Желицки Б. Й. Трагическая судьба Ласло Райка. Венгрия 1949 г.

   (0 отзывов)

Saygo

Осенью 1999 г. исполнилось 50 лет со времени проведения в Будапеште судебного процесса по "делу" Ласло Райка (1909-1949), одного из видных партийных и политических деятелей послевоенной Венгрии. Сегодня лишь скудные, суховатые строки страниц некогда секретных партийных документов и незначительное количество научных публикаций проливают свет на содержание и характер этого нашумевшего в 1949 г. судебного разбирательства. Историческая наука по-прежнему остается в долгу перед раскрытием полных тайн и завесы секретности самого громкого в народно-демократических странах Европы дела.

1024px-Hungary_May_1%2C_1947_(01).jpg
1 мая 1947 года. Матьяш Ракоши, Арпад Сакашич, Ласло Райк и Дердь Маросан
M%C3%A1ty%C3%A1s_R%C3%A1kosi.jpg
Матьяш Ракоши
%D0%91%D0%B5%D0%BB%D0%BA%D0%B8%D0%BD%2C_%D0%9C%D0%B8%D1%85%D0%B0%D0%B8%D0%BB_%D0%98%D0%BB%D1%8C%D0%B8%D1%87.jpg
М. И. Белкин
J%C3%A1nos_K%C3%A1d%C3%A1r_(fototeca.iiccr.ro).jpg
Янош Кадар
800px-Ern%C5%91_Ger%C5%91_1962.jpg
Эрнё Герё
800px-Laszlo_Rajk-Kurt_Hager.jpg
Rajk_L%C3%A1szl%C3%B3_s%C3%ADrja.jpg
Могила Ласло Райка после перезахоронения 6 октября 1956 года

 

Сфабрикованный судебный процесс над Райком и его товарищами вызвал в свое время большой международный резонанс и имел весьма серьезные внутренние и внешнеполитические последствия для страны, испортив на долгие годы отношения между ракошистской Венгрией и титовской Югославией. Смысл и содержание процесса в венгерской и советской печати подавались в то время под определенным политическим углом зрения. Мировая пресса на процесс реагировала по-разному. Полную правду о судебном процессе мало кто знал даже в самой Венгрии. Ныне, когда накопилось немало документального материала, историк имеет возможность попытаться несколько раздвинуть завесу секретности вокруг "дела" Райка.

 

По замыслу организаторов процесс над Райком и его товарищами был проведен с заранее заданной целью - продемонстрировать миру "вражеские происки" стран Запада против "лагеря мира, социализма и демократии", подтвердить сталинскую теорию обострения классовой борьбы по мере строительства социализма, проникновения врага даже в высшие сферы правящих коммунистических партий, а вместе с тем дискредитировать неподчинившегося требованиям И. В. Сталина лидера югославских коммунистов, главного ревизиониста и, как тогда его определяли, "пособника мирового империализма" И. Б. Тито, не пожелавшего во всем копировать советский опыт. Такая трактовка процесса по "делу" Райка была призвана разоблачить внешних врагов советского образца социализма, а во внутренней сфере - служить делу укрепления авторитета и режима личной власти генерального секретаря Центрального Руководства Венгерской партии трудящихся (ЦР ВПТ) Матяша Ракоши1.

 

Судебный процесс над Райком для многих, непосвященных в тайны его организации и проведения, внешне мог показаться вполне естественным, логичным и, разумеется, законным. Однако за такой внешней оболочкой на деле скрывались корыстные интересы как узкой группы партийной верхушки во главе с Ракоши, стремившейся к узурпации власти и установлению тоталитарного строя в стране, так и советского руководства во главе со Сталиным, недовольным позицией Тито и его сторонников. Тогда, в 1949 г., мало кто догадывался о методичной подтасовке фактов при подготовке этого "дела". Местного значения процессы с элементами ложных концепций, преследовавшие цель вытеснения из власти неугодных коммунистам соперников в Венгрии проводились и раньше, но процесс над Райком стал первым чисто "концепционным" (так его называют в Венгрии), т. е. целиком и полностью составленным на измышлениях и проведенным по заранее разработанной схеме, сфабрикованным по искусственной концепции.

 

В других странах Восточной и Центральной Европы того времени также было немало сфабрикованных по заданной концепции политических процессов. Достаточно назвать имена таких ведущих коммунистических политиков из высшего эшелона власти, как Т. Костов (Болгария), В. Клементис, Р. Сланский (Чехословакия), Л. Патрашкану (Румыния), К. Дзодзе (Албания). Среди них наиболее одиозным явилось именно "дело" Райка. Истинное содержание его "дела" стало известно, когда в середине 50-х годов назревавший в Венгрии политический кризис заставил высшую элиту ВПТ частично признать сфабрикованный характер обвинений против Райка. Лишь в конце 1955 г. в условиях строгой секретности проводилось внутрипартийное разбирательство, завершившееся привлечением к ответственности министра обороны ВНР Михая Фаркаша2, и тайной реабилитацией высшим партийным руководством Райка. Рядовые же члены ВПТ, не говоря уже о гражданах страны, узнали о реабилитации только в октябре 1956 г., когда состоялось публичное перезахоронение останков Райка и его товарищей.

 

Венгерская историография долгое время ограничивалась в основном лаконичной констатацией концепционного характера "дела" Райка, не вдаваясь в раскрытие причин и обстоятельств организации и проведения судебного разбирательства над ним. Даже трехтомный труд по истории венгерского рабочего движения3, изданный в 1970 г., ограничивался определением того, что на рубеже 40-50-х годов в стране прошли противозаконные процессы, что приговор над Райком "базировался на сфабрикованных обвинениях", что "жертвами ложных обвинений стали также Дердь Палффи, Тибор Сени, Андраш Салаи4 и ряд других верных борцов коммунистического движения. В партии, в государственных и общественных организациях воцарилась парализующая атмосфера недоверия... Подозрение угрожало прежде всего вступившим в коммунистическую партию до освобождения"5.

 

В работах венгерских исследователей с середины 80-х годов давалась однозначно осуждавшая оценка процессу над Райком, равно как и политике ракошистского партийного руководства в целом, подчеркивалось, что Райк и его товарищи были осуждены на основании ложных обвинений и приговорены к смертной казни на незаконном основании6. Но подготовка и ход самого процесса в работах не освещались.

 

До конца 80-х годов доступ к архивным материалам по "делу" Райка для исследователей был закрыт. Венгерский историк Т. Циннер, первым получивший допуск к документам противозаконных дел и процессов ракошистского периода и считающийся крупнейшим специалистом по изучению преступлений режима, впоследствии так охарактеризовал состояние источниковедческой базы концепционных дел, включая "дело" Райка: "Основной проблемой при анализе источников является то, что в написанных тогда материалах очень мало элементов правды. Точнее налицо конструкция, в которую ради какой-то цели включены отдельные элементы правды и, по словам Йожефа Реваи7, она "состряпана" таким образом, чтобы могла служить основой для полностью или частично ложных концепций. Исследователь, к тому же, не имеет доступа ко всем материалам. Часть материалов уничтожена. Кроме того, в те времена принятию тех или иных решений часто предшествовали только словесные указания и записки"8.

 

Приведенные слова историка показывают, что достоверных архивных источников, позволяющих раскрыть во всей полноте различные аспекты "дела" Райка, к сожалению не существует. Сохранившиеся же материалы после революции 1956 г. подверглись существенному отсеву. Опубликованные материалы самого процесса представляют собой сочинение на заданную тему с готовой концепцией, где чередуется полуправда с откровенным вымыслом9.

 

На рубеже 80-90-х годов, в условиях развернувшихся в Венгрии общественно-политических перемен и кардинальных демократических преобразований, начали появляться первые работы, освещающие подлинное содержание и характер сфабрикованных политических процессов конца 40-х - начала 50-х годов. Среди них достоверная книга-воспоминание писателя Б. Саса, работавшего в 1948-1949 гг. в министерстве иностранных дел ВНР, арестованного по "делу" Райка и приговоренного к 10 годам тюремного заключения. Освободившись в 1954 г., он в 1957 г. выехал в Англию, где в 1963 г. опубликовал книгу "Без всякого принуждения. История болезни одного преступного процесса", которая в 1989 г. была переиздана в Венгрии с несколько видоизмененным подзаголовком ("История одного искусственного процесса"10).

 

Через год вышла работа Д. Ходоша "Витринные процессы"11. Ее автор также подвергался тяжким пыткам со стороны следователей и провел 5 лет в застенках. Ходош проанализировал не только "дело" Райка, но и все сфабрикованные процессы, проведенные в те годы во многих странах народной демократии. Он доказал, что Сталин в мае 1948 г. поручил Берии организовать разоблачение Тито, что уже тогда существовал общий план для всей Восточной Европы о якобы имевшем место "сговоре" югославского руководства с западными спецслужбами, преследовавшими задачу оторвать страны народной демократии от СССР.

 

Свидетельства других участников процесса над Райком и его товарищами, приговоренных к различным срокам тюремного заключения, содержат важный фактический и документальный материал о "деле" Райка. Они также важны для восстановления объективной картины о подготовке и ходе процесса. Наибольший интерес представляют сведения, данные Лазарем Бранковым12, бывшим югославским дипломатом в Венгрии, порвавшим с Тито, приговоренным по "делу" Райка к тюремному заключению, а в 1989 г. рассказавшим венгерскому кинодокументалисту П. Бокору в Париже о своей деятельности в Венгрии и о "деле" Райка13. К числу документальных свидетельств относятся также показания Пала Юстуса14, бывшего заместителя председателя Венгерского радио, приговоренного на процессе к пожизненному заключению, и последним разговаривавшим с Райком перед его казнью. Для раскрытия темы ценность представляли мемуары посла Венгрии в Париже М. Каройи "Вера без иллюзий"15, воспоминания посла Югославии в Москве В. Мичуновича16. Сюда же относятся недавно опубликованные воспоминания самого Ракоши17. В этих работах, а также в двухтомном более чем тысячестраничном издании имеются материалы по "делу" Райка. Ракоши с явным стремлением к самооправданию посвятил несколько страниц делу о Райке, проливающих свет на международные аспекты организации и проведения его "дела". Подробные детали о процессе содержат также зафиксированные слушателями записи, сделанные во время судебного разбирательства, в частности, данные руководителя охраны здания ЦР ВПТ И. Силади18.

 

Для исследователя важны сведения, имеющиеся в воспоминаниях представителей венгерских органов госбезопасности, непосредственно участвовавших в допросах Райка и его товарищей. Это воспоминания полковника Управления государственной безопасности (УГБ) ВНР Д. Козака "Вглядываясь в прошлое"19, и особенно книга сына упоминавшегося Михая Фаркаша, Владимира Фаркаша "Нет прощения. Я был подполковником УГБ"20. В отличие от других мемуаристов эти авторы сами работали на ракошистский режим и его репрессивный аппарат и, будучи ответственными работниками этих органов, накопили много конкретных сведений о сфабрикованных процессах рубежа 40- 50-х годов. Сведения В. Фаркаша особенно важны для раскрытия проблемы, так как он работал под непосредственным руководством всемогущего главы УГБ Венгрии Габора Петера21, несущего вместе с Ракоши главную ответственность за организацию ряда подобных процессов, создание в стране атмосферы преследования и террора. Фаркаш изнутри знал работу этих органов.

 

Владимир Фаркаш родился в г. Кошице (Чехословакия), в 1939-1945 гг. жил в Москве, с 1946 г. работал в Оперативно-техническом отделе госбезопасности Министерства внутренних дел (МВД) Венгрии. В 1949 г. в чине капитана возглавлял отдел УГБ и лично участвовал в допросах Л. Райка и его товарищей, выполняя политический заказ узкого круга высшего партийного руководства во главе с Ракоши. За участие и успешную работу по организации и проведению сфабрикованных процессов В. Фаркаш быстро продвигался по службе, в 1950-1955 гг. в чине подполковника руководил Отделом внешней разведки, был членом Коллегии УГБ. В 1956 г., как и его отец Михай Фаркаш, был арестован, а в 1957 г. приговорен к тюремному заключению, но в 1960 г. помилован и освобожден.

 

В. Фаркаш, как активный участник допросов Райка, много общавшийся со всеми организаторами процесса, сохранил много сведений о закулисных деталях "дела" Райка. Он располагал богатыми документальными материалами для написания книги, включая собственные и отцовские записи и дневники, поэтому его работа является ценным источником для историка. Фаркаш считал своим "моральным долгом" написание этой книги и ее рукопись подготовил еще в начале 80-х годов. В его книге нас интересовали конкретные сведения, хронология и факты, касающиеся "дела" Райка. Ценность его сведений на фоне исчезновения архивных источников особенно значительна.

 

Немало документальных материалов и принципиальных оценок "дела" Райка содержится в использованных нами материалах, подготовленных Михаем Фаркашем для несостоявшегося выступления автора на ЦР ВПТ, где предполагалось заслушать выводы партийной комиссии, специально созданной для расследования его преступлений, равно как в самом докладе этой комиссии22.

 

Для написания настоящего очерка были привлечены данные из серии публикаций документальных материалов И. Шолтеса23, опубликованной в январе-феврале 1989 г. в газете "Мадьяр Немзет" о процессе Райка, сборники решений и документов ВСРП24, а также архивные источники, почерпнутые автором в хранилищах Москвы и Будапешта.

 

Первое весьма краткое научное обобщение о жизни и деятельности Райка было опубликовано в Венгрии в 1974 г. историками Э. Штрассенрейтер и П. Шипошем25. Статья венгерского историка Т. Хайду "Второй план процесса Райка и его этапы"26 раскрывает международные аспекты возникновения "дела".

 

О российской историографии проблемы говорить преждевременно, но все же, следует обратить внимание на статью Г. П. Мурашко и А. Ф. Носковой, написанную на материалах отдельных российских архивов27. В ней затронуты принципиальные вопросы участия советских органов безопасности в проведении процессов над Т. Костовым и Л. Райком в связи с обострением советско-югославского конфликта в 1949 г. Авторы показывают участие советских специалистов и приходят к выводу, что "дело" Райка сыграло роль "бикфордова шнура" для массовых чисток в высших партийных структурах стран всего социалистического региона Европы. Они показывают, что усилиями венгерской и советской сторон это дело было "интернационализировано" в отношении борьбы с "агентами Тито", оно позволило "ЦК ВКП(б) уничтожить политически, а нередко и физически тех лидеров, в преданности которых в Москве по разным причинам возникли сомнения", а для Ракоши сделало возможным "освободиться от реального политического конкурента и сыграть роль закулисного дирижера в борьбе группировок национальных элит"28.

 

Названные воспоминания, работы и публикации документов, а также найденные нами новые архивные и другие материалы позволяют реконструировать важнейшие мотивы и детали организации и проведения судебного разбирательства над Райком и его товарищами. Автор считает, что в архиве ФСБ РФ могут быть материалы, используя которые историки пополнят наши знания об этом нашумевшем "деле".

 

ОБЩЕПОЛИТИЧЕСКАЯ АТМОСФЕРА И УСЛОВИЯ ДЛЯ ВОЗНИКНОВЕНИЯ "ДЕЛА"

 

Для понимания одного из наиболее громких политических судебных процессов - "дела" Райка - и вообще последующего ряда противозаконных, сфабрикованных судебных процессов, прошедших в странах Восточной Европы, следует учитывать ряд внешних и внутренних факторов.

 

В первые послевоенные годы европейские страны народной демократии жили в условиях ожидания претворения в жизнь демократических ценностей, возрождали разрушенное войной народное хозяйство. Трудовые будни, провозглашенный стратегический курс на утверждение народной демократии, как новой формы власти, обещали мирное созидательное будущее. Такая линия не встречала сопротивления и со стороны СССР, войска которого освободили эти страны от гитлеровских оккупантов. Подтверждением тому были слова, произнесенные И. В. Сталиным в мае 1946 г. во время беседы с польскими руководителями. Установившуюся в странах региона народно-демократическую власть советское руководство расценивало как демократию нового типа, не имеющую в истории прецедента. "Она приближает нас к социализму без необходимости установления диктатуры пролетариата и советского строя, - отмечал Сталин. - ...Вам нужна не диктатура пролетариата. Количество недовольных новым строем будет все уменьшаться, и вы приблизитесь к социализму без кровавой борьбы"29. В первые послевоенные годы венгерские политики (разве что за исключением отдельных посвященных) истинно верили в возможность такой стратегической линии политического развития.

 

Политическое развитие, как известно, пошло другим путем. В условиях постепенного охлаждения отношений прежде всего между СССР и бывшими союзными державами по антифашистской коалиции (США, Англия и Франция) оно привело к разделению мира на два противоположных лагеря, к их блоковому противостоянию. Началась "холодная война".

 

Установление в Венгрии летом 1948 г. диктатуры пролетариата привело к разделению мира на два противоположных лагеря, к их блоковому противостоянию. Началась "холодная война". Эти перемены не могли не отразиться на политической судьбе народов Центральной и Юго-Восточной Европы, принадлежавших к советской зоне влияния. Эти европейские государства, включая Венгрию, где продолжали базироваться войска СССР даже после Парижской мирной конференции (1947 г.), быстро почувствовали на себе результаты противостояния, не позволившие окрепнуть молодым народным демократиям. Все они оказались вскоре вынужденными под руководством своих коммунистических партий перейти к копированию советского образца общественно-политического устройства.

 

Присутствие в Венгрии советских войск с самого начала обеспечивало коммунистам несоразмерное их численности и весу в обществе политическое влияние. Они с самого начала овладели ключевыми позициями в политике, получив власть в силовых структурах, которая использовалась ими не только для поддержания порядка и защиты страны от внешнего посягательства, но и в условиях растущей пропаганды противостояния для методичного и последовательного вытеснения из власти неугодных им политиков и демократических партий. В этих условиях силовые органы и особенно политическая полиция стали важным фактором в политической борьбе за власть, имели определяющее значение для решения вопроса "кто кого". Против лидеров демократических партий и союзов, представителей церкви развернулась кампания дискредитации, инициировались судебные разбирательства с явным нарушением законности. Большинство таких процессов впоследствии были признаны противозаконными.

 

Установление в Венгрии летом 1948 г. диктатуры пролетариата фактически привело к прекращению деятельности всех демократических партий и утверждению коммунистического единовластия. Венгерская партия трудящихся30 стала единственной и исключительной политической силой страны. Партия коммунистов еще на этапе народной демократии (1944-1948 гг.) овладела силовыми структурами - Министерством обороны, Министерством внутренних дел (МВД), политической полицией (впоследствии они стали органами государственной безопасности). Этими ведомствами в условиях диктатуры руководили соответственно М. Фаркаш и Л. Райк. В формальном подчинении последнего в рамках МВД находилось УГБ, во главе с Г. Петерем, которое на деле пользовалось почти полной самостоятельностью и постепенно превратилось в своеобразное "государство в государстве", контролировавшем все сферы жизни общества и государства. На вершине пирамиды власти, как и в СССР, стоял генеральный секретарь партии, которому подчинялись фактически все властные структуры.

 

М. Ракоши, будучи генеральным секретарем ЦР ВПТ, уделял особое внимание укреплению органов госбезопасности и установлению над ними личного контроля. В "Воспоминаниях" он отмечал: "Управление госбезопасности - по советскому образцу и советскому предложению - только формально было подчинено Министерству внутренних дел и пользовалось почти полной самостоятельностью... Госбезопасность являлась по сути отдельным министерством, хотя для внешнего мира ее в Совете министров представлял министр внутренних дел. Такая конструкция придавала ей большую самостоятельность, которая еще больше усиливалась тем, что Габор Петер, руководитель УГБ зорко следил за сохранением этой автономии, в результате трения с министром внутренних дел стали постоянными... По партийной линии УГБ контролировался одним из членов политбюро. До конца 1948 г. это был Михай Фаркаш, в ведении которого находились все силовые органы. Это не было известно широкой общественности, что и позволяло направить и сосредоточить все нападки против МВД и его руководителя Ласло Райка"31.

 

Ракоши через Райка внес предложение в политбюро создать, якобы в целях укрепления органов, специальный Комитет государственной безопасности. Райк по подсказке Ракоши вошел в этот партийный орган с таким предложением в отсутствии Ракоши 4 марта 1948 г. Комитет был создан. Его возглавил Ракоши, секретарем стал Райк. В состав Комитета УГБ вошли также Фаркаш и Петер. Формально этот постоянный орган руководства УГБ оставался в подчинении политбюро, которое ни разу не вмешивалось в его дела. Это и позволило Ракоши стать полноправным хозяином в этом высшем органе УГБ и распоряжаться всей госбезопасностью по собственному усмотрению. Позже, на июньском 1953 г. пленуме ЦР ВПТ Ракоши признавал: "Я лично руководил Управлением госбезопасности..., вмешивался в проведение дел, я лично определял кого следует арестовать, кого надо избивать, каким образом следует судить"32. Именно такая система управления органами позволяла Ракоши использовать Комитет УГБ в качестве своеобразного "прикрытия, давала ему возможность совершать политические преступления... Решающие дела свершались им в узком кругу и при этом прикрывались УГБ"33. Такая неофициальная вертикаль реального политического контроля способствовала не только строгой централизации власти в руках партийного аппарата, но и позволяла узкой группе партийного руководства встать над законами, над Конституцией, пренебречь правилами коллективного руководства и сузить принятие важных политических решений до 3-4 человек из высшей партийной элиты.

 

Ракошистское руководство ВПТ уже с 1947 г. понимало, что ожидает от него Москва, и оно всегда стремилось соответствовать этим ожиданиям. Это отчетливо показала критика в адрес югославских коммунистов, прозвучавшая в сентябрьском 1947 г. сообщении Коминформа и приведшая к конфликту между Югославией и СССР. Осуждение Тито и исключение югославской компартии из Коминформа в конце июня 1948 г. подтвердили это. Ракошистское руководство в этих условиях, основываясь на сталинской концепции обострения классовой борьбы, еще больше стало укреплять свои репрессивные органы и в 1949 г. на процессе Райка на практике продемонстрировало свою приверженность сталинистскому курсу.

 

Ракоши хорошо был осведомлен о сталинских методах ликвидации политических противников. Он успешно провел ряд процессов, в ходе которых были вытеснены из политической жизни его оппоненты. После 1948 г. Ракоши стремился к дальнейшему укреплению своей личной власти и начал отстранение потенциальных соперников уже в самой ВПТ. На этом втором этапе противозаконных процессов в жернова ракошистского террора стали попадать бывшие деятели коммунистического движения, работавшие на родине в условиях подполья, которых возвратившиеся из московской эмиграции партийные лидеры считали лишь второсортными коммунистами. К последним принадлежал и Райк.

 

Ракошисты преследовали цель представить югославских руководителей, и прежде всего Тито, в качестве "агентов империализма", якобы задумавших осуществить в странах Восточной Европы контрреволюционный переворот. Согласно такой версии все нити международного заговора сосредотачивались в Венгрии в руках Райка34.

 

РАЙК: ЭТАПЫ ЖИЗНЕННОГО ПУТИ И ЕГО ВЗАИМООТНОШЕНИЯ С РАКОШИ

 

Ласло Райк родился 8 марта 1909 г. в Секейудвархейе (ныне Румыния) в многодетной семье Иожефа Райка, владевшего небольшой сапожной мастерской. Этот особый этнографический край секейских венгров до Трианонского мирного договора 1920 г. находился в составе Венгрии. Старшие братья Райка - врач Лайош, инженер Йене, служащие Эндре и Дюла - трудились в разных городах Венгрии, но поддерживали тесные семейные отношения. После смерти отца они взяли к себе 15-летнего Ласло. Учился он сначала в гимназии г. Будапешта, жил в семье Дюлы, затем два года находился у Эндре в г. Ниредьхазе, где и завершил учебу в гимназии. Перемена места жительства для Райка была вынужденной, поскольку румынские власти в Трансильвании не разрешали обучение на родном языке, а он румынского не знал. По окончании гимназии Райк в 1927 г. продолжил учебу на педагогическом отделении философского факультета будапештского Университета им. П. Пазманя, специализируясь по венгерской и французской филологии (по сложившейся традиции философский факультет объединял в себе историю, философию и филологию). После трех семестров обучения брат Дюла отправил его на языковую практику во Францию. С 1930 г. Райк продолжил учебу в Будапеште.

 

В университетские годы Райк заинтересовался политикой, сблизился с социал-демократическим движением, затем примкнул к Союзу коммунистической молодежи, а в 1931 г. стал членом Коммунистической партии Венгрии. Много читал, изучал марксизм, коминтерновскую литературу, проводил активную работу среди студентов, а после первого семестра 1931/32 учебного года Райк решил стать профессиональным революционером и бросил учебу. В 1932 г. впервые был арестован за "коммунистическое подстрекательство" и распространение нелегальной литературы. Приговорен к трем месяцам заключения. В марте 1934 г. Райк, имевший партийную кличку Мор, получил самостоятельное партийное задание возродить коммунистическую организацию в университете и вести пропаганду среди студенчества35. В 1934-1935 гг. Райк - связной во Всевенгерском комитете молодежи. В феврале 1935 г. задержан полицией в связи с арестом товарища, причастного к организации забастовки на заводе Эдьешюлт Иззо, после чего Райку, как "нежелательному гражданину иностранного государства" (Румыния), было предписано покинуть Венгрию, о чем была сделана запись в паспорте. Но Райк остался и продолжил подпольную деятельность. Участвовал в организации забастовок строительных рабочих. В 1932-1935 гг. был трижды задержан полицией. Это обстоятельство, а также окончание срока действия паспорта заставили подпольную КПВ из конспиративных соображений направить его в Чехословакию. В 1936 г. он в Праге, затем переехал в Братиславу, где стал членом одного из комитетов Венгерского союза молодежи, действовавшего под эгидой КПЧ.

 

Летом 1937 г., получив разрешение Загранбюро КПВ, поехал добровольцем в Испанию, чтобы бороться против фашизма. В октябре 1937 г. с паспортом на имя Ласло Фиртош он - боец батальона им. Ракоши ХIII-й интербригады им. Домбровского на стороне республиканцев, комиссар взвода в звании сержанта. Принят в ряды компартии Испании, участвовал в боях. В 1941 г. Коминтерн оценил его как "дисциплинированного, смелого бойца, проявившего активность, и хорошего кадра партии"36.

 

В феврале 1939 г. после поражения республиканцев Райк был интернирован во Францию. Находился в лагерях Сен-Киприен и Гюрс. Райка в числе 50 интербригадовцев, отказавшихся вступить во французский иностранный легион и как "политически наиболее опасных", перевели в лагерь Вернет.

 

Летом 1941 г., согласно франко-германскому соглашению, всех интернированных из союзных с Германией стран отправили на работу в Германию в качестве рабочей силы. Среди них был и Райк. Там он работал на строительстве завода, откуда с помощью немецких коммунистов ему удалось сбежать в Вену, где его уже ждали и 25 августа нелегально переправили в Венгрию. Жил он у брата Йене, инженера завода "Электромош мювек". Тем временем родной город Райка решением второго Венского арбитража (30 августа 1940 г.) был возвращен Венгрии и Райк официально стал гражданином страны. Однако, из-за "нелегального возвращения" в Венгрию Райк был посажен в лагерь для интернированных. Суд приговорил его к 6- месячному заключению, которое он начал отбывать только весной 1944 г. В сентябре освободился и включился в нелегальную работу компартии, участвовал в подготовке антифашистского восстания, выполнял функции секретаря ЦК.

 

В декабре 1944 г. на квартире его будущей жены Юлии Фелди Райк был снова арестован. Прокурор дал указание вынести ему смертный приговор. Руководство ВКП поручило Г. Петеру и И. Ковачу из подпольного ЦК обратиться к брату Райка, Эндре, который тогда был государственным секретарем в нилашистском правительстве, с просьбой вмешаться в его судьбу. Сам военный прокурор к тому времени сбежал из Будапешта, передав ведение дела суду генштаба армии. Политические арестанты, среди них Райк, были перевезены в тюрьму у западной границы страны, где 15-20 декабря 1944 г. и начался судебный процесс над Райком по обвинению в предательстве, однако, это не было доказано. Военный трибунал, очевидно, при содействии брата Райка, передал его дело гражданскому суду. В марте 1945 г. всех арестованных из Шопрона вместе с Райком отправили в германский концлагерь Маутхаузен. По пути следования транспорт догнала гражданская судебная коллегия и в условиях смутного военного времени 20 апреля 1945 г. приняла решение отпустить всех заключенных. Райк вместе с Ю. Фелди отправились назад в Будапешт.

 

В мае 1945 г., после освобождения Венгрии Райк с благословения Ракоши и других деятелей коммунистического движения стал членом политбюро и секретариата изменившей к тому времени название партии на Венгерская коммунистическая партия (ВКП). До ноября 1945 г. Райк руководил Будапештским территориальным комитетом партии, а затем стал одним из заместителей генерального секретаря ВКП.

 

В марте 1946 г. по предложению политбюро ВКП президент Венгрии Золтан Тилди37 назначил Райка министром внутренних дел. В его ведении находились все центральные органы государственной власти (в соответствии с тогдашней административной структурой), областные, городские и сельские администрации, а также полиция. Его ведомство следило также за прессой, деятельностью партий и всех общественных организаций. Этот пост находился в руках коммунистов и был ключевым, впрочем, как и все силовые министерства. Райк, оставаясь при этом членом политбюро и секретариата партии, в июле 1948 г. получил задание разработать предложения по удалению из села "реакционных элементов". Он исправно выполнил также чистку села, в полном соответствии с указаниями Ракоши. Наступление на частное крестьянское хозяйство усилилось после второго совещания Коминформбюро, на котором принималось решение по югославскому вопросу.

 

Ракоши в советской эмиграции хорошо усвоил опыт СССР в отношении крестьянства. 27 августа 1948 г. на совещании партийных работников он заявил, что из 25 областей Венгрии в 22 преобладает крестьянское население, а "поскольку крестьянское мышление - это мышление капиталистическое, то сам крестьянский быт, само существование единоличного крестьянства повседневно возрождает капитализм"38. С такими же мерками подходил он к бывшим союзническим партиям, считая, что "демократические партии - это постоянный резерв классового врага". Исходя из такого тезиса он считал нежелательным существование на венгерской политической сцене других партий, считая, что они "наносят больше вреда демократии, чем пользы"39.

 

Л. Райк, как и другие руководители компартии, беспрекословно выполнял намеченный лидером партии политический курс. По оценкам некоторых его современников, в частности, известного венгерского философа Дердя Лукача (1885-1971), он являлся "ортодоксальным ракошистом"40. Райк был молод (ему исполнилось только 40 лет) и пользовался большим авторитетом в партии. С ним считались и в Москве, а поэтому он представлял собой потенциальную опасность для Ракоши, который особенно ревностно относился к монополии на связь с Кремлем. К тому же Райк, хотя и добросовестно выполнял все принятые руководством ВПТ решения, далеко не во всем разделял позиции генерального секретаря. В частности, он неоднозначно относился к организованному Ракоши политическому процессу над "Венгерским сообществом", в ходе которого прокуратура обвинила членов этой организации в антигосударственном заговоре. Он не соглашался с методами Ракоши, направленными на всяческое ослабление союзнической Независимой партии мелких хозяев, в его стремлении обезглавить эту партию путем дискредитации и ареста ее руководящих деятелей по ложным обвинениям. Ракоши пришлось обратиться за помощью к советским органам, чтобы арестовать отдельных лидеров этой партии и тем самым помочь ему в становлении единовластия. Ракоши был недоволен Райком и за медлительность в замене старых кадров МВД на новые и за то, что Райк высоко ценил опытных старых специалистов.

 

Помимо этого существовали противоречия между коммунистами подполья внутри страны, к числу которых относился и Райк, и вернувшимися на родину из московской эмиграции. Пренебрежительное отношение Ракоши с его эмигрантской группой к "доморощенным коммунистам" давало о себе знать. Все эти противоречия, отдельные факты его биографии сделали удобной кандидатуру Райка как главной фигуры предстоявшего процесса. Ракоши и его сторонники сделали все, чтобы заинтересовать Москву сделать Райка главным объектом возможного политического показательного процесса.

 

В начале августа 1948 г. Райк был перемещен с поста министра внутренних дел (его занял Я. Кадар) на должность министра иностранных дел, хотя и сохранил за собой все высокие партийные должности. И все же снятие его с ключевого поста в МВД уже явилось симптомом, свидетельствовавшим о том, что готовится что-то необычное. Накануне перевода Райка на работу в МИД, Ракоши и его приближенные, готовя почву, в беседе с советским послом в Будапеште Г. М. Пушкиным, мотивировали это тем, что якобы его "бонапартизм" и "недружелюбное отношение к Советскому Союзу" требуют этого. Райк же все отрицал. Ситуация, разумеется, вызвала беспокойство посла и он с озабоченностью сообщал в Москву: "Я заметил Ракоши, что вряд ли он поступил правильно, сказав Райку, что это явилось основной причиной освобождения Райка с поста министра внутренних дел. У Райка, видимо, создалось впечатление, что его удалили... по нашему требованию, а это не так"41. Видимо правы Г. П. Мурашко и А. Ф. Носкова, предполагающие, что подготовленный еще в 1948 г. в аппарате ЦК ВКП(б) документ "О националистических ошибках руководства Венгерской коммунистической партии и о буржуазном влиянии в венгерской коммунистической печати" своим острием - по аналогии с подобными записками в польском и чехословацком партийном руководстве - первоначально был направлен именно против Ракоши, но тому удалось "перевести стрелку" на Райка42.

 

Ракоши безусловно опасался авторитетного и влиятельного Райка, имевшего непосредственные контакты с Москвой, пытаясь иметь полную монополию на такие связи. Генсек ЦР ВПТ сам желал контролировать внутреннюю ситуацию в стране и по линии МВД, и поэтому решил сменить его руководителя. По словам Пушкина, "Ракоши хотел бы иметь ручную полицию, полностью преданную ему, вне связи с Советским Союзом, или в крайнем случае связь должна проходить только через него"43. Здесь необходимо учитывать, что Ракоши уже раньше, кстати не без содействия Райка, установил личный контроль над находившимися формально в недрах МВД органами госбезопасности, но министерство в целом сохранило определенную самостоятельность.

 

Ракоши воспользовался сталинским опытом и тезисом об обострении классовой борьбы по мере продвижения к социализму и неоднократно говорил о проникновении "врагов" в различные структуры венгерского общества и, прежде всего, в партию. В связи с этим он подчеркивал неизбежность следовать во всем примеру "старшего брата", указывая на то, что на деле строительство советского типа социализма не должно иметь каких-либо отклонений, тем более своего собственного пути. Он считал, что такой поиск - и это он интуитивно почувствовал на примере Тито - может привести к нежелательным для него последствиям. Свои мысли Ракоши выражал четко: "Сегодня, когда вопросы строительства социализма последовательно встают на повестку дня, становится все яснее, что существенные, основополагающие черты строительства социализма в Советском Союзе имеют всеобщее значение, что в решающих вопросах нет самостоятельного национального пути". Он даже предсказал, что титоисты именно в вопросе "югославского пути социализма сломают себе шею"44. Выполняя решения Коминформбюро, Ракоши с лета 1948 г. предпринимал все необходимые шаги для преодоления отставания Венгрии в деле коллективизации от соседних стран и старался пойти навстречу ожиданиям Москвы, целиком и полностью подражая советским формам и методам социалистического строительства, не допуская даже в каких- либо мелочах "национальной особенности".

 

ПОИСК ВРАГОВ В ПАРТИИ

 

Толчком к началу "дела" Райка, как утверждают осведомленные работники бывшего ракошистского УГБ В. Фаркаш и Д. Козак, послужило получение венгерской военной контрразведкой во главе с Г. Ревесом45 доноса о том, что возглавлявшаяся Т. Сени в годы войны венгерская эмигрантская группа коммунистов в Швейцарии была связана с Н. Х. Фильдом46, представителем американской унитарной помощи в Европе, а через него - с резидентом американской разведки в Европе А. Даллесом. Фильд, будучи американским коммунистом, оказывал венгерским коммунистам материальную помощь в их антифашистской борьбе.

 

Поступившая к Ревесу информация свидетельствовала о том, что через Фильда американская разведка могла вербовать для себя агентов в европейских странах народной демократии. Полученные сведения не подтверждали какую-либо предательскую роль Сени, однако они были использованы начальником УГБ Г. Петером и влиятельным М. Фаркашем, курировавшим в высшем партруководстве органы безопасности, против завотделом кадров ЦР ВПТ Т. Сени и его заместителя А. Салаи. Для Ракоши же и его сторонников данная информация оказалась весьма пригодной для организации в Венгрии соответствующего "шпионского дела". Но тогда арест Фильда еще не связывался с именем Райка. Вскоре однако возник новый вариант: с арестом Сени организовать по типу "московского дела врачей" соответствующее "венгерское дело". Вот что об этом писал сам Ракоши: "В апреле 1949 г. генерал Геза Ревес, возглавлявший отдел контрразведки в минобороне, прислал мне записку с грифом "совершенно секретно". Она содержала сообщение о том, что Тибор Сени в годы войны сотрудничал с А. Даллесом, одним из руководителей тамошней американской разведки. Сообщение было написано на машинке, а фамилия Сени была вписана рукой Ревеса". Ракоши отмечал, что у него тут же возникла аналогия с событиями 1937 г. в СССР и он пришел к выводу, что "и у нас может быть такое". Получив положительные ответы от М. Фаркаша на вопросы, достоверна ли эта информация и надежен ли агент, он еще посоветовался с Гере, Реваи и Кадаром, а также с советником из СССР, фамилию которого не помнил. Последний сообщил о Сени в Москву. "Руководитель советников нисколько не был удивлен сообщением о Сени", заметив при этом, что "и у нас бывают такие темные дела, в которые замешаны ответственные люди", а затем посоветовал "воспринимать это всерьез"47. Несмотря на то, что в личных делах Сени и Райка в отделе кадров ЦР ВПТ были сведения об их контактах на Западе, на них раньше никто не обращал внимание, хотя об этом знали все. Это признал и сам Ракоши в своих воспоминаниях48.

 

Фильда, который в условиях начавшейся "холодной войны" не решался возвратиться в США и искал себе политическое убежище в одной из стран народной демократии, с согласия МГБ СССР заманили в ловушку в Праге, где с помощью чехословацких органов безопасности арестовали, и заместитель начальника венгерского УГБ привез его в Будапешт49. Допросы Фильда не дали тех результатов, на которые рассчитывал Ракоши. Тогда по его инициативе Фильда заставили составить список на тех коммунистов в каждой из восточноевропейских стран, кого он знал, якобы для того, чтобы те могли подтвердить, что он оказывал коммунистам помощь в Швейцарии. На деле же этот список, содержавший 526 фамилий из стран Европы, был разослан лидерам соответствующих компартий и сыграл неблаговидную роль в проведении целой серии сфабрикованных процессов.

 

В списке Фильда фигурировал и Сени, которого арестовали первым. Конкретных подтверждений причастности Сени к американским спецслужбам Фильд так и не дал. Несмотря на то, что М. Фаркаш, не имея прямых улик против него, на основе информации Ревеса дал указание начальнику УГБ Петеру на прослушивание телефона и наблюдение за Сени и даже наложил свою резолюцию на донесении, согласно которому в партию закралась вражеская агентура, руководителем которой является Сени. Впоследствии Фаркаш признал, что он не проверил достоверность информации и якобы не знал, что это была провокация.

 

В странах народной демократии царила атмосфера усиливавшегося подозрения ко всем, кто побывал на Западе, и такая практика стала повседневной нормой. В. Фаркаш, касаясь в своей книге ареста Фильда, отмечал, что заместитель Берии генерал-лейтенант МГБ М. И. Белкин50, представил высшим партийным руководителям Польши, Чехословакии сведения о том, что Фильд был не только советским агентом, но резидентом американской разведки. Шпиономания в средствах массовой информации этих стран и Венгрии достигла широкого размаха. Всем и всюду мерещились вражеские агенты. Поэтому признания Фильда о том, что он в 1941 г. встретился с Райком в Вернетском лагере для интернированных, также способствовали тому, что эти подозрения приобрели "лавинообразный характер"51. Вслед за арестом Сени с середины мая потянулась цепочка арестов, приведшая к процессу, печально известному как "дело" Райка. Сени на допросе рассказал о своих связях в Швейцарии с Фильдом, назвал его порядочным человеком и говорил о его помощи участникам антифашистской борьбы. Сам Фильд также вначале давал достоверные показания, но вскоре осознал, что от него требуется нечто другое. 17 мая он "признал", что Сени с его помощью стал агентом и занимался внедрением себе подобных в партийные и государственные органы Венгрии"52. В результате стараний М. Фаркаша начала складываться концепция о деятельности "шпионской группы" Фильда-Сени.

 

Методичная физико-психологическая обработка Т. Сени на допросах в УГБ привела его в такое состояние, что он "ради прекращения дальнейших избиений был готов давать сфабрикованные обвинения против кого угодно". Эти слова взяты из заключения комиссии ЦР ВПТ от марта 1956 г., перед которой сам М. Фаркаш признал, что он лично вел допросы Сени. Ракоши торопил его, требуя назвать имена не только сообщников, но и главного агента "по шпионским связям". И тогда Сени на одном из допросов впервые произнес имя Л. Райка, что подтвердил в своей книге В. Фаркаш53. Перед той же комиссией Я. Кадар (преемник Райка на посту министра внутренних дел) впоследствии рассказывал: "Ракоши поручил Михаю Фаркашу допросить Сени и убедиться в достоверности его признаний. Позже Ракоши сообщил мне, что такие признания от Сени получены, чему он лично сначала не поверил, решив, что все это сотворил Габор Петер из личной мести по причине прежней многолетней вражды между ними. Товарищ Ракоши сказал мне также, что его мнение изменилось лишь после того, как Михай Фаркаш возвратился и заявил, что признания реальны... Сегодня мы знаем, что для Михая Фаркаша это и тогда было известно, что Сени дал эти показания под воздействием тяжких пыток, которым он был подвергнут под личным руководством и в присутствии Габора Петера, Эрне Сюча54 и других офицеров УГБ... Фаркаш, окруженный офицерами УГБ орал на этого испуганного, полумертвого Сени: "Вы последний негодяй, шпион, не лгите, признавайтесь: шпион Райк или нет?"55. Кто вложил в уста Сени имя Райка, достоверно определить трудно, но то, что к этому причастны Ракоши, а также М. Фаркаш и Г. Петер, не вызывает сомнений.

 

АРЕСТ РАЙКА. СМЕНА КОНЦЕПЦИИ "ДЕЛА"

 

По приказу Фаркаша 24 мая 1949 г. был арестован еще один свидетель по будущему "делу" Райка - Шандор Черешнеш, работавший в МВД непосредственно с Райком в должности пресс-секретаря этого ведомства и впоследствии осужденный вместе с ним. Допрашивал его офицер УГБ В. Фаркаш. Черешнеша избивали сутками, добиваясь от него со ссылкой на высшие партийные интересы нужных "признаний", компрометирующих Райка. И он их дал на четвертые сутки после соответствующей "обработки". Естественно, что накануне уже было начато прослушивание телефонов Л. Райка, заместителя Ракоши в партии, члена политбюро и министра иностранных дел. Задержан и другой бывший сотрудник Райка Бела Сас, пресс-секретарь министерства иностранных дел Венгрии, что также было направлено непосредственно против Райка. Но Ракоши не торопился с арестом Райка. Это произошло несколько позже.

 

В мае 1949 г. в Прагу на съезд КПЧ к Белкину, курировавшему в МГБ СССР внутренние органы стран народной демократии, как это утверждает со ссылкой на документальные источники венгерский историк Т. Хайду, поехал М. Фаркаш в сопровождении заместителя начальника УГБ Э. Сюча, чтобы доложить о признаниях Фильда, Сени и других арестованных. И там же, в Праге, было принято решение об организации предстоявшего "дела" Райка. Начальник УГБ Г. Петер 29 мая специальным самолетом доставил Белкину туда же протоколы допросов с "признаниями". По пути домой Петер с удовлетворением констатировал: "Я же говорил тебе, что у них и наверху должен быть кто-то"56.

 

Вернувшись в Будапешт, высшие чины репрессивных органов сразу же пошли к Ракоши и предложили ему немедленно арестовать Райка. "Ракоши, - как вспоминал Петер, - сначала удивился решительному предложению Фаркаша арестовать Райка и уступил лишь после некоторых колебаний, но затем повел себя как человек, убежденный в виновности Райка"57. Формально решение об аресте Райка было принято утром 30 мая по личному указанию Ракоши после заседания самой узкой группы высшего партийного руководства.

 

Райк утром 30 мая с женой поехал на Балатон. По пути они встретились с Ракоши, который с неподдельно теплой и отеческой заботой расспрашивал их о здоровье пятимесячного сына58, хотя сам уже знал, что отец семейства этой ночью окажется в камере пыток УГБ на вилле по улице Этвеша в Будапеште.

 

О методах работы органов безопасности на рубеже 40-50-х годов поведал писатель и публицист член ВКП с довоенным стажем Б. Сас, отказавшийся на процессе Райка давать порочащие его показания и приговоренный к десяти годам тюремного заключения ракошистским судом. Задержанных сначала, как правило, бросали в маленькое и низкое подвальное помещение для "созревания". Затем выводили их к высокопоставленному чиновнику в одном из особняков УГБ, где первым стандартным вопросом был: "На какую разведку вы работаете?". После отрицательного ответа начинался первый подготовительный этап допроса, когда к обработке предполагаемых шпионов, не задавая вопросы, приступали специалисты по избиению резиновыми дубинками, которые затем сыпали соль в рот, заворачивали обвиняемых в ковры и оставляли в таком состоянии на сутки без воды и пищи или же применяли иные изощренные методы пыток. Подобные допросы с применением угроз и насилия проводились в основном по ночам. Задержанным сутками не давали спать. Доведенных таким способом до нужной кондиции арестованных ожидал другой этап допроса. Появлялся "гуманный" гэбист, который применял иные методы работы - он угощал своего подопечного сигаретой, интересовался не мерзнет ли он по ночам, не просит ли дополнительные одеяла. В разговоре даже он осуждал методы насилия, но при этом просил понять возмущение своих коллег, отмечая, что невозможно ведь поверить в то, что, будучи за границей и находясь в кругу друзей и знакомых, кто-либо сумел избежать соприкосновения с представителями "шпионских кругов". Следователь просил арестованного подумать и вспомнить какие-то моменты, когда возможно кто-то воспользовался его доверчивостью. Он убеждал не сопротивляться, так как если и дальше арестованный будет отрицать все, то может этим навлечь на себя еще более серьезные подозрения. Затем этот "гуманный" следователь исчезал и появлялся другой, который требовал говорить по сути - раскрыть свои связи и контакты. Бывали случаи, когда избитому, измученному бессонницей и оставленному сутками без воды и пищи взамен на признание обещали дать поесть и поспать. Лишенные человеческого достоинства некоторые подписывали любое "признание", тут же заносимое следователями в протокол59. Все эти приемы и методы работы УГБ целиком подтвердил в своей книге и интервью В. Фаркаш60, как знаток этого дела.

 

В связи с "делом" Райка, как вспоминал впоследствии Сас, через темные подвалы и допросы УГБ прошли далеко не только 17 человек, которые были непосредственно вовлечены в судебный процесс в качестве основных обвиняемых, но в общей сложности около 200 человек. Следователи им нередко сообщали (как будто доводят до их сведения величайшую тайну), что "Тито и его пособники" предали международное рабочее движение, что необходимо их разоблачить и партия просит теперь оказать в этом содействие. Изъявившим готовность к этому давали лживые обещания: мол, будете осуждены, но с вами ничего не случится, получите возможность тут же выйти из тюрьмы и возможно даже отправят вас в Крым на отдых61.

 

На первом этапе расследованием и проведением допросов непосредственно руководил М. Фаркаш. Подготовку же материалов для следствия по личному распоряжению Ракоши осуществлял Сюч - бывший сокамерник в 30-е годы самого Ракоши в Сегедской тюрьме "Чиллаг", которого он сам направил на работу в органы безопасности, где он стал заместителем Петера62.

 

По свидетельству подполковника УГБ Д. Козака Райка и Фильда в интересах получения подтверждения "американского следа" чудовищно избивали63. При этом Козак подчеркивал, что для избиения лиц такого ранга было явно недостаточно согласия одного лишь начальника УГБ и присутствовавших двух членов политбюро, которые в соседнем помещении слушали допрос арестованных. На это требовалось согласие самого генсека Ракоши. Козак интересовался у своих старших коллег о причинах целесообразности такой массированной физической обработки, которой был подвергнут Райк, и, как утверждает, те ему ответили: как на войне для успешной подготовки наступления необходимы артподготовка и воздушная акция, так и тут, чтобы добиться признания вины, требуется избиение. Сени и Салаи после такой обработки - еще до ареста Райка - дали в своих показаниях такие сведения, которые могли быть использованы против Райка. "Фильд и Райк однако не признавались, - вспоминал впоследствии участник допросов В. Фаркаш, хотя против них применяли жесточайшие методы. Следствие зашло в тупик и провалилось"64.

 

В воспоминаниях Ракоши есть такие слова признания: "Вскоре я убедился, что делом Сени, а позже Райка начал заниматься сам Берия. Он знал их показания и на некоторые из них, наиболее важные и интересные, с его точки зрения, он обращал внимание Сталина. ... Личность Райка оказалась удобной для провокации, так как он побывал во французском лагере для интернированных... и возвратился на родину с разрешения гестапо. Кроме того, он имел хорошие контакты с югославами, к тому же его брат был государственным министром в нилашистском правительстве"65. Здесь явно чувствуется попытка Ракоши снять с себя ответственность, но он, будучи генсеком правящей ВПТ, нес главную ответственность за то, что происходило в стране.

 

Райк на первом допросе категорически отрицал какие-либо шпионские связи, отвергал все обвинения в какой-либо вражеской деятельности, он признавал лишь то, что в процессе работы допускал некоторые непреднамеренные ошибки. Несмотря на массированную психофизическую обработку с 31 мая по 7 июня Райк ни в чем не признался. Он требовал встречи с Ракоши, написал ему два письма, но ответа не удостоился. Позже от начальника УГБ узнал, что его исключили из партии. Лишь тогда он осознал, что арестован по решению высших партийных инстанций.

 

Ракоши был недоволен тем, как велось следствие, и он поручил М. Фаркашу и Я. Кадару поговорить с арестованным, чтобы тот дал "чистосердечные признания". Такой разговор с Райком состоялся вечером 7 июня 1949 г. Сначала была проведена очная ставка с Сени и Черешнешем, которые давали против него уже заученные наизусть, рекомендованные им следователями признания66. Райк отверг эти обвинения, и Ракоши опять не получил ожидавшихся результатов. Более того, согласно фрагментам сохранившейся магнитной записи той беседы с Райком, он убежденно говорил: "Я хочу сказать партии, что я был честным, преданным ее членом. Я не имел связей ни с какими иностранными властями, и если меня осудят..., то приговор будет вынесен человеку, преданному партии, человеку невиновному. Мне больше нечего сказать... Надеюсь, однажды когда-нибудь, возможно уже не при моей жизни, все выяснится и все убедятся в том, что это трагическая ошибка"67.

 

Райк пытался изложить на допросах аргументы в свою защиту, однако все его попытки были тщетны, его прерывали на полуслове, на него кричали, ему грубили. Согласно показаниям следователей УГБ М. Фаркаш тогда распорядился жесточайшим образом избить Райка, однако и это не дало результатов. Явившись с докладом к Ракоши, Фаркаш доложил, что Райк - "упрямый негодяй".

 

К середине июня "дело" Райка-Сени почти не сдвинулось с мертвой точки, несмотря на все более активное вмешательство в это "дело" самого Ракоши. "Будь даже десяток Ракоши, процесс Райка не получился бы, - утверждал В. Фаркаш. - Процесс над Райком стал процессом в результате того, что в Будапеште появился Белкин и его помощники. Они привезли с собой из Москвы арестованного Лазара Бранкова, а вместе с ним и протоколы его допроса и всю концепцию будущего процесса"68.

 

Второй этап "дела" Райка существенно отличался от первого. Наступило даже изменение концепции "дела". Вместо шпионской версии в пользу американской разведки появился новый вариант обвинения, согласно которому Райк якобы являлся агентом Тито и основной упор уже был сделан на "югославские связи" арестованных.

 

Первый этап, несмотря на жестокое и бесчеловечное обращение с обвиняемыми не дал ожидавшихся результатов, поэтому на втором этапе, когда к делу непосредственно подключились опытные советские следователи, наступил существенный сдвиг в ходе расследования. В конце июня по просьбе венгерского руководства прибыли начальник Управления контрразведки МГБ СССР при центральной группе советских войск генерал-лейтенант М. И. Белкин со следственной командой. В ее составе были полковники МГБ СССР Н. И. Макаров и Евдокименко, подполковник Поляков, майор Кремнев. Белкин был информирован о ходе расследования. Присутствовавший при этом В. Фаркаш описал появление этой группы советских спецов так: "В зале совещания собрались около 15 руководителей УГБ. Вскоре появился Габор Петер и Эрне Сюч. Вместе с ними вошел среднего роста, с седеющими волосами, улыбающийся человек около 50 лет в форме советского генерал-лейтенанта. На груди были награды в шесть рядов... Тишину прервал Габор Петер. Он сообщил, что по просьбе товарища Ракоши и партии к нам на помощь пришли опытные офицеры- следователи легендарного ЧК во главе с глубокоуважаемым и много лет ему знакомым генерал-лейтенантом Федором Белкиным"69.

 

В. Фаркаш далее сообщил, что его отец еще в мае 1949 г. имел встречу с Белкиным в Праге, в ходе которой проинформировал этого, по его словам, "главного координатора всех антититовских сфабрикованных процессов" о ходе следствия и о признаниях, полученных от Т. Сени. Согласно этим признаниям, "Райк являлся одной из важнейших фигур американской разведки в Центральной и Восточной Европе"70. Касаясь прибытия в Будапешт особой следственной команды В. Фаркаш обратил внимание на то, что после ареста Фильда появились многочисленные доказательства того, что не только в Венгрии, но в Чехословакии и Польше в 1949 г. по инициативе сталинского руководства внутри партий был развернут настоящий террор. Поэтому Ракоши, считал В. Фаркаш, разгадав намерения Сталина, решил воспользоваться представленной ему возможностью и попытаться усилить свою роль в международном коммунистическом движении.

 

Следственная команда Белкина, ознакомившись с результатами допросов первого этапа, доложила в Москву, что "показания по делу Райка требуют тщательной проверки, так как допросы велись неправильными методами, широко применялись физические методы воздействия и угрозы... Следствие по этому делу направлялось и руководилось непосредственно Ракоши"71. И все же, советские советники в итоге приняли концепцию Ракоши и на втором этапе следствия вместе с Белкиным самым активным образом участвовали в уточнении концепции будущего процесса по "делу" Райка.

 

Роль Ракоши и его личное участие как в контроле, так и в руководстве следствием не вызывают сомнений. Генсек ВПТ внес личный вклад в разработку нужной обвинителям концепции, совместно с представителями советских спецслужб составлял сценарий предстоявшего процесса. На втором этапе "направленность следствия, его содержание иногда определял Кремнев, но в основном сам Белкин и Ракоши", - утверждал В. Фаркаш в одном из своих интервью72. Документы Президентского архива РФ также подтверждают, что другой бывший офицер УГБ ВНР, начальник следственного отдела Д. Дечи, арестованный в 1954 г., в частности показал, что следствие по "делу" Райка в итоге на первом этапе уже было настолько запутано, что "никто не мог разобраться, где правда, где ложь". Он показал, что под воздействием жестоких пыток обвиняемые давали "самые неправдоподобные показания", что на допросах именно Г. Петер и М. Фаркаш давали указания "избивать Райка"73. По его свидетельству, избиения прекратились только после приезда советских советников. Характерно, что Дечи в марте 1956 г. перед специальной партийной комиссией, занимавшейся пересмотром сфабрикованных дел, рассказал, что работникам УГБ о методах ведения следствия "указание давал сам генеральный секретарь партии"74. Ракоши же впоследствии пытался свалить всю вину и ответственность за "дело" Райка на одного М. Фаркаша. Даже названная специальная комиссия ВПТ 1956 г. весь огонь критики сосредоточила на Фаркаше и весьма щадяще отнеслась к деяниям самого Ракоши. Однако следующая комиссия ЦК ВСРП 1962 г., разбирая это дело, установила личную ответственность Ракоши за свершившееся. Сам Ракоши на заседании ЦР ВПТ еще в июне 1953 г. вынужден был признать свое личное участие в организации "дела" Райка и ответственность за проведение этого политического процесса, что было зафиксировано в итоговом документе комиссии ЦК ВСРП 1962 г.75 Г. Петер в письме в партийную комиссию, занимавшуюся изучением дела М. Фаркаша, свидетельствовал: "Ракоши не только осуществлял непосредственное руководство следствием по "делу" Райка и других товарищей, но и давал указания избивать заключенных... он требовал от работников Управления госбезопасности, чтобы они, используя незаконные методы нажима и принуждения, добивались показаний, подтверждающих заранее подготовленные концепции"76.

 

Как утверждал В. Фаркаш, по "делу" Райка Белкин имел постоянный контакт с Ракоши, докладывал ему и консультировался с ним. На втором этапе следствия они вместе вырабатывали новую концепцию, острие которой уже было направлено не против троцкистской и националистической деятельности арестованных, а приобретала яркий внешнеполитический аспект, направленный против Тито и империализма, а подследственные стали обычными шпионами и провокаторами. Работая непосредственно с Э. Сючем, Белкин и его команда допрашивали вместе Райка, Фильда и Бранкова, сосредоточив в своих руках весь следственный материал.

 

Белкин и его команда, включая двух главных заместителей - полковников МГБ СССР Г. С. Евдокименко и Н. И. Макарова, - а также подполковника Полякова, мало внимания обращали на достоверность прежних признаний и в основном занимались отбором нужных персонажей для будущего процесса, в биографиях подозреваемых искали детали, которые помогли бы подтвердить новую концепцию. Они действовали по совершенно отличавшейся от прежних допросов методике77. Как отмечал в этой связи Б. Сас, они "посредством своих переводчиков дали знать о том, что подозреваемые допрашиваются от имени ВКП(б) и советской власти по такому значительному делу, которое касается не только венгерской компартии, но интересует и братскую советскую компартию. Советские следователи интересовались не просто сфабрикованными обвинениями, они скрупулезно до мельчайших деталей расспрашивали о всей жизни обвиняемого. Подозреваемого не били. Сажали за стол, угощали бутербродами, сигаретами, не избивали резиновыми дубинками. В их задачу входило составление концепции и они с профессиональным гонором смотрели на своих венгерских коллег"78.

 

27 июня 1949 г. Г. Петер и его консультанты добились от Райка важного признания, которое и позволило резко продвинуться вперед. Коллега Райка по университету и молодежному комдвижению И. Штольте, ставший впоследствии полицейским агентом и проходивший по "делу" в качестве свидетеля, заявил, что Райк, арестованный полицией в июне 1931 г., подписал заявление о том, что больше не будет заниматься политикой. Райк не стал отрицать сам факт подписания им такого заявления, но заметил, что и не намеревался соблюдать данное обещание. Это признание было использовано для того, чтобы обвинить Райка в "связях с полицией"79.

 

Вся концепция "дела" Райка в дальнейшем начала развиваться в соответствии с потребностями ракошистов. Обвинявшиеся, в соответствии со сложившейся ситуацией, постепенно обзывались полицейскими и титовскими агентами, предателями и заговорщиками, якобы готовившими вооруженный путч (и это в условиях присутствия в стране советских войск!), покушение на лидеров партии и государства, и якобы стремились по подсказке Тито оторвать Венгрию от социалистического лагеря.

 

Для разоблачения югославских лидеров организаторы сценария процесса привлекли к "делу" признания Лазара Бранкова, бывшего ответственного сотрудника югославского посольства в Будапеште, который после июньского 1948 г. решения Коминформбюро повернул против Тито. После разрыва с Тито он остался в Будапеште. В апреле 1949 г. его вызвали в Москву. В середине июня из газеты "Правда" он узнал об аресте Райка и его товарищей. Вскоре и сам оказался в Лефортовской тюрьме и подвергся допросам о "его участии в заговоре". Из Москвы Белкин привез в Будапешт как протоколы его допроса, так и самого Бранкова, который и стал одним из центральных персонажей будущего процесса. Он вместе с венгерским гражданином, одним из представителей югославского национального меньшинства в Венгрии, Миланом Огненовичем (1916 - ?), некогда служившим в рядах югославской армии, 33-летним жителем Будапешта и был призван сыграть роль "шпионов Тито".

 

Венгерскому кинодокументалисту П. Бокору в 1989 г. в Париже Бранков рассказал о своих мытарствах в Будапеште. Говоря о методах допросов 1949 г., он подчеркнул, что Белкин дружески относился к нему, угощал фруктами и все записывал. Но после завершения допроса Бранкова разбудили вдруг среди ночи и просили подписать протокол. Прочитав его, "я сказал, что тут какая-то ошибка, это не тот протокол, я ведь такое никогда не говорил!"80. Из протокола вытекало, что Бранков являлся отъявленным титоистом, специально направленным в Будапешт в качестве резидента югославской спецслужбы, который организовал и управлял сетью сторонников Тито в Венгрии, ведущих подрывную деятельность против социалистического лагеря. Бранков своим выступлением против Тито якобы хотел лишь скрыть свое истинное лицо, на деле же им были завербованы Л. Райк, Т. Сени и другие, которые готовили переворот с целью свержения ракошистской демократии. Такой протокол Бранков отказался подписывать, но понял, что для авторов концепции "в этом процессе он им абсолютно необходим".

 

Допросы и уговоры Бранкова продолжались. Впоследствии он вспоминал: "Белкин сказал мне, что по отношению к вам мы допустили большую ошибку. Когда вы были в Москве, там должны были с вами поговорить ответственные товарищи. Он назвал имя Молотова... Добавил, что мы осознаем: вы коммунист и говорите правду, но нам очень нужен этот процесс! Вы же выступили против Тито! Нужно свергнуть Тито - вот в чем суть этого процесса. Он не преследует других целей, кроме как способствовать его свержению. Я вас, Бранков, хорошо знаю. Сожалею, что вы попали в такое положение. Если бы Тито был у нас в руках, вы не потребовались бы нам. Если бы в свое время Тито приехал на бухарестские переговоры, куда мы его приглашали, то вас сегодня не было бы здесь... Затем Белкин - и это существенно, - заявил мне, что я коммунист и обязан сделать то, чего ждут от меня, и что это будет учтено при вынесении мне приговора"81.

 

Спустя некоторое время Бранкову показали протокол с "признаниями" самого Райка. При этом Г. Петер рассказал ему о том, что подписание протокола принесло облегчение и самому Райку, отметив что данное дело "и для него и для меня не будет иметь катастрофических последствий". Продолжая давление на Бранкова, следователи представили ему его двойника и сказали, что тот сможет выступить на процессе от его имени. Эти доводы и стремление Бранкова "не навредить партии", Югославии и его второй родине - СССР, по его собственным словам, заставили его отказаться от возможности крикнуть на процессе, что "все это ложь, я не виновен и остальные тоже не виновны"82.

 

В августе 1949 г. завершился второй этап следствия: Райк взял на себя вину - "признал" продиктованные ему организаторами следствия сфабрикованные обвинения. Как и под влиянием чего произошло это, остается до сих пор не до конца выясненным. В. Фаркаш впоследствии утверждал, что при этом не обошлось без использования Я. Кадара в этом деле, который якобы способствовал достижению этой цели83. Так или иначе под давлением Фаркаша, Ракоши, Белкина и Сюча удалось "убедить" Райка признать "достоверность" разработанной концепции и оказать содействие в проведении показательного процесса84.

 

М. Фаркаш уже 11 июля 1949 г. не без триумфа мог доложить секретариату Коминформбюро, что "Райк начал впервые давать отдельные показания. Стало ясно, что Райк стал шпионом Хорти в 1931 г., работал после на немцев, а затем был агентом США. Большинство членов раскрытой шпионской группы было ранее завербовано в Испании, в лагерях Франции. Во время войны многие находились в Швейцарии... План арестованной группы заключался в том, чтобы в удобный момент свергнуть руководство партии, собрать чрезвычайную партийную конференцию из своих сторонников и поставить во главе партии и правительства Райка. Предполагаем, что Тито, Джилас и Ранкович - шпионы, завербованные в Испании и Франции. Райк имел с ними связь ... Видимо имелся единый центр и Райк был связан с ему подобными в Польше, Чехословакии, Болгарии, Румынии, Италии, Франции. После окончания следствия Райка будем судить и приговорим к повешению"85. Характерно, что и сам Фаркаш, не без стремления выделиться, требовал от лидеров компартий соседних с Венгрией стран скорейшего разоблачения "агентов Тито" и "американских шпионов" в своих странах. Он информировал Москву о том, что там "медленно или совсем не разоблачают их". Вслед за ними и полковник Евдокименко в одном из своих донесений из Венгрии на имя министра МГБ СССР B. C. Абакумова указывал, что Ракоши в беседах с ним выразил недовольство, в частности, либеральным отношением чехов к вражеским элементам в партии и подчеркивал, что им тоже "стоило бы поучиться у венгров разгрому врага"86.

 

Райк, как свидетельствовал позже Б. Сас, "во время очных ставок вел себя как человек, которому было уже все безразлично. Когда перед ним предстали бывшие друзья, он со своей усталой улыбкой, всем своим поведением - очевидно преднамеренно - давал знать: он четко понимает, что настал конец его пути. Обещаниям и заверениям вряд ли верил. Ему уже было безразлично, "нанесет ли Москва удар по империалистам" или же станет всеобщим посмешищем. Он подписывал все подсунутые ему протоколы, не протестовал даже против самых невероятных логических промахов. Дело Райка уже было не его делом"87. Заключенный Д. Деметер считал, что во второй декаде августа Райка посадили к нему в камеру для того, чтобы тот не покончил жизнь самоубийством88.

 

В Венгрии не оказалось таких политических сил, лидеров, друзей или соратников Райка, которые могли бы заступиться за него и помешать готовившейся расправе над ним. Из этого общего правила повальной покорности "вождю" Ракоши исключение составил лишь граф Михай Каройи (1875-1955), бывший видный политический деятель буржуазно-демократической революции 1918 г., мирно уступивший тогда власть лидерам Венгерской коммуны 1919 г. и находившийся после второй мировой войны на посту посла Венгрии в Париже. Каройи, встревоженный ракошистскими арестами, попытался образумить деятелей ВПТ. Летом 1949 г. он приезжал в Будапешт, встречался с Ракоши и Гере еще до выработки основной концепции предстоявшего судебного процесса, пытаясь своим авторитетом повлиять на руководящих деятелей ВПТ и помешать расправе над Райком. Последним аргументом посла было письмо Каройи в адрес Ракоши, в котором он сообщал, что "если Райка осудят. Вы больше не можете рассчитывать на мою поддержку"89. В конце августа 1949 г., когда Каройи вновь приехал в Будапешт, Ракоши уже размахивал перед ним собственноручным "признанием" Райка и приглашал графа присутствовать на суде.

 

По свидетельству Каройи, Гере вел себя более разумно. В книге воспоминаний "Вера без иллюзий" он так пересказывает свой разговор с Гере: "В эту ложь никто не поверит, если даже сам Райк признается в этом. Трудно даже придумать больше вреда для системы. Вы потеряете множество своих друзей. Почему вы не обвиняете его в чем-то реальном и почему вы не даете ему возможность защищаться?" Гере некоторое время молчал, вспоминал Каройи, а затем ответил: "Райк и его товарищи совершили непростительное преступление. Титоизм является серьезной опасностью. Мы знаем, что он вступил в сговор с Тито, хотя доказательств у нас нет. Райка необходимо ликвидировать. Конечно, народу мы не можем сказать всю правду. Это было бы сумасшествием. Народ бы не понял, ведь он является политически еще не достаточно зрелым. Совсем не важно, был ли Райк или нет на деле шпионом"90.

 

Окончательный сценарий процесса по "делу" Райка был разработан Белкиным и Ракоши совместно, он служил прежде всего интересам "разоблачения Тито", а также возвышению значимости ракошистского руководства. Он был отшлифован и удовлетворял запросам Ракоши, особенно в той его части, которая касалась сюжетов о якобы имевшем место в планах Райка "покушении" на его собственную персону и отдельных лидеров его ближайшего окружения. (Интересная деталь: М. Фаркаш, неудовлетворенный тем, что его имя фигурировало лишь на третьем месте среди "претендентов" на покушаемых, попытался переставить в сценарии свое имя на второе место).

 

В течение августа-сентября между Будапештом и Москвой шел систематический обмен информацией по "делу" Райка, согласовывались позиции. Как утверждал Г. Петер, проект текста обвинения в августе утвердил Сталин91. В недавно опубликованных воспоминаниях Ракоши есть тому дополнительное подтвержение. В одном месте изложение прерывается92, а на следующей странице, где речь идет явно о русском переводе подготовленных к процессу документов, Ракоши сообщал следующее: "Местами текст был перечеркнут и сделаны соответствующие вставки Сталина. Он говорил мне, что к Обвинительному заключению у него есть ряд замечаний. Мы постранично прошлись по тексту и я в венгерский вариант переносил предлагаемые им изменения. Это была достаточно продолжительная работа. Затем Сталин спросил, имеется ли какое-нибудь мнение относительно приговора. Я сказал, что провел беседу с судьями, с товарищами и есть мнение, что не следует выносить смертный приговор. Сталин с этим согласился, но тут же добавил, что это будет зависеть еще от того, не возникнет ли еще чего-нибудь на самом процессе и какое влияние он окажет на трудящихся. Он предложил, чтобы мы в промежутке между завершением процесса и вынесением приговора еще раз возвратились к этому вопросу"93.

 

ОБВИНИТЕЛЬНЫЙ АКТ

 

Обвинительный акт 6 сентября 1949 г. был подписан прокурором Д. Алапи. Защиту в лице Э. Касо подобрал сам председатель УГБ. Накануне проведения процесса прокурор и председатель суда П. Янко получили все директивы по проведению судебного разбирательства непосредственно на квартире Ракоши.

 

Публичное судебное разбирательство по "делу" Райка началось 16 сентября 1949 г. в большом зале Дворца профсоюза металлистов. Обвинительный акт - по некоторым сведениям его составлял один из влиятельных членов высшего руководства ВПТ, идеолог партии, главный редактор газеты "Сабад Неп" И. Реваи (1898-1959), - подписанный прокурором Алапи, был зачитан им на процессе. В обосновании обвинения говорилось о том, что Райк и его товарищи по заданию империалистических кругов и Тито пытались свергнуть в Венгрии "народную демократию" Ракоши. Обвинение было призвано подтвердить происки западных спецслужб, пытавшихся помешать народному строю и консервировать буржуазно-эксплуататорский режим в восточноевропейском регионе. Руководящим центром такого заговора по этой версии являлись якобы США, но американские империалисты главную роль в реализации своих планов поручили "фашистской клике Тито", стремившейся привлечь все страны народной демократии на сторону США.

 

В "Обвинительном акте" Райк, Сени, Салаи, Палффи и другие обвинялись:

 

а) в военных и антинародных преступлениях; б) в измене родине; в) в руководстве организацией, направленной на свержение демократического государственного строя; Бранков - в руководстве такой же организацией, в шпионаже, в участии в подстрекательстве к убийству. Все остальные фигуранты обвинялись в измене родине и руководстве организацией, преследовавшей цель свержения государственного строя. Прокурор долго обосновывал обвинение против каждого в отдельности, а затем в обобщающей части документа подчеркнул: "Ласло Райк и его сообщники создали такую организацию, которая преследовала цель свержения узаконенной конституцией Венгерской народной демократии, ликвидацию независимости Венгрии, порабощения страны иноземцами. Райк и его банда поставили перед собой цель вырвать Венгрию из лагеря защитников мира..., приковать нашу страну к империалистическому военному фронту, тем самым унизить ее до роли сателлита, марионетки империалистов. Эту цель они намеревались достигнуть при вооруженной поддержке своих хозяев - сегодняшних руководителей югославского государства - Тито, Ранковича, Карделя и Джиласа. Райк и его банда хотели уничтожить все великие завоевания венгерской народной демократии... Заговорщики хотели превратить Венгрию в югославскую колонию, колонию Тито, который вместе со своей бандой дезертировал из лагеря социализма и демократии в лагерь иностранного капитала и реакции и сделал таким образом Югославию вассалом империалистов. За планами Райка и его сообщников стоял американский империализм"94.

 

Один из бывших обвиняемых, М. Огненович, характеризуя впоследствии процесс, отмечал: "Это был настоящий театр, мы заранее получили полный сценарий будущего судебного разбирательства. Мы репетировали, надо было выучить свои роли. За один месяц до процесса нас стали подкармливать как цыплят, дали нам хорошую одежду. Каждый день позволяли получасовую прогулку"95. Факт предварительного заучивания даже последнего слова обвиняемых подтвердил в своем интервью и Л. Бранков.

 

Райку на его процессе, в полном соответствии со сценарием, председатель суда П. Янко задавал немало вопросов по его биографии, которые были призваны демонстрировать его контакты с венгерской полицией, иностранными разведками, прежде всего американской, и представить его как агента, выполнявшего их поручения в компартии Венгрии. Отвечая на эти вопросы, Райк, также в соответствии со сценарием, в первые же дни должен был признать, что являлся будто бы "завербованным агентом венгерской полиции", имел поручение проводить "разведывательную деятельность в Венгерском фронте" антифашистского сопротивления в годы войны, а позже познакомился с американским гражданином Фильдом, руководителем американской разведки в Восточной Европе, по заданию которого он, как "неразоблаченный коммунист", вернулся на родину якобы с заданной целью "дезорганизовать партию изнутри" путем создания в ней особой антиракошистской фракции. Райк, придерживаясь этого сценария, признался также, что намеревался добиться замены власти левых сил буржуазно-демократическим правительством. Чтобы реализовать такое стремление, он, будучи министром внутренних дел, принимал на работу людей, являвшихся якобы агентами французской, английской, американской и югославской спецслужб, а также представителей правых и антисоветских кругов, при том осуществлял все это с помощью Тибора Сени96.

 

В "откровениях" Райка особый упор был сделан на так называемый югославский след. Он признал, что будто бы вел такую кадровую политику, которая помогла размещать в решающих сферах государственной жизни таких надежных людей, на которых "можно было рассчитывать с точки зрения свержения народно-демократического строя". При этом подчеркивалось, что реализация идеи по захвату власти осуществлялась якобы "по указаниям и политическим планам Тито и Ранковича", которые в конечном счете совпадали со стремлением американской разведки, с которой Тито и Ранкович, министр внутренних дел и руководитель политической полиции Югославии "тесно и органически сотрудничали".

 

Отвечая на вопросы председателя суда, Райк рассказал, что американская разведка в Венгрию возвращала своих людей через Югославию. Именно так вернулся на родину Т. Сени и его товарищи, а также швейцарская группа венгерских троцкистов, которая полностью состояла из завербованных американцами людей97. Продолжая свои "признания" и отвечая на вопрос о том, как начинались его связи с югославским руководством, Райк изложил заученные наизусть фразы сценария: "С югославскими органами разведки у меня были связи независимо от американцев уже с 1945 г., с Бранковым. Я тогда еще не знал, что они тесно сотрудничают с американцами. Бранков понял, что я не только симпатизирую Тито, но и одобряю его националистическую и по сути антисоветскую политику. Бранков раскрылся передо мной и прямо сказал, что он является руководителем югославской разведки в Венгрии, и как таковой, просит меня, министра внутренних дел, предоставлять ему сведения, информировать о политической ситуации в Венгрии, о различных государственных секретах и так далее"98. Председатель суда подробно расспрашивал его об обстоятельствах вербовки в качестве "югославского шпиона", якобы официально оформленных во время его отдыха на югославском курорте, о последующих заданиях, полученных им от Тито и Ранковича, о характере переданных им сведений и разведданных.

 

Между тем судебный процесс продолжался, принося в соответствии со сценарием все новые разоблачения "коварных замыслов" руководителей Югославии, "подтверждения" подрыва ими единства лагеря демократии и социализма. Райк, в соответствии с режиссурой, признал, что по заданию Ранковича сплачивал правые силы, закрывал глаза на их "антидемократическую, антисоветскую и проанглийскую деятельность" во время избирательной кампании 1947 г., помогал им проникнуть в органы МВД, госбезопасности и вооруженные силы, а во второй половине года по заданию югославского правительства работал в интересах создания Балканского союза. Он говорил также, что одно из важных поручений получил непосредственно от Тито и Ранковича, и оно гласило следующим образом: "Необходимо стремиться вывести полицию, армию, все вооруженные силы из-под контроля коммунистической партии и подчинить их влиянию правых в политическом отношении сил. С этой целью ему было рекомендовано "ликвидировать политическую деятельность партии в органах милиции"99.

 

На процессе речь шла также о первой официальной поездке И. Б. Тито в Венгрию 8 декабря 1947 г., в ходе которой был подписан венгеро-югославский договор о дружбе и сотрудничестве. Визит Тито был использован организаторами процесса в своих целях. При этом Райку, как бывшему руководителю МВД, была здесь отведена особая роль. Он рассказал, что накануне приезда Тито в Будапешт его на квартире разыскали Бранков и один из высокопоставленных сотрудников югославской госбезопасности, попросившие его выделить для резиденции приезжавшего в Венгрию югославского лидера самый красивый дворец Будапешта, а для того, чтобы подчеркнуть значимость личности Тито, принять особые меры безопасности, в результате чего были очищены все жилые кварталы от жителей по пути его следования100.

 

Во время пребывания Тито в Будапеште была устроена охота в угодье "Келебия", где Райк в присутствии Бранкова как переводчика якобы имел личную встречу с Ранковичем. Отвечая на вопросы председателя суда, Райк суммировал политические итоги якобы полученного им тогда от Ранковича задания: "В странах народной демократии необходимо содействовать свержению народно-демократических правительств и строя, помешать их социалистическому развитию, оторвать революционные демократические силы от Советского Союза, ... создать буржуазно-демократические режимы", которые ориентировались бы на США и сплотились бы вокруг Югославии и Тито, и образовали бы государственный союз и военный блок, противостоящий СССР101.

 

На процессе Райк рассказал также, что весной 1948 г. он имел беседу с послом США в Будапеште и спросил его, знает ли он о планах Тито по созданию Балканского союза государств. Тот якобы подтвердил, что ему "известен этот план, и США не будут препятствовать проведению политики Югославии". Затем он дал знать, что "Тито не просто из-за личного тщеславия хотел стать вождем нескольких стран во главе союза государств, и что Тито представил свой план американцам, которые его одобрили и даже совместно разработали, и что Тито и его правительство являются исполнителями этого плана"102.

 

В концепции обвинения, подтверждению правдоподобности которой Райк невольно способствовал, четко прослеживалась "рука Тито" и роль империалистических кругов, стремившихся свергнуть народную власть в Венгрии и других странах региона. В уста Райка следствие вложило "разоблачающие" слова о том, что сплочение восточноевропейских стран вокруг Югославии Тито пытался осуществить таким образом, чтобы ввести их в заблуждение, "прикрываясь социалистической, просоветской и народно-демократической фразеологией"103.

 

В ходе процесса неоднократно подчеркивалось, что планам Тито, направленным на создание Балканского союза государств с центром в Белграде, был нанесен удар в результате объединения ВКП и СДПВ, а также решения Коминформбюро, разоблачившего политику Тито. Отмечалось, что это не остановило Тито в его намерениях мобилизовать силы против СССР. Он лишь менял тактику и, отказавшись от взятия власти "мирным путем", взял курс "на насильственное свержение с помощью вооруженного путча против народно-демократической власти104.

 

В политический спектакль по "делу" Райка была включена деталь о якобы имевшей место тайной встрече Райка с Ранковичем в шалаше под Пакшем (идея начальника УГБ), где Райк будто бы получал конкретные задания, направленные на насильственный захват власти и удаление первых лиц государства и партии со своих постов. Райк стал ответственным за реализацию этой задачи в Венгрии и в соответствии с заданной концепцией заявил на процессе, что Тито считал необходимым арестовать и при первом же выступлении расстрелять высшее руководство Венгрии105.

 

В обвинительном акте прокурора в частности говорилось: "Райк взялся за исполнение указаний Тито. По прибытии в Будапешт, он поручил Дердю Палффи провести соответствующую вооруженную подготовку внутри армии для свержения республики... Райк также дал указание Тибору Сени провести со своей стороны подготовительную работу к партийной конференции, задачей которой была передача руководства Венгерской партией трудящихся Райку... В план входило также "физическое уничтожение" некоторых членов венгерского правительства и, в первую очередь, Матяша Ракоши, Михая Фаркаша и Эрне Гере"106. Во время судебного разбирательства в уста Райка были вложены слова, подтверждающие эти обвинения: Тито через Ранковича дал ему задание мобилизовать в стране все антисоветские силы, повысить их боеготовность и осуществить переворот. "Ранкович сказал мне, что Тито хочет действовать наверняка... Он обратил мое внимание особенно на то, что Тито требует, чтобы одновременно с путчем при первых же выступлениях было арестовано венгерское правительство, а трое его членов - Ракоши, Гере и Фаркаш были немедленно ликвидированы"107.

 

Эти детали о якобы имевших место конкретных намерениях "заговорщиков" ликвидировать высший эшелон ракошистского руководства были внесены в сценарий самим Ракоши в расчете на то, что это поможет повысить значимость его личности и престиж в глазах советского руководства.

 

Говоря о месте и роли этих сюжетов в политическом спектакле 1949 г., венгерский драматург Дюла Хай, находившийся с 1933 по 1945 г. в советской эмиграции и хорошо знакомый со спецификой жанра, впоследствии так суммировал распределение ролей для этого процесса: "Кто-то должен был предстать в качестве противника Ракоши для того, чтобы этот эффектный спектакль состоялся. В действительности же у него не было соперников. По всей стране не нашелся никто, кто взбунтовался бы против Ракоши. Партийная дисциплина была повсюду безупречной. Поэтому, будучи учениками Сталина, они [ракошисты] начали выискивать возможного соперника... Ласло Райк еще и не успел и не имел возможности продемонстрировать, какой политике он желает следовать. О нем знали, однако, что он никогда не ел хлеб Коминтерна. Райк пришел не с чужбины, оставался поэтому чуждым для новых господ Венгрии, он был молод и симпатичен, участник гражданской войны в Испании, куда его отправила не Москва, он был подпольщиком-антифашистом, приговоренным нацистами к смерти, от которой он чудом спасся, молодежь обожествляла его. Выбор пал на Райка. Он должен был сыграть в кукольном спектакле роль злоумышленника, повторять прозрачные тексты московских процессов"108.

 

Спектакль, устроенный под названием "дело" Райка, в действительности был далеко не кукольным спектаклем, а убийственным политическим судилищем, в котором основными обвиняемыми стали титовская Югославия и США, т. е. Тито и его "хозяева", а жертвами - Райк и его товарищи.

 

Разумеется, планируемый "злоумышленниками" переворот не мог быть осуществлен без содействия военных. Это понимали и организаторы процесса, поэтому приводились "факты" и для подтверждения такого тезиса. Чтобы дать основание для расправы с заговорщиками. Райка заставили говорить также о планах титоистов после отстранения Ракоши. Отвечая на вопрос председателя, он "признался": "Премьер-министр Тито и его товарищи Джилас, Кардель, Ранкович говорили о своих конкретных требованиях... Они хотели прежде всего обеспечить себе право контроля над армией и полицией. Для того, чтобы этого добиться, мне была передана решительная просьба Тито назначить министром обороны Палффи"109.

 

На процессе Райк рассказал, что о содержании своего разговора с Ранковичем под Пакшем он будто бы проинформировал заместителя министра обороны генерала Палффи и руководителя отдела кадров ЦР ВПТ Сени, говорил им о необходимости учета всех армейских сил, способных осуществить вооруженный переворот. С конца 1948 г. ввиду "быстрого, стремительного упрочения народной демократии" в Венгрии он был якобы вынужден через Бранкова и Мразовича сообщить югославскому руководству о том, что "как бы мы ни были против венгерского демократического правительства, мы должны видеть, что осуществить такой путч теперь уже невозможно"110.

 

МЕЖДУНАРОДНЫЕ ОТКЛИКИ. ИТОГИ И ПОСЛЕДСТВИЯ ПРОЦЕССА

 

Советская печать широко освещала процесс над Райком. Газета "Правда" 17 сентября 1949 г. в большой передовой статье откликнулась на процесс, подчеркивая, что в Венгрии перед судом предстали во-первых, шпионская группа Л. Райка, а во-вторых, сотрудник югославского посольства в Будапеште Л. Бранков, представлявший клику Тито-Ранковича.

 

Югославская печать внимательно следила за политикой Ракоши и той кампанией, которая развернулась в Венгрии в связи с решением Коминформбюро. Она довольно четко определила суть и смысл происходившего. В частности, белградская "Борба" 4 сентября назвала Ракоши амбициозным карьеристом, который "сфабрикованную ложь о шпионаже Югославии против Венгрии использует для усиления недовольства венгерских трудящихся и для того, чтобы, разжигая ненависть против Югославии, надежно сохранять свою власть". Официальное югославское агентство Танюг выступило с опровержением тех показаний, которые в ходе судебного процесса давал главный обвиняемый, и разоблачило закулисный характер этого политического спектакля.

 

Процесс над Райком вызвал интерес и среди западных дипломатов. Посол Великобритании в Югославии Ч. Пик, информируя Форин оффис 16 сентября 1949 г., в частности, указывал на то, что "во всех подобных процессах, начиная от Бухарина, подлинным обвиняемым является не тот заключенный, который сидит за решеткой [суда]... процесс над Райком в действительности направлен против Тито и его сторонников"111. Излагая содержание заявления югославской стороны в связи с процессом, посол в дополнительной телеграмме сообщал, что суд в Будапеште - это "антиюгославская провокация", "совершенная руководителями Коминформа по советскому указанию с целью очернить югославское правительство"112.

 

В английских дипломатических телеграммах из Будапешта уже после второго дня суда обращалось внимание на таинственную роль Бранкова, показания которого являлись важной нитью, связывающей "дело" с именем Тито. Английские дипломаты и журналисты в Будапеште, оценивая роль Бранкова на процессе, высказывали предположение о "теории сыгранности" и сделали вывод о том, что Бранков, оказывающий следствию соответствующие услуги, не будет расстрелян и отделается тюремным заключением113. Дипломаты при этом обращали внимание на фантастические и явно нереальные элементы процесса. Так, 18 сентября во внешнеполитическое ведомство Великобритании было направлено секретное донесение дипломата В. Х. Юнга, в котором отмечалось, в частности, что вслед за выдвинутыми обвинениями "гладко следовали друг за другом признания, дополненные подсказками, идущими от самого председателя". Райк проявлял даже по здешним меркам слишком большую готовность признаваться, отмечалось в этом документе, на что обратили внимание и другие иностранные наблюдатели. Признания, отмечалось далее в донесении, часто в значительной мере надуманные, а из биографии подсудимых взято в основном то, что должно было подтвердить версию о том, что Тито и его коллеги уже с 1943 г. являлись "марионетками англичан и американцев". Юнг подчеркивал, что те силы, которые в соответствии с пропагандистскими установками Коминформа "руководят нынешней антититовской кампанией, еще более беззастенчиво принебрегают историческими реальностями, чем это делалось раньше"114. "Дело" Райка он расценивал еще более иррациональным, чем судебный процесс, проведенный не задолго до этого над кардиналом католической церкви Иожефом Миндсенти, приговоренным к пожизненному заключению на основе ложных обвинений.

 

Говоря о роли Бранкова, английский дипломат назвал его "ключевой фигурой, из которой сделали рупор для изложения коминформовской версии событий, имевших место в Югославии после 1943 г., и для обвинения... агентов и сторонников Тито, работающих в столицах стран-сателлитов". Юнг при этом допускал, что Бранков "по-прежнему является агентом Коминформа, как он это и признавал год назад и его легенда о том, что он якобы действовал по указанию Ранковича, является не чем иным как фикцией"115.

 

Форин Оффис Великобритании в разосланном странам Содружества секретном сообщении от 21 сентября в связи с "делом" Райка отмечал, что процесс в Будапеште был проведен "в классических традициях коммунистических процессов", а его главная цель заключалась в том, чтобы поставлять материал к дальнейшей антититовской пропагандистской кампании и что следствие всячески стремилось подтвердить версию югославского вмешательства во внутренние дела соседнего государства116.

 

Райк своими "показаниями" фактически во всем подтвердил позицию обвинения. После его "откровенных признаний", версия о коварном заговоре "Тито и его банды", если не показалась достоверной, все же сумела заронить зерно сомнения, хотя по сообщениям Юнга "значительная часть венгерского общества оставалась безразличной к процессу", а многие в партийных и правительственных кругах были уверены в невиновности Райка117.

 

Резонанс и последствия процесса оказались весьма тяжелыми. Сам Райк, который верой и правдой служил интересам становления ракошистского режима, будучи на посту министра МВД и заместителя генсека ВПТ, на завершающем этапе борьбы за власть считал, что внутренние органы под его руководством сделали все возможное для утверждения власти ВПТ в стране, и вряд ли рассчитывал на такое завершение своей политической карьеры. На суде Райк "признал" свою вину, не просил пощады и даже в заключительном слове (правда, как и все его ответы на суде, оно также было для него заранее заготовлено) 22 сентября 1949 г. продолжал осуждать Тито и политику его "хозяев" - американских империалистов. Трудно сказать, был ли он убежден в необходимости и политической целесообразности того грандиозного спектакля, главным действующим лицом которого он стал. Верил ли он в то, что его признания помогут разоблачить Тито и империалистов, а главное, в то, что он оказывает неоценимую услугу партии и международному коммунистическому движению? Скорее всего и да и нет. Так или иначе у него не оставалось другого выбора. Райк до конца сыграл свою роль, отведенную ему сценарием по режиссуре, подчиненным "высоким" партийным интересам. В глубине души он конечно рассчитывал на то, что ему сохранят жизнь, втайне надеялся, что откроются запасные ворота и он окажется где-то за рубежом и будет служить и дальше избранной им идее. Что такая надежда казалась возможной, вытекает из слов, сказанных бывшим заведующим отделом армии и полиции ЦР ВПТ (впоследствии ввиду публично выраженного им несогласия с судебным решением по "делу" Райка он был переведен на должность руководителя внутренней охраны здания ЦР ВПТ) полковником И. Силади своему товарищу во время процесса в зале заседания: "Ласло Райк не виновен. Все это лишь спектакль, организованный советскими и венгерскими органами безопасности... Партия знает, что они не виновны, но их попросили ввиду сложной международной обстановки взять на себя эту вину. Им будет вынесен смертный приговор, но его не приведут в исполнение. Их повезут в Крым, где они вместе со своими семьями будут жить на каком-то партийном курорте"118.

 

Реальность оказалась совершенно иной: 40-летний Райк был приговорен к смертной казни. Политическое убийство состоялось. Последними словами Райка перед казнью были заверения в верности партии и СССР. Только его товарищ, Салаи, в отличие от него перед казнью успел крикнуть, что их обманули. В целом из 93 человек, прошедших по "делу" Райка, было казнено 15. Тела казненных без какого-либо обозначения были закопаны в канаву на окраине леса возле Геделле, а 50 человек были приговорены к 10 годам или более длительному сроку тюремного заключения, остальные получили несколько меньше. Однако в дальнейшем в "побочных" процессах, непосредственно связанных с этим "делом", было казнено еще 11 человек119.

 

Процесс над Райком и его товарищами явился лишь своеобразной увертюрой к беззаконию и произволу, развязанным ракошистской кликой в Венгрии. После показательного процесса над Райком Ракоши и его единомышленники торжествовали победу. Сам генсек ЦР ВПТ, выступая на партактиве Будапешта, хвастался своим личным вкладом, внесенным в дело "разоблачения" Райка: "Было нелегко разработать эту операцию и, признаюсь, стоило мне это многих бессонных ночей, пока план реализации не приобрел свой окончательный вид"120.

 

Интересы Ракоши, стремившегося к утверждению своего культа, и Сталина, желавшего во что бы ни было дискредитировать Тито, в "деле" Райка совпали. Как вспоминал впоследствии бывший соратник Ракоши член ЦК ВПТ З. Ваш, Ракоши побаивался Сталина и постоянно доказывал ему свою лояльность121. В частности, он считал, что "формально нет, но по сути именно Сталин решил судьбу Райка". З. Ваш присутствовал при телефонном разговоре Ракоши со Сталиным накануне процесса, когда Ракоши доложил советскому руководителю, что "мы арестовали Райка", и спросил, "что с ним делать дальше?" На это Сталин ответил загадочно и многозначительно: "А это я доверяю вам". Из этих скупых фраз Сталина Ракоши понял, что следует делать. Страх и чувство неуверенности толкнули Ракоши на действие по принципу "пусть лучше Райк сложит свою голову, чем я"122.

 

Как подтверждают материалы российских архивов, в августе-сентябре 1949 г. между Будапештом и Москвой шел систематический обмен информацией по "делу" Райка, согласовывались позиции. В то время как грандиозный политический процесс приближался к финалу, Ракоши и Сталин высказывались уже вполне определенно.

 

Так, в одном из писем, направленном Ракоши Сталину, согласовывалось даже количество смертных приговоров для обвиняемых. Лидер ВПТ сообщал о намерениях председателя суда вынести за исключением одного всем из 7 основных обвиняемых смертный приговор, тогда как Ракоши считал достаточным приговорить к смерти только Райка, Сени и Салаи. Сталин же в своем ответе от 22 сентября, т.е. во время процесса, за два дня до вынесения приговора, сообщил: "Т. Ракоши, Ваше письмо получил. I. Не возражаю против вашего предложения о характере судебного приговора в отношении обвиняемых. Я отказываюсь от своего мнения в отношении Райка, которое я высказал Вам во время беседы в Москве. Считаю, что Л. Райка надо казнить, так как любой другой приговор в отношении Райка не будет понят народом..."123.

 

Впоследствии Ракоши, находясь в советской политэмиграции после 1956 г., желая оправдаться, в одном из писем Н. С. Хрущеву писал: "Сталин использовал дело Райка для того, чтобы доказать законность и правоту своей политики против Югославии. Именно поэтому этот процесс по сравнению с подобным процессом Костова в Болгарии и вызвал... такой большой резонанс в стране и за рубежом. Когда стало известно, что следствие строилось на провокации, в серьезной степени вызванной деятельностью Берия, оно нанесло больше вреда влиянию венгерской партии, чем подобные реабилитации в других странах. Реабилитация вызвала исключительный рост авторитета Тито"124.

 

В 1949 г., однако, ракошисты не уставали повторять, что в "деле разоблачения планов банды Тито и проклятых империалистов" будапештский процесс имел особое значение. Это внушалось всему общественному мнению, члены партии призывались и в дальнейшем усиливать бдительность и развертывать борьбу против проникших в ВПТ врагов, агентов империализма и особенно титоистов. Второй влиятельный человек в партии, настоящий "серый кардинал", замешанный не меньше Ракоши в противозаконных деяниях рубежа 40-50-х годов Э. Гере 17 декабря 1949 г., выступая на страницах газеты Коминформа "За прочный мир, за народную демократию", и считая виновность югославских лидеров доказанной, осудил "клику" Тито, которая якобы в завершение своего предательства в качестве "разоблаченного агента международной реакции" открыто перешла в лагерь империализма. Гере заверял, что ВПТ "сделала необходимые выводы из факта предательства клики Тито" и в духе июньского решения Коминформбюро приняла меры для того, чтобы противостоять в Венгрии подрывной работе титоистов, выразив при этом свою готовность и в дальнейшем "по мере своих сил помогать в разоблачении банды югославских предателей"125. Характерно, что ноябрьское 1949 г. решение Коминформбюро опиралось не в последнюю очередь именно на результаты сфабрикованного процесса над Райком и стало основой для аннулирования договора о дружбе и сотрудничестве с Югославией, как со стороны СССР, так и Венгрии и других стран социализма.

 

"Дело" Райка повлекло за собой целую серию новых арестов и организацию аналогичных судебных процессов, непосредственно связанных с этим делом, но выведенных за рамки процесса ввиду военного характера разбирательства. Ракошисты утверждали, что враг проник и в армейскую среду. С их подачи было начато "дело" генералов - фактически продолжение или же закрытая часть "дела" Райка. Этот сфабрикованный процесс, в результате которого 5 армейских генералов (Дердь Палффи, Ласло Шойом, Иштван Белезнаи, Габор Илли, Калман Реваи), ряд высших офицеров МВД были казнены, а многие приговорены к различным срокам тюремного заключения126.

 

Готовя процесс против генералов, обвиняя их в шпионаже в пользу других государств, организаторы этих концептуальных дел преследовали те же цели, ставили те же задачи, что и в случае с Райком. Имеются сведения и о том, что среди советских военных советников, работавших тогда в Венгрии, были не только белкины, беспрекословно подчинявшиеся указаниям Берия по проведению политических процессов в социалистических странах, но и такие, как генерал Прокофьев, который в разговоре с венгерским генералом Г. Ревесем, начальником контрразведки генштаба венгерской армии, говорил: "Геза, мне не нравятся эти аресты, также как и готовящийся новый процесс. Эти генералы и офицеры не шпионы, не предатели. Все это очень похоже, даже по формулировкам обвинения, на то, что было у нас в 1937-м и 1938-м годах". Отвечая на это замечание, Ревес сказал: "Мне тоже так кажется. Ни на кого из них мы не располагаем компрометирующими данными, нет сведений и об их западных связях". В итоге они договорились, что Прокофьев о своих сомнениях расскажет М. Фаркашу. Когда это произошло, Фаркаш выгнал советника, героя Советского Союза из своего кабинета, и через полчаса из Москвы был получен приказ от Берии об отзыве Прокофьева. Генерал сам оказался в сталинских лагерях127.

 

"ЭПИЛОГ"

 

Во второй половине 1949 г. ракошистское руководство начало сознательную замену партийных кадров, так или иначе связанных некогда с Райком, а в феврале 1950 г. ЦР ВПТ приняло решение о проведении в марте-июне перевыборов во всех партийных организациях. Постепенно была сведена на нет даже видимость внутрипартийной демократии и коллективизма в руководстве партии и ВНР. Основным критерием партийной лояльности окончательно стал единственный фактор - полное и безусловное доверие и подчинение Ракоши. Процесс чистки партийных рядов, удаление неугодных с различных постов становились обыденной практикой всей партийной и государственной жизни. Диктаторско-бюрократические методы руководства повлекли за собой акты дальнейшего беззакония и произвола.

 

Весной 1950 г. на новой волне подозрительности и недоверия пришла очередь бывших социал-демократов, сыгравших свою роль в принудительном объединении СДПВ и ВКП. Были арестованы и упрятаны в тюрьму председатель объединенной ВПТ Арпад Сакашич (1888-1965), а затем и много знавший об обстоятельствах этого объединения член политбюро ЦР ВПТ Дердь Марошан (1908-1996).

 

Процесс Райка, атмосфера шпиономании позволили развернуть кампанию преследований не только против бывших союзников и коалиционных партнеров, но и против бывших коммунистов-подпольщиков, которые в годы войны оставались в Венгрии. По сфабрикованным обвинениям многие из них, как Я. Кадар, Д. Каллаи, П. Лошонци, Ф. Донат и другие, в 1951 г. оказались в ракошистских застенках. Характерно, что из 14 членов политбюро, избранных на объединительном съезде летом 1948 г., в результате новых сфабрикованных процессов пятеро оказались в тюрьме, среди них двое заместителей генсека. В таком же положении оказались члены ЦР ВПТ, депутаты парламента, члены Президиума Верховного Совета республики, руководители областного уровня. Уничтожались не только известные деятели коммунистического движения, но и другие общественные деятели, неугодные Ракоши. Беззаконие и произвол постепенно охватили все структуры венгерского общества в конце 40-х - начале 50-х годов. Путь к утверждению тоталитарного режима после процесса над Райком был окончательно расчищен. С августа 1952 т. Ракоши занял наряду с должностью генерального секретаря ЦР ВПТ пост главы правительства Венгрии. Над партией, как над всей страной, установилось безраздельное господство Ракоши.

 

В августе 1962 г. пленум ЦК ВСРП проанализировал причины и последствия сфабрикованных процессов времен ракошизма и осудил политику узурпировавшего власть в стране руководства ВПТ, особенно за тот ошибочный тезис, что по мере строительства социализма классовая борьба усиливается и враг маскируется прежде всего в рядах партии. В решении пленума подчеркивалось, что Ракоши "в целях обеспечения личной власти сфабриковал обвинение", согласно которому руководящие деятели и участники рабочего движения, оставшиеся в стране в годы войны, стали агентами полиции или империалистических разведок128.

 

В 1962 г., когда реабилитационная комиссия ЦК подвела итоги преступной деятельности Ракоши и его окружения, было установлено, что жертвою сфабрикованных процессов только среди деятелей рабочего движения стали 382 человека - из них 28 были казнены129. Комиссия ЦК определила ответственность как ракошистского режима, так и лично генсека за совершенные преступления, отмечая при этом, что их ответственность усугубляется еще тем, что "свои безосновательные подозрения Ракоши распространил также на членов и руководителей других братских партий и тем самым нанес вред международного масштаба"130.

 

Политика ракошистского руководства, особенно в результате процесса над Райком, привела к осложнению, а затем к фактическому разрыву отношений Венгрии с Югославией. Отстранение Ракоши от поста главы правительства в 1953 г. и понижение его звания до первого секретаря ЦР ВПТ являлись недостаточной базой для обновления отношений, тем более, что с весны 1955 г. ракошистам удалось реставрировать свой режим после кратковременной оттепели, связанной с именем И. Надя (1896-1958). Все это способствовало тому, что Тито долгие годы открыто демонстрировал свое неприятие Ракоши и его режима, о чем он прямо говорил во время своих московских переговоров в июне 1956 г., а также в известной речи в Пуле 11 ноября 1956 г.131

 

Летом 1956 г. в Будапешт приехал А.И. Микоян со специальной миссией по изучению ситуации в руководстве ВПТ. В результате Ракоши был удален с поста руководителя партии. В ходе беседы с Кадаром Микоян по сообщению посла СССР в Венгрии Ю. В. Андропова констатировал, что "произвол и репрессии по отношению к честным коммунистам, которые осуществлял Ракоши до 1953 г., подорвали единство партии и доверие персонально к т. Ракоши". Как отмечалось в его донесении в Москву, Я. Кадар сказал тогда Микояну: "Лично я с полным доверием относился к т. Ракоши, высоко ценил его заслуги и, даже находясь в тюрьме, не переставал верить в него как коммунистического руководителя. Я твердо верил, что процесс Райка ведется справедливо и объективно. Но, находясь в тюрьме я узнал, что Райк, которого вели на эшафот, перед смертью крикнул: "Умираю за партию! Да здравствует Сталин! Да здравствует Ракоши!" После этого у меня возникли серьезные сомнения и недоверие как в правильности осуждения Райка, так и к т. Ракоши лично"132.

 

Далее Кадар рассказал Микояну, что в 1955 г., после своей реабилитации он побывал у Ракоши и "высказал ему свои сомнения относительно дела Райка, предложив ему объективно пересмотреть его. Однако т. Ракоши отказался сделать это"133. О беседе с Кадаром Микоян в секретном донесении в Москву докладывал: "Впечатление о Кадаре положительное. Видно, что он прямой, открытый и правдивый человек, имеет свое мнение по всем вопросам, в курсе всей политики... По его выводу актив партии не доверяет Ракоши, а также Гере. Все считают, что реабилитация арестованных, прекращение режима террора в партии - все это произведено под давлением, под нажимом как со стороны Москвы, так и низов. Все боятся, что если обстановка несколько изменится, снова приступят к новым арестам, репрессиям и восстановят свой режим произвола. После 1953 г. они имели полную возможность исправиться, однако они это делали нехотя, зигзагами, каждый раз под нажимом. Если бы они честно исправились тогда или сразу после XX съезда, то не было бы нынешнего (1956 г. - Б. Ж.) кризиса в партии и не было бы такого недовольства против Ракоши, Петера и Фаркаша"134. Микоян выступал за то, чтобы не проводить разбирательство преступлений Фаркаша и чтобы все эти дела оставались достоянием лишь высшего партийного руководства, а главное, чтобы они не были преданы гласности. И все же Микоян вынужден был признать: "Фаркаш вполне заслуживал бы того, чтобы его четвертовали"135. Характерно, что вопрос об ответственности самого Ракоши Микоян тогда не поднимал, считая, видимо, достаточным для него наказанием его предстоящее удаление с поста первого секретаря ЦР ВПТ.

 

25 ноября 1955 г. Райк посмертно был втайне реабилитирован. У власти тогда вновь находились Ракоши и его сообщники, не желавшие публичного признания даже своей причастности к этому "делу", тем более раскрытия своей подлинной роли в организации процесса. Наследник Ракоши на посту первого секретаря ЦР ВПТ Э. Гере тоже не был заинтересован в том, чтобы преступления режима стали достоянием широкой общественности. И все же под давлением хрущевской "оттепели" в начале октября 1956 г. состоялось перезахоронение останков Райка и его товарищей, вызвавшее мощные политические демонстрации в стране. Начальник Главного политуправления венгерской армии генерал-майор И. Хази, выступая со словами прощания, тогда отмечал: "Мы просим прощения у вас, прощения со словами самообвинения. Наша армия никогда больше не даст возможности для террора одиночек. Произвол, созданный Ракоши, лишил нас ваших молодых жизней"136.

 

Останки Райка и его товарищей были захоронены в национальном пантеоне, на кладбище Керепеши в Будапеште. Прощание с ними стало приговором народа культу личности Ракоши и созданного им режима, приговором сталинизму.

 

После торжественного захоронения останков Райка и его товарищей в донесениях Андропова в Москву звучали существенно отличавшиеся от донесений Микояна сигналы о резком ухудшении внутриполитической ситуации в Венгрии, хотя уже начали предприниматься существенные шаги по нормализации отношений Венгрии с Югославией. Андропов сообщал в Москву, что после перезахоронения жертв сталинизма в ВНР оппозиция "ведет себя особенно нагло", открыто требуя, чтобы Ракоши и Гере предстали перед судом. Андропов утверждал, что "перезахоронение останков Райка нанесло тяжкий вред партийному руководству"137.

 

В те осенние дни 1956 г., когда истинное содержание и смысл деяний Ракоши и его приближенных по сфабрикованным делам становились достоянием широкой общественности Венгрии, на страницах газеты "Непсава" 14 октября было опубликовано заявление бывшего известного социал- демократа и депутата парламента Пала Юстуса (1905-1965) - одного из оставшихся в живых осужденных по "делу" Райка и незадолго до этого освобожденного из тюрьмы решением Верховного суда Венгрии. Юстус утверждал, что был последним, кто разговаривал с Райком перед его казнью. Он и сохранил для истории свой краткий диалог с ним:

 

"Райк: Пали, ты может быть, останешься в живых. Я бы хотел, чтобы хоть кто-нибудь знал, где правда в обвинении, а где нет.

 

Юстус: Говори только то, что правда. Так будет короче. Ведь у нас мало времени.

 

Райк: Неправда, что я был шпионом, неправда, что я участвовал в заговоре. То, что я не был полицейским шпиком, ты и так знаешь.

 

Юстус: Какова же правда?

 

Райк: Правда в том, что в определенных вопросах мое мнение расходилось с точкой зрения Матяша Ракоши. Это я никогда не скрывал.

 

Юстус: В чем?

 

Райк: В вопросе о Фронте независимости. Он должен был быть серьезной, охватывающей весь народ, организацией. Кроме того, мы расходились и в югославском вопросе. Я не верю, что Тито предатель. Я считаю роковым, что в социалистическом лагере вызывают раскол.

 

Юстус: Я тоже не верю.

 

Райк: Правда и то, что я действительно хотел созвать съезд партии или по крайней мере партконференцию и там высказать свою точку зрения. Я думал, что высший орган партии должен решить эти вопросы и сменить высшее руководство. Затем мы действительно обратились бы к Советскому Союзу и предложили бы услуги Венгерской партии в деле выяснения разногласий и недоразумений, возникших в связи с Югославией. Ужасно, что вокруг этой правды нанизано столько лжи". "Так закончился наш разговор, - говорит Юстус. - Я убежден в том, что до самой смерти он откровенно больше ни с кем не говорил. То, что он поручил мне, настоящим (заявлением. - Б. Ж.) я передаю потомкам"138.

 

В октябрьские дни 1956 г. венгры, узнав правду о "деле" Райка, начали выражать возмущение по поводу той лжи и обмана, которыми высшее руководство ВПТ вводило их в заблуждение. Газеты поднимали вопрос об ответственности за преступления и злодеяния, которые совершили Ракоши и его окружение. Корреспондент "Правды" в Венгрии М. С. Одинец, встревоженный требованиями венгров, направленными против опозорившегося догматического партруководства, сообщал в Москву, что печать "подогревает настроения сенсациями", связанными с похоронами Райка. Цитируя венгерскую печать, он писал: "Мы еще не слышали имена по-настоящему ответственных за нарушения законности... Сегодня нельзя молчать о том, что 18 июня Матяш Ракоши не сам сложил с себя обязанности первого секретаря ВПТ, а верховный орган партии призвал его покинуть этот пост. Такая необходимость вызвана не плохим состоянием его здоровья, а причастностью к тому, за что сейчас привлекаются к ответственности Михай Фаркаш и бывшие офицеры госбезопасности. Прошлое, проведенное в рабочем движении, и 16 лет, проведенных в тюрьме, не могут стать и никогда не станут охранной грамотой для совершившего такие преступления и злодеяния. Потребуется упорная работа, чтобы исправить тот моральный и материальный ущерб, который нанес стране культ его личности и его окружение"139.

 

В постановлении специальной партийной комиссии, в частности, был сделан вывод: "Росту подозрительности и возникновению "дела" Райка способствовал также разрыв с Югославией. У "дела" Райка были, однако, не только внутривенгерские причины. Товарищ Хрущев на заседании ЦК КПСС, состоявшемся в июне 1955 г., говорил: "Враги народа Берия, Абакумов и их пособники в Венгрии сфабриковали "дело" Райка. Судебное разбирательство и ложные признания обвиняемых использовались для пропагандистской кампании против югославских руководителей"140.

 

Режим ракошистской партийно-тоталитарной власти в Венгрии летом-осенью 1956 г. достиг последней стадии своего кризисного развития. Он довел ВПТ, страну и народ до критического, взрывоопасного состояния и крах режима стал неизбежен. Накопившийся узел острых социально-политических противоречий в венгерском обществе в октябре попытался развязать сам народ снизу. В результате октябрьского национального восстания 1956 г., переросшего в революцию, венгры добились удаления обанкротившегося руководства ВПТ. И хотя этой первой серьезнейшей попытке демократизировать постсталинский социализм советского типа в Венгрии тогда не было суждено реализоваться, кадаровский вариант венгерского социализма 60-80-х годов выгодно отличался от ракошистской диктатуры более либеральными по сравнению с ней порядками, несмотря на то, что продолжал сохранять все основополагающие черты прежнего общественно-политического устройства.

 

Оценивая "дело" Райка в целом, как и прочие политические процессы Венгрии 40-50-х годов, следует учитывать следующее. В 1989 г. венгерское правительство образовало еще одну комиссию из специалистов по уголовному праву и историков для повторного изучения концепционных судебных процессов, состоявшихся в Венгрии в 1946-1962 гг. Членом этой комиссии был юрист, судья Конституционного суда, А. Сабо, тщательно изучивший все разработанные в те годы сценарии подобных процессов. Он пришел к выводу, что сфабрикованные процессы фактически являлись продолжением политики тех лет с применением уголовного права. Ракошисты обладали по его словам "четко продуманной сетью контроля, предотвращавшей любой случайный промах в ходе судебного разбирательства, который смог бы раскрыть всю гнусность происходящего спектакля"141.

 

Опираясь на выводы этой комиссии, мы вправе суммировать: эти процессы характеризовали не только политику и правосудие тех лет, но и проливали свет на мораль политики тех времен. Политическая мораль и судопроизводство в равной мере были циничны. Следует согласиться с выводом о том, что концепционные процессы являлись "сознательной, запланированной, организованной расправой под прикрытием закона". Сабо в частности считает, что эти процессы нельзя называть просто деформацией или "нарушением социалистической законности", так как на деле они были "заведомо разработанной, апеллирующей к закону, продуманной до мельчайших деталей системой расправы, одним из проявлений массового террора, правда, особенно типичного, ибо это было убийство коммунистами коммунистов"142.

 

В случае процесса над Райком можно говорить также о трагическом сообществе между вершителями беззаконий и их жертвами, так как подобные концепционные процессы именно потому и могли проходить в соответствии со сценарием, что жертвы брали на себя роль виновных, шли на сотрудничество со своими мучителями и своими признаниями юридически и морально подтверждали видимость законности процесса и даже его историческую необходимость. Именно так было это в 1949 г., когда на алтаре официальной политики ради искоренения возможной оппозиции, во имя утверждения преступного ракошистского режима приносились многочисленные жертвы.

 

ПРИМЕЧАНИЯ

 

1. Ракоши Матяш (Матиас) (1892-1971). Настоящая фамилия Розенфельд - деятель венгерского коммунистического движения и Коминтерна. В 1926-1940 гг. находился в Венгрии в тюремном заключении. С 1940 г. жил в СССР. В 1945 - июне 1948 г. - генеральный секретарь ВКП. В июне 1948 - июне 1953 г. - генеральный секретарь, с июня 1953 по июль 1956 г. - первый секретарь ЦР ВПТ, одновременно в 1952-1953 гг. председатель Совмина ВНР. 18 июля 1956 г. удален с поста первого секретаря и члена политбюро ЦР, 26 июля 1956 г. выехал в СССР. В 1962 г. за допущенные нарушения законности исключен из партии. С середины 1957 г. жил в Краснодарском крае, Токмаке (Киргизия), Арзамасе, а затем в Горьком на правах ссыльного, где и скончался в феврале 1971 г. Похоронен в Будапеште на кладбище Фаркашрет.
2. Михай Фаркаш (1904-1965) - настоящая фамилия Герман Леви, с 1941 г. Михаил Вольф, с 1944 г. официально Михай Фаркаш. В 30-40-е годы работал в Москве в руководстве Коминтерна молодежи, в 1945-1951 гг. был заместителем генерального секретаря ВКП (ВПТ), секретарь ЦР. В 1948-1953 гг. министр обороны ВНР, в ведении которого находилась госбезопасность страны. С 1952 г. в звании генерала армии. Один из организаторов массовых репрессий конца 40-х - начала 50-х годов. В июле 1956 г. исключен из ВПТ. Арестован, в апреле приговорен к 14 годам тюремного заключения. В 1960 г. амнистирован.
3. A magyar forradalmi munkasmozgalom tortenete, 3.kot. Budapest, 1970.
4. Все они стали жертвами вместе с Л. Райком: Дердь Палффи (Эстеррайхер) (1909-1949) - кадровый военный, участник движения антифашистского сопротивления, с 1942 г. член Компартии Венгрии. После оккупации Венгрии гитлеровцами в марте 1944 г. возглавил военный комитет Венгерского фронта сопротивления, а с сентября военный комитет ВКП, где и подружился с Л. Райком и Л. Шойомом. В 1946 г. руководил созданным им военно-политическим отделом (контрразведка) МО ВНР, создал и возглавил командование погранвойск ВНР. С 1948 г. генерал-лейтенант, главный инспектор и зам. министра обороны. В июне 1949 г. арестован по сфабрикованному "делу" Райка и приговорен к смертной казни. Расстрелян 24 октября 1949 г. Посмертно полностью реабилитирован в 1963 г.
Сени Тибор (1903-1949) - с 1945 г. в аппарате ЦР ВКП. В 1946-1947 гг. заведующий секретариатом Оргбюро, затем заведующий отделом кадров ЦР ВПТ. В сентябре 1949 г. осужден на основании ложных обвинений. Казнен. В 1955 г. посмертно реабилитирован.
Салаи Андраш (1917-1949) - с 1945 г. сотрудник аппарата ЦР ВКП (ВПТ), зам. заведующего отделом кадров. В сентябре 1949 г. осужден вместе с Райком на основании ложных обвинений. Расстрелян. В 1955 г. реабилитирован посмертно.
5. A magyar forradalmi..., 199.old.
6. История венгерской народной демократии, 1944- 1975. Будапешт, 1984, с. 100.
7. Реши Йожеф (1898-1959) - публицист, литературный критик, идеолог партии. Член ВКП с 1918 г., в 1919-1944 г. находился в эмиграции в Австрии и СССР. В 1945-1956 гг. член ЦР ВКП (ВПТ), до ноября 1956 г. член политбюро, входил в состав самой узкой партийной "четверки" во главе с Ракоши. В 1945-1950 гг. главный редактор партийной газеты "Сабад Неп", в 1949-1953 гг. также министр просвещения. С октября 1956 г. по апрель 1957 г. жил в СССР. С июня 1957 г. член ЦК ВСРП.
8. Kurti Gabor. Nem torvenyszerii torvenytelensegek. Beszelgetes Zinner Tiborral az 5o-es evekrol. - Elet es Irodalom, 24. VII. 1987.
9. Ласло Райк и его сообщники перед народным судом. Будапешт, 1949; Rajk Laszld es tarsai a Nepbirdsag elott. Budapest, 1949.
10. Szasz Bela. Minden kenyszer nelkul. Egy muper tortenete. Budapest, 1989.
11. Hodos Gydrgy. Kirakatperek. Budapest, 1990.
12. Бранков Лазар (1912-?) - югославский дипломат, поверенный в делах Югославии в Будапеште. В 1948 г. попросил политическое убежище в Венгрии. В 1949 г. приглашен в Москву, где 21 июня взят под стражу. В середине июля возвращен в Будапешт в качестве подозреваемого и свидетеля по "делу" Райка. 21 сентября 1949 г. приговорен к пожизненному заключению. Освобожден 3 апреля 1956 г.
13. Bokor Peter. Harmadrendu vadlott. - Valdsag, 1989, 9.sz.
14. Юстус Пал (1905-1965) - социал-демократ, один из деятелей СДПВ. В 1948-1949 гг. руководил отделом радио. В сентябре 1949 г. на процессе Райка приговорен к пожизненному заключению. В 1955 г. освобожден и реабилитирован.
15. Karolyi Mihaly. Hit, illuzidk nelkill. Budapest, 1977.
16. Micsunovics V[jelko]. Tito kovete voltam Moszkvaban, 1956-1958. Budapest, 1990.
17. Rdkosi Mafyav.Visszaemlekeze'sek, 1940- 1956, l-2.kot. Budapest, 1997.
18. Kalman Eva. Viszontlatasra, Fokapitany! - Kapu, 1989 szeptember.
19. Kozak Gyula. Multbanezes. - Mozgo Vilag, 1988 november.
20. Farkas Vladimir. Nines mentse'g. Az AVH alezredese voltam. Budapest, 1990.
21. Петер Габор (1906-1993) - в годы войны один из деятелей ВКП. С 1945 г. начальник политической полиции, с 1946 г. - отдела госбезопасности, с сентября 1948 г. - УГБ в чине генерал-лейтенанта. В январе 1953 г. арестован, в марте 1954 г. приговорен к пожизненному заключению, а после пересмотра дела в 1957 г. - к 14 годам лишения свободы. В 1960 г. амнистирован.
22. Farkas Mihaly. Kedves Elvtarsak! - Tarsadalmi Szemie, 1990, 6.sz.; Jelentes 1956-bdl Farkas Mihaly btineirol. Az MDF KV altal 1956 marcius 13-an Farkas Mihaly ugydnek kivizsgalasard kikiildott bizottsag Julius 19-i jelentese. -Tarsadalmi Szemie, 1990, 6.sz.
23. Soltesz Istvan dokumentum-sorozata. - Magyar Nemzet, 1989. januar - februar. Эта серия документальных материалов впоследствии была издана отдельной книгой под названием "Досье Райка". Нами использован газетный материал.
24. Az MSzMP hatarozatai es dokumentumai, 1956-1962. Budapest, 1973.
25. Strassenreiter Erzsebet, Sipos Peter. Rajk Laszlo. Budapest, 1974.
26. Hajdu Tibor. A Rajk-per hattere es fazisai. - Tarsadalmi Szemie, 1992, 11.sz.
27. Мурашко Г. П., Носкова А. Ф. Советское руководство и политические процессы Т. Костова и Л. Райка. - Сталинское десятилетие холодной войны. Факты и гипотезы. М., 1999, с. 23-34.
28. Там же, с. 27.
29. Восточная Европа в документах российских архивов, 1944-1953, т. 1. М., 1997, с. 457-458.
30. ВПТ - была образована в июне 1948 г. в результате объединения Венгерской коммунистической партии (ВКП - до 1 сентября 1944 г. КПВ) с Социал-демократической партией Венгрии (СДПВ).
31. Rakosi Matyas. Visszaemlekezesek, II. kot. 748, old., I. kot. 353. old.
32. Венгрия 1956 года. Очерки истории кризиса. М., 1993, с. 20.
33. Punkosti Arpad. Rakosi a hatalomert. Budapest, 1992, 305. old.
34. Ласло Райк и его сообщники перед народным судом, с. 15-16, 27.
35. Strassenreiter Erzsebet, Sipos Peter. Op. cit., 46. old.
36. Ibidem, 83. old.
37. Золтан Тилди (1889-1961) - реформатский священник, в 1945-1946 гг. лидер Независимой партии мелких хозяев. С ноября 1945 г. премьер-министр Венгрии. С февраля 1946 по август 1948 г. - президент Венгерской Республики. Отстранен от власти коммунистами и находился под домашним арестом до мая 1956 г. 27 октября 1956 г. приглашен в правительство Имре Надя. После революции (в мае 1957 г.) арестован. В июне 1958 г. приговорен к шести годам заключения. В 1959 г. Президиум ВНР заменил заключение на условное. В 1989 г. судебный приговор в отношении Тилди отменен.
38. Rakosi Matyas. Valogatott beszedek es cikkek. Budapest, 1955, 320. old.
39. Politikatorteneti Intezet Archivuma. Fond 720, o.е. 8, 189. old.
40. Ujra itthon. Interju Lukacs Gyorggyel. - Tarsadalmi Szemie, 1989,4. sz., 67. old.
41. Архив внешней политики РФ, ф. 077, oп. 28, п. 125, д. 6, л. 77.
42. Мурашко Г. П., Носкова А. Ф. Указ. соч., с. 28.
43. Там же.
44. Rakosi Matyas. A bekert es a szocializmus epiteseert. Budapest, 1955, 370-371. old.
45. Peвес Геза (1902-1977) - С 1924 г. жил в СССР, закончил военную академию. В годы войны вел пропагандистскую работу, руководил подготовкой венгерских партизан в спецшколе под Киевом. С 1945 г. занимал руководящие посты в партии и госаппарате, был заместителем заведующего отделом ЦК ВКП. В 1947 г. посол Венгрии в Варшаве. С осени 1948 г. возглавил военно- политический отдел Минобороны ВНР. С 1949 г. возглавлял военную контрразведку МО в чине генерал-лейтенанта. В 1954 г. зам. председателя Госплана по военным делам. Некоторое время курировал отдел юстиции МО. Причастен к организации сфабрикованных процессов. В 1957-1960 гг. министр обороны ВНР, член ЦК ВСРП. В 1960-1963 гг. посол Венгрии в Москве. Позже председатель Общества венгеро-советской дружбы.
46. Фильд Хавиланд Ноэль - американский коммунист, в годы войны один из руководителей международного "Комитета унитарной помощи". 11 мая 1949 г. арестован в Праге и доставлен в Будапешт. Для получения от него нужных признаний во время допросов жестоко избивался. Без судебного решения держали в заключении до 17 ноября 1954 г. Его имя несколько раз упоминалось, как в судебном разбирательстве по "делу" Райка, так и в подобных процессах в других социалистических странах Европы, и все же оказался вне подозрения. С 11 октября 1949 г. по ноябрь 1954 г. находился в будапештской тюрьме на улице Конти. Был освобожден из-за недоказанности обвинения по "делу" Райка. В декабре 1954 г. получил венгерское гражданство. Скончался в Венгрии 12 сентября 1970 г.
47. Rakosi Matyas. Visszaemlekezesek. II. kot., 744-745. old.
48. Ibid., 747. old.
49. Hajdu Tibor. A Rajk-per hattere es fazisai. - Tarsadalmi Szemie, 1992, 11. sz., 23-24. old. Участь Н. Фильда разделили еще трое членов его семьи: жену арестовали в Праге, брата в Варшаве, а дочь в Берлине.
50. Белкин Михаил Ильич (1901-?) в венгерских источниках упоминается как Федор Белкин, в некоторых публикациях как Иван Михайлович Белкин. С 1918г. работал в органах ВЧК-ОГПУ-НКВД. В годы войны в особых отделах Красной Армии и СМЕРШ. В 1947-1950 гг. начальник Управления контрразведки МГБ СССР при Центральной группе войск, генерал-лейтенант. Летом 1949 г. курировал подготовку процесса по "делу" Райка. В октябре 1951 г. арестован по обвинению в принадлежности к сионистскому заговору в МГБ СССР. В 1953 г. освобожден и уволен из органов госбезопасности, в 1954 г. лишен генеральского звания за нарушения законности.
51. Elet es Irodalom, 1987, Julius 24.
52. Hajdu Tibor. Op. cit., 24. old.
53. Farkas Vladimir. Op. cit. 185. old.
54. Сюч Эрне - полковник госбезопасности, замначальника УГБ. Он добился в Праге выдачи сотрудничавших с Фильдом граждан Чехословакии. Инициатор проведения расследований по делу Фильда в Венгрии и Чехословакии при участии и координации советских органов госбезопасности. (Der Piller-Bericht. Das unterdriickte Dossier. Berlin, 1970). По его просьбе в Прагу был направлен сотрудник госбезопасности СССР полковник В.А. Боярский в качестве главного советника (см. Farkas V. Op. cit., 26. old.). В 1950 г. Сюч попытался раскрыть глаза Сталину о деформациях по "делу" Райка, но был избит ракошистской охранкой до смерти.
55. Jelentes 1956-bol Farkas Mihaly buneirol..., 110. old.
56. Hajdu Tibоr. Op. cit., 26. old.
57. Ibidem.
58. Сын Райка, Ласло Райк (1949 г.) - ныне архитектор-декоратор, депутат парламента.
59. Szasz Bela. Op. cit. 125-126. old.
60. Farkas Vladimir. Op. cit., 169-357. old.; Magyar Nemzet, 1989. januar. 7.
61. Szasz Bela. Op. cit., 126. old.
62. Ракоши тогда же поручил В. Фаркашу, недавно вернувшемуся из советской эмиграции, следить за Сючем и собирать на него "компромат", чтобы затем держать его в руках и в удобный момент убрать как нежелательного свидетеля.
63. Kozak Gyula. Multbanezes. - Mozgo Vilag, 1988, november.
64. Magyar Nemzet, 1989, februar 3.
65. Rakosi Matyas. Visszaemlekezesek, II. kot., 747. old.
66. Farkas Mihaly. Kedves Elvtarsak! - Tarsadalmi Szemie, 1990,6. sz. 111. old.; Hajdu Tibor. Op. cit., 26. old.
67. Hajdu Tibor. Op. cit., 26. old.
68. Magyar Nemzet, 1989, februar 3.
69. Farkas Vladimir. Op. cit., 210. old.
70. Ibidem, 193-194. old.
71. Мурашко Г. П., Носкова А. Ф. Указ. соч., с. 29.
72. Magyar Nemzet, 1989, februar 3.
73. Мурашко Г. П., Носкова А. Ф. Указ. соч., с. 29, 34.
74. Jelentes 1956-bol Parkas Mihaly buneirol..., 74. old.
75. Az MSzMP hatarozatai es dokumentumai (далее - MSzMP HD) 1956-1962. Bp., 1973, 576. old.
76. Архив внешней политики Российской Федерации, ф. 77, oп. 37, п. 187, д. 6, л. 1.
77. Farkas Vladimir. Op. cit., 210. old.
78. Magyar Nemzet, 1989, januar 7.
79. Hajdu Tibor. Op. cit, 31. old.
80. Bokor Peter. Harmadrendu vadlott. - Valdsag, 1989,9. sz., 65. old.
81. Ibidem.
82. Ibidem.
83. Я. Кадар летом 1956 г. в разговоре с А.И. Микояном прямо не подтвердил, но и не отрицал свое участие в этом "деле". Он отмечал: "Я не намерен отказываться от той вины, которая на мне лежит в связи с "делом" Райка. Когда "дело" готовилось я был членом всех органов партии, ведавших вопросами госбезопасности, к тому же я был министром внутренних дел... "Делом" Райка я занимался вместе с Михаем Фаркашем, я также участвовал в одном из допросов Райка и тоже способствовал тому, чтобы остальные члены комиссии по госбезопасности - товарищи Гере, Реваи и в известной мере товарищ Ракоши укрепились в своих подозрениях о виновности Райка". См.: Politikat Orteneti Intezet Archivuma, fond 276, cs. 52, o.e. 35., 330. old.
84. Jelentes 1956-Ьб! Farkas Mihaly buneirfl.... 81. old.
85. Российский государственный архив социально- политической истории, ф. 575, oп. 1, д. 94, л. 149; см. также: Мурашко Г. П., Носкова А. Ф. Указ. соч., с. 30.
86. Мурашко Г. П., Носкова А. Ф. Указ. соч., с. 31- 32.
87. Magyar Nemzet, 1989, januar 7.
88. Hajdu Tibor. Op. cit., 32. old.
89. Magyar Nemzet, 1989, februar 9.
90. Magyar Nemzet, 1989, februar 9.
91. Hajdu Tibor. Op. cit, 33. old.
92. Из рукописи Ракоши, извлеченной из Архива Президента РФ, перед этим текстом не достает одной страницы, хотя архивная номерация последовательна. Это обстоятельство не позволяет точно определить конкретный день августа 1949 г., когда Ракоши прилетал в Москву для согласования документов предстоявшего процесса и в какой день он работал вместе со Сталиным над текстом.
93. Rakosi Matyds. Visszaemlekezesek, II. kot., 769. old.
94. Ласло Райк и его сообщники...., с. 27.
95. Perek.-Magyarorszag, 1980,46. sz., 37. old.
96. A Rajk-per. Soltesz Istvan dokumentum-sorozata. - Magyar Nemzet, 1989, januar 10-14.
97. Ibidem.
98. Ibidem.
99. Ibidem, 1989, januar 18.
100. Magyar Nemzet, 1989, januar 18.
101. Ibidem, 1989, januar 19.
102. Ласло Райк и его сообщники..., с. 68.
103. Magyar Nemzet, 1989, januar 20.
104. Ibidem, 1989, januar 23.
105. Magyar Nemzet, 1989, januar 24.
106. Райк Ласло и его сообщники......., с. 15-16.
107. Там же, с. 71,74.
108. Hаy Gyula. Gebome 1900. Hamburg, 1971; Magyar Nemzet, 1989, februar 8.
109. Magyar Nemzet, 1989, januar 24.
110. Magyar Nemzet, 1989, januar 25.
111. Magyar Nemzet, 1989, januar 5.
112. Ibidem.
113. Ibidem, 1989, januar 6.
114. Magyar Nemzet, 1989, februar 1.
115. Ibidem.
116. Magyar Nemzet, 1989, januar 6.
117. Ibidem, 1989, februar 2.
118. Kalman Eva. Viszontlatasra, Fokapitanya! - Кари, 1989, szeptember, 18. old.
119. Ndpszabadsag, 1989, marcius 4; Magyar Hirek, 1989, 3. sz., 9. old.
120. MSzMP HD, 1956-1962. 575. old.
121. Magyar Hirlap, 1993, augusztus 3.
122. Magyar Hirlap, 1993, augusztus 3.
123. Архив президента РФ, ф. 3, on. 64, д. 505, л. 198. Цит. по: Мурашко Г. П., Носкова А. Ф. Указ. соч., с. 31.
124. Центр хранения современной документации (Далее - ЦХСД), ф. 89, oп. 2, ед. хр. 3, л. 91.
125. Gero Erno. Harcban a szocialista nepgazdasaf gert. Bp., 1950, 108-112. old.
126. Magyar Nemzet, 1988, november 28; Eletes Irodalom, 1988, december 9.
127. Magyar Nemzet, 1988, februar 6.
128. MSzMP HD, 1956-1962. 575. old.
129. Nepszabadsag, 1989, marcius 1.
130. MSzMP HD, 1956-1962, 576. old.
131. Micsunovics V. Tito kovete voltam Moszkvaban, 1956-1958. Bp., 1990, 86. old.
132. ЦХСД, ф. 89, oп. 2, ед. хр. 2, л. 48.
133. Там же.
134. Там же, л. 19-20.
135. Там же, л. 48.
136. ЦХСД, ф. 5, oп. 30, ед. хр. 184, л. 50.
137. ЦХСД, ф. 89, oп. 2, ед. хр. 2, л. 48-49.
138. ЦХСД, ф. 5, oп. 30, ед. хр. 184, л. 57-60.
139. Там же, л. 61-62.; Nepszava, 1956, oktоber 14.
140. Jelentfes 1956-bol Farkas Mihaly buneirol...,76. old.
141. Сабо Андраш. Концепционные процессы и изменение концепции правосудия. - Венгерский меридиан, 1990, N 4, с. 19.
142. Там же, с. 21-22.




Отзыв пользователя

Нет отзывов для отображения.




  • Категории

  • Файлы

  • Темы на форуме

  • Похожие публикации

    • Флудилка о Китае
      Автор: Dezperado
      Я вижу, что под огнем моей критики вы не нашли ничего другого, как закрыть тему. Ню-ню.
      Провалы в памяти, они такие провалы! Я же вам уже указал, что Фу Вэйлинь дает данные по численности китайских подразделений, и на основании их и реконструирует общую численность китайских войск. Но я вижу, что вы так и не нашли эти данные. Это численность вэй и со. А их надо корректировать  другими данными, а не слепо им следовать.
      Да, давайте выкинем Ваши не на чем не основанные расчеты в топку. Я опираюсь на работы по логистике Дональда Энгельса и Джона Шина, в отличие от Вас, который ни на что вообще не опирается. 
      А китайский обоз в эпоху Мин формировался из верблюдов? Даже когда армия формировалась под Нанкином? А можно данные посмотреть?
      То есть никаких расчетов по движению китайских 300-тысячных армий у Вас нет. Что и требовалось доказать. Итак, 300-тысячных армий нет в природе и логистических обоснований их движения тоже нет.
      И да, радость у Вас великая! Я же Вам говорил, что с листа переводить династийные истории нельзя. А вы перевели Гу Интая, сверив с "Мин ши", и решили, что в "Мин ши" ничего нет. А в династийных историях все подробности спрятаны в биографиях, а Вы смотрели только "Основные записи".
      Ну а я посмотрел биографии тоже. И нашел, наконец-то то нашел, что искал. Ключ к критике китайской историографии средствами самой китайской историографии. Кто хочет, сам может найти.
      Далее, я нашел биографию Ли Цзинлуна, что было сложно, так как она спрятана в биографию его отца. И там есть замечательные фразы! Да! Например, цз.126 : 乃以景隆代炳文为大将军,将兵五十万北伐 . То есть "Тогда вместо Гэн Бинвэня назначили Ли Цзинлуна дацзянцзюнем, который, возглавив 500 тысяч солдат, направился походом на север". То есть у Ли Цзинлуна уже в Нанкине было 500 тысяч солдат! И далее говорится, что после объединения с армией У Цзэ  合军六十万, т.е. "объединенного войска было 600 тысяч человек". То есть вам теперь не надо больше доказывать, что 300-тысячное войско могло дойти от Нанкина до Дэчжоу. Надо доказывать, что дошло 500-тысячное войско. Ну и найти верблюдов в Цзяннани.
      Мое сообщение опирается на источники и исследования? Более чем.
      Это Вы про минский обоз из верблюдов?
    • Численность войск в период Мин (1368-1644) 2
      Автор: Чжан Гэда
      Тема про численность минских войск - часть 2.
      В этой теме будут сохраняться только те сообщения, которые опираются на источники и исследования.
    • Описания древних сражений и оценка их достоверности
      Автор: Lion
      Ну чтож, с позволения модератора список на вскидку:
      1. Битва на Каталаунских полях 451 - 500.000 у Атиллы всех и вся и несколько сот тысяч у римлян с союзниками,
      2. Битва под Гератом 588 - минимум 82.000 Сасанидов против 300.000 тюрков,
      3. Первый крестовый поход 1096-1099 - из Константинополя вышел в путь армия в 600.000 воинов, к Антиохии дошли 300.000 человек, к Иерусалиму - 100.000,
      4. Анкара-1402 - 350.000 Тимуриды против 200.000 османов,
      5. Аварайр-451 - 100.000 армян против 225.000 Сасанидов,
      6. Катаван-1141 - 100.000 сельджуков Санджара против 300.000 Кара-киданей,
      7. Дарбах-731 - 80.000 арабов против 200.000 хазаров,
      8. Походы Ильханата против мамлюков - у Газан-хана было до 200.000 воинов.
      9. Западный поход монголов 1236-1242 годов - 375.000,
      10. Западный поход монголов 1256-1262 годов - до 200.000,
      11. Битва у Мерва 427 года - эфталиты 250.000,
      12. Исс 333 - персы 400.000,
      13. Гавгамелла - персы 250.000,
      14. Граник - персы 110.000,
      15. Поход Буги на Армению 853-855 годов - 200.000,
      16. Поход селджуков на Армению 1064 года - 180.000,
      17. Битва у Маназкерта 1071 года - 150.000 сельджуков против 200.000 имперцев,
      18. ... Список можно долго продолжить.
    • Граф М. Т. Лорис-Меликов и его "Конституция"
      Автор: Saygo
      Мамонов А. В. Граф М. Т. Лорис-Меликов: к характеристике взглядов и государственной деятельности // Отечественная история. - 2001. - № 5. - С. 32 - 50.
    • Мамонов А. В. Граф М. Т. Лорис-Меликов: к характеристике взглядов и государственной деятельности
      Автор: Saygo
      Мамонов А. В. Граф М. Т. Лорис-Меликов: к характеристике взглядов и государственной деятельности // Отечественная история. - 2001. - № 5. - С. 32 - 50.
      Деятельность графа М. Т. Лорис-Меликова как фактического руководителя внутренней политики самодержавия в 1880-1881 гг. столько раз привлекала внимание исследователей и публицистов, что желание вновь вернуться к ее характеристике нуждается, пожалуй, в объяснении. Ведь еще на рубеже XIX-XX вв. свою оценку ей давали М. М. Ковалевский, Л. А. Тихомиров, В. И. Ульянов, к ней обращался в известной "конфиденциальной записке" "Самодержавие и земство" С. Ю. Витте1. Биографические очерки с развернутой характеристикой Лорис-Меликова оставили близко знавшие его Н. А. Белоголовый, А. Ф. Кони, К. А. Скальковский, воспоминаниями о встречах с ним делились Л. Ф. Пантелеев, А. И. Фаресов2. В годы Первой мировой войны и во время революции публиковались всеподданнейшие доклады графа, журналы возглавлявшейся им Верховной распорядительной комиссии. Ценные публикации появились в 1920-е гг.3
      В 1950-1960-х гг. обширный круг источников ввел в научный оборот П. А. Зайончковский. Его монография "Кризис самодержавия на рубеже 1870-1880-х годов", в которой анализировались важнейшие мероприятия правительственной политики тех лет, занимает видное место в отечественной историографии4. Опираясь на исследование П. А. Зайончковского, отдельные аспекты деятельности М. Т. Лорис-Меликова освещали в своих работах Л. Г. Захарова, В. А. Твардовская, В. Г. Чернуха5. Со временем интерес к событиям 1880-1881 гг. не только не ослабевал, но даже усиливался, что было связано как с накоплением богатого научного материала, так и с начавшимися с конца 1980-х гг. поисками нереализованной "реформаторской альтернативы" революциям XX в.6 Поиски эти, при всей сомнительности достигнутых результатов, заметно оживили изучение реформ, реформаторских замыслов и в целом правительственной политики XIX - начала XX в., способствовали появлению новых публикаций о государях и государственных деятелях России7.
      Неудивительно, что интерес к "альтернативе" вновь и вновь возвращал исследователей к событиям рубежа 1870-1880-х гг., когда в правительственных сферах шел напряженный поиск внутриполитического курса, связанный с подведением итогов политики 1860-1870-х гг. и определением дальнейшего пути развития страны. И здесь на первый план неизбежно выдвигались деятельность М. Т. Лорис-Меликова и его предложения, намеченные во всеподданнейшем докладе 28 января 1881 г. - в "конституции графа Лорис-Меликова", как прозвали доклад публицисты конца XIX в. и как его до сих пор еще именуют многие историки. Однако, несмотря на неоднократное описание политики Лорис-Меликова и его инициатив, в исследованиях последних лет практически не было представлено ни новых материалов, ни новых интерпретаций уже известных данных. Как правило, рассуждения по-прежнему вращались вокруг ленинского тезиса, согласно которому "осуществление лорис-меликовского проекта могло бы при известных условиях быть шагом к конституции, но могло бы и не быть таковым"8.
      Расхождения между исследователями политики Лорис-Меликова и теперь сводятся к тому, проводилась ли она добровольно или "была новой, сугубо вынужденной и очень малой уступкой со стороны царизма", нет единодушия и в том, стремились ли либеральные министры во главе с Лорис-Меликовым к сохранению или к изменению государственного строя империи. Так, если В. Л. Степанов в своей фундаментальной работе о Н. Х. Бунге пишет, что сторонники Лорис-Меликова "рассматривали возврат к реформаторскому курсу как единственную гарантию сохранения в России существующего  строя", то В. Г. Чернуха, основательно и разносторонне изучавшая внутреннюю политику самодержавия пореформенного времени, видит проблему совсем иначе. "... Один из спорных вопросов политики М. Т. Лорис-Меликова, - по ее мнению, - состоит в том, пришел ли Лорис-Меликов в петербургскую бюрократическую верхушку уже с убеждением в необходимости конституционных шагов или позже обрел его, исчерпав иные средства, подвергшись воздействию событий и своего окружения". При этом, однако, ускользает из вида то, что наличие у Лорис-Меликова "убеждения в необходимости конституционных шагов" до сих пор подтверждается исключительно убежденностью самих исследователей и каких-либо положительных свидетельств на сей счет (если только таковые существуют в природе) пока не приводилось9. Тем более нельзя не согласиться с В. Г. Чернухой в том, что убеждения, взгляды, намерения Лорис-Меликова, цели и мотивы проводившейся им политики, ее внутренняя логика (а ведь сам Михаил Тариелович говорил о ней как о "системе") все еще нуждаются в изучении.
      В настоящей статье, не давая общего очерка государственной деятельности графа М. Т. Лорис-Меликова, хотелось бы, однако, подробнее рассмотреть, каким образом и с чем граф появился в 1880 г. в правящих кругах империи, что обеспечило ему преобладающее влияние на правительственную политику и в чем, собственно, состояла предложенная им программа.

      К концу 1870-х гг. Лорис-Меликов обладал солидным административным опытом, приобретенным за почти 30-летнюю службу на Кавказе, состоял в звании генерал-адъютанта и был лично известен императору. Война 1877-1878 гг. не только принесла Лорис-Меликову графский титул и лавры победителя Карса, но и позволила ему вновь проявить свои способности администратора10. Даже в тяжелейшее время неудач лета 1877 г. генерал-контролер Кавказской армии, рисуя мрачную картину снабжения войск и безответственности интендантства, признавал, что "хорошо дело идет лишь при главных силах корпуса", которыми командовал Лорис-Меликов11. При этом, установив благоприятные отношения с местным населением, Лорис-Меликов всю кампанию вел исключительно на кредитные билеты (тогда как на Балканах платили золотом), чем сохранил казне около 10 млн. металлических руб.12 "Скупость" Лорис-Меликова в обращении с казенными деньгами была хорошо известна13.
      В январе 1879 г. административные способности графа Лорис-Меликова вновь были востребованы. С 22 декабря 1878 г. "Правительственный вестник" регулярно печатал известия об эпидемии, вспыхнувшей в станице Ветлянка Астраханской губ. и распространившейся на близлежащие селения. Характер заболевания определяли различно: одни видели в нем тиф, другие - чуму. Последнее предположение, подкрепляемое высокой смертностью среди заболевших, быстро укоренилось в общественном мнении. Газеты подхватили его, и вскоре появились сообщения о чуме в Царицыне, под Москвой, под Киевом. Слухи не подтверждались, но и не проходили бесследно. Паника переметнулась в Европу: Германия, Австро-Венгрия, Румыния и Турция вводили на границе с Россией карантинные меры, Италия установила карантин на все восточные товары14. Видя, что дело грозит серьезными осложнениями, император по докладу Комитета министров принял решение назначить Лорис-Меликова временным генерал-губернатором Астраханской и сопредельных с нею губерний. Александр II внимательно следил за ходом ветлянской эпидемии и лично инструктировал графа перед отъездом на Волгу15.
      Внимание царя к делам на Волге придавало особое значение командировке Лорис-Меликова. Не случайно хорошо знавший расстановку сил в правительственных сферах министр государственных имуществ П. А. Валуев по собственной инициативе берет на себя роль корреспондента астраханского генерал-губернатора, регулярно сообщая ему о происходящем в Петербурге и делая весьма лестные намеки на будущее. "...Ваше имя слишком громко, чтобы его сопоставить, purement et simplement (просто-напросто. - A. M.), с ветлянскою эпидемиею, почти угасшею до Вашего приезда, - писал Валуев 12 февраля. - Будет ли выставлено на вид государственное, а не медицинское значение Вашей поездки?" При этом он явно стремился влиять на характер ожидаемых "результатов" и, в частности, не жалел красок для обличения "ехидной и преступной деятельности органов так называемой гласности"16.
      Лорис-Меликов смотрел на печать иначе, но отталкивать влиятельного сановника не хотел. Для него не составляло секрета, с чего это вдруг "глубокопочитаемый Петр Александрович" "избаловал" его своими письмами. Во всяком случае, упомянув 17 марта о предстоящем ему отчете, Лорис-Меликов спешил оговориться: "...Нужно ли упоминать, что предварительно представления отчета, я воспользуюсь теми советами и указаниями, в которых Вы, конечно, не пожелаете отказать мне". Письма Валуева были важны для понимания обстановки и настроений в Петербурге, его участие значительно облегчало сношения с министром внутренних дел Л. С. Маковым, многим обязанным Валуеву, а поддержка их обоих могла оказаться полезной в будущем17.
      Получив назначение в Астрахань, М. Т. Лорис-Меликов, видимо, с самого начала не собирался ограничивать себя сугубо санитарными задачами. Об этом свидетельствовало уже то, что, помимо профессоров, медиков, журналистов и иностранных представителей, он включил в свою свиту молодых представителей столичной аристократии, не забывая впоследствии извещать Петербург об их успехах. Столь нехитрым способом он в течение двух месяцев поддерживал интерес высшего общества к астраханским делам. "...В Петербурге, - вспоминала графиня М. Э. Клейнмихель, - во всех салонах его чествовали как героя"18.
      Как сам Лорис-Меликов видел свою задачу на Волге? Самарскому губернатору А. Д. Свербееву прибывший "новый ген[ерал]-губернатор показался... толковым энергичным человеком, мало верующим в искореняемую им чуму, но решившимся во имя ее бороться с грязью и запустением русск[их] городов, на что указывал и мне, обещая свое всесильное покровительство"19. Однако заявление, вскоре сделанное Лорисом перед астраханскими купцами, жаловавшимися на карантинные меры и соляной налог, шло уже гораздо дальше "грязи и запустения". "Я приехал к вам, - говорил генерал-губернатор, - не с тем, чтобы разорять, гнуть и ломать, а, напротив, чтобы успокоить и помочь, как вам, так и всему народу, к которому пришла беда. Я понимаю весь вред соляного налога и употреблю все усилия избавить Россию от этого вреда". 18 февраля заявление это появилось в газете "Отголоски", выходившей под негласной редакцией П. А. Валуева20. Выступая за отмену налога на соль, граф вторгался в область высшей государственной политики. Впрочем, это была не единственная проблема, понятая и поднятая тогда Лорис-Меликовым. 17 марта 1879 г., отмечая в письме к Валуеву недостатки местной администрации, он продолжал: "...Я не сомневаюсь, что и ветлянская эпидемия раздулась и приняла необъятные размеры благодаря существующей в [Астраханской] губернии классической дисгармонии между властями".
      Здесь же, возмущаясь покушением террористов на жизнь А. Р. Дрентельна, Лорис-Меликов спрашивал Валуева: "...Что же это такое? Неужели и за сим не примут решительных и твердых мер к тому, чтобы положить конец настоящему безобразному порядку дел?... Неужели и теперь правительство не сознает необходимости выступить на арену со строго определенною программою, которая не подвергалась бы уже колебаниям по капризам и фантазиям наших доморощенных филантропов и дилетантов всякого закала? Время бежит, обстоятельства изменяются, и возможное сегодня окажется, пожалуй, уже поздним назавтра"21.
      Но указывая на необходимость правительственной программы, астраханский генерал-губернатор отнюдь не думал ограничивать ее "твердыми мерами" против революционеров. В той же речи, опубликованной в "Отголосках", М. Т. Лорис-Меликов, разъясняя свое видение стоящих перед ним задач, вместе с тем выразил и свое понимание целей и методов внутренней политики. "...Не в покоренный край приехали мы, - напоминал он, - а в родной, наша задача не ломать и коверкать то, что создано уже народною жизнью, освящено веками, а поддерживать, развивать и продолжать лучшее в этом создании. Что толку в наших красивых писаных проектах, если они не будут поняты и усвоены теми, ради пользы и нужд которых они пишутся? Не породят ли эти проекты недоверия и недовольства? Ради пользы дела необходимо, чтобы все наши меры непосредственно вытекали из жизни и опирались на народное сознание, тогда они будут прочны, живучи"22.
      2 апреля 1879 г., когда угроза эпидемии была устранена, граф Лорис-Меликов получил назначение на пост временного Харьковского генерал-губернатора. Решение о создании временных генерал-губернаторств в Петербурге, Харькове и Одессе император принял, по сути, экспромтом, в первые же часы после покушения Соловьева23.
      Соответствующий указ появился 5 апреля. Однако генерал-губернаторы не получили никаких инструкций или указаний, не имели на первых порах ни утвержденных штатов, ни людей, ни денег. Обширные полномочия неизбежно обрекали их на конфликт как с местной администрацией, так и с руководителями ведомств, которые видели в лице генерал-губернаторов угрозу собственной власти и самостоятельности.
      Лорис-Меликову также пришлось столкнуться с глухим сопротивлением и в Харькове, и в столице. Однако вскоре ему удалось практически полностью обновить состав губернского начальства, усилить и дисциплинировать полицию, прекратить беспорядки в учебных заведениях. В то же время генерал-губернатор, по его словам, сумел "привлечь к себе деятелей земства", изъявлявших готовность "содействовать исполнению всех административных распоряжений правительства". Высок был и его личный авторитет. "...В Харькове и вообще в здешнем крае, - доносил осенью начальник Харьковского жандармского управления, - генерал-адъютант граф Лорис-Меликов весьма популярен, его и боятся, и видимо сочувственно расположены к нему..."24 Сходки прекратились, агитаторам, приговорившим графа к смерти, пришлось затаиться. При этом собственно репрессии в крае нельзя было не признать минимальными: 67 административно высланных (из них 37 по политической неблагонадежности), ни одной смертной казни25.
      Несмотря на напряженную деятельность в шести губерниях Харьковского генерал-губернаторства, граф внимательно следил за происходившим в столице. Он поддерживал тесную связь с салоном Е. Н. Нелидовой, где сблизился с председателем Департамента государственной экономии Государственного совета А. А. Абазой. Произведенные в Харькове перестановки, вызвав недовольство А. Р. Дрентельна и графа Д. А. Толстого, в то же время одобрялись и поддерживались вел. кн. Константином Николаевичем, Л. С. Маковым и П. А. Валуевым. Последний по-прежнему делился с Лорис-Меликовым своими наблюдениями и советами26, рассчитывая с его помощью добиться осуществления собственных политических планов. "...Надежда лишь на то, - говорил Валуев 15 апреля 1879 г. сенатору А. А. Половцову, - что Гурко и Меликов, окончив свою задачу, приедут сказать Государю, что так дело продолжаться не может". На сомнение же Половцова в том, "могут ли два генерала, хотя бы и отличившиеся на войне, составить программу политической деятельности", Валуев ответил, что программа у него уже есть, тут же посвятив сенатора в историю своего проекта реформы Государственного совета, обсуждавшегося еще в 1863 г.27С проведением этой реформы Валуев связывал пересмотр всей внутренней политики 1860-1870-х гг. в интересах поддержания "охранительных сил" государства и в первую очередь "русского помещика".
      Создавая Лорис-Меликову репутацию государственного человека, Валуев привлек его летом 1879 г. к участию в деятельности Особого совещания, разрабатывавшего меры против распространения социалистической пропаганды28. Одобрение совещанием предложений Лорис-Меликова, касавшихся положения учебных заведений и ставивших под сомнение эффективность политики министра народного просвещения Д. А. Толстого, являлось, помимо прочего, и личным успехом Михаила Тариеловича. В то же время харьковский генерал-губернатор далеко не всегда одобрял начинания, исходившие от Валуева и Макова. Так, несомненно вредным Лорис-Меликов считал проведенное ими и утвержденное императором положение Комитета министров 19 августа 1879 г., как писал граф позднее, "предоставлявшее губернаторам бесконтрольное право устранять и не допускать сомнительных лиц к служению в общественных учреждениях"29.
      18 ноября 1879 г., возвращаясь из Ливадии, Александр II проезжал по территории Харьковского генерал-губернаторства. «...Провожая его величество по своему краю, - вспоминал А. А. Скальковский, - граф доложил ему о положении дел, о принятых им мерах, и как результате их - о полном спокойствии во вверенных ему губерниях, достигнутом не путем устрашения, а обращением к благомыслящей части общества с приглашением помочь правительству в борьбе его с крамолою. Государь, одобрив все его распоряжения, горячо его благодарил и несколько раз повторил: "Ты вполне понимаешь мои намерения"». Разговор этот, состоявшийся накануне очередного покушения, вероятно, должен был запомниться императору30.
      Уже в декабре 1879 г. Ф. Ф. Трепов советовал Александру II, ссылаясь на опыт подавления польского мятежа, образовать две комиссии "с верховными обширными полномочиями"31. К идее создания "верховной следственной комиссии с диктаторскими на всю Россию распространенными компетенциями" вернулись после взрыва в Зимнем дворце 5 февраля 1880 г. Император, отклонив 8 февраля соответствующее предложение наследника, на следующий день (когда дежурным генерал-адъютантом состоял Лорис-Меликов) собрал министров и, как рассказывал позже Валуев, "прямо указал на необходимость соединить в одни руки все силы для розыска и подавления крамолы, а затем, обратясь к Лорис-Меликову, внезапно сказал, что на это место он его назначает". "...Лорис-Меликов, - вспоминал Валуев, - бледный как полотно, сказал, что если на то воля его величества, то ему ничего более не остается, как вполне ей подчиниться". Вся обстановка свидетельствовала об очередной  импровизации, однако это неожиданное для всех, не исключая и Лориса, назначение не было случайным32.
      Судя по воспоминаниям И. А. Шестакова (пользовавшегося рассказами Михаила Тариеловича), Александра II несколько смущала известная мягкость политики "милостивого графа", как иронично он называл тогда Лорис-Меликова. Но давняя мысль Лориса о потребности в "общем направлении всех деятелей", облеченных властью, заявленная им императору 30 января 1880 г., после взрыва в Зимнем дворце была признана соответствующей требованиям момента33.
      Какие же возможности предоставлялись Лорис-Меликову в феврале 1880 г. и в чем, собственно, состояла "диктатура", о которой заговорили на следующий же день после его назначения Главным начальником Верховной распорядительной комиссии? Указ 12 февраля 1880 г. наделял начальника Комиссии правом "делать все распоряжения и принимать все вообще меры, которые он признает необходимыми для охранения государственного порядка и общественного спокойствия", и требовал их исполнения "всеми и каждым". Прочие члены Комиссии назначались лишь для содействия ее начальнику. Впрочем, столь широко очерченные полномочия оказывались довольно скупо обеспеченными34.
      Определить состав Комиссии поручалось Главному начальнику. Формировать ее приходилось, естественно, из высокопоставленных чиновников ведомств, обеспечивающих "охрану государственного порядка"; у тех, в свою очередь, было и собственное начальство, и соответствующие (и немалые) обязанности по службе, от которых они, конечно, не освобождались и за которые несли непосредственную ответственность, в отличие от своей по сути консультативной роли в Комиссии. Ни с кем из членов Комиссии ее начальник ранее близко знаком не был, полагаясь при назначениях преимущественно на рекомендации цесаревича, А. А. Абазы, П. А. Валуева и др. Хотя по личным качествам членов состав Комисиии получился в результате достаточно сильным (в нее вошли М. С. Каханов, М. Е. Ковалевский, К. П. Победоносцев, П. А. Черевин и др.), она не представляла собой ни сплоченной команды единомышленников, ни специального, регулярно функционирующего государственного органа.
      Комиссия не располагала собственными исполнительными органами. Сознавая ненормальность такого положения, Лорис-Меликов добился 26 февраля 1880 г. временного подчинения себе III отделения собственной Е. И. В. канцелярии. Но и теперь Комиссии фактически приходилось опираться в своих действиях именно на то ведомство, неэффективность которого вызвала ее учреждение. Кроме чиновников III отделения, к которым Лорис не питал большого доверия, в его распоряжении находилось всего около двадцати чиновников, прикомандированных к Комиссии. Такое положение давало повод сомневаться в успехе ее деятельности. По свидетельству Л. Ф. Пантелеева, Лорис-Меликов "скоро почувствовал", что Комиссия "оказалась на воздухе"35. Постепенно она все более приобретала характер органа, наблюдающего за III отделением и готовившего его ликвидацию. Причем по мере усиления влияния Лорис-Меликова на императора значение возглавляемой им Комиссии падало. С 4 марта по 1 мая состоялось 5 ее заседаний, после чего она не собиралась вплоть до своего упразднения 6 августа 1880 г. Показательно, что до закрытия Комиссии, подводя итог ее работе, И. И. Шамшин, один из наиболее близких к Лорису и деятельных ее членов, говорил А. А. Половцову, что "незачем оставаться членом в действительности не существующей комиссии, комиссии, не знающей, какая ее цель"36.
      Как правительственное учреждение Верховная комиссия отнюдь не создавала своему начальнику положения руководителя внутренней политики или "диктатора". Валуев, разработавший указ 12 февраля 1880 г., не без оснований записал позднее: "...Никакого диктаторства или полудиктаторства я не имел и не могу иметь в виду"37. "...Повторяю, - уверял он уже в апреле 1883 г. М. И. Семевского, - пределы власти, до которых расширилось значение и влияние графа Лорис-Меликова, не были предуказаны ни Комитетом гг. министров, ни, полагаю, самим государем императором, а вышло это как-то само собою, под влиянием лиц совершенно второстепенных, завладевших Лорис-Меликовым..."38 Действительно, проектируя указ 12 февраля 1880 г., Валуев был убежден, т. е. убедил самого себя, что Комиссия и ее начальник не выйдут за рамки организации полиции и следственной части, создавая благоприятный фон для его, Валуева, политических инициатив. Собственно Комиссия, сразу же погрузившаяся в бесконечные споры между жандармским ведомством и прокуратурой, в запутанное делопроизводство III отделения, в многочисленные дела об административно высланных, попросту и не могла заниматься чем-то иным. Однако получив, в соответствии с тем же указом, право ежедневного доклада императору, Лорис-Меликов получал и возможность реализовать собственное видение порученной ему задачи, развивая мысль об "общем направлении всех деятелей", указание которого он теперь мог взять на себя. "... Он (Лорис-Меликов. - A. M.), очевидно, не входит в свою роль, а видит перед собою другую - устроителя по всем частям государственного управления, — не без удивления констатировал 18 февраля 1880 г. Валуев (Комиссия, кстати, еще и не собиралась). - Куда идем мы и куда придем при такой путанице понятий в тех, кто призваны распутывать уже известные, определенные путаницы и охранять безопасность данного status quo?"39 Именно всеподданнейшие доклады, в первые четыре месяца почти ежедневные, явились главным средством усиления и поддержания влияния графа Лорис-Меликова40. Пользовался он им весьма умело. "...Михаил Тариелович, - рассказывал М. И. Семевскому М. С. Каханов, - великий мастер доклада. Столь удачно и своевременно доложить, как докладывает он, едва ли кто может"41.
      При этом Михаил Тариелович действовал крайне осторожно. Лишь через 2 месяца после своего назначения, 11 апреля 1880 г., он счел возможным очертить в докладе "программу охранения государственного порядка и общественного спокойствия" и испросить право непосредственно вмешиваться в деятельность любого ведомства, определяя своевременность или несвоевременность того или иного начинания. Наиболее ярким выражением такого вмешательства в самом же докладе являлось настойчивое указание на своевременность отставки министра народного просвещения42.
      "Программный" доклад готовился втайне от министров; даже в дневнике Д. А. Милютина, обычно отмечавшего свои беседы с Лорис-Меликовым и раскрывавшего их содержание, нет записи, свидетельствующей о его знакомстве с текстом доклада. "...Опасаюсь лишь одного, - писал в самый день доклада Лорис-Меликов наследнику престола, - чтобы его величество не передал записки кому-либо из министров, для которых можно будет составить особую записку, имеющую более служебную форму, чем та, которая представлена государю - для личного сведения"43.
      В первые месяцы "диктатуры" Лорис-Меликов явно не стремился афишировать свое намерение определять политику других ведомств. Лишь после одобрения "программы" 11 апреля и последовавшей вскоре отставки Д. А. Толстого Лорис-Меликов начинает вести себя увереннее. 6 мая 1880 г. Валуев записывает в дневнике: "...В первый раз я заметил со стороны графа Лорис-Меликова прямой пошиб влияния надела..."44
      Большое значение имели в политике Лориса и "личные отношения к государю"45. В течение 1880 г. он становится одним из наиболее близких к Александру II людей. «...В настоящее время, — говорил Лорис-Меликов в узком кругу уже осенью, — я пользуюсь милостью и доверием государя; признаюсь, и не вижу, что должно бы мне внушать опасения. Государь недавно сказал мне: "Был у меня один человек, который пользовался полным моим доверием. То был Я. И. Ростовцев, из-за него я даже имел ссоры в семействе, тебе скажу, что ты имеешь настолько же мое доверие и, может быть, несколько более"»46. Сравнение с Ростовцевым было и лестно, и знаменательно. Сохранившиеся телеграммы Александра II к Лорис-Меликову (как и резолюции на докладах) показывают, что в этих словах едва ли было преувеличение. Доверительные отношения уже с февраля 1880 г. установились между Лорис-Меликовым и цесаревичем, которого граф посвящал во все свои политические инициативы.
      Впоследствии Лорису удалось добиться и расположения кн. Е. М. Юрьевской. Фактически за интригующим образом "диктатора" скрывалось не что иное, как положение временщика, пользующегося особым доверием самодержца. Но только это положение и позволяло выдвинуть и провести широкую программу преобразований. "... Это человек, - говорил А. А. Половцову А. А. Абаза в сентябре 1880 г., - который при своем огромном уме, чрезвычайной ловкости, необыкновенной честности сумел приобрести выходящее из ряду положение при государе. Мы не в Швейцарии и не в Америке, а потому такое положение составляет огромную, первостепенную силу, которую Лорис положительно стремится употребить на пользу общую, а не на удовлетворение личных честолюбивых помыслов..."47
      В чем же состояла программа, выдвинутая М. Т. Лорис-Меликовым? Несмотря на то, что основные предложения, содержавшиеся в его докладах Александру II, давно и хорошо известны, эта программа требует реконструкции и как целое, как единая "система" правительственных мер, и во многих своих существенных деталях. При этом следует учитывать и то, что вплоть до самой отставки графа, программа его находилась в процессе разработки. В самом начале 1880 г. едва ли она шла дальше осознания потребности в единстве правительственной политики как в центре, так и на местах (где это единство выражалось, в частности, в генерал-губернаторской власти), а также признания необходимости опираться при ее проведении на "народное сознание". В докладе 11 апреля 1880 г. были намечены лишь самые общие контуры нового курса (реформа губернской администрации, облегчение крестьянских переселений, податная реформа и пересмотр паспортной системы, поддержание духовенства, дарование прав раскольникам, изменение политики в отношении печати). Полное одобрение доклада императором и наследником открывало путь для последующего развития программы.
      Однако и в дальнейшем далеко не все ее составляющие получили развернутое изложение в докладах, не всегда четко раскрывалось в них и то, какой характер предполагалось придать проектируемым мерам, какой виделась перспектива их осуществления. Здесь хотелось бы остановиться лишь на некоторых содержательно значимых моментах замыслов Лорис-Меликова.
      Залог успеха в борьбе с революционными тенденциями, столь резко проявившимися в пореформенной России, как и в целом залог будущего страны граф видел в консолидации русского общества вокруг правительственной власти, учитывающей интересы населения и опирающейся на поддержку общественного мнения. Собственно, саму "революционную деятельность" он, по свидетельству А. Ф. Кони, "считал наносным явлением"48. Питательной средой нигилизма Лорис-Меликов считал брожение учащейся молодежи, где по неопытности и незрелости "крайние теории" смешивались с обычной "неудовлетворенностью общим ходом дел"49. Он даже готов был признать в 1880 г., что "интересы крестьянства исключительно волновали молодежь", действовавшую совершенно бескорыстно50. Однако, по его мнению, высказанному А. И. Фаресову (проходившему по "процессу 193-х"), "русская молодежь уже несколько десятков лет игнорирует практическую, относительную точку зрения и расходует свои силы на абсолютные утопии и гибнет без всякой пользы для практического дела", хотя "как только эта молодежь становится самостоятельной и примыкает к общественному делу", от ее революционности не остается и следа.
      Причину брожения молодежи Лорис-Меликов искал в общественном недовольстве, вызванном непоследовательностью правительственной политики 1860-1870-х гг., в оппозиционных настроениях интеллигенции. "...Безверие в свое собственное правительство, — говорил он Фаресову, — выходящее из тех же рядов интеллигенции, является главным источником революционных движений"51. Но бороться с недовольством или "безверием в правительство" полицейскими мерами было, очевидно, невозможно. Поэтому, не забывая усиливать полицию, Лорис-Меликов, по его собственному выражению, "десятки раз докладывал и письменно, и на словах государю, что одними полицейскими мерами мы не уничтожим вкоренившегося у нас, к несчастью, нигилизма", который "может пасть тогда, когда общество всеми своими силами и симпатиями примкнет к правительству"52.
      Для этого, по его мнению, "надо было реформы 60-х годов не только очистить от позднейших урезок и наслоений циркулярного законодательства, но и дать началам, положенным в основу этих реформ, дальнейшее развитие"53. "...Великие реформы царствования вашего величества, - отмечалось в докладе 28 января 1881 г.,-представляются до сих пор отчасти не законченными, а отчасти не вполне согласованными между собою". Без учета преемственности по отношению к Великим реформам, постоянно акцентировавшейся Лорис-Меликовым, инициативы 1880-1881 гг. верно поняты быть не могут, хотя сам граф предостерегал от того, чтобы смешивать "основные их начала и неизбежные недостатки"54.
      Для устранения последних, по убеждению графа, в первую очередь "надлежало прямо приступить к пересмотру всего земского положения, городского самоуправления и даже губернских учреждений". "...На них, - полагал он, - зиждется все дело, и с правильным их устройством связано все наше будущее благосостояние и спокойствие"55. Губернская реформа, предполагавшая реорганизацию местных административных и общественных учреждений всех уровней, представляла собой центральное звено программы Лорис-Меликова. Конечная цель ее состояла в том, чтобы при некоторой децентрализации власти (т.е. освобождении центрального правительства от рассмотрения массы текущих, незначительных вопросов, решавшихся на уровне императора), как записывал со слов Лориса Половцов, "уменьшить число должностных лиц по различным отраслям и соединить управление в одном Соединенном собрании при участии и выборных представителей"(от земства)56. Намеченная реформа включала бы земские учреждения в единую систему местного управления, снимая антагонизм между ними и администрацией. В целом, консолидация власти на местах обещала сделать местное управление более эффективным.
      Проект губернской реформы еще до возвышения графа Лорис-Меликова разрабатывался М. С. Кахановым, который стал в 1880 г. одним из ближайших сотрудников Михаила Тариеловича и фактически руководил при нем всей текущей работой МВД. Вопрос о реформе губернской администрации рассматривался в 1879 г. и Комиссией о сокращении расходов под председательством другого близкого Лорису государственного деятеля - А. А. Абазы57. Ключевую роль в Комиссии играл тот же Каханов. Сенатор Половцов в 1880 г. называл губернскую реформу "любимой мыслью" Каханова. Неудивительно, что близко знавший его по службе в Комитете министров А. Н. Куломзин в августе 1880 г., вскоре после назначения Лорис-Меликова министром внутренних дел, а Каханова - его товарищем, писал своему начальнику кн. А. А. Ливену: "...Вероятно, очень скоро получит ход проект преобразования местных губернских учреждений. Имею основание это полагать. Проект этот давно готов у Каханова"58.
      Губернская реформа должна была включать в себя и преобразование полиции, подчинение губернатору жандармских управлений и объединение в его руках всей полицейской власти. Преобразование началось с высших органов политической полиции. В августе 1880 г. одновременно с ликвидацией Верховной комиссии и назначением Лорис-Меликова министром внутренних дел было упразднено III отделение собственной Е. И. В. канцелярии, функции которого перешли к Департаменту государственной полиции МВД. Руководство нового департамента, по словам его вице-директора В. М. Юзефовича, стремилось к "возможно быстрому очищению департамента от элементов, завещанных нам покойным III отделением"59. Успешные аресты начала 1881 г. и, в частности, разоблачение внедрившегося в III отделение народовольца Клеточникова явно оправдывали произведенные перемены.
      Скептически относясь к силам революционеров, Лорис-Меликов при этом вовсе не склонен был недооценивать угрозу террора. На протяжении 1880-1881 гг. и в самый день 1 марта он не раз предупреждал, что новые покушения по-прежнему "и возможны, и вероятны"60. Единственным эффективным средством против заговорщиков граф считал хорошо устроенную полицию, понимая, однако, что правильно организовать ее деятельность в одночасье не удастся.
      В то же время программа Лорис-Меликова не сводилась исключительно к административным преобразованиям. Значительное место в его замыслах занимало улучшение положения крестьян. С этой целью ему удалось добиться отмены соляного налога (в ноябре 1880 г.), получить согласие императора на снижение выкупных платежей. Большая работа проводилась Лорис-Меликовым в неурожайном 1880 г. по организации продовольственной части, а зимой 1880-1881 гг. эта проблема оказалась в центре его внимания61. В докладах графа ставился вопрос о "дополнении, по указаниям опыта, Положений 19 февраля", о преобразовании податной и паспортной систем62. В сохранившемся черновике доклада осталось указание на направление предполагаемых "дополнений": речь шла об "устройстве льготного кредита для облегчения крестьянам покупки земель" и о "правильной организации переселений"63. Последняя мера рассматривалась и как один из способов усиления позиций империи на окраинах (в частности, на Кавказе, особенно близком Лорису)64.
      К положению на окраинах Лорис-Меликов относился с особым вниманием, полагая, что "связь частей в России еще очень слаба; и Поволжье, и Войско Донское очень мало тянут к Москве". Поэтому и политика на окраинах требовала гибкости. В пример Лорис приводил Петра I, который "не дразнил отдельных национальностей". "...Под знаменами Москвы, - доказывал Лорис-Меликов уже Александру III, - Вы не соберете всей России, всегда будут обиженные... Разверните штандарт империи - и всем найдется равное место"65. В этом направлении в начале 1881 г. в правительственных сферах начался весьма осторожный поиск более гибкой политики в Польше, где предполагалось "распространить блага общественных реформ"66.
      Принадлежала ли выдвинутая графом Лорис-Меликовым программа ему самому или являлась результатом влияния на него чиновников, окружавших его в Петербурге?
      Многим, особенно тем, кто, как П. А. Валуев, сам был не прочь руководить действиями Лорис-Меликова, казалось неправдоподобным, что генерал сам может формировать правительственный курс. Среди предполагаемых вдохновителей графа чаще других назывались А. А. Абаза, М. С. Каханов, М. Е. Ковалевский67. Однако при всем своем влиянии, особенно, когда речь шла о вопросах, требовавших специальной подготовки - финансах, крестьянском деле или реорганизации губернской администрации - ни один из них не имел преобладающего влияния на направление политики в целом. В специальных вопросах Лорис-Меликов не боялся признавать свою некомпетентность, отнюдь не считая себя преобразователем-энциклопедистом. "...Среди тысяч моих недостатков, - говорил он А. Ф. Кони, - у меня есть одно достоинство: я откровенно говорю, когда не знаю или не понимаю, и прошу научить меня. Так делал я и со своими директорами"68. Но такие задачи, как упразднение III отделения, реорганизация Министерства внутренних дел, назначения на высшие административные должности, указание политических приоритетов и своевременности той или иной инициативы, определялись непосредственно Лорис-Меликовым69.
      Следует отметить, что в окружении графа не было признанного "теневого" лидера, который играл бы роль, принадлежавшую, к примеру, Н. А. Милютину при С. С. Ланском, как не было и какого-либо центра, где сводились бы воедино и согласовывались разнообразные взгляды и предложения, исходившие от окружавших Лорис-Меликова людей. Роль такого центра всецело принадлежала самому Михаилу Тариеловичу.
      Характеристично и то, что в его окружении (о котором остались, впрочем, самые скупые сведения) его самостоятельность и руководящая роль не вызывали сомнения. Оказывать влияние на политику Лорис-Меликова стремились не только петербургские сановники, но и многие известные публицисты - А. И. Кошелев, К. Д. Кавелин, Р. А. Фадеев, А. Д. Градовский и даже М. Н. Катков70. С Фадеевым и Градовским общение было особенно продолжительным. Лорис-Меликов не скупился на внимание к людям, формирующим "народное сознание" и "общественное мнение", в котором он видел важнейшую опору правительственной политики. И следует признать, он умел произвести впечатление на собеседника и создать представление, будто именно его идеалы он намерен осуществить на практике. Однако проследить прямое воздействие идей того или иного публициста на планы Лорис-Меликова весьма затруднительно. При всей близости его взглядов к идеям, выражавшимся в либеральной публицистике 1860-1870-х гг. (в частности, в брошюрах и статьях Кошелева или Градовского), едва ли следует усматривать в основе программы графа какую-либо отвлеченную доктрину.
      Вместе с тем, не ограничиваясь выдвижением различных инициатив, Лорис-Меликов энергично создавал и условия для их реализации. Исключительное доверие Александра II позволило графу в течение 1880 г. существенно изменить состав правительства. После отставки в апреле Д. А. Толстого Министерство народного просвещения возглавил А. А. Сабуров, взявший себе в товарищи П. А. Маркова - члена Верховной комиссии, пользовавшегося доверием Лориса; обер-прокурором Синода стал другой член Верховной комиссии - К. П. Победоносцев. В августе, инициировав упразднение Верховной комиссии, Лорис-Меликов занял должность министра внутренних дел. В конце октября он добился назначения А. А. Абазы министром финансов (еще раньше товарищем министра финансов стал Н. Х. Бунге). В начале 1881 г. ожидались перемены в руководстве министерств юстиции, путей сообщения и государственных имуществ. Созданное в августе 1880 г. специально для Л. С. Макова Министерство почт и телеграфов предполагалось в ближайшее время вновь включить в состав МВД в качестве департамента.
      В результате произведенных перестановок Лорис-Меликов стал к концу 1880 г. не только доверенным лицом императора, составляющим тайные программы, но и фактическим руководителем правительства, влиявшим на политику большинства ведомств (вне его влияния находились, пожалуй, лишь министерства путей сообщения, а также почт и телеграфов). Вокруг Лорис-Меликова со временем складывается круг государственных деятелей, активно поддерживавших его политику и вместе с ним участвовавших в ее формировании. Из руководителей ведомств наиболее близки к Лорису были А. А. Абаза, Д. А. Милютин, Д. М. Сольский. К этой же группе примыкали А. А. Сабуров и отчасти - А. А. Ливен. Немалая роль в окружении Лорис-Меликова принадлежала М. С. Каханову, М. Е. Ковалевскому, И. И. Шамшину. Близки к этому кругу были товарищи министров народного просвещения и государственных имуществ П. А. Марков и А. Н. Куломзин. Лорис-Меликов всячески старался привлекать к правительственной деятельности и таких ветеранов реформ, как К. К. Грот, К. И. Домонтович.
      Преобразования, соответствовавшие духу программы Лорис-Меликова, готовились в министерствах финансов, народного просвещения, государственных имуществ. Победоносцев ревностно принялся за "возвышение нравственного уровня духовенства", названное Лорис-Меликовым в докладе 11 апреля 1880 г. среди приоритетов правительственной политики71. Перемены произошли и в управлении печатью. 4 апреля 1880 г. Главное управление по делам печати возглавил либерал Н. С. Абаза (племянник А. А. Абазы, в мае вошедший в состав Верховной комиссии). Усиление позиций Лорис-Меликова привело к резкому изменению всей политики в отношении печати. Граф был убежден, что пресса "должна идти несколько впереди правительственной деятельности, но все затруднение заключается в том, чтобы определить - насколько"72. При этом он учитывал особое положение печати, по его словам, "имеющей у нас своеобразное влияние, не подходящее под условия Западной Европы, где пресса является лишь выразительницею общественного мнения, тогда как у нас она влияет на самое его формирование"73. Стремясь использовать это влияние, Лорис-Меликов поддерживал тесные связи с ведущими столичными газетами "Голос" и "Новое время" (в последней большой вес тогда имел брат правителя канцелярии графа - К. А. Скальковский, руководивший газетой в отсутствие А. С. Суворина)74. Сознательно снижая прямое административное давление на прессу, готовя новый закон о печати, предполагавший ее преследование только в судебном порядке, не препятствуя появлению новых изданий и тем оживляя общественную мысль, Лорис-Меликов шел на значительный риск, поскольку именно на него ложилась ответственность за разного рода критические публикации и выходки журналистов. Так, разрешая И. С. Аксакову издавать газету "Русь", Лорис-Меликов заранее предвидел, что это вызовет недовольство в Берлине и может обернуться личной враждой к "диктатору" императора Вильгельма75. Именно управление печатью было наиболее уязвимой частью "либеральной системы" Лорис-Меликова. Большая, чем прежде, свобода печати вызывала явное раздражение как при дворе, так и у самого императора, не скрывавшего своего недовольства76.
      Проведение столь рискованного курса было возможно лишь при отсутствии весомой оппозиции в правительственных сферах. Довольно слабое, преимущественно декларативное противодействие Лорис-Меликову оказывал только Валуев, к осени 1880 г. окончательно разошедшийся с ним во взглядах. Между тем возможности председателя Комитета министров были весьма ограничены, а над ним самим уже нависла угроза из-за ревизии сенатора Ковалевского, посланного Лорисом расследовать расхищение башкирских земель, происходившее в то время, когда Валуев руководил Министерством государственных имуществ. Исход ревизии полностью находился в руках Лорис-Меликова. Осмотрительный Петр Александрович, не скрывая своих разногласий с "ближним боярином", как он называл Лориса в дневнике, старался сохранить с ним хорошие личные отношения. Еще менее прочным было положение Л. С. Макова и К. Н. Посьета.
      Победоносцев вплоть до начала 1881 г. оставался вполне лоялен к Лорис-Меликову и лишь вел "обычные свои споры" с ним по поводу проекта закона о печати77. Только 31 января 1881 г. Каханов в письме к М. Е. Ковалевскому не без удивления отметил: "...Победоносцев стал чуть ли не открыто в лагерь врагов и тянет к допетровщине..."78 Предположение об ухудшении зимой 1880-1881 гг. отношений между Лорис-Меликовым и цесаревичем остается гипотезой, которую трудно как подтвердить, так и опровергнуть79.
      Сам Лорис-Меликов, по-видимому, считал свое положение в начале 1881 г. вполне прочным и 28 января представил императору доклад, в котором изложил свое видение механизма разработки задуманных преобразований. Готовить их обычным канцелярским путем значило заведомо загубить дело. Практически все вопросы, поставленные Лорис-Меликовым, не раз поднимались на протяжении 1860-1870-х гг. и затем тонули в различных комитетах и комиссиях. Необходим был такой механизм подготовки реформ, который, с одной стороны, обеспечивал бы их адекватность нуждам и ожиданиям общества, а с другой - позволил бы избежать выхолащивания и продолжительной задержки проектов в ходе бесконечных межведомственных согласований. В докладе 28 января 1881 г. предлагалось решение этой двуединой задачи. Доклад хорошо известен, однако некоторые связанные с ним обстоятельства до сих пор не привлекали внимания исследователей. Обстоятельства эти отчасти раскрывает датированное 31 января 1881 г. письмо вице-директора Департамента государственной полиции В. М. Юзефовича к М. Е. Ковалевскому, пользовавшемуся особым доверием Лорис-Меликова. "...Самым крупным событием настоящей минуты, - несколько шероховато писал Юзефович, — это поданная графом государю записка, в которой он, ссылаясь на способ, принятый при разрешении крестьянского вопроса, предлагает по окончании сенаторской ревизии образовать сперва две комиссии, одну административную, а другую финансовую, призвав к участию в них как лиц служащих, так и представителей общественных учреждений по приглашению от правительства, а затем, по изготовлении этими комиссиями проектов необходимых преобразований, пригласить от 300 до 400 человек, избранных земскими собраниями и городскими думами, для обсуждения этих проектов и внесения их затем со всеми нужными изменениями и дополнениями в Государственный совет. В записке своей граф предлагал, чтоб и в состав Государственного совета было приглашено известное число общественных представителей, но государь просил его сделать ему в этом отношении уступку, на все же остальное выразил полное согласие, предварив, что подробности он предполагает обсудить первоначально при участии наследника, графа и Милютина, а затем в Совете министров под своим председательством. Полагают, что все это состоится и самый указ обнародуется в непродолжительном времени... Если б проект графа не был принят, то он имел твердое намерение тотчас же сойти со сцены". Новость сообщалась под большим секретом (письмо шло не по почте), причем оговаривалось, что о деле знает "едва ли более пяти-шести человек"80.
      Работа над докладом, по всей видимости, началась еще в конце 1880 г. (именно так, кстати, датировал свой проект сам Лорис-Меликов в письме к А. А. Скальковскому81). Во всяком случае, И. Л. Горемыкин, ездивший в декабре 1880 г. в Петербург по поручению сенатора И. И. Шамшина (ревизовавшего Саратовскую и Самарскую губ.) и вернувшийся 12 января 1881 г. на Волгу, говорил, что "гр[аф] М. Т. Л[орис]-М[еликов] собирается образовать комиссию для обсуждения вопроса о необходимых реформах даже до окончания сенаторских ревизий"82. 26 февраля 1881 г. Шамшин в письме к А. А. Половцову, проводившему ревизию Киевской и Черниговской губ., более подробно изложил содержание "продолжительного разговора" Горемыкина с Лорис-Меликовым. ".. .Из этого разговора он узнал, - писал Шамшин, - что о комиссии или комитете, о котором шла речь при нашем отъезде, уже составлен доклад и учреждение его предполагается 19 февраля.[Горемыкин] возражал против последнего предположения, что необходимо дождаться конца наших работ. Возражение было принято с изъявлением желания, чтобы работы пришли в результате к положительным предположениям (выделено Шамшиным. - A. M.), которые послужили бы материалом для работ комиссий..."83 "...Работа организационная начнется с Вашим возвращением, - сообщал 30 января 1881 г. М. Е. Ковалевскому Каханов. - Способ производства их будет до того времени подготовлен в возможно удовлетворительной форме"84.
      Все это позволяет предположить, что замысел механизма дальнейшей разработки реформ (ревизии - подготовительные комиссии - выборные - Государственный совет), изложенный в докладе 28 января 1881 г., в общих чертах сложился еще в августе 1880 г., когда, став министром, Лорис-Меликов убедил императора направить в ряд губерний сенаторские ревизии с целью "усмотреть общие неудобства нашего провинциального правительственного порядка". В дневнике Половцова глухо говорится о том, каким тогда виделся Лорис-Меликову исход ревизий. «...Он стал мне высказывать свои предположения о том, чтобы по возвращении всех нас, ревизующих сенаторов, собрать в одно совещание, свести итоги привезенных нами сведениям. "И тогда, — сказал он, - эти заключения я представлю государю и его припру. Не хотите, так отпустите меня; я служу государю и обществу только до тех пор, пока считаю, что могу быть полезным"»85. Заботясь о том, чтобы ревизии дали достаточный материал для подготовки задуманных преобразований, Лорис-Меликов беспокоился о масштабности сенаторских расследований. "...Граф Мих[аил] Тар[иелович] все опасается, чтобы ревизии не впали в мелочность, - предупреждал Каханов осенью 1880 г. Ковалевского и от себя добавлял, - но оснований к такому опасению пока нет"86.
      Что же по существу предлагалось Лорис-Меликовым в докладе? В 1881 г. подготовительные комиссии должны были на основе "положительных предположений" сенаторов составить законопроекты о "преобразовании местного губернского управ-ления", дополнении Положений 19 февраля 1861 г., пересмотре земского и городового положения, об организации системы народного продовольствия87. В январе (1882 г.?) намечалось собрать Общую комиссию, которой, что важно, предлагалось предоставить возможность корректировать составленные проекты, поступавшие затем в Государственный совет88. Председателем Общей комиссии предстояло стать цесаревичу, его помощниками были бы Д. А. Милютин и Лорис-Меликов, который признавался, что "боялся кому-либо вверить председательство и хотел фактически быть им сам"89. Но даже номинальное председательство наследника престола (не говоря уже о фактическом - министра внутренних дел) напрочь лишало комиссию какой-либо конституционной окраски и, вместе с тем, ставило ее мнение не ниже мнения Государственного совета.
      «...Государь (Александр II), - рассказывал Лорис-Меликов Л. Ф. Пантелееву о своем проекте, - говорил мне, что это найдут недостаточным, а я отвечал: "Поверьте, государь, по крайней мере на три года этого хватит. Будет сделан опыт, который покажет, насколько в России есть достаточно политически развитой класс"»90. Таким образом, предложения, выдвинутые 28 января 1881 г. (в годовщину приезда из Харькова), Лорис-Меликов рассчитывал осуществить за 3 года. Было ли у него намерение провести через 3 года более радикальную или даже конституционную реформу? Едва ли. Лорис-Меликов не раз и не только в официальных докладах высказывал свое убеждение в том, что какое-либо конституционное учреждение в России не будет иметь под собою почвы. "...Гр[аф] Лор[ис]-Мел[иков] и на словах, и на письме всегда был против конституции и ограничения самодержавной власти", - уже в мае 1881 г., после отставки Лориса, писал в доверительном письме к своему брату Борису В. М. Юзефович91.
      "...Я знаю, - говорил Лорис отправляемым на ревизию сенаторам, - что есть люди, мечтающие о парламентах, о центральной земской думе, но я не принадлежу к их числу. Эта задача достанется на дело наших сыновей и внуков, а нам надо лишь приготовить к тому почву"92. Александр II, одобрив 1 марта 1881 г. проект правительственного сообщения, которое доводило до сведения подданных о готовящихся реформах, также сказал сыновьям (великим князьям Александру и Владимиру Александровичам): "Я дал свое согласие на это представление, хотя и не скрываю от себя, что мы идем по пути к конституции". Однако та легкость, с которой царь поддержал план Лорис-Меликова, еще в январе дав на него принципиальное согласие, заставляет думать, что и он полагался на длительность пути, которого хватит и на сыновей, и на внуков.
      Характеристично, что Д. А. Милютин, записавший в дневнике рассказ вел. кн. Владимира Александровича о словах отца, с недоумением отметил: "...Затрудняюсь объяснить, что именно в предложениях Лорис-Меликова могло показаться царю зародышем конституции..."93
      Действительно, проект Лорис-Меликова, направленный на продолжение преобразований 1860-х гг., не столько приближал к конституции, сколько возвращал самодержавие к концепции инициативной монархии94. Разработка и осуществление по инициативе и под контролем правительства масштабных реформ, намеченных программой Лорис-Меликова, надолго снимали бы и сам вопрос об ограничении самодержавия.
      "...Скажу более, - писал Лорис-Меликов А. А. Скальковскому уже в октябре 1881 г., - чем тверже и яснее будет поставлен вопрос о всесословном земстве, приноровленном к современным условиям нашей жизни, и чем скорее распространят земские учреждения на остальные губернии империи, тем более мы будем гарантированы от стремлений известной, хотя и весьма незначительной, части общества к конституционному строю, столь непригодному для России. Широкое применение земских учреждений оградит нас также и от утопических мечтаний любителей московской старины, Аксакова и его сторонников, желающих облагодетельствовать отечество земским собором со всеми его атрибутами..."95
      Вместе с тем, видя в поддержке и содействии "общества" условие sine qua поп успеха правительственной политики, Лорис-Меликов вовсе не был склонен переоценивать "общественные силы". Неэффективность общественных учреждений отмечалась им и в докладе 11 апреля 1880 г., и в инструкции для сенаторских ревизий, назначенных по инициативе графа в августе 1880 г.96 "...Будучи харьковским генерал-губернатором, - говорил он посылаемым на ревизию сенаторам, - я убедился, что население недовольно земством, которое дорого ему стоит и мало делает дела, а здесь я увидел, что земство просто презренно в глазах главных органов власти..." Сенаторам следовало установить, "заслужена ли земством такая репутация и нельзя ли его деятельность сделать более плодотворною"97. Характеризуя во всеподданнейшем докладе "ожидания русского общества", граф не мог не обратить внимания на их пестроту и разобщенность, констатируя, что "ожидания эти самого разного свойства и основываются, более или менее, на личных воззрениях и заветных желаниях каждого"98.
      В самом общественном недовольстве и оппозиционных настроениях интеллигенции графу виделось не притязание на власть той или иной общественной силы, но свидетельство внутренней слабости общества и его неблагополучного состояния. Именно поэтому в его докладах речь шла не о сделке с той или иной частью общества, не о том, чтобы опереться на земство в борьбе с революционно настроенной молодежью, а об исправлении недостатков пореформенного строя, ослабляющих страну и вызывающих оппозиционные настроения, о том, чтобы преодолеть эти настроения, демонстрируя желание и готовность правительства улучшать положение подданных и привлекая само общество через его представителей к участию в правительственной политике.
      Образование Общей комиссии в тех формах, которые рекомендовал Лорис-Меликов, способствовало бы появлению так и не появившегося лояльного власти "политически развитого класса". Доклад 28 января 1881 г. фактически предлагал решение той задачи, которую еще в конце 1861 г. ставил Н. А. Милютин, говоря о необходимости создать сверху вокруг программы далеко не конституционных реформ "правительственную партию", способную противостоять в обществе оппозиции "крайне правых и крайне левых". "...Такая оппозиция, - предупреждал Милютин, - бессильна в смысле положительном, но она бесспорно может сделаться сильною отрицательно"99.
      Программа реформ, развиваемая Лорис-Меликовым, требовала усиленной деятельности, а не ограничения самодержавной власти, и Михаил Тариелович вполне отдавал себе в этом отчет, не находя иной силы, способной сохранить страну и провести необходимые для этого преобразования. Уже находясь в отставке, за границей, граф заявил И. А. Шестакову: "Все Романовы гроша не стоят, но необходимы для России"100. При всей хлесткости такой характеристики, она отражала и положение дел в стране, и уровень государственных способностей членов императорской фамилии того времени. "...Я смотрю на дело практически, не ссылаясь на науку и Европу, - излагал Михаил Тариелович в марте 1881 г. свое видение политического развития страны А. И. Фаресову. - Для моего непосредственного ума ясно, что при Николае Павловиче общество состояло из Фамусовых, а не из декабристов; что и в 1861 году реформы застали нас беззаконниками и их легко было отнять и что в настоящее время, каково бы ни было правительство, но приходится делать русскую историю с этим правительством, а не выписывать его из Англии..."101
      Катастрофа 1 марта 1881 г. нанесла сокрушительный удар по планам Лорис-Меликова. Убийство Александра II стало для него и личным потрясением. Тем не менее ни сам граф, ни поддержавшие его министры (в первую очередь, Милютин и Абаза) не считали необходимым вносить принципиальные изменения в программу, которую успел одобрить Александр II и поддерживал, будучи наследником, Александр III. Цареубийство не устраняло потребности в преобразованиях. Как выразил взгляд сторонников Лорис-Меликова А. А. Абаза: "Не следует бить нигилистов по спине всей России"102.
      Были ли обречены предложения графа Лорис-Меликова после 1 марта? Такое впечатление может сложиться, если знать исход борьбы в правительственных сферах весной 1881 г.103 Однако вплоть до появления манифеста 29 апреля 1881 г. исход этой борьбы для ее участников не был очевиден. На заседании Совета министров 8 марта Победоносцеву удалось сорвать одобрение проекта правительственного сообщения о предстоящем создании подготовительных и Общей комиссий, однако он не смог добиться от императора ни удаления Лориса, ни прямого отклонения его программы. Александр III занял уклончивую позицию. Более того, из немногих сановников, выступивших 8 марта против Лорис-Меликова, - Л. С. Маков был уволен уже через неделю (в связи с упразднением Министерства почт и телеграфов), престарелый граф С. Г. Строганов никогда более в совещания не призывался, а К. Н. Посьет не имел никакого влияния в правительственных делах.
      Свое одиночество Победоносцев почувствовал, видимо, уже 8 марта, что и подтолкнуло его написать Лорис-Меликову любезно-лицемерное письмо с просьбой не переводить принципиальный спор в "роковую минуту" на личности (тогда как сам он еще 6 марта в письме к императору ставил вопрос именно о "личностях"104). Влияние обер-прокурора на Александра III было отнюдь не безусловным. Во всяком случае, после отставки в конце марта А. А. Сабурова (выбор которого, кстати, принадлежал Д. А. Толстому и уже зимой 1880-1881 гг. признавался Лорис Меликовым неудачным) Победоносцев не сумел отстоять кандидатуру И. Д. Делянова, неприемлемую для министра внутренних дел. Проведенное же им назначение Н. М. Баранова петербургским градоначальником трудно было считать удачным. Ноты отчаяния звучат в частных письмах Победоносцева все чаще и резче. "...Положение ужасное, - жалуется он Е. Ф. Тютчевой 18 апреля, - и я не вижу человеческого выхода. Все это испорченные, исковерканные люди, но спросите меня, кого дать на их место, и я не умею назвать цельного человека"105.
      Лорис-Меликов находился в не менее мрачном настроении, все чаще заговаривая об отставке и сетуя на "бездействие высшей власти и принимаемое ею ложное направление"106. Тем не менее понимание того, что направление еще окончательно не выбрано и не принято, оставляло известную надежду и заставляло Лорис-Меликова и его сторонников "оставаться в выжидательном положении, пока не выяснится, который из двух противоположных путей будет выбран императором"107. "...В окружающем пока тумане трудно оглядеться и неверно произносить суждения, - писал 5 апреля Каханов М. Е. Ковалевскому. - Лорис задержан, но надолго ли, тоже не знаю. Наш К. П. [Победоносцев] чадит страшно, но долго ли будет от него чад стоять - неизвестно... Как видите, главное - это неопределенность. К ней присоединяются миллионы интриг, миллионы всякого рода предположений, более или менее диких. Выводить что-либо из этих общих черт положительно преждевременно..."108
      Казалось, Лорис-Меликову есть что противопоставить влиянию Победоносцева. Ему удалось заручиться поддержкой вел. кн. Владимира Александровича и кн. И. И. Воронцова-Дашкова - людей, наиболее близких в то время к молодому монарху. На стороне графа было большинство министров. Наконец, преимуществом Лорис-Меликова являлось наличие у него ясной программы правительственной политики, 12 апреля 1881 г. вновь представленной во всеподданнейшем докладе императору109. Победоносцев мог противопоставить ей лишь общие рассуждения о том, чего делать не следует. Со всей очевидностью это проявилось 21 апреля на совещании у Александра III. Итог этого совещания, завершившегося взаимным обещанием министров, не исключая и Победоносцева, действовать сообща и поручением императора вновь обсудить подробности правительственной программы, был расценен Лорис-Меликовым как победа. Александр III, напротив, сделал вывод, что "Лорис, Милютин и Абаза положительно продолжают ту же политику и хотят так или иначе довести нас до представительного правительства"110.
      Манифест о незыблемости самодержавия, подготовленный Победоносцевым втайне от министров, заподозренных в конституционных стремлениях, и изданный 29 апреля 1881 г., резко менял ситуацию. Он не содержал какой-либо позитивной программы, однако самим фактом своего неожиданного появления не только означал отказ от соглашений 21 апреля, не только указывал, с кем именно намерен теперь советоваться самодержец, но и служил знаком монаршего недоверия министрам, которым было отказано участвовать в подготовке манифеста. Логическим следствием выражения недоверия в столь грубой и почти оскорбительной, по представлениям того времени, форме стали добровольные отставки М. Т. Лорис-Меликова, А. А. Абазы и Д. А. Милютина.
      Примечания
      1. Ковалевский М. М. Конституция графа Лорис-Меликова. Лондон, 1893; Тихомиров Л. А. Конституционалисты в эпоху 1881 г. М., 1895; Самодержавие и земство. Конфиденциальная записка министра финансов статс-секретаря С. Ю. Витте. Stuttgart. 1901; Ульянов В. И. (В. Ленин) Гонители земства и аннибалы либерализма // Ленин В. И. ПСС. Т. 5. М., 1979. С. 21-72.
      2. Белоголовый Н. А. Граф М. Т. Лорис-Меликов // Белоголовый Н. А. Воспоминания и статьи. М., 1898. С. 182-224; Кони А. Ф. Граф М. Т. Лорис-Меликов // Кони А. Ф. Собр. соч. В 8 т. Т. 5. М., 1968. С. 184—216; Пантелеев Л. Ф. Мои встречи с гр. М. Т. Лорис-Меликовым // Голос минувшего. 1914. № 8. С. 97-109; Скальковский К. А. Наши государственные и общественные деятели. СПб., 1890. С. 201-214; Фаресов А. И. Две встречи с графом М.Т. Лорис-Меликовым // Исторический вестник. 1905. № 2. С. 490-500.
      3. Всеподданнейший доклад гр. П. А. Валуева и документы к Верховной распорядительной комиссии касательные // Русский Архив. 1915. № 11-12. С. 216-248; Гр. Лорис-Меликов и Александр II о положении России в сентябре 1880 г. // Былое. 1917. № 4. С. 34-38; Голицын Н. В. Конституция гр. М. Т. Лорис-Меликова. Материалы для ее истории // Былое. 1918. №4-5. С. 125-186; "Исповедь графа Лорис-Меликова"(письмо Лорис-Меликова к А. А. Скальковскому 14 октября 1881 г.) // Каторга и ссылка. 1925. № 2. С. 118-125; Переписка Александра III с гр. М. Т. Лорис-Меликовым (1880-1881) // Красный архив. 1925. № 1. С. 101-131; Дневник Е. А. Перетца (1880-1883). М.; Л., 1927; Письма К. П. Победоносцева к Александру III. Т. 1. М., 1925.
      4. 3айончковский П. А. Кризис самодержавия в России на рубеже 1870-1880-х годов. М., 1964.
      5. Захарова Л. Г. Земская контрреформа 1890 г. М., 1968; Твардовская В. А. Александр III // Российские самодержцы. М., 1993. С. 216—306; Чернуха В. Г. Внутренняя политика царизма с середины 50-х до начала 80-х годов XIX века. Л., 1978.
      6. Эйдельман Н. Я. "Революция сверху" в России. М., 1989; Литвак Б. Г. Переворот 1861 г. в России: почему не реализовалась реформаторская альтернатива? М., 1991.
      7. См., в частности: Российские самодержцы. М., 1993; Российские реформаторы. М., 1995; Российские консерваторы. М., 1997.
      8. Ленин В.И. Указ. соч. С. 43.
      9. Степанов В. Л. Н. Х. Бунге. Судьба реформатора. М., 1998. С. 111; Чернуха В. Г. Внутренний кризис: 1878-1881 гг. // Власть и реформы. От самодержавной к советской России. СПб., 1996. С. 364.
      10. О предшествующей деятельности Лорис-Меликова см.: Ибрагимова З. Х. Терская область под управлением М. Т. Лорис-Меликова (1863-1875). М., 1998.
      11. ОР РГБ, ф. 169, к. 62, д. 36, л. 7-8.
      12. Кони А. Ф. Указ. соч. С. 204; Пантелеев Л. Ф. Указ. соч. С. 104.
      13. РГАЛИ, ф. 472, оп. 1, д. 83, л. 40; Скальковский А. А. Воспоминания о графе Лорис-Меликове // Новое время. 1889. № 4622, 10(23) января.
      14. ОР РНБ, ф. 856, оп. 1, д. 6, л. 572; Милютин Д. А. Дневник. Т. 3. М.,1950. С. 112-113.
      15. РГАЛИ, ф. 472, оп. I, д. 83, л. 18-19, 40; Милютин Д. А. Указ. соч. Т. 3. С. 112-113.
      16. П. А. Валуев. Письма к М. Т. Лорис-Меликову (1878-1880) // Россия и реформы. Вып. 3. М., 1995. С. 100-109.
      17. РГИА, ф. 908, оп. 1, д. 572, л. 1-2.
      18. РГАЛИ, ф. 472, оп. 1, д. 83, л. 18; Клеинмихель М. Э. Из потонувшего мира. Берлин, [Б.г.] С. 84-85.
      19. РГАЛИ, ф. 472, оп. 1, д. 83, л. 18.
      20. Отголоски. 1879. № 7.
      21. РГИА, ф. 908, on. I, д. 572, л. 2-5.
      22. Отголоски. 1879. № 7.
      23. Милютин Д. А. Указ. соч. Т. 3. С. 134.
      24. ГА РФ, ф. 109, секретный архив, оп. 3, д. 163, л. 4.
      25. Там же, ф. 569, оп. 1, д. 16, л. 9; д. 26; л. 28; Скальковскии А. А. Указ. соч.
      26. ГА РФ, ф. 569, оп. 1, д. 140; РГИА, ф. 866, оп. 1, д. 125, л. 2-3; П. А. Валуев. Письма к М. Т. Лорис-Меликову. С. 109-115.
      27. ГА РФ, ф. 583, оп. 1, д. 14, л. 9-10. Подробнее о проекте П. А. Валуева см.: Захарова Л. Г. Земская контрреформа 1890 г. С. 44-52; Чернуха В. Г. Внутренняя политика царизма...
      28. Программа эта хорошо известна благодаря книге П. А. Зайончковского, однако с его оценкой предложений Лорис-Меликова далеко не во всем можно согласиться. См.: Зайончковский П. А. Указ. соч. С. 116-119.
      29. ГА РФ, ф. 109, секретный архив, оп. 3, д. 163, л. 4-5. 30 Скальковский А.А. Указ. соч.
      31. ИРЛИ, ф. 274, д. 16, л. 129-131, 165-166; ГА РФ, ф. 1718, оп. 1,д. 8, л. 53; ОР РГБ, ф. 120, к. 12, д. 21, л. 24.
      32. ИРЛИ, ф. 274, д. 16, л. 557-559.
      33. ОР РНБ, ф. 856, оп. 1, д. 6, л. 673-675.
      34. Собрание распоряжений и узаконений правительства. 1880. № 15.
      35. Пантелеев Л. Ф. Указ. соч. С. 106-107.
      36. ГА РФ, ф. 583, оп. 1, д. 15, с. 201-202.
      37. Валуев П. А. Дневник (1877-1884). Пг., 1919. С. 61-62.
      38. ИРЛИ, ф. 274, д. 16, л. 557-559.
      39. Валуев П. А. Дневник (1877-1884). С. 67.
      40. ГА РФ, ф. 678, оп. 1, д. 334, л. 16-52.
      41. ИРЛИ, ф. 274, д. 16, л. 164.
      42. Былое. 1918. №4-5. С. 154-161.
      43. Переписка Александра III с ф. М. Т. Лорис-Меликовым... С. 107-108.
      44. Валуев П. А. Дневник (1877-1884). С. 92.
      45. Дневник Е. А. Перетца (1880-1883). С. 8.
      46. ГА РФ, ф. 583, оп. 1, д. 17, с. 156-157.
      47. Там же. С. 169-170.
      48. Кони А. Ф. Указ. соч. С. 193.
      49. Там же. С. 157-158.
      50. Фаресов А. И. Указ. соч. С. 495.
      51. Там же. С. 499.
      52. "Исповедь графа Лорис-Меликова"... С. 121.
      53. Пантелеев Л. Ф. Указ. соч. С. 102.
      54. Былое. 1918. № 4-5. С. 163.
      55. "Исповедь графа Лорис-Меликова"... С. 119-121.
      56. ГА РФ,ф. 583, оп. 1,д. 17, с. 14-17.
      57. РГИА, ф. 1250, оп. 2, д. 37, л. 51-52.
      58. Там же,ф. 1642, оп. 1,д. 189,л. 16-17.
      59. ОР РНБ, ф. 1004, оп. 1,д. 42, л. 1-2.
      60. Исповедь графа Лорис-Меликова"... С. 124; ГА РФ, ф. 583, оп. 1, д. 17, с. 94; Дневник Е. А. Перетца (1880-1883). С. 14.
      61. РГАЛИ, ф. 459, оп. 1, д. 3919, л. 11.
      62. Былое. 1918. № 4-5. С. 160-164, 182.
      63. ГА РФ, ф. 569, оп. 1, д. 96, л. 25-26.
      64. Белоголовый Н. А. Указ. соч. С. 209-210.
      65. Кони А. Ф. Указ. соч. С. 201.
      66. Пантелеев Л. Ф. Указ. соч. С. 102-103.
      67. Валуев П. А. Дневник (1877-1884). С. 62, 145, 157; Кони А. Ф. Указ. соч. С. 194.
      68. Кони А. Ф. Указ. соч. С. 197.
      69. ГА РФ, ф. 583, оп. 1, д. 17, с. 166; ОРРНБ, ф. 1004, оп. 1,д. 19.
      70. РГИА, ф. 919, оп. 2, д. 2454, л. 4-8, 31-32. Письмо К. Д. Кавелина к М. Т. Лорис-Меликову // Русская мысль. 1905. № 5. С. 30-37; Записки А. И. Кошелева. М., 1991. С. 190-191; Кони А. Ф. Указ. соч. С. 188, 197.
      71. Былое. 1918. №4-5. С. 160.
      72. ГА РФ, ф. 583, оп. 1, д. 17, с. 142-143.
      73. Былое. 1918. № 4-5. С. 160.
      74. РГАЛИ, ф. 459, оп. 1, д. 3919. См. также: Луночкин А. В. Газета "Голос" и режим М. Т. Лорис-Меликова // Вестник Волгоградского университета. 1996. Сер. 4 (история, философия). Вып. 1. С. 49-56.
      75. ГА РФ, ф. 583, оп. 1, д. 17, с. 156-157.
      76. Былое. 1917. № 4. С. 36-37; "Исповедь графа Лорис-Меликова"... С. 123.
      77. Письма К. П. Победоносцева к Александру III. Т. 1. С. 302-303.
      78. ОР РНБ, ф. 1004, оп. 1, д. 19, л. 2-3.
      79. 3айончковский П. А. Указ. соч. С. 232-233.
      80. ОР РНБ, ф. 1004, оп. 1, д. 42, л. 1-2.
      81. "Исповедь графа Лорис-Меликова"... С. 121.
      82. ИРЛИ, ф. 359, д. 525, л. 12.
      83. ОР РНБ, ф. 600, оп. 1, д. 198, л. 7.
      84. Там же. ф. 1004, оп. 1,д. 19, л. 2-3.
      85. ГА РФ, ф. 583, оп. 1,д. 17, с. 137.
      86. ОР РНБ, ф. 1004, оп. 1, д. 19, л. 7-8.
      87. Былое. 1918. № 4-5. С. 164.
      88. Пантелеев Л. Ф. Указ. соч. С. 101-102.
      89. Кони А. Ф. Указ. соч. Т. 5. С. 197.
      90. Пантелеев Л. Ф. Указ. соч. С. 102.
      91. ОР РНБ, ф. 1004, оп. 1, д. 42, л. 5.
      92. ГА РФ, ф. 583, оп. 1,д. 17, с. 12-17.
      93. Милютин Д. А. Указ. соч. Т. 4. С. 62.
      94. Подробнее см.: Захарова Л. Г. Самодержавие и реформы в России. 1861-1874. (К вопросу о выборе пути развития) // Великие реформы в России. 1856-1874. М., 1992. С. 24-43.
      95. "Исповедь графа Лорис-Меликова"... С. 120.
      96. Былое. 1918. № 4-5. С. 157; Русский архив. 1912. № 11. С. 421 - 422.
      97. ГА РФ, ф. 583, оп. 1, д. 17, с. 16-17.
      98. Былое. 1918. № 4-5. С. 158-159.
      99. Письмо Н. А. Милютина к Д. А. Милютину (публикация Л. Г. Захаровой) // Российский архив. История Отечества в свидетельствах и документах XVIII-XX вв. Вып. 1. М., 1995. С. 97.
      100. ОР РНБ, ф. 856, оп. 1,д. 7, л. 101.
      101. Фаресов А. И. Указ. соч. С. 500.
      102. ГА РФ, ф. 583, оп. 1, д. 18, с. 204-205.
      103. Подробнее см.: Зайончковский П. А. Указ. соч. С. 300-378.
      104. Былое. 1918. № 4-5. С. 180. Письма Победоносцева Александру III. Т. 1. С. 315-318.
      105. ОР РГБ, ф. 230, п. 4410, д. 1, л. 50.
      106. Милютин Д. А. Указ. соч. Т. 4. С. 54.
      107. Там же. С. 40-41.
      108. ОР РНБ,ф. 1004, оп. 1,д. 19, л. 4-5.
      109. Былое. 1918. № 4-5. С. 180-185.
      110. К. П. Победоносцев и его корреспонденты. Письма и записки. Т. 1. Полутом 1. М.; Пг., 1923. С. 49.