г. Блейн и Стивенс приехали в Чикаго на партийный съезд республиканцев, на котором произошло выдвижение Линкольна. Первый — как независимый наблюдатель, второй — как делегат от штата Мэн. Стивенс поддерживал кандидатуру Уильяма Сьюарда — будущего госсекретаря в администрациях Линкольна и Э. Джонсона. Блейн же считал Линкольна лучшей кандидатурой, поскольку тот был далек от политического радикализма.
      В 1862 г. Джеймс Блейн был впервые избран в палату представителей от округа Кеннебек (штат Мэн). Пока шла гражданская война, политик твердо отвергал любой компромисс, связанный с возможностью выхода отдельных штатов из состава Союза: «Наша большая задача — подавить мятеж, быстро, эффективно, окончательно»11. Блейн в своей речи заявил, что «мы получили право конфисковать имущество и освободить рабов мятежников»12. Однако в вопросе о предоставлении им гражданских прав Блейн тогда не был столь категоричен и не одобрял инициативу радикальных республиканцев. Он считал, что с рабством необходимо покончить в любом случае, но с предоставлением чернокожему населению одинаковых прав с белыми нужно повременить.
      Молодой конгрессмен сразу уверено проявил себя на депутатском поприще. Выражение «Человек из штата Мэн» (“The Man from Main”. — В. Я.) стало широко известно13. Блейн поддерживал политику Реконструкции Юга, проводимую президентом Эндрю Джонсоном, но в то же время считал, что не стоит слишком унижать бывших мятежников. В январе 1868 г. он представил в Конгресс резолюцию, которая была направлена в Комитет по Реконструкции и позднее стала основой XIV поправки к Конституции14.
      Начиная со своего первого срока в нижней палате Конгресса, Джеймс Блейн показал себя сторонником высоких таможенных пошлин и защиты национальной промышленности, мотивируя это «сохранением нашего национального кредита»15. Такая позиция была обычной для политика с северо-востока страны — данный регион США в XIX в. являлся наиболее промышленно развитым.
      В 60-х гг. XIX в. внутри Республиканской партии образовались две крупные фракции: так называемые «стойкие» (“stalwarts”) и «полукровки» (“half-breed”). «Стойкие» считали себя наследниками радикальных республиканцев, в то время как «полукровки» представляли более либеральное крыло партии. Эти группировки просуществовали примерно до конца 1880-х годов. Как правило, данное фракционное разделение базировалось больше на личной лояльности по отношению к тому или иному влиятельному политику, нежели на каких-либо четких политических принципах, хотя между «стойкими» и «полукровками» имели место противоречия в вопросах о реформе гражданской службы или политике в отношении Южных штатов.
      Лидером «полукровок» стал Блейн, хотя, по свидетельству американского исследователя А. Пискина, сам он не называл так своих сторонников16. Помимо него в эту партийную группу в свое время входили президенты Разерфорд Хейс, Джеймс Гарфилд, Бенджамин Гаррисон, а также такие видные сенаторы, как Джон Шерман (Огайо) и Джордж Хоар (Массачусетс). В 1866 г. между Блейном и лидером «стойких» Роско Конклингом произошло столкновение. Поводом к нему послужила скоропостижная смерть конгрессмена Генри Уинтера Дэвиса 30 декабря 1865 г., который был неформальным главой республиканцев в палате представителей. Именно за право занять его место и началась персональная борьба между Конклингом и Блейном. В одной из речей в палате представителей Блейн назвал Конклинга «напыщенным индюком»17. В результате противостояния будущий госсекретарь повысил свой авторитет среди республиканцев как парламентарий и оратор. Но личные отношения между двумя политиками испортились навсегда — они стали не просто политическими противниками, но и личными врагами.
      В 1869 г. Блейн стал спикером нижней палаты Конгресса. Он был на тот момент одним из самых молодых людей, когда-либо занимавших этот пост (39 лет) и оставался спикером пока его не сменил демократ Майкл Керр из Индианы в 1875 году. До него только два политика занимали пост спикера палаты представителей три срока подряд: Генри Клей (1811—1817) и Шайлер Колфакс (1863—1867).
      В декабре 1875 г. политик вынес на рассмотрение поправку к федеральной Конституции по дальнейшему разделению церкви и государства. Блейн исходил из того, что первая поправка к Конституции, гарантировавшая свободу вероисповедания, касалась полномочий федерального правительства, но не штатов. Инициатива была вызвана тем, что в 1871 г. католики подали петицию по изъятию протестантской Библии из школ Нью-Йорка18. Поправка имела два основных положения и предусматривала, что никакой штат не имеет права принимать законы в пользу какой-либо религии или препятствовать свободному вероисповеданию. Также запрещалось использование общественных фондов и земель школами и государственное субсидирование религиозного образования. Предложение бывшего спикера успешно прошло голосование в нижней палате, но не смогло набрать необходимые две трети голосов в сенате.
      После ухода с поста спикера палаты представителей в марте 1875 г. честолюбивый сорокапятилетний Джеймс Блейн был уже фигурой общенационального масштаба. Обладая личной харизмой и магнетизмом, как политический оратор, он стал в глазах публики «мистером Республиканцем». Многие в партии верили, что Блейн предназначен для того, чтобы сместить Гранта в Белом доме. Он ратовал за жесткий контроль со стороны исполнительной власти над внешней политикой19, а за интеллект и личные качества получил прозвище «Рыцарь с султаном».
      В 1876 г. легислатура штата Мэн избрала Джеймса Блейна сенатором. На съезде Республиканской партии он был фаворитом на номинирование в кандидаты в президенты, поскольку большинство партии было против выдвижения президента Гранта на третий срок из-за скандалов, связанных с его администрацией. Блейн же был известен как умеренный политик, дистанцировался от радикальных республиканцев и администрации Гранта. К тому же Блейн не пускался в воспоминая о гражданской войне — он не прибегал к этой излюбленной технике радикалов для возбуждения избирателей Севера20. Но в то же время он высказался категорически против амнистии в отношении оставшихся лидеров Конфедерации, включая Джэфферсона Дэвиса — соответствующий билль демократы пытались провести в палате представителей в 1876 году. Блейн возлагал на Дэвиса персональную ответственность за существование концлагеря для пленных солдат Союза в Андерсонвилле (штат Джорджия) во время гражданской войны, называя его «непосредственным автором, сознательно, умышленно виновным в великом преступлении Андерсонвилля»21.
      Однако такому перспективному политику с, казалось бы, безупречной репутацией пришлось оставить президентскую кампанию 1876 г. — партия на съезде в Чикаго, состоявшемся 14—16 июня, предпочла кандидатуру Разерфорда Хейса — губернатора Огайо. Основной причиной неудачи Блейна стал скандал, связанный с взяткой. Ходили слухи, что в 1869 г. железнодорожная компания «Union Pacific Railroad» заплатила ему 64 тыс. долл, за долговые обязательства «Little Rock and Fort Smith Railroad», которые стоили значительно меньше указанной суммы. Помимо этого, используя свое положение спикера нижней палаты, Блейн обеспечил земельный грант для «Little Rock and Fort Smith Railroad».
      Сенатор отвергал все обвинения, заявляя, что только однажды имел дело с ценными бумагами вышеуказанной железнодорожной компании и прогорел на этом. Демократы требовали расследования Конгресса по данному делу. Блейн пытался оправдаться в палате представителей, но копии его писем к Уоррену Фишеру — подрядчику «Little Rock and Fort Smith Railroad» — доказывали его связь с железнодорожниками. Письма были предоставлены недовольным клерком компании Джеймсом Маллиганом. Протоколы расследования получили огласку в прессе. Этот скандал стоил Джеймсу Блейну номинации на партийных съездах 1876 и 1880 гг. и остался несмываемым пятном на его биографии.
      В верхней палате Конгресса он проявил себя убежденным сторонником золотого стандарта и твердой валюты, выступая против принятия билля Бленда-Эллисона 1878 г., который восстанавливал обращение серебряных долларов в США. Сенатор не верил, что свободная чеканка подобных монет будет полезна для экономики страны, ссылаясь при этом на опыт европейских стран. Блейн доказывал, что это приведет к вымыванию золота из казначейства.
      Как и большинство республиканцев, он поддерживал политику высоких тарифных ставок, считая, что те предупреждают монополизм среди капиталистов, обеспечивают достойную заработную плату рабочим и защищают потребителей от проблем экспорта22. Блейн показал себя как сторонник ограничения ввоза в Америку китайских законтрактованных рабочих, считая, что они не «американизируются»23. Он сравнивал их с рабами и утверждал, что использование дешевого труда китайцев подрывает положение американских рабочих. В то же время политик являлся приверженцем американской военной и торговой экспансии, направленной на Азиатско-Тихоокеанский регион и Карибский бассейн.
      Во время президентской кампании 1880 г. среди Республиканской партии оформилось движение за выдвижение Гранта на третий срок. Бывшего президента — героя войны — поддерживали «стойкие» республиканцы, в частности, такие партийные боссы, как Роско Конклинг и Томас Платт (Нью-Йорк), Дон Кэмерон (Пенсильвания) и Джон Логан (Иллинойс). Фаворитами партийного съезда в Чикаго являлись Джеймс Блейн, Улисс Грант и Джон Шерман — бывший сенатор из Огайо, министр финансов в администрации Р. Хейса и брат прославленного генерала армии северян Уильяма Текумсе Шермана. Но делегаты снова сделали ставку на «темную лошадку» — компромиссного кандидата, который устраивал большинство видных партийных функционеров. Таким кандидатом стал член палаты представителей от Огайо — Джеймс Гарфилд.
      4 марта 1881 г. Блейн занял пост государственного секретаря в администрации Дж. Гарфилда, внешняя политика которого имела два основных направления: принести мир и не допускать войн в будущем в Северной и Южной Америке; культивировать торговые отношение со всеми американскими странами, чтобы увеличить экспорт Соединенных Штатов24. Его концепция общей торговли между всеми нациями Западного полушария вызвала серьезное увеличение товарооборота между Южной и Северной Америкой. Заняв пост главы американского МИД, Блейн занялся подготовкой Панамериканской конференции, чтобы уже в ходе переговоров с представителями стран Латинской Америки попытаться юридически закрепить проникновение капитала из Соединенных Штатов в Южное полушарие.
      Но проработал в должности госсекретаря Блейн лишь до декабря 1881 года. Причиной этого стало покушение на президента, осуществленное 2 июля 1881 года. После смерти Гарфилда 19 сентября того же года к присяге был приведен вице-президент Честер Артур, который был представителем фракции «стойких» в Республиканской партии и ставленником старого врага Блейна — Р. Конклинга. Он отправил главу внешнеполитического ведомства в отставку. Уйдя из политики, бывший госсекретарь опубликовал речь, произнесенную 27 февраля 1882 г. в палате представителей в честь погибшего президента, которого оценил как «парламентария и оратора самого высокого ранга»25.
      Временно оказавшись не у дел, Блейн начал писать книгу под названием «20 лет Конгресса: от Линкольна до Гарфилда», являющеюся не столько мемуарами опытного политика, сколько историческим трудом. Он решительно отказался баллотироваться в законодательный орган США по причине пошатнувшегося здоровья. Перейдя в положение частного лица, проводил время, занимаясь литературной деятельностью и следя за обустройством нового дома в Вашингтоне.
      Но республиканцы не могли пренебречь таким политическим тяжеловесом, как сенатор от штата Мэн, поскольку Ч. Артур практически не имел шансов на переизбрание. Положение «слонов» было настолько отчаянное, что кандидатуру бывшего госсекретаря поддержал даже его политический противник из фракции «стойких» — влиятельный нью-йоркский сенатор Т. Платт. Этим решением он «ошарашил до потери дара речи»26 лидера фракции Р. Конклинга.
      Съезд Республиканской партии открылся 5 июня 1884 г. в Чикаго. На следующий день, после четырех кругов голосования Блейн получил 541 голос делегатов. Утверждение оказалось единогласным и было встречено с большим энтузиазмом. Заседание перенесли на вечер, генерал Джон Логан из Иллинойса был выбран кандидатом в вице-президенты за один круг голосования, получив 779 голосов27. Президент Артур в телеграмме заверил Блейна, как новоизбранного кандидата от «Великой старой партии», в своей «искренней и сердечной поддержке»28.
      В письме, адресованном Республиканскому комитету по случаю одобрения свое кандидатуры, политик в очередной раз заявил о приверженности доктрине американского протекционизма, которая стала лейтмотивом всего послания. Блейн связывал напрямую экономическое процветание Соединенных Штатов после гражданской войны с принятием высоких таможенных пошлин.
      Он уверял американских рабочих, что Республиканская партия будет защищать их интересы, борясь с «нечестной конкуренцией со стороны законтрактованных рабочих из Китая»29 и европейских иммигрантов. В области внешней политики Блейн выразил намерение продолжить курс президента Гарфилда на мирное сосуществование стран Западного полушария. Не обошел кандидат стороной и проблему мормонов на территории Юты: он требовал ограничения политических прав для представителей этой религии, заявляя, что «полигамия никогда не получит официального разрешения со стороны общества»30.
      Оба кандидата от главных американских партий в 1884 г. стали фигурантами громких скандалов. И если Гроверу Кливленду удалось довольно успешно погасить шумиху, связанную с вопросом об отцовстве, то у Блейна дела обстояли несколько хуже. Один из его сторонников — нью-йоркский пресвитерианский священник Сэмюэл Берчард — опрометчиво назвал Демократическую партию партией «Рома, Романизма (католицизма. — В.Я.) и Мятежа». В сущности, связывание католицизма («Романизма») с пьяницами и сецессионистами являлось серьезным и не имевшим оправдания выпадом в адрес нью-йоркских ирландцев и католиков по всей стране. Это все не было новым явлением: Гарфилд в письме в 1876 г. назвал Демократическую партию партией «Мятежа, Католицизма и виски». Но Блейн не сделал ничего, чтобы дистанцироваться от этого высказывания31. Результатом такого поведения стала потеря республиканцами голосов ирландской диаспоры и католиков.
      Помимо этого, во время президентской гонки на газетных полосах снова всплыл скандал со спекуляциями ценными бумагами железнодорожной компании в 1876 году32. На кандидата от Республиканской партии опять посыпались обвинения в коррупции. Среди политических оппонентов республиканцев был популярен стишок: «Блейн! Блейн! Джеймс Г. Блейн! Континентальный лжец из штата Мэн!»
      Журнал «Harper’s Weekly» в карикатурах изображал Блейна вместе с Уильямом Твидом — известным демократическим боссом-коррупционером из Нью-Йорка, осужденным за многомиллионные хищения из городской казны33.
      Президентские выборы Блейн Кливленду проиграл, набрав 4 млн 850 тыс. голосов избирателей и 182 голоса в коллегии выборщиков34. После этого он решил снова удалиться от общественной жизни и заняться написанием второго тома своей книги. Во время президентской кампании 1888 г. Блейн находился в Европе и в письме сообщил о самоотводе. Американский «железный король» Эндрю Карнеги, будучи в Шотландии, отправил послание Республиканскому комитету: «Слишком поздно. Блейн непреклонен. Берите Гаррисона»35. На этот раз республиканцам удалось взять реванш, и президентом стала очередная «темная лошадка» — бывший сенатор от Индианы Бенджамин Гаррисон.
      17 января 1889 г. телеграммой новоизбранный глава государства предложил Блейну во второй раз занять пост госсекретаря США. Спустя четыре дня тот отправил президенту положительный ответ36. Блейн, как глава внешнеполитического ведомства, рекомендовал президенту назначить знаменитого бывшего раба Фредерика Дугласа дипломатом в Гаити, где тот проработал до июля 1891 года.
      Безусловно, госсекретарь являлся самым опытным и известным политиком федерального уровня в администрации Гаррисона. К концу 1880-х гг. он уже несколько отошел от своих позиций непоколебимого протекциониста, по крайней мере, по отношению к странам западного полушария. В частности, в декабре 1887 г. он заявил, что «поддерживает идею аннулировать пошлины на табак»37.
      В последние десятилетия XIX в. США все настойчивее заявляли о себе, как о «великой державе», претендующей на экспансию. В августе 1891 г. Блейн писал президенту о необходимости аннексии Гавайев, Кубы и Пуэрто-Рико38. В стране широкое распространение получила идеология панамериканизма, согласно которой все страны Западного полушария должны на международной арене находиться под эгидой Соединенных Штатов. И второй срок пребывания Джеймса Блейна на посту главы американского МИД прошел в работе над воплощением этих идей. Именно из-за приверженности идеям панамериканизма сенатор Т. Платт назвал его «американским Бисмарком»39.
      Одной из первых попыток проникновения в Тихоокеанский регион стало разделение протектората над архипелагом Самоа между Германий, США и Великобританией на Берлинской конференции в 1889 году. Блейн инструктировал делегацию отстаивать американские интересы в Самоа — США имели военную базу на острове Паго Паго с 1878 года40.
      Главным достижением госсекретаря на международной арене стал созыв в октябре 1889 г. I Панамериканской конференции, в которой приняли участие все государства Нового Света, кроме Доминиканской республики. Помимо того, что на конференции США захотели закрепить за собой роль арбитра в международных делах, госсекретарь Блейн предложил создать Межамериканский таможенный союз41. Но, как показал ход дискуссии на самой конференции, страны Латинской Америки не были настроены переходить под защиту «Большого брата» в лице Соединенных Штатов ни в экономическом, ни, тем более, в политическом плане. Делегаты высказывали опасения относительно торговых отношений со странами Старого Света, в первую очередь с Великобританией. Переговоры продолжались до апреля 1890 года. В конечном счете представители 17 латиноамериканских государств и США создали международный альянс, ныне именуемый Организация Американских Государств (ОАГ), задачей которого было содействие торгово-экономическим связям между Латинской Америкой и Соединенными Штатами. Несмотря на то, что председательствовавший на конференции Блейн в заключительной речи высокопарно сравнил подписанные соглашения с «Великой Хартией Вольностей»42, реальные результаты американской дипломатии на конференции были много скромнее.
      Внешняя политика Белого дома в начале 1890-х гг. была направлена не только в сторону Латинской Америки и Тихого Океана. Противостояние между фритредом, олицетворением которого считалась Великобритания, и американским протекционизмом вышло на новый уровень в связи с принятием администрацией президента Гаррисона рекордно протекционистского тарифа Мак-Кинли в 1890 году.
      В том же году между госсекретарем США Джеймсом Блейном и премьер-министром Великобритании Уильямом Гладстоном, которого американский политик назвал «главным защитником фритреда в интересах промышленности Великобритании»43, завязалась эпистолярная «дуэль», ставшая достоянием общественности. Конгрессмен-демократ из Техаса Роджер Миллс, известный своей приверженностью к фритреду, справедливо отметил, что это был «не вопрос между странами, а между системами»44.
      Гладстон отстаивал доктрину свободной торговли. Отвечая ему, Блейн писал, что «американцы уже получали уроки депрессии в собственном производстве, которые совпадали с периодами благополучия Англии в торговых отношениях с Соединенными Штатами. С одним исключением: они совпадали по времени с принятием Конгрессом фритредерского тарифа»45. Глава внешнеполитического ведомства имел в виду тарифные ставки, принятые в США в 1846, 1833 и 1816 годах. «Трижды, — продолжал Блейн, — фритредерские тарифы вели к промышленной стагнации, финансовым затруднениям и бедственному положению всех классов, добывающих средства к существованию своим трудом»46. Помимо прочего, Блейн доказывал, что идея о свободной торговле в том виде, в котором ее видит Великобритания, невыгодна и неравноправна для США: «Советы мистера Гладстона показывают, что находится глубоко внутри британского мышления: промышленные производства и процессы должны оставаться в Великобритании, а сырье должно покидать Америку. Это старая колониальная идея прошлого столетия, когда учреждение мануфактур на этой стороне океана ревностно сдерживалась британскими политиками и предпринимателями»47.
      Госсекретарь указывал, что введение таможенных пошлин необходимо производить с учетом конкретных условий каждой страны: населения, географического положения, уровня развития экономики, государственного аппарата. Блейн писал, что «ни один здравомыслящий протекционист в Соединенных Штатах не станет утверждать, что для любой страны будет выгодным принятие протекционистской системы»48.
      В отсутствие более значительных политических успехов Блейну оставалось удовлетворяться тем, что периодически возникавшие сложности с рядом стран — в 1890 г. с Англией и Канадой (по поводу прав на охоту на тюленей), в 1891 г. с Италией (в связи с линчеванием в Нью-Орлеане нескольких членов итальянской преступной группировки), в 1891 г. с Чили (по поводу убийства двух и ранения еще 17 американских моряков в Вальпараисо), в 1891 г. с Германией (в связи с ожесточившимся торговым соперничеством на мировом рынке продовольственных товаров) — удавалось в конечном счете разрешать мирным путем. Однако в двух последних случаях дело чуть не дошло до начала военных действий. Давней мечте Блейна аннексировать Гавайские острова в годы администрации Гаррисона не суждено было осуществиться49. Но в ноябре 1891 г. подготовка соглашения об аннексии шла, что подтверждает переписка между президентом и главой внешнеполитического ведомства50.
      Госсекретарь, плохое здоровье которого не было ни для кого секретом, ушел с должности 4 июня 1892 года. Внезапная смерть сына и дочери в 1890 г. и еще одного сына спустя два года окончательно подкосили его. Президент Гаррисон писал, что у него «не остается выбора, кроме как удовлетворить прошение об отставке»51. Преемником Блейна на посту госсекретаря стал его заместитель Джон Фостер — бывший посол в Мексике (1873—1880), России (1880—1881) и Испании (1883—1885). Про нового главу внешнеполитического ведомства США говорили, что ему далеко по части политических талантов до своего бывшего начальника и предшественника.
      Уже после выхода в отставку Блейн в журнале «The North American Review» опубликовал статью, в которой анализировал и критиковал президентскую кампанию республиканцев 1892 года. Разбирая платформы двух основных американских партий, Блейн пришел к выводу, что они были, в сущности, одинаковы. И единственное, что их различало — это проблема тарифов52. Поэтому, по мнению автора, избиратель не видел серьезной разницы между основными положениями программ республиканцев и демократов.
      Здоровье бывшего госсекретаря стремительно ухудшалось, и 27 января 1893 г. Джеймс Блейн скончался у себя дома в Вашингтоне. В знак траура президент Гаррисон постановил в день похорон закрыть все правительственные учреждения в столице и приспустить государственные флаги53. В 1920 г. прах политика был перезахоронен в мемориальном парке г. Огаста (штат Мэн).
      Примечания
      1. ТВЕРСКОЙ П.А. Очерки Сѣверо-Американскихъ Соединенныхъ Штатовъ. СПб. 1895, с. 199.
      2. BLANTZ Т.Е. James Gillespie Blaine, his family, and “Romanism”. — The Catholic Historical Review. 2008, vol. 94, № 4 (Oct. 2008), p. 702.
      3. BRADFORD G. American portraits 1875—1900. N.Y. 1922, p. 117.
      4. Цит. по: BALESTIER C.W. James G. Blaine, a sketch of his life, with a brief record of the life of John A. Logan. N.Y. 1884, p. 13.
      5. A biographical congressional directory with an outline history of the national congress 1774-1911. Washington. 1913, p. 480.
      6. Цит. по: BALESTIER C.W. Op. cit., p. 29.
      7. BLAINE J. Twenty years of Congress: from Lincoln to Garfield. Vol. I. Norwich, Conn. 1884, p. 129.
      8. EJUSD. Political discussions, legislative, diplomatic and popular 1856—1886. Norwich, Conn. 1887, p. 2.
      9. EJUSD. Twenty years of Congress: from Lincoln to Garfield, vol. I, p. 118.
      10. COOPER T.V. Campaign of “84: Biographies of James G. Blaine, the Republican candidate for president, and John A. Logan, the Republican candidate for vice-president, with a description of the leading issues and the proceedings of the national convention. Together with a history of the political parties of the United States: comparisons of platforms on all important questions, and political tables for ready reference. San Francisco, Cal. 1884, p. 30.
      11. Цит. no: BALESTIER C.W. Op. cit., p. 31.
      12. BLAINE J. Political discussions, legislative, diplomatic, and popular 1856—1886, p. 23.
      13. NORTHROPE G.D. Life and public services of Hon. James G. Blaine “The Plumed Knight”. Philadelphia, Pa. 1893, p. 100.
      14. Ibid., p. 89.
      15. Цит. по: Ibid., p. 116.
      16. PESKIN A. Who were Stalwarts? Who were their rivals? Republican factions in the Gilded Age. — Political Science Quarterly. 1984, vol. 99, № 4 (Winter 1984—1985), p. 705.
      17. Цит. по: HAYERS S.M. President-Making in the Gilded Age: The Nominating Conventions of 1876—1900. Jefferson, North Carolina. 2016, p. 6.
      18. GREEN S.K. The Blaine amendment reconsidered. — The American journal of legal history. 1991, vol. 36, N° 1 (Jan. 1992), p. 42.
      19. CRAPOOL E.P. James G. Blaine: architect of empire. Wilmington, Del. 2000, p. 38.
      20. HAYERS S.M. Op. cit., p. 7-8.
      21. BLAINE J. Political discussions, legislative, diplomatic, and popular 1856—1886, p. 154.
      22. The Republican campaign text-book for 1888. Pub. for the Republican National Committee. N.Y. 1888, p. 31.
      23. BLAINE J., VAIL W. The words of James G. Blaine on the issues of the day: embracing selections from his speeches, letters and public writings: also an account of his nomination to the presidency, his letter of acceptance, a list of the delegates to the National Republican Convention of 1884, etc., with a biographical sketch: together with the life and public service of John A. Logan. Boston. 1884, p. 122.
      24. RIDPATH J.C. The life and work of James G. Blaine. Philadelphia. 1893, p. 169—170.
      25. BLAINE J. James A. Garfield. Memorial Address pronounced in the Hall of the Representatives. Washington. 1882, p. 28—29.
      26. PLATT T. The autobiography of Thomas Collier Platt. N.Y. 1910, p. 181.
      27. McCLURE A.K. Our Presidents and how we make them. N.Y. 1900, p. 289.
      28. Цит. no: BLAINE J., VAIL W. Op. cit., p. 260.
      29. Ibid., p. 284.
      30. Ibid., p. 293.
      31. BLANTZ T.E. Op. cit., p. 698.
      32. The daily Cairo bulletin. 1884, July 12, p. 3.; Memphis daily appeal. 1884, August 9, p. 2.; Daily evening bulletin. 1884, August 15, p. 2.; The Abilene reflector. 1884, August 28, p. 3.
      33. Harper’s Weekly. 1884, November 1. URL: elections.harpweek.com/1884/cartoons/ 110184p07225w.jpg; Harper’s Weekly. 1884, September 27. URL: elections.harpweek.com/1884/cartoons/092784p06275w.jpg.
      34. Historical Statistics of the United States: Colonial Times to 1970. Washington. 1975, р. 1073.
      35. Цит. no: RHODES J.F. History of the United States from Hayes to McKinley 1877— 1896. N.Y. 1919, p. 316.
      36. The correspondence between Benjamin Harrison and James G. Blaine 1882—1893. Philadelphia. 1940, p. 43, 49.
      37. Which? Protection, free trade, or revenue reform. A collection of the best articles on both sides of this great national issue, from the most eminent political economists and statesman. Burlington, la. 1888, p. 445.
      38. The correspondence between Benjamin Harrison and James G. Blaine 1882—1893, p. 174.
      39. PLATT T. Op. cit., p. 186.
      40. SPETTER A. Harrison and Blaine: Foreign Policy, 1889—1893. — Indiana Magazine of History. 1969, vol. 65, № 3 (Sept. 1969), p. 226.
      41. ПЕЧАТНОВ B.O., МАНЫКИН A.C. История внешней политики США. М. 2012, с. 82.
      42. BLAINE J. International American Conference. Opening and closing addresses. Washington. 1890, p. 11.
      43. Both sides of the tariff question, by the world’s leading men. With portraits and biographical notices. N.Y. 1890, p. 45.
      44. MILLS R.Q. The Gladstone-Blaine Controversy. — The North American Review. 1890, vol. 150, № 399 (Feb. 1890), p. 10.
      45. Both sides of the tariff question, by the world’s leading men. With portraits and biographical notices, p. 49.
      46. Ibid., p. 54.
      47. Ibid., p. 64.
      48. Ibid., p. 46.
      49. ИВАНЯН Э.А. История США: пособие для вузов. М. 2008, с. 294.
      50. The correspondence between Benjamin Harrison and James G. Blaine 1882—1893, p. 211—212.
      51. Ibid., p. 288.
      52. BLAINE J. The Presidential elections of 1892. — The North American Review, 1892, vol. 155, № 432 (Nov. 1892), p. 524.
      53. Public Papers and Addresses of Benjamin Harrison, Twenty-Third President of the United States. Washington. 1893, p. 270.
    • Прилуцкий В. В. Джозеф Смит-младший
      By Saygo
      Прилуцкий В. В. Джозеф Смит-младший // Вопросы истории. - 2018. - № 5. - С. 31-42.
      В работе рассматривается биография Джозефа Смита-младшего, основоположника движения мормонов или Святых последних дней. Деятельность религиозного лидера и его церкви оказала значительное влияние на развитие Соединенных Штатов Америки в новое время. Мормоны осваивали Запад США, г. Солт-Лейк-Сити и множество поселений в Юте, Аризоне и других штатах.
      Основатель Мормонской церкви Джозеф Смит-младший (1805—1844), является одной из крупных и наиболее противоречивых фигур в истории США XIX в., не получившей должного освещения в отечественной историографии. Он был одним из лидеров движения восстановления (реставрации) истинной церкви Христа. Личность выдающегося американского религиозного реформатора остается до сих пор во многом загадкой даже для церкви, которую он создал, а также предметом дискуссий за ее пределами — в кругах ученых-исследователей. Историки дают полярные оценки деятельности религиозного лидера, вошедшего в историю как «пророк восстановления», «проповедник пограничья», «основатель новой веры», «пророк из народа — противник догматов». Первая половина XIX в. в Америке прошла под знаком «второго великого пробуждения» — религиозного возрождения, охватившего всю страну и способствовавшего возникновению новых деноминаций. Подъем религиозности был реакцией на секуляризм, материализм, атеизм и рационализм эпохи Просвещения. Одним из его центров стал «выжженный округ» («the Burned-Over District») или «беспокойный район» — западные и некоторые центральные графства штата Нью-Йорк, пограничного с колонизируемой территорией региона. Название «сгоревший округ» связано с представлением о том, что данная местность была настолько христианизирована, что в ней уже не имелось необращенного населения («топлива»), которое еще можно было евангелизировать (то есть «сжечь»). Здесь появились миллериты (адвентисты), развивался спиритизм, действовали различные группы баптистов, пресвитериан и методистов, секты евангелистов, существовали общины шейкеров, коммуны утопистов-социалистов и фурьеристов1. В западной части штата Нью-Йорк также возникло мощное религиозное движение мормонов.
      Джозеф (Иосиф) Смит родился 23 декабря 1805 г. в местечке Шэрон, штат Вермонт, в многодетной семье фермера и торговца Джозефа Смита-старшего (1771 — 1840) и Люси Мак Смит (1776— 1856). Он был пятым ребенком из 11 детей (двое из них умерли в младенчестве). Семья имела английские и шотландские корни и происходила от иммигрантов второй половины XVII века. Джозеф Смит-младший являлся американцем в шестом поколении2. Дед будущего пророка по материнской линии Соломон Мак (1732—1820) участвовал в войне за независимость США и был некоторое время в Новой Англии преуспевающим фермером, купцом, судовладельцем, мануфактуристом и торговцем земельными участками. Но большую часть жизни его преследовали финансовые неудачи, и он не смог обеспечить своим детям и внукам высокий уровень жизни. Если родственники Джозефа Смита по отцовской линии преимущественно тяготели к рационализму и скептицизму, то родня матери отличалась набожностью и склонностью к мистицизму. Так, Соломон Мак в старости опубликовал книгу, в которой свидетельствовал, что он «видел небесный свет», «слышал голос Иисуса и другие голоса»3.
      Семья Джозефа рано обеднела и вынуждена была постоянно переезжать в поисках заработков. Смиты побывали в Вермонте, Нью-Гэмпшире, Пенсильвании, а в 1816 г. обосновались в г. Пальмира штата Нью-Йорк. Бедные фермеры вынуждены были упорно трудиться на земле, чтобы обеспечивать большое семейство, и Джозеф не имел возможности и средств, чтобы получить полноценное образование. Он овладел только чтением, письмом и основами арифметики. Несмотря на отсутствие систематического образования, Джозеф Смит, несомненно, являлся талантливым человеком, незаурядной личностью. Создатель самобытной американской религии отличался мужеством, стойкостью характера и упорством еще с детства. Эти качества помогли ему в распространении своих идей и организации новой церкви. Известно, что в семилетием возрасте Джозеф заболел во время эпидемии брюшного тифа, охватившей Новую Англию. Он практически выздоровел, но в его левой ноге развился очаг опасной инфекции. Возникла угроза ампутации. Мальчик мужественно, не прибегая к единственному известному тогда анестетику — бренди, перенес болезненную операцию по удалению поврежденной части кости и пошел на поправку. Некоторые психоаналитики и сторонники психоистории видят в подобных «детских травмах», тяжелых переживаниях, связанных с болью или потерей близких людей, существенный фактор, повлиявший на особенности личности и поведения будущего пророка мормонов. Во взрослой жизни Смит переживал «ощущение страданий и наказания», а также «уходил» в «мир фантазий» и «нарциссизма»4.
      В январе 1827 г. Джозеф женился на школьной учительнице Эмме Хейл (1804—1879), которая родила ему 11 детей (но только 5 из них выжили). В 1831 г. чета Смитов усыновила еще двух детей, мать которых умерла при родах. Старший сын Джозеф Смит III (1832—1914) в 1860 г. возглавил «Реорганизованную Церковь» — крупнейшее религиозное объединение мормонов, отколовшееся от основной церкви, носящее теперь название «Содружество Христа». Семья Смитов формально не принадлежала ни к одной протестантской конфессии. Некоторые ее члены временно присоединились к пресвитерианам, другие пытались посещать собрания методистов и баптистов5. Смиты отличались склонностью к мистицизму и даже имели чудесные «видения». Члены семейства занимались кладоискательством и поддерживали народные верования в существование «волшебных (магических) камней»6.
      Атмосфера религиозного брожения наложила отпечаток на период юности Джозефа, который интересовался учениями различных конкурирующих Церквей, но пришел к выводу об отсутствии у них «истинной веры». Он писал в своей «Истории», являющейся частью Священного Писания мормонов: «Во время этого великого волнения мой разум был побуждаем к серьезному размышлению и сильному беспокойству; но... я все же держался в стороне от всех этих групп, хотя и посещал при всяком удобном случае их разные собрания. С течением времени мое мнение склонилось... к секте методистов, и я чувствовал желание присоединиться к ней, но смятение и разногласие среди представителей различных сект были настолько велики, что прийти к какому-либо окончательному решению... было совершенно невозможно»7.
      Ранней весной 1820 г. у Джозефа было «первое видение»: в лесной чаще перед будущим лидером мормонов явились и разговаривали с ним Бог-отец (Элохим) и Бог-сын (Христос). Они заявили Смиту, что он «не должен присоединяться ни к одной из сект», так как все они «неправильны», а «все их вероучения омерзительны». С тех пор видения регулярно повторялись. Смит признавался, что в период 1820—1823 гг. в «очень нежном возрасте» он «был оставлен на произвол всякого рода искушений и, вращаясь в обществе различных людей», «часто, по молодости, делал глупые ошибки и был подвержен человеческим слабостям, которые... вели к разным искушениям» (употребление табака и алкоголя). «Я был виновен в легкомыслии и иногда вращался в веселом обществе и т.д., чего не должен был делать тот, кто, как я, был призван Богом», что было связано с «врожденным жизнерадостным характером»8.
      В первой половине 1820-х гг. Джозеф пережил опыт «обращения» и приобрел ощущение того, что Иисус простил ему грехи. Это вдохновило его и способствовало тому, что он начал делиться посланием Евангелия с другими людьми, в частности, с членами собственной семьи. В то время семья Смитов пережила ряд финансовых неудач, а в 1825 г. потеряла собственную ферму. Джозеф чувствовал себя обездоленным и не видел никаких шансов для семьи восстановить утраченное положение в обществе. Это обстоятельство только усилило в нем религиозную экзальтацию. Склонность к созерцательности и «пылкое воображение» помогали ему. У Смита проявился талант проповедника. Он начал произносить речи по примеру методистских священников, постепенно уверовав в то, что «через него действует Бог». Окружавшие его люди поверили, что у него есть «выдающийся духовный дар», то есть способность к пророчествам, описанная в Ветхом Завете.
      21 сентября 1823 г., по словам Джозефа, в его комнате появился божественный вестник — ангел Мороний, рассказавший ему о зарытой на холме «Книге Мормона», написанной на золотых листах и содержавшей историю древних жителей Американского континента. Ангел заявил, что в ней содержится «полнота вечного Евангелия». Вместе с листами были сокрыты два камня в серебряных оправах, составлявшие «Урим и Туммим», необходимые для перевода книги с «измененных египетских» иероглифов на английский язык9. Всего Мороний являлся будущему мормонскому пророку не менее 20 раз. В течение жизни помимо Бога-сына, Бога-отца и Морония Джозефу являлись десятки вестников: Иоанн Креститель, двенадцать апостолов, Адам и Ева, Авраам, Моисей, архангел Гавриил-Ной, Святые Ангелы, Мафусаил, Илия, Енох и другие библейские патриархи и святые.
      В сентябре 1827 г. ангел Мороний, якобы, позволил взять обнаруженные на холме Кумора под большим камнем недалеко от поселка Манчестер на западе штата Нью-Йорк золотые пластины10. Джозеф Смит перевел древние письмена и в марте 1830 г. их опубликовал. «Книга Мормона» описывала древние цивилизации — Нефийскую и Ламанийскую, будто бы существовавшие в Америке в доколумбовую эпоху. В ней также рассказывалось об иаредийцах, покинувших Старый Свет и переплывших Атлантический океан «на баржах» во времена возведения Вавилонской башни, приблизительно в 2200 г. до н.э. В 600 г. до н.э. эта цивилизация погибла и ей на смену пришли мулекитяне и нефийцы. Они переселились в Новый Свет (в новую «землю обетованную») из Палестины в период разрушения вавилонянами Храма Соломона в Иерусалиме. Мулекетяне смешались с нефийцами, которые создали развитую цивилизацию с множеством городов, многомиллионным населением и развитой экономикой. Нефийцы длительное время оставались правоверными иудеями по вере и крови. В 34 г. среди них проповедовал Иисус Христос, и они обратились в христианство. Но постепенно в Нефийской цивилизации нарастали негативные и разрушительные тенденции, в течение 200 лет после пришествия Христа она деградировала и погрузилась в язычество. В ней постепенно вызрел новый «языческий» этнос — ламанийцы — истребивший к 421 г. всех «правоверных» нефийцев. Именно ламанийцы стали предками современных американских индейцев, которых стремились обратить в свою веру мормоны. Представления о локализации описанных в «Книге Мормона» событий носят дискуссионный характер. Часть мормонских историков полагает, что речь идет о Северной Америке и древней археологической культуре «строителей курганов». Другие мормоны считают, что события их Священного Писания произошли в Древней Мезоамерике, где иаредийцами были, вероятно, ольмеки, а нефийцами и ламанийцами — цивилизация майя11.
      Ближайшим помощником и писарем Джозефа Смита во время работы над переводом «Книги Мормона» был Оливер Каудери. Согласно вероучению мормонов, Смиту и Каудери в мае-июне 1829 г. явились небесные вестники: Иоанн Креститель, апостолы Пётр, Иаков и Иоанн. Они даровали им два вида священства («Аароново» и «Мелхиседеково»), провозгласили их апостолами, вручили им «ключи Царства Божьего», то есть власть на совершение таинств, необходимых для организации церкви. 6 апреля 1830 г. Джозеф Смит на первом собрании небольшой группы сторонников нового учения официально учредил «Церковь Иисуса Христа Святых последних дней». Он стал ее первым президентом и пророком, возвестившим о «восстановлении Евангелия». Все остальные христианские церкви и секты были объявлены им «неистинными», виновными в «великом отступничестве» и погружении в язычество.
      Летом-осенью 1830 г. члены новой религиозной общины и лично Джозеф приступили к активной миссионерской деятельности в США, Канаде и Англии. Проповеди мормонского пророка и его последователей вызывали не только положительные отклики, но и сильную негативную реакцию. Уже летом 1830 г. враги Джозефа пытались привлечь его к суду, нападали на новообращенных соседей, причиняли вред их имуществу. Миссионеры проповедовали также на окраинах страны среди американских индейцев, которых считали потомками народов, упомянутых в «Книге Мормона». Первый мормонский пророк в 1831—1838 гг. проделал путь в 14 тыс. миль (около 24 тыс. км). Он «отслужил» во многих штатах Америки и в Канаде 14 краткосрочных миссий12. Постепенно сформировалась современная структура Мормонской церкви, во главе которой находятся президент-пророк и два его советника, формирующих Первое или Высшее президентство, Кворум Двенадцати Апостолов, а также Совет Семидесяти. Местные приходы во главе с епископами образуют кол, которым руководят президент, два его помощника и высший совет кола из 12 священнослужителей. Колы объединяются в территорию, во главе которой находится председательствующий епископат (президент и два советника).
      Джозеф Смит уже в начале своей деятельности ориентировал себя и окружающих на достижение значительных результатов. Советник Смита в 1844 г. Сидней Ригдон свидетельствовал: «Я вспоминаю как в 1830 г. встречался со всей Церковью Христа в маленьком старом бревенчатом домике площадью около 200 квадратных футов (36 кв. м) неподалеку от Ватерлоо, штат Нью-Йорк, и мы начинали уверенно говорить о Царстве Божьем, как если бы под нашим началом был весь мир... В своем воображении мы видели Церковь Божью, которая была в тысячу раз больше... тогда как миру ничего еще не было известно о свидетельстве Пророков и о замыслах Бога... Но мы отрицаем, что проводили тайные встречи, на которых вынашивали планы действий против правительства»13.
      В связи с преследованиями первых мормонов в восточных штатах Джозеф в конце 1830 г. принял решение о переселении на западную границу Соединенных Штатов — в Миссури и Огайо, где предполагалось построить первые поселения и основать храм. В 1831 — 1838 гг. сначала сотни, а потом и тысячи Святых продали имущество (иногда в ущерб себе) и преодолели огромное по тем временам расстояние (от 400 до почти 1500 км). Они основали несколько поселений в Миссури, где предполагалось возвести храм в ожидании второго пришествия Христа, а также в Огайо. Центром движения стал г. Киртланд в штате Огайо, где мормоны, несмотря на лишения и трудности, построили в 1836 г. свой первый храм. Джозеф постоянно проживал в Киртланде, но часто наведывался к своим сторонникам в штат Миссури.
      В 1836 г. члены Мормонской церкви решили заняться банковским бизнесом и основать собственный банк. В январе 1837 г. ими было учреждено «Киртландское общество сбережений», в руководство которого вошел Джозеф Смит. Это был акционерный банк, созданный для осуществления кредитных операций и выпустивший облигации, обеспеченные приобретенной Церковью землей. Но в мае 1837 г. Соединенные Штаты поразил затяжной финансовый и экономический кризис, жертвой которого стал и мормонский банк. Часть мормонов, доверившая свои сбережения потерпевшему крах финансовому институту, обвинила Смита в возникших проблемах и возбудила против него судебные дела. Мормонский пророк вынужден был бежать из Огайо в Миссури14. Всего за время пребывания Смита от Мормонской церкви откололись 9 разных групп и сект (в 1831—1844 гг.).
      Местное население в Миссури («старые поселенцы», преимущественно по происхождению южане и рабовладельцы) враждебно отнеслось к новым переселенцам-северянам. Мормонский пророк и его окружение вынуждены были регулярно участвовать в возбуждаемых их врагами многочисленных гражданско-правовых тяжбах и уголовных процессах. Несколько раз Джозефа Смита арестовывали и сажали в тюрьму. В 1832—1834 и 1836 гг. произошли волнения, и мормонов начали изгонять из районов их проживания. В ходе одного из таких массовых беспорядков Джозефа вываляли в смоле и перьях и едва не убили. В 1838 г. конфликт перерос в так называемую «Мормонскую войну в Миссури» между вооруженными отрядами Святых («данитами» или «ангелами разрушения») и милицией (ополчением штата). Состоялось несколько стычек, и даже произошли настоящие сражения, в ходе которых погибли 1 немормон и 21 мормон, включая одного из апостолов. Руководство Миссури потребовало от мормонов в течение нескольких месяцев продать свои земли, выплатить денежные компенсации штату и покинуть территорию15.
      В начале 1839 г. мормоны вынуждены были переселиться на восток — в Иллинойс, где они построили «новый Сион» — крупный населенный пункт Наву. Наву располагался в излучине реки Миссисипи на крайнем западе штата. Вследствие притока обращенных в новую веру иммигрантов из Великобритании и Канады поселение быстро выросло в большой по тем временам город, насчитывавший 12 тыс. человек. Наву конкурировал как со столицей штата, так и с крупнейшим центром Иллинойса — Чикаго16. Джозеф Смит в Наву занимался фермерским хозяйством и предпринимательством, купив магазин товаров широкого потребления. Он участвовал в организации школьного образования в городе. Сохранились бревенчатая хижина, в которой первоначально жила семья Смитов, и двухэтажный дом, получивший название «Особняк», в который она переехала летом 1843 года.
      В ноябре 1839 г. Джозеф Смит встречался в Вашингтоне с сенаторами, конгрессменами и лично с президентом США Мартином Ван Бюреном. Он просил содействия в получении компенсации за ущерб и потери, которые понесли Святые. В результате «гонений» в Миссури ими было утрачено имущество на 2 млн долларов. Смита неприятно удивил ответ президента. Ван Бюрен цинично заявил: «Ваше дело правое, но я ничего не могу сделать для мормонов», поскольку «если помогу вам, то потеряю голоса в Миссури». Несмотря на «полную неудачу» в столице, Джозеф занялся миссионерством. С «большим успехом» он «проповедовал Евангелие» в Вашингтоне, Филадельфии и других городах восточных штатов и вернулся в Наву только в марте 1840 года17.
      В 1840—1846 гг. Святые создали в Наву свой новый храм, возведение которого стало одной из самых масштабных строек в Западной Америке. Бедность мормонов, среди которых было много иммигрантов, и отсутствие финансовых средств затянули строительство. В недостроенном храме начали проводиться религиозные ритуалы и обряды, разработанные Смитом. Мормонский пророк обнародовал откровения о необходимости крещения за умерших предков, а также совершения обрядов «храмового облечения» и «запечатывания» мужей и жен «на всю вечность». В 1843 г. Джозеф выступил за восстановление многоженства, существовавшего у древних евреев в библейские времена. Он делал подобные заявления еще с 1831 г., но Церковь официально признала подобную практику только в 1852 году. Современники и историки более позднего времени видели в мормонской полигамии протест против норм викторианской морали18.
      Исследователи называют имена до 50 полигамных жен Смита, но большинство предполагает, что в период 1841 — 1843 гг. он заключил в храме «целестиальный (небесный или вечный) брак» с 28—33 женщинами в возрасте от 20 до 40 лет. Многие из них уже состояли в официальном браке или были помолвлены с другими мужчинами.
      Они были «запечатаны» с мормонским пророком только для грядущей жизни в загробном мире. Некоторые жены Смита впоследствии стали полигамными супругами другого лидера мормонов — пророка Бригама Янга. Неясно, были ли это только духовные отношения, на чем настаивают сторонники «строгого пуританизма» Джозефа, или же полноценные браки. В настоящее время (2005—2016 гг.) проведен анализ ДНК 9 из 12 предполагаемых детей Смита от полигамных жен, а также их потомков. В 6 случаях был получен отрицательный ответ, а в 3 случаях отцовство оказалось невозможно установить или же дети умерли в младенчестве19.
      Законодательная ассамблея Иллинойса даровала г. Наву широкую автономию на основании городской хартии. Мэром города был избран Джозеф. Мормоны образовали собственные большие по численности вооруженные формирования — «Легион Наву», формально входивший в ополчение (милицию) штата и возглавлявшийся Джозефом Смитом в звании генерала. Таким образом, мормонский пророк сосредоточил в своих руках не только неограниченные властные религиозно-церковные полномочия над Святыми, но и политическую, а также военную власть на территориальном уровне. Община в Наву де-факто стала «государством в государстве». Кроме того, в январе 1844 г. Джозеф был выдвинут мормонами в качестве кандидата в президенты США. Любопытно, что он был первым в американской истории кандидатом, убитым в ходе президентской кампании. Религиозный деятель являлся предшественником другого известного мормона — Митта Ромни, одного из претендентов от республиканцев на пост президента на выборах 2008 года. Ромни также безуспешно пытался баллотироваться на высшую должность в стране от Республиканской партии в ходе избирательной кампании 2012 года.
      Во время президентской кампании 1844 г., когда наблюдалась острая борьба за власть между двумя ведущими партиями страны — демократами и вигами — Смит сформулировал основные положения мормонской политической доктрины, получившей название «теодемократия». По его мнению, власть правительства должна основываться на преданности Богу во всех делах и одновременно на приверженности республиканскому государственному строю, на сочетании библейских теократических принципов и американских политических идеалов середины XIX в., базирующихся на демократии и положениях Конституции США. Признавались два суверена: Бог и народ, создававшие новое государственное устройство — «Царство Божие», которое будет существовать в «последние дни» перед вторым пришествием Христа. При этом предполагалось свести до минимума или исключить принуждение и насилие государства по отношению к личности. Власть должна действовать на основе «праведности». Более поздние руководители Святых усилили религиозную составляющую «теодемократии», хотя формально мормонские общины к «чистой теократии» так и не перешли20. В реальной практике церковь мормонов эволюционировала от организации, основанной на американских демократических принципах, в направлении сильно централизованной и авторитарной структуры21.
      Главной причиной выдвижения Смита в президенты мормоны считали привлечение внимания общественности к нарушениям их конституционных прав (религиозных и гражданских), связанных с «преследованиями», «несправедливостью» и необходимостью компенсации за утерянную собственность в Миссури22. Мормоны, как правило, поддерживали партию джексоновских демократов, но в их президентской программе 1844 г. ощущалось также сильное вигское влияние, поскольку в ней нашли отражение интересы северных штатов. Смит придерживался антирабовладельческих взглядов, но отвергал радикальный аболиционизм. В предвыборной платформе Джозефа можно выделить следующие пункты: 1) постепенная отмена рабства (выкуп рабов у хозяев за счет средств, получаемых от продажи государственных земель); 2) сокращение числа членов Конгресса, по меньшей мере, на две трети и уменьшение расходов на их содержание; 3) возрождение Национального банка; 4) аннексия Техаса, Калифорнии и Орегона «с согласия местных индейцев»; 5) тюремная реформа (проведение амнистии и «совершенствование» системы исполнения наказаний вплоть до ликвидации тюрем); 6) наделение федерального правительства полномочиями по защите меньшинств от «власти толпы», из-за которой страдали мормоны (президент должен был получить право на использование армии для подавления беспорядков в штатах, не спрашивая согласия губернатора)23.
      В 1844 г. мормонские миссионеры в разных регионах страны вели помимо религиозной пропаганды еще и предвыборную агитацию. Политические устремления Святых последних дней порождали подозрения в существовании «мормонского заговора» не только против Соединенных Штатов, но и всего мира. Современников настораживали успехи в распространении новой религии в США, Великобритании, Канаде и в странах Северной Европы. Враги и «отступники» обвиняли мормонов в том, что они, якобы, задумали создать «тайную политическую империю», стремились организовать восстания индейцев-«ламанийцев», захватить власть в стране и даже мечтали о мировом господстве. Этим целям должен был служить секретный «Совет Пятидесяти», образованный вокруг Джозефа из его ближайших сподвижников. Предположения о политическом заговоре носят дискуссионный характер. Отдельные высказывания Джозефа и планы по распространению мормонизма во всем мире, в том числе в России, косвенно свидетельствуют об огромных амбициях, в том числе и политических, лидера мормонов и его окружения. Так, в мае 1844 г. мормонский пророк заявил, что он является «единственным человеком с дней Адама, которому удалось сохранить всю Церковь в целости», «ни один человек не проделал такой работы» и даже «ни Павлу, ни Иоанну, ни Петру, ни Иисусу это не удавалось»24.
      В начале лета 1844 г. произошли роковые для Святых события. Отколовшаяся от Церкви группа мормонов во главе с Уильямом Ло выступила против Смита. Она организовала типографию и начала выпускать оппозиционную газету «Nauvoo Expositor», в которой разоблачала деятельность пророка, пытавшегося «объединить церковь и государство», а также его «ложные» и «еретические» учения о множестве богов и полигамии25. По приказу мормонского лидера, в городе было введено военное положение. Бойцы из «Легиона Наву» разгромили антимормонскую типографию и разбили печатный станок. Возникла угроза войны между немормонами и мормонским ополчением. Губернатор штата, настроенный негативно по отношению к Святым, решил использовать милицию для предотвращения дальнейших беспорядков и кровопролития. Джозеф бежал в Айову, но получил гарантии от властей и до суда по обвинению в государственной измене (из-за неправомерного введения военного положения и разгрома типографии) был заключен в тюрьму в г. Картидж (Карфаген). С ним оказались его брат Хайрам, являвшийся «патриархом Церкви», а также ближайшие друзья и сторонники. «Легион Наву» в случае волнений мог быть использован для защиты Смита, но его командование не проявило активности и не предприняло мер по спасению своего командующего.
      Вечером 27 июня 1844 г. на тюрьму напала вооруженная толпа примерно из 200 противников мормонов. В завязавшейся перестрелке (Смит был вооружен пистолетом и сумел ранить 2 или 3 нападавших) мормонский пророк и его брат были убиты. Тело Джозефа было захоронено в тайном месте недалеко от его дома, чтобы избежать надругательств над ним. Несколько раз место погребения менялось и в результате было утеряно. Только в 1928 г., спустя более 80 лет после трагических событий, тело было вновь обнаружено и торжественно погребено на новом месте в Наву. Могилы Джозефа, Хайрама и Эммы стали одной из исторических достопримечательностей города. Смерть Смита привела к расколу в рядах Церкви, который был относительно быстро преодолен. Большинство мормонов признали лидерство нового пророка Б. Янга и последовали за ним в Юту — в то время спорную пограничную территорию между Мексикой и Соединенными Штатами, где они надеялись обрести убежище и спастись от гонений.
      Джозеф Смит по-прежнему остается наиболее спорной фигурой в истории Соединенных Штатов XIX века. Оценки личности Джозефа и его исторической роли носят противоположный характер. Мормоны и близкие к ним историки идеализируют своего первого пророка, полагая, что он «заложил фундамент самой великой работы и самого великого устроения из всех, когда-либо установленных на Земле». Они полагают, что его «миссия имела духовную природу» и «исходила непосредственно от Бога»26. Джозеф Смит являлся «председательствующим старейшиной, переводчиком, носителем откровений и провидцем», который «сделал для спасения человечества больше, чем какой- либо другой человек, кроме Иисуса Христа»27.
      В период жизни Смита, а также после его гибели в США вышло множество критических статей и антимормонских книг, в которых разоблачалось новое религиозное учение. Современники сравнивали руководителя мормонов с Мухаммедом и обвиняли в «фанатизме» и желании «создать обширную империю в Западном полушарии». Критики мормонизма указывали, как правило, на «необразованность» или «полуграмотность» Джозефа Смита. Они утверждали, что авторами «Книги Мормона» и его откровений от имени Бога в действительности были советник лидера Святых Сидней Ригдон и люди из ближайшего окружения. «Антимормоны» создали негативный образ Джозефа, полагая, что он отличался крайне властолюбивым характером, «непомерными амбициями», аморальностью, провозгласил множество несбывшихся пророчеств и являлся инициатором учреждения в США полигамии28.
      В действительности историческая роль Джозефа Смита огромна. Можно согласиться с мнением известного американского историка Роберта Ремини, который в 2002 г. писал: «Пророк Джозеф Смит, безусловно, является самым крупным реформатором и новатором в американской религиозной истории»29. Исследователи, как правило, сравнивают Смита с его известными современниками: проповедником, писателем и философом-трансценденталистом Ральфом Уолдо Эмерсоном (1803—1882), а также негритянским «пророком» Натом Тернером (1800—1831), предводителем восстания рабов в Вирджинии в 1831 году. Значительное влияние мормоны оказали на процесс колонизации территорий Запада, особенно на освоение Юты. Мормонизм вырос из англосаксонского протестантизма, но одновременно противопоставил себя ему, выступив антагонистом. Мормонизм стремился к возрождению забытой и отрицаемой христианством нового времени библейской традиции, связанной с пророками, апостолами и пророчествами, откровениями и чудесными знамениями, явлениями божественных личностей и ангелов. Многоженство также воспринималось как попытка восстановления практики древних семитов времен Ветхого Завета.
      Известность в стране Джозеф Смит получил в 24 года после публикации «Книги Мормона», которая широко обсуждалась в прессе и среди публицистов. Он являлся харизматичным лидером, обладал даром убеждения и организаторским талантом. «Носитель откровений» занимался также финансово-экономической деятельностью и политикой. Джозеф Смит заложил основы будущего экономически процветавшего мормонского квазигосударственного образования Дезерет на территории штата Юта, существовавшего в 1840—1850-е годы. Он был создателем новой религии, быстро распространяющейся во многих странах мира и объединяющей в настоящее время более 15 млн последователей (почти 2/3 из них проживают за пределами США).
      Примечания
      Статья подготовлена при финансовой поддержке гранта Президента Российской Федерации № МД-978.2018.6. Проект: «Социальный протест, протестные движения, религиозные, расовые и этнические конфликты в США: история и современные тенденции».
      1. CROSS W. R. The Burned-over District: The Social and Intellectual History of Enthusiastic Religion in Western New York, 1800—1850. Ithaca. 2015 (1-st edition — 1950), p. 3—13. См. также: WELLMAN J. Grass Roots Reform in the Burned-over District of Upstate New York: Religion, Abolitionism, and Democracy. N.Y. 2000.
      2. Biographical Sketches of Joseph Smith, the Prophet, and His Progenitors for Many Generations by Lucy Smith, Mother of the Prophet. Liverpool-London. 1853, p. 38—44.
      3. BUSHMAN R.L. Joseph Smith and the Beginnings of Mormonism. Urbana. 1984, p. 11-19.
      4. Cm.: MORAIN W.D. The Sword of Laban: Joseph Smith, Jr. and the Dissociated Mind. Washington. D.C. 1998; BROWN S.M. In Heaven as It Is on Earth: Joseph Smith and the Early Mormon Conquest of Death. Oxford-N.Y. 2012.
      5. BUSHMAN R.L. Op. cit., p. 53-54.
      6. MORAIN W.D. Op. cit., p. 9-11.
      7. СМИТ ДЖ. История 1:7-8.
      8. Там же, 1:13-20, 1:28.
      9. REMINI R.V. Joseph Smith. N.Y. 2002, p. 40-45.
      10. СМИТ ДЖ. Ук. соч. 1:59.
      11. HILLS L.E. New Light on American Archaeology: God’s Plan for the Americas. Independence, 1924; CHASE R.S. Book of Mormon Study Guide. Washington. UT. 2010, p. 65—66. Также см.: ЕРШОВА Г.Г. Древняя Америка: полет во времени и пространстве. Мезоамерика. М. 2002, с. 17, 114—118.
      12. CROWTHER D.S. The life of Joseph Smith 1805—1844: an atlas, chronological outline and documentation harmony. Bountiful (Utah). 1989, p. 16—25.
      13. Conference Minutes, April 6, 1844. — Times and Seasons. 1844, May 1, p. 522—523.
      14. PARTRIDGE S.H. The Failure of the Kirtland Safety Society. — BYU Studies Quarterly. 1972, Summer, Vol. 12, № 4, p. 437-454.
      15. LESUEUR S.C. The 1838 Mormon War in Missouri. Columbia-London. 1990.
      16. Любопытна дальнейшая судьба Наву. В 1846 г. мормоны вынуждены были переселиться в Юту и полностью покинуть город, который в 1849 г. перешел во владение утопической коммунистической колонии «Икария» во главе с философом Этьеном Кабе. Коммуна «икарийцев» состояла из более 300 французских рабочих-переселенцев и просуществовала до 1856—1857 годов. Впоследствии в Наву поселились немцы, исповедовавшие католицизм, потомки которых составляют сейчас большинство населения города, насчитывающего немногим более 1 тыс. человек. Мормонский храм был сильно поврежден пожаром в 1848 году. Мормоны (в основном пожилые пары) начали возвращаться и селиться в Наву только в 1956 году. В 2000—2002 гг. был восстановлен с точностью до деталей старый мормонский храм. В настоящее время Наву — сельскохозяйственный и историко-культурный центр.
      17. CANNON G.Q. Life of Joseph Smith: The Prophet. Salt Lake City. 1888, p. 301—306.
      18. BROWN S.M. Op. cit., p. 243.
      19. GROOTE M. de. DNA solves a Joseph Smith Mystery. — Deseret News. 2011, July 9; PEREGO U.A. Joseph Smith apparently was not Josephine Lyon’s father, Mormon History Association speaker says. — Deseret News, 2016, June 13.
      20. MASON P.Q. God and the People: Theodemocracy in Nineteenth-Century Mormonism. — Journal of Church and State. 2011, Summer, Vol. 53, № 3, p. 349—375.
      21. HAMMOND J.J. The creation of Mormonism: Joseph Smith, Jr. in the 1820s. Bloomington (IN). 2011, p.279-280.
      22. History of the Church (History of Joseph Smith, the Prophet). Vol. 6. Salt Lake City. 1902-1932, p. 210—211.
      23. General Smith’s Views of the Power and Policy of the Government of the United States, by Joseph Smith. Nauvoo, Illinois. 1844. URL: latterdayconservative.com/joseph-smith/general-smiths-views-of-the-power-and-policy-of-the-govemment.
      24. History of the Church, vol. 6, p. 408—409.
      25. Nauvoo Expositor. 1844, June 7, p. 1—2.
      26. WIDSTOE J.A. Joseph Smith as Scientist: A Contribution to Mormon Philosophy. Salt Lake City. 1908, p. 1—2, 5—9; MARSH W.J. Joseph Smith-Prophet of the Restoration. Springville (Utah). 2005, p. 15—16, 25.
      27. Руководство к Священным Писаниям. Книга Мормона. Еще одно свидетельство об Иисусе Христе. Солт-Лейк-Сити. 2011, с. 169—170.
      28. ДВОРКИН А.Л. Сектоведение. Тоталитарные секты. Опыт систематического исследования. Нижний Новгород. 2002, с. 68—74, 80—82, 84—85. — URL: odinblag.ru/wp-content/uploads/Sektovedenie.pdf.
      29. Joseph Smith, Jr.: Reappraisals after Two Centuries. Oxford-N.Y. 2009, p. 3.