Желицки Б. Й. Бела Кун

   (0 отзывов)

Saygo

Желицки Б. Й. Бела Кун // Вопросы истории. - 1989. - № 1. - С. 58-81.

С именем Бела Куна неразрывно связан ряд важных событий венгерского революционного и международного рабочего движения, истории борьбы за социализм. Как партийный и политический деятель он сформировался под влиянием ленинизма. В России он прошел суровую школу революционной закалки и борьбы. В. И. Ленин отзывался о нем так: "Бела Кун... не раз приходил ко мне беседовать на темы о коммунизме и коммунистической революции", он "наш товарищ и коммунист, полностью прошедший практический путь большевизма в России"1.

Родился Бела Кун 20 февраля 1886 г. в одном из трансильванских сел2 комитата Силадь. Его отец, Мор Кон, был волостным нотарем (писарем), мать, Розалия Гольдбергер, вела домашнее хозяйство. Начальные классы школы Бела Кун закончил в Леле, затем с 1894 г. учился в гимназии в г. Зилах. Его репетитором был будущий поэт-революционер Э. Ади, тогда ученик последнего класса гимназии. Для продолжения учебы было решено отправить его в г. Коложвар (ныне Клуж в Румынии) в знаменитую реформаторско-евангелическую гимназию, лучшую во всей Трансильвании. Он поселился на квартире у одного из руководителей, а впоследствии секретаря коложварской организации Социал-демократической партии Венгрии Я. Клейна.

Bela_Kun.png.744b13fefe473adf0ccf879a1bf

Уже на этом этапе жизни, во многом определившем интересы и развитие молодого Куна, обнаружилась его острая восприимчивость к социальным проблемам. Правда, еще вряд ли можно говорить о его конкретном участии в рабочем движении, но процесс приобщения к нему, несомненно, начался. Годы учебы, особенно начиная с 1900 г., были наполнены упорной работой по самообразованию, развитию кругозора, к этому времени относятся первые опыты в литературе и первые сознательные шаги в усвоении и пропаганде социалистических идей.

Коложвар был культурным центром края. Кун с большим интересом участвует в гимназических литературных конкурсах, в которых он на седьмом и восьмом году обучения завоевывал первое место. В сочинении "Патриотическая лирика Петефи и Араня" молодой Кун писал о политическом, революционном содержании и звучании творчества Ш. Петефи. Идеи Петефи и окружающая действительность оказали на Куна сильное воздействие, воодушевляли его на революционное сопротивление всякому угнетению. Гимназию он окончил в 1903 году. Директор гимназии, признавая успехи и талант молодого человека, предупреждал его отца: "Если вы сумеете удержать сына от пропаганды бунтарских идей, тогда, может быть, он станет большим человеком, но может случиться и так, что его повесят"3.

Кун поступил на юридический факультет Коложварского университета, где проучился три года. К этому времени он уже приобрел определенные навыки работы в социал-демократическом движении. т. к. с весны 1902 г. включился в деятельность по просвещению рабочих, пропаганде политических мероприятий СДГШ, распространению социалистической печати и поэтому с полным правом считал себя социал-демократом, членом партии (характер и форма членства в ней в те годы были иными, чем сегодня). В 1904 - 1906 гг. Кун был связан с будапештской социалистической организацией студентов4. К сожалению, работа его в среде коложварского студенчества и в городской организации СДПВ пока еще не изучена в полной мере.

В те годы Кун проявлял живой интерес к публицистике. Профессия журналиста увлекала его больше, чем изучение юридических наук. Первые газетные статьи Куна (псевдонимом Кун он начал пользоваться с 1905 г., а его семья официально поменяла фамилию на Кун в 1916 г.) увидели свет в апреле 1905 г. на страницах оппозиционной буржуазной газеты "Kolozsvari Friss Ujsag", местного органа Партии 1848 года и независимости, пользовавшейся популярностью не только среди местной интеллигенции и мелкобуржуазных кругов города, но и среди рабочих и крестьян. Эти статьи, уже отмеченные влиянием марксизма, были посвящены самой различной проблематике, в том числе положению рабочих, подъему забастовочного движения в России и Австро-Венгрии весной 1905 года. Они выделялись своей социальной и идейно-политической направленностью. В одной из статей Кун писал: "Самой могущественной идеей, которая приводит в движение весь мир, является идея социализма. Полная человеческая свобода, полное равноправие, особенно в сфере экономики - вот цели, за осуществление которых борется сегодня половина или даже девять десятых человечества"5.

Кун с большим интересом и симпатией относился к развернувшемуся в России в 1905 г. революционному движению. На страницах газеты были опубликованы его статьи "Русские дела" (21.IV), "Борьба против просвещения" (9.IV). В них, в частности, говорилось: "Горит земля в огне революции... Нельзя остановить могучее, славное и благородное развитие идеи до тех пор пока жива тирания,., пока жива ненависть"; "рушится дворец царя,., и на руинах аристократии будет воздвигнуто царство свободы"6. В газете было напечатано приветствие восставшим матросам "Потемкина", пролетариям Петербурга и Москвы (статьи "Броненосец революции" от 2.VII.1905, "Революция" от 2.VIII, "Бурлящая Россия" от 6.XI и др.).

В "Kolozsvari Friss Ujsag", как и других подобного рода изданиях, публиковались самые различные материалы и не было четкого разделения буржуазно-радикальных и социалистических взглядов. Отдельные статьи 19-летнего Куна позволяют судить о его тогдашних настроениях. Так, в статье "Национальности и демократия" (29.IV.1905) он пришел к важному выводу, что за национальной рознью скрываются на деле классовые противоречия, что в Венгрии нет демократической буржуазии7. Редакция газеты сочла необходимым отмежеваться от этого вывода.

В Трансильвании, как и в Восточной Венгрии в целом, к тому времени получили распространение идеи народного (куруцского) антигабсбургского движения, а следовательно, и политического антикатолицизма. Здесь налицо была широкая социальная база для освободительного и реформаторского движения, что способствовало росту влияния оппозиционных партий и борьбе за независимость. С критикой церковного латифундизма и клерикализма были согласны и социалисты, понимавшие, что христианско-социалистическое движение уводило рабочих от политической борьбы. Б. Кун сумел развернуть на страницах "Kolozsvari Friss Ujsag" острую политическую дискуссию против клерикальных кругов, которая продолжалась с весны до осени 1905 года.

Коложвар дал Куну многое - первый опыт работы в газете, осмысление актуальных проблем современности, знакомство с проблемами рабочего движения, с его руководителями. В это время он особенно сблизился с поэтом Э. Ади. Кун, работая в газете, непосредственно участвовал в рабочем и социал-демократическом движении, выступал на митингах и собраниях, занимался пропагандистской работой8.

Весной или летом 1906 г. Кун уехал из Коложвара и стал сотрудником консервативной газеты "Szabadsag" в г. Надьварад (ныне Орадя в Румынии), издателем которой был А. Ласки9. Еще до этого Кун участвовал в попытке (видимо, по поручению того же А. Ласки под псевдонимом Арпад Лашаи) вместе с другими студентами наладить в Коложваре выпуск еженедельной газеты "Elore", однако она просуществовала недолго. Главный редактор "Szabadsag" Л. Ронаи так вспоминал впоследствии о появлении Куна в газете: явился "молодой человек среднего роста в изношенной, оборванной одежде... в большой с очень широкими полями шляпе на голове и, представляясь, тут же произнес какие-то социалистические фразы, прямо-таки дал мне знать, что является убежденным социалистом... Я сообщил Бела Куну,.. что меня и "Szabadsag" вовсе не интересует его политическое вероисповедание, а поскольку ему самому придется ходить в здание городского муниципалитета, то будет лучше, чтобы он не выпячивал свою приверженность идеям социализма... Как мне удалось заметить, в Надьвараде он не участвовал в социалистическом движении, хотя... я часто видел его в обществе секретаря социалистической партии и других руководителей рабочих"10.

По поручению А. Ласки Кун начинает в сентябре 1906 г. выпуск вечерней ежедневной газеты "Elore", ответственным редактором и единственным сотрудником которой он и стал, продолжая сотрудничать в "Szabadsag". В то время Куна интересовали не столько внутриполитические распри между партиями, сколько их классовые позиции, отношение к борьбе против социальной несправедливости. В статье "Последний классовый парламент" ("Elore", 6.X.1906) в связи с петицией, поданной в парламент, он писал: "Эти петиции нельзя откладывать в сторону. За ними стоит народ. Бесправный, но пробуждающийся народ!.. Нужна народная свобода, вслед за которой наступит и настоящая национальная независимость"11. Статьи Куна в "Elore" перекликались с материалами социал-демократической печати Надьварада. В них поднимались проблемы реформы избирательной системы, публиковались отчеты о собраниях рабочих социал-демократов, с нескрываемой симпатией говорилось о забастовочном движении, разоблачалась социальная несправедливость.

Заслуживает внимания отношение Куна к Ф. Ракоци, руководителю куруцского освободительного движения начала XVIII века. Серия статей, посвященных памяти Ракоци, была опубликована в октябре 1906 года. В них выделялись социальные аспекты возглавленного им движения. Кун писал: "Великая освободительная борьба, под знаменем которой собирались Тамаш Эсе и крепостные крестьяне, была попросту борьбой за хлеб. Крепостные не выдержали неимоверного бремени, накладываемого на них законом, государственной властью и помещиками. Когда они взялись за оружие во имя свободы, то они рисковали жизнью в борьбе за права человека, за жизненные условия... Вот что являлось исходным мотивом освободительной борьбы во главе с Ференцем Ракоци"12. Кун обвинял представителей господствующих классов в трусости, а некоторых социал-демократов столицы критиковал за безразличие к истории Венгрии.

В Надьвараде формировалась жизненная позиция Куна. Здесь он подружился с секретарем городской организации СДПВ К. Вантушем; их судьбы и жизненные пути в будущем тесно переплелись. Здесь познакомился он и с приезжавшими сюда видными деятелями центрального руководства партии - Д. Бокани, Ш. Гарбаи, Ж. Кунфи и др. Работа в Надьвараде, однако, вскоре прервалась. За резкую критику власть имущих, за выступление против полицейского произвола, разоблачение незаконных действий комитатского начальства Кун был обвинен в "подстрекательстве" и приговорен к денежному штрафу и тюремному заключению сроком на 6 месяцев13. Находясь с ноября 1907 по 16 мая 1908 г. в сегедской тюрьме, он изучал английский язык, поддерживал связи с газетой "Nepszava", писал для нее статьи, выступал перед заключенными, отметил вместе с ними день 1 Мая.

Летом 1908 г. Кун вернулся в Колошвар и снова включился в рабочее движение, в качестве освобожденного функционера сначала работая в страховой кассе рабочих, а с декабря - в составе Исполкома Трансильванского районного комитета СДПВ. Он много разъезжает по краю, глубже знакомится с проблемами рабочих, занимается их просвещением и организацией. В 1910 - 1912 гг. он - частый оратор на социал-демократических собраниях. В своих выступлениях Кун разоблачает пороки существующей системы, защищает интересы рабочих, критикует милитаризм Габсбургов. Авторитет и влияние Куна росли как среди рабочих, так и в партии в целом. Вскоре он стал широко известной личностью. Не случайно его избрали делегатом XX съезда СДПВ (октябрь 1913 г.), где он выступил с критикой тактической линии правого крыла руководства партии, с осуждением его курса на коалицию с правительством, дезориентировавшего рабочих14.

Летом 1916 г. младший офицер австро-венгерской армии Кун во время Брусиловского прорыва на Восточном фронте попал в плен и был отправлен в Томск в лагерь для военнопленных, где он находился в 1916 - 1917 годах. Там он встретился с группой антигабсбургски настроенных венгров: Ф. Мюннихом, Б. Ярошем, К. Райнером, И. Силади, Э. Зейдлером, Й. Рабиновичем и другими, взгляды которых представляли тогда своеобразную смесь социалистических и буржуазно-радикальных идей. Под влиянием Э. Зейдлера эта группа стала все больше интересоваться идеями социализма. С прибытием в лагерь Куна, как вспоминал впоследствии Мюнних, в деятельности группы многое изменилось: "Наше движение приняло решительное социалистическое, классовое направление"15.

Через членов революционного Солдатского социалистического союза, действовавшего в рядах солдатской массы, осуществлявшей охрану лагерей военнопленных, Куну удалось установить связи с томскими социал-демократами16. Когда весть о победе Февральской революции дошла до Томска, Кун вопреки всем запретам и приказам, вместе со своими товарищами принял участие в митингах и демонстрациях трудящихся и солдат города в поддержку революции. Он, видимо, с ведома Солдатского союза и руководства Совета солдатских депутатов обратился к солдатам с речью, выдержанной в интернационалистском и революционном духе. Этот смелый и решительный политический шаг в поддержку российской революции пленные венгерские офицеры расценили как "антипатриотический" и сообщили об этом в Венгрию.

В апреле 1917 г., находясь на лечении в городской больнице, Кун обратился с письмом к председателю томской организации РСДРП, которое было опубликовано в газете "Новая жизнь". В нем, в частности, говорилось: "Как член Трансильванского комитета Венгерской социал-демократической партии и активный борец пролетариата, которого обстоятельства забросили в Томск, поздравляю Вас и вместе с Вами победоносную русскую социал-демократию, поздравляю во имя международной солидарности пролетариата. С радостью и завистью смотрю я на удивительные достижения революции и страстно жду того дня, когда мы сообща будем продолжать наше общее дело - освобождение пролетариата всех стран, когда социал-демократия, выполняя историческую миссию всего современного пролетариата, осуществит великое дело всемирного освобождения"17. Это было первое выступление Куна в российской печати.

Как отмечал в своих воспоминаниях Мюнних, Кун в то время основательно изучал труды К. Маркса и Ф. Энгельса, знакомился со статьями и речами В. И. Ленина, которые передавались из рук в руки среди военнопленных. "Среди нас только один он обладал значительным опытом рабочего движения, и поэтому с самого начала знакомства фактически стал нашим лидером, - отмечал впоследствии Мюнних. - Во время наших вечерних бесед, когда мы, опираясь на газетные сообщения, пытались разобраться в международном положении, чтобы найти пути выхода из войны, мы... все больше стали понимать, что неизбежным завершением империалистической войны может быть только социалистическая революция"18. Эта проблема часто обсуждалась в среде военнопленных при активном участии Куна. Ему удалось "направить деятельность группы (венгров. - Б. Ж.) по твердой марксистской линии и повысить интерес к событиям русской революции, - писал Мюнних. - Члены группы установили связь с сибирскими организациями большевиков и впервые познакомились с некоторыми трудами Ленина. В них Бела Кун и нашел ответ на множество вопросов, которые занимали его уже десять лет"19.

Неудивительно, что когда в сентябре 1917 г. в Томске произошел раскол между большевиками и меньшевиками, группа венгерских военнопленных во главе с Куном без колебания стала на сторону первых. Он еще раньше сблизился с представителями большевистской фракции. Именно они помогли ему еще в апреле - июне, а затем и осенью регулярно бывать в университетской библиотеке и в горкоме партии, а затем выйти из лагеря и поселиться в городе. Редактор большевистской газеты "Знамя революции" считал его большевиком еще с 1917 года20. В своей партийной анкете в 1921 г. Кун писал, что с марта по октябрь 1917 г. он был пропагандистом-литератором, помощником секретаря горкома партии21. Именно в этой газете опубликовал Кун свою статью "Положение крестьянства в Венгрии" (28.X.1917), в которой выражал убежденность, что венгерский крестьянин последует русскому примеру, что из искры русской революции "по всей Европе возгорится пламя".

Накануне октябрьских событий 1917 г. Кун активно выступал в сибирской печати, создавал кружки, организовывал собрания и митинги среди военнопленных. На собрании с участием около 100 венгров-военнопленных Кун рассказал о причинах, приведших к войне, об агрессивных устремлениях империализма, о Февральской революции, о героической борьбе большевиков, отмечая при этом, что "в будущем обязательно вспыхнет революция и в Венгрии, что в первых ее рядах будем мы - те, кто являлся активными участниками российских революционных событий, венгерские рабочие, оказавшиеся в плену"22. Собрание приняло резолюцию, в которой говорилось о необходимости превращения войны империалистической в войну гражданскую, о том, что трудящиеся должны направить оружие против собственных эксплуататоров и угнетателей.

Именно в Сибири, под влиянием бурных революционных событий началось становление Куна как политического деятеля, ставшего на путь усвоения ленинизма в теории и на практике. Кун стал членом РСДРП, видимо, весной 1917 г., когда, как указывалось в его личном листке партийного учета 1921 г., он начал выполнять конкретные партийные поручения23. Татьяна Сибирцева, давшая Куну рекомендацию при его вступлении в партию, охарактеризовала его как "исключительно образованного марксиста, хорошо ориентированного в вопросах международного рабочего движения, хорошего пропагандиста и публициста"24. Газета "Сибирский рабочий", в которой 1 декабря 1917 г. была опубликована статья Куна "Возможна ли революция в Германии?", представляла автора как "выдающегося венгерского теоретика, социал-демократа и организатора".

В этой статье Кун попытался определить место и роль, значение Великого Октября в мировом революционном процессе, опыт перерастания буржуазно-демократической революции в социалистическую, практической деятельности Советов, превращавшихся в органы пролетарской власти. Октябрьская революция воспринималась им как пример для пролетариев других стран. В статье он осудил оппортунизм II Интернационала, горячо поддержал требование о создании революционного Интернационала, "сплоченного, настоящего союза пролетариев всего мира"25.

В статьях, написанных Куном в декабре 1917 г. и январе 1918 г. он делает вывод, что в силу объективных условий "шанс революции в Венгрии выше, чем в Германии"26. Находясь далеко от родины, он внимательно изучал положение в Венгрии, глубоко анализировал его, верил в то, что венгерские рабочие и крестьяне последуют примеру революционной России. Он был убежден, что российский пролетариат выполнит до конца свою историческую задачу, ибо осознает, что дело революции "выходит за национальные рамки и непосредственно совпадает с делом социализма всех стран"27. 1 февраля 1918 г. он писал на страницах "Правды": "Социалистическая революция с неудержимой силой и быстротой шагает с Востока на Запад. Пролетариат доведет мировую революцию до полного завершения".

В начале 1918 г. в Петрограде для налаживания и пропаганды социалистических идей среди военнопленных и солдат были собраны иностранные социалисты-журналисты. Прибытие в Петроград, а затем переезд в Москву, сама атмосфера революционной столицы, встречи и беседы с В. И. Лениным, Н. К. Крупской, Я. М. Свердловым, Н. И. Бухариным и др. открыли новый важный этап в жизни Куна, новые возможности для его формирования как будущего революционера и политического деятеля, одаренного не только журналистским талантом, но и выдающимися организаторскими способностями и трудолюбием. В Москве он познакомился с Д. Ридом и сблизился с ним, а также с венгерскими интернационалистами, участниками борьбы за победу Октября (Ф. Янчик, Ф. Карикаш), журналистами Э. Пор, Т. Самуэли, Э. Руднянски и др.28.

В январе - феврале 1918 г. Кун работает в отделе пропаганды Наркомата иностранных дел, участвует в издании газет для солдат на иностранных языках, в том числе на венгерском - "Nemzetkozi Szocialista". Эти газеты и листовки призывали солдат на фронте и военнопленных бороться за революционный выход из войны и справедливый мир. Кун проводил активную работу также в немецкой газете "Die Fakel", выступал на страницах "Известий", занимался делами военнопленных.

В феврале 1918 г., когда немецкие войска перешли в наступление против молодой Республики Советов, Кун, отвечая на призыв Ленина, опубликовал 23 февраля 1918 г. в "Nemzetkozi Szocialista", написанное им обращение Революционного центра венгерских военнопленных, призывающее всех военнопленных и солдат к оружию во имя защиты "общей родины социалистов"29. Кун сам отправился на фронт во главе интернационального отряда и участвовал в боях под Нарвой30. В мае 1918 г. он в Москве отстаивает завоевания революции в борьбе против анархистских групп, в июле участвует в подавлении контрреволюционного мятежа левых эсеров, а осенью сражается на фронтах Урала и Сибири против белогвардейцев и белочехов в качестве комиссара отряда интернационалистов. За работу по организации почти 100 тыс. венгров-интернационалистов, участвовавших в боях на фронтах гражданской войны31, Кун в 1927 г. (по случаю десятилетия Октября) был награжден орденом Красного Знамени.

Большим испытанием для многих венгерских революционеров в России, в том числе и для Куна, был Брестский мир. Известно, что многие из них, как и Кун, попали в начале 1918 г. под влияние "левых коммунистов", требовавших продолжения "революционной войны" до победного конца. Тогда Кун не успел еще достаточно изучить и усвоить ленинскую теорию революции. Для него проблема заключения мира естественным образом связывалась с вопросами стратегии мировой революции, которую он считал делом самого ближайшего будущего. Как и "левые коммунисты", он опасался, что кабальные условия мирного договора ослабят первое в мире государство рабочих и это помешает развертыванию мировой революции. Кун не понимал тогда всей сложности ситуации и глубины опасности, угрожавшей самому существованию Советской власти в случае отказа принять условия Брестского мира.

Ленин, хорошо относившийся к Куну, нашел в середине февраля 1918 г. время для того, чтобы несколько раз побеседовать с ним, убедить его в необходимости заключения Брестского мира. По свидетельству Крупской, во время одной из таких встреч Владимир Ильич предложил Куну завтра же выехать на фронт и посмотреть, хотят ли солдаты вести "революционную войну", о которой говорили "левые коммунисты"32. Эти беседы, а затем и собственное участие в боях убедили Куна в правильности ленинской позиции, после чего он порвал с "левыми коммунистами".

При этом он не только признал свою ошибку, но на страницах редактируемой им и Самуэли газеты "Szocialis Forradalom" 10 июля 1918 г., после убийства Мирбаха, опубликовал статью "Кто такие революционные социалисты?", в которой критиковал тех, кто "не считаясь с тем, что рабочий класс России устал от борьбы против собственных и иностранных империалистов, не в силах один на один бороться в открытой войне против германских империалистов, с помощью индивидуального террора хотят навязать войну представителям рабочего класса, партии большинства, коммунистам". Еще больше Кун оценил значение ленинской линии в вопросе о Брестском мире позже, когда он был одним из руководителей Венгерской Советской республики. Именно тогда он писал Ленину: "В вопросе Брестского мира Ваша политика была правильной, а точка зрения тех, кто утверждал противное, не являлась ни исторической, ни марксистской"33.

Кун все более осознавал необходимость создания венгерской партии ленинского типа. Судя но статьям, опубликованным им в центральной советской печати после переезда в Петроград, а затем в Москву, он постепенно отдалился от СДПВ, а в итоге и порвал с нею и сосредоточился на формировании коммунистического ядра в среде военнопленных. В статье "Новые пути агитации среди военнопленных", опубликованной в московской газете "Социал-демократ" 14 марта 1918 г., он заявлял: "Мы идем по стопам русских товарищей... Мы не питаем иллюзий, не думаем, что можно сделать революцию извне. Но история русских эмигрантских организаций научит нас всему тому, что необходимо для создания революционных организаций, для налаживания связей с пролетарско-крестьянскими массами дома. Мы, в противовес легальному кретинизму организованных социал-демократических партий, провозглашаем по-настоящему большевистские принципы. Мы провозглашаем коммунистическую революцию, осуществляемую с помощью вооруженного восстания рабочих и крестьян"34.

Кун видел, что и в Венгрии и во всей Европе зреют предпосылки "будущего Коммунистического Интернационала"35, частью которого будет и партия венгерских коммунистов. Венгерская коммунистическая группа РКП(б) была создана 24 марта 1918 г. им и его ближайшими соратниками (Пор, Руднянски, Самуэли и др.) при поддержке Ленина, Свердлова и Бухарина и непосредственной помощи Ивана Ульянова, московского комиссара по делам военнопленных36. В группу входили также Янчик, Карикаш, Вантуш, Рабинович и др. Она объединяла прежде всего пропагандистов и агитаторов.

В письме от 25 марта 1918 г. в адрес ЦК РКП(б), подписанном Куном и Пором, говорилось, что группа "теоретически и практически стоит на платформе Российской Коммунистической партии (большевиков) " и принимает программу, выработанную ее последним партийным съездом, что она намерена через свою газету "Социальная революция" осуществлять "распространение коммунистических идей среди военнопленных в России и пролетариев и крестьян в Венгрии в интересах социальной революции при помощи вооруженного восстания"37. В этом документе говорилось, что группа устраивает агитаторские курсы, слушателей которых она намерена "отправить в качестве эмиссаров в Венгрию" для того, чтобы "создать там коммунистическую организацию, поддерживающую связь с оставшимися здесь группами эмигрантов и тамошним левым крылом социал-демократической партии"38. К осени 1918 г. Венгерская коммунистическая группа объединяла уже сотни венгерских интернационалистов в различных районах Центральной России, Урала и Западной Сибири.

Вслед за созданием Венгерской коммунистической группы РКП(б) Кун принимает деятельное участие в образовании подобных групп среди представителей ряда других национальностей. В упоминавшейся выше программной статье в "Социал-демократе" он писал, что "мы создадим в рамках Российской Коммунистической партии собственные, венгерскую, немецкую, румынскую и другие секции и продолжим свою революционную работу в федеративном союзе", И в самом деле, при его активном участии были созданы румынская, чехословацкая, немецкая, югославская, болгарская, англо-американская и французская группы, которые в мае 1918 г. уже объединились в Федерацию иностранных коммунистических групп при РКП(б). Это был первый и решительный шаг по пути образования национальных коммунистических партий и Коммунистического Интернационала. И венгерская группа, а затем и Федерация избрали своим председателем Куна, завоевавшего к тому времени широкую популярность и авторитет благодаря своему таланту организатора, демократизму и интернационализму, теоретической подготовленности и принципиальным партийным позициям.

Весной и летом 1918 г. Кун ведет напряженную пропагандистскую и агитационную работу: выступает на митингах и собраниях, пишет статьи, обращения и брошюры, занимается организационной деятельностью, переводит работы Маркса, Энгельса, Ленина, Бухарина на венгерский язык. Куну принадлежит первая на венгерском языке биография Ленина. Пропаганде ленинского учения о революции содействовала и серия "Коммунистическая библиотека", которая начала издаваться с мая 1918 года. В ней была опубликована брошюра Куна "Чего хотят коммунисты?", а в серии "Революционные сочинения" - другие его работы, в том числе "Кому принадлежит земля?", "Кому платить за войну?" и др. В них содержалось популярное изложение идей большевизма, поднимались и разъяснялись актуальные проблемы. В брошюре "Что такое Советская Республика?" рассказывалось о Конституции РСФСР.

Эти издания получили широкое хождение среди военнопленных и солдат австро-венгерской армии на фронте и имели неоценимое значение для воспитания их классового и политического сознания, для их подготовки к революции. В своих многочисленных статьях и выступлениях Кун доказывал, что и в Венгрии капиталистическое развитие вступило в империалистическую фазу и там также созрели объективные условия для социалистической революции. Кун и его единомышленники делали все необходимое для ее подготовки.

Осенью 1918 г., когда революционное движение в странах Европы набирало силу, Кун, вернувшись с Уральского фронта, углубился в изучение вестей, поступающих из Венгрии, Австрии и Германии. В одной из статей он констатировал, что СДПВ не способна повести за собой массы на революцию, что "для Венгрии тоже нужна новая партия, вокруг которой сплотился бы рабочий класс - революционная коммунистическая партия, способная свергнуть господство буржуазии"39. Осознанию Куном этой исторической необходимости, безусловно, помогли встречи и беседы с Лениным. Во время одной из таких бесед летом 1918 г., в которой участвовал и Самуэли, Ленин подробно расспрашивал их о положении в Венгрии, в социал-демократической партии, о том, готовы ли они создать самостоятельную коммунистическую партию, одобрил стремление венгерских товарищей к скорейшему ее созданию40.

23 октября "Szocialis Forradalom" опубликовала обращение к членам РКП (б), выходцам из Венгрии (венграм, немцам, румынам, югославянам, чехам и словакам), собраться 24 октября 1918 г. на совместное совещание. На нем была принята подготовленная Куном конкретная программа действий - "Обращение к трудовому народу Венгрии". В этом документе провозглашались цели венгерских коммунистов: пролетарская революция, под руководством рабочего класса, возглавленного революционной партией, создание пролетарской диктатуры, провозглашение Республики Советов и образование международной федерации советских республик. Под обращением стояла подпись: "Союз коммунистов Венгрии"41.

Второе совещание 4 ноября 1918 г., прошедшее при деятельном участии Куна, стало партийной конференцией, которая подтвердила принципиальные программные установки первого совещания и провозгласила создание Коммунистической партии Венгрии как органической части международного коммунистического движения42. Было сделано заявление, что до создания III Интернационала выразителем интересов всего международного пролетариата, в том числе и КПВ, остается РКП(б). Решением конференции все члены партии обязаны были вернуться на родину с тем, чтобы там служить делу мировой революции. Конференция избрала многонациональный ЦК КПВ (в его состав вошли от венгров - Кун, Вантуш, Пор, от румын - Х. Пескариу, Э. Воздог, от словаков - М. Ковач, М. Кришяк, от югославов - И. Матузович, Ф. Дробник). Знамя КПВ с вышитыми на нем словами на русском и венгерском языках "Коммунистическая партия Венгрии" 7 ноября 1918 г., в первую годовщину Октябрьской революции, венгерские коммунисты принесли на Красную площадь43.

Находясь далеко от родины, венгерские коммунисты не могли составить полного и четкого представления о политической ситуации в Австро-Венгрии, правильно оценить реальное состояние дел (в частности, учесть в полной мере такой фактор, как подъем национальных движений, которые в итоге привели к образованию новых государств на развалинах Габсбургской империи). Вернувшиеся на родину в ноябре Кун, Вантут, Пор, Рабинович, Митних, Карикаш, Г. Месарош, Л. Немети, Г. Полицер и др. вынуждены были пересмотреть отдельные положения решения, принятого 4 ноября 1918 года.

Кун прибыл в Будапешт 17 ноября 1918 г. с документами на имя полкового врача Э. Шебештена. В тот же вечер он собрал представителей коммунистов, бывших военнопленных, левых социал-демократов и радикалов, имевших непосредственные связи с рабочими столицы, в частности с революционной синдикалистской группой О. Корвина. Выли обсуждены проблемы рабочего движения Венгрии, положение в руководстве СДПВ, в армии, положение пролетариата, вопрос об образовании компартии. Кун в изменившихся условиях предложил такую программу действий: не отказываясь от большинства основных принципов и целей принятого ранее решения, сосредоточить усилия на том, чтобы "вырастить КПВ из лучших представителей рабочего класса на месте, в самой Венгрии"44. Кун стремился убедить своих соратников в необходимости партии нового типа, независимой от СДПВ.

Далеко не все социал-демократы, готовые к борьбе за пролетарскую революцию, соглашались с этим, опасаясь раскола рабочего движения. Они считали, что нужно сначала провести длительную подготовительную работу внутри самой СДПВ. К тому же большинство организованных рабочих Венгрии воспитывались на традициях СДПВ и профсоюзного движения и относились с недоверием к той централизации партии, которую предлагали коммунисты. Кун ссылался на реальный опыт российского рабочего движения, опирался на учение Ленина о партии. Он вел интенсивные переговоры с различными группами социалистов, боролся буквально за каждого человека. Правда, группу Е. Ландлера, Д. Нистора, Й. Поганя и др. ему не удалось убедить в необходимости порвать с СДПВ.

Усилия Куна и его соратников увенчались успехом. Вернувшиеся из России коммунисты, а также революционные социалисты и левые социал-демократы, представители которых 24 ноября 1918 г. собрались для проведения учредительной конференции, приняли единодушное решение о создании Коммунистической партии Венгрии. Конференция избрала ЦК КПВ в составе 15 человек: Б. Кун, Э. Зейдлер, К. Вантуш, Й. Рабинович, Э. Пор, Ф. Янчик (от коммунистов), Б. Ваго, Э. Клепко, Э. Ласло, Л. Рудаш, Б. Санто, Р. Фидлер, Я. Хирошик (от левых социал-демократов), О. Корвин, И. Микулик (от революционных социалистов). Председателем ЦК был избран Кун, а секретарями - Вантуш и Хирошик. Впоследствии в состав ЦК был кооптирован Самуэли, возвратившийся из России позже.

Создание КПВ имело исключительно важное значение для развития революционного процесса в стране. В лице КПВ рабочий класс страны получил вооруженный марксистско-ленинской теорией революционный авангард, способный возглавить борьбу за завоевание власти, за социализм. Создание КПВ положило начало новому этапу в истории венгерского рабочего движения. Для пропаганды идей социализма КПВ основала газету "Voros Ujsag", которая начала выходить с 7 декабря 1918 года. Редколлегию возглавили Кун, Ласло, Ваго, Рудаш, Самуэли. ЦК и центральный орган партии превратились в штаб по подготовке пролетарской революции. В первом же номере газеты выдвигалось требование передачи власти рабоче-крестьянским и солдатским Советам.

Кун и его товарищи вели активную агитационную работу на заводах и фабриках, среди рабочих и солдат, крестьян и молодежи, налаживали выпуск специальных газет. В результате была создана чепельская Красная гвардия, насчитывавшая около 2,5 тыс. человек, Всевенгерский союз рабочей молодежи, ставшие опорой и верными помощниками партии, на предприятиях вводился рабочий контроль. Влияние партии быстро росло. О проделанной коммунистами работе, о проблемах и трудностях борьбы, о развитии революционного процесса Кун старался постоянно информировать Ленина. В начале 1919 г. он направил в Москву специальных курьеров - бывшего русского военнопленного, большевика В. Урасова, и венгра Л. Немети, которые подробно рассказали Ленину о положении в стране. 9 января Кун писал Ленину, что коммунистам страны, ввиду их растущего влияния в массах, как это было и в России, вскоре предстоят "июльские дни"; контрреволюционеры попытаются взять верх над силами революции45.

Его прогнозы оправдались. Успехи коммунистов вызвали тревогу как среди правых лидеров СДПВ, так и у коалиционного правительства.

В начале февраля был совершен полицейский налет на редакцию центрального органа КПВ, разгромлены помещения, конфискованы рукописи. А 20 февраля, используя как повод перестрелку между полицейскими отрядами и рабочими во время организованной коммунистами демонстрации безработных (во время которой было убито 8 человек), власти обезглавили КПВ, арестовав значительную часть ее руководителей и активистов, среди них и Куна, который был при этом жестоко избит. Он был предупрежден о грозящем ему аресте, но не скрылся, а разделил судьбу 77 арестованных коммунистов.

В феврале - марте 1919 г. по всей стране прокатилась волна массовых митингов и собраний трудящихся, требовавших освобождения арестованных. Лидеры СДПВ и правительство вынуждены были пойти на уступки: часть арестованных была освобождена, а оставшиеся в пересыльной тюрьме руководители КПВ были объявлены политическими заключенными46 и получили возможность встречаться друг с другом, принимать посетителей, даже проводить заседания. Из тюрьмы Кун и его товарищи координировали действия ЦК и партийной печати, вели оживленную партийную работу. Кун читал заключенным лекции о марксизме-ленинизме, принимал представителей руководства КПВ и СДПВ, профсоюзов, вел с ними переговоры, встречался с уполномоченными рабочих фабрик и заводов, диктовал и писал листовки и обращения, приглашал к себе Немети и отправлял его с новой информацией к Ленину, т. е. практически имел широкие возможности не только для общения, но и для конкретных действий47.

Он регулярно получал информацию о положении в стране, настроениях масс и рядов СДПВ, об осложняющемся международном положении народной республики. Левое и центристское крыло социал-демократического руководства вынуждено было вступить в переговоры с находившимися в тюрьме коммунистами. По предложению руководителя профсоюза печатников И. Богара Кун разработал платформу объединения двух рабочих партий, которую 11 марта обсудил с другими арестованными руководителями КПВ48. Этот документ содержал не только условия объединения двух партий, но и программные требования КПВ по социалистическому переустройству венгерского общества.

В стране назрела революционная обстановка, осложнившаяся международными факторами, и в первую очередь требованием Антанты передать Румынии значительные территории с автохтонным венгерским населением и не только в Трансильвании, но и на востоке и юге страны. Ультиматум ускорил нарастание революции, вызвал сопротивление со стороны рабочего класса, стремившегося к установлению Советской власти в стране, обострил противоречия и в правящем лагере. 20 марта коалиционное правительство подало в отставку. Руководители СДПВ, входившие в правительственную коалицию, учитывая растущее влияние КПВ, приняли разработанную Куном платформу об объединении рабочих партий и согласились на провозглашение диктатуры пролетариата. Коммунисты во главе с Куном понимали, что объединение КПВ и СДПВ является важной и необходимой предпосылкой для взятия власти рабочим классом.

Когда руководители коммунистов вышли из тюрьмы, были обсуждены условия объединения партий. В официальном документе отмечалось, что новая Социалистическая партия Венгрии (СПВ) "от имени пролетариата немедленно принимает на себя всю полноту власти. Диктатуру пролетариата осуществляют Советы рабочих, солдат и крестьян...

Для обеспечения господства пролетариата будет заключен полный и самый тесный союз с Советским правительством России"49.

21 марта 1919 г. состоялось официальное объединение двух рабочих партий, а в ночь на 22 марта было образовано первое Советское правительство страны. Во всех этих важных политических актах Куну принадлежала определяющая роль. Внутри Революционного правительственного совета (РИС) была образована Директория, в состав которой от КПВ вошли Б. Кун и Б. Ваго, от левого крыла СДПВ - Е. Ландлер и Й. Погань, а от центристов - Ж. Кунфи50. Отряды рабочих и солдат почти без сопротивления заняли важнейшие стратегические пункты Будапешта. Установление диктатуры пролетариата практически не встретило серьезного внутреннего сопротивления. В стране победила социалистическая революция и произошло это мирным путем.

Победа социалистической революции и начавшееся строительство нового общества на венгерской земле, безусловно, явились вершиной политической деятельности Куна. Председателем РПС стал центрист, социал-демократ Ш. Гарбаи. Кун хотя и являлся одним из 13 народных комиссаров республики, возглавлявшим наркомат иностранных дел, а затем и коллегию военных дел, пользовался громадным влиянием и авторитетом. Он автор всех важнейших программных документов Венгерской Советской республики (ВСР) и СПВ, инициатор основных мероприятий по социалистическому переустройству страны.

Ленин, как только Кун сообщил ему о победе революции, об установлении диктатуры пролетариата, незамедлительно ответил: "Искренний привет пролетарскому правительству Венгерской Советской республики и особенно т. Бела Куну. Ваше приветствие я передал съезду Российской коммунистической партии большевиков. Огромный энтузиазм". В следующей телеграмме, 23 марта, он запрашивал Куна о расстановке сил в правительстве, об обстоятельствах признания социал-демократами диктатуры пролетариата, о гарантиях ее прочности и вместе с тем счел своим долгом предостеречь Куна от "голого подражания нашей русской тактике" во всех ее подробностях, о необходимости учитывать своеобразные условия венгерской революции51. Отвечая Ленину, Кун подчеркивал: "Мое личное влияние на Революционный правительственный Совет является таковым, что гарантирована прочная пролетарская диктатура. Массы стоят за мной"52. Он сообщил Ленину, что объединение партий произошло на платформе, разработанной коммунистами, при признании диктатуры пролетариата и системы Советов.

Ленин высоко ценил действия возглавляемых Куном коммунистов по выбору мирного пути завоевания политической власти и сделал из венгерского опыта важные и принципиальные теоретические выводы: "Форма перехода к диктатуре пролетариата в Венгрии совсем не та, что в России: добровольная отставка буржуазного правительства, моментальное восстановление единства рабочего класса, единства социализма на коммунистической программе. Сущность Советской власти выступает теперь тем яснее: никакая иная власть, поддерживаемая трудящимися и пролетариатом во главе их, теперь невозможна нигде в мире, кроме как Советская власть, кроме как диктатура пролетариата". Обращаясь к венгерским рабочим, он давал их революционным действиям следующую оценку: "Вы дали миру еще лучший образец, чем Советская Россия, тем, что сумели сразу объединить на платформе настоящей пролетарской диктатуры всех социалистов"53.

Объединение КПВ и СДПВ было необходимым условием взятия пролетариатом политической власти в Венгрии и в этом деле роль Куна как руководителя коммунистов неоценима. Правда, но этому вопросу и по сей день продолжаются дискуссии. За объединение с социал-демократами Куна неоднократно критиковали его оппоненты, не желавшие учитывать всю сложность реальных исторических обстоятельств. Да и сам он впоследствии признавал, что после объединения партий и провозглашения диктатуры пролетариата у него тоже оставалось чувство определенной неудовлетворенности, т. к. все это произошло слишком гладко; но при этом он подчеркивал: "В настоящей ситуации не было другого решения"54. Нельзя было упустить шанс, предоставленный историей.

Кун ясно понимал, что единство рабочего движения - основная предпосылка победы социалистической революции, поскольку без деятельного участия руководителей СДПВ, сети ее организаций новая власть не может быть дееспособной. Поэтому он упорно работал над сохранением единства новой партии, выступал как против левых, так и против правых, стремившихся нарушить его. Впрочем, позже, когда изменились внешние и внутренние условия, он в интересах сохранения единства вынужден был сделать некоторые уступки правым. Но даже тогда благодаря его усилиям последние так и не осмелились открыто выступить перед массами с требованием порвать с коммунистами55. Необходимо сказать, однако, что сам Кун грешил против истины, когда 22 апреля 1919 г. сообщал Ленину, что "правые элементы вытеснены из партии"56. Правда, объединенную партию и он не считал полностью способной выполнить миссию политического авангарда и поэтому предполагал необходимым отделить ее от профсоюзов и начать ее реорганизацию на ленинских принципах как единой и организованной партии. Кратковременное существование республики не позволило, однако, это сделать. Большое внимание он придавал укреплению системы Советов, реорганизации всего госаппарата, что было оговорено еще в обращении РПС от 22 марта, составленном при его активном участии. Характерно, что государственное устройство и правовые функции государственных органов ВСР базировались на советском опыте57, а Основной закон республики был разработан по образцу Конституции РСФСР. Мероприятия, направленные на коренное преобразование всей общественно-политической и экономической жизни, отражали революционные цели, сформулированные объединенной Социалистической партией Венгрии: ликвидация эксплуатации человека человеком на базе обобществления собственности на средства производства, распределение исключительно по труду, отмена монополии господствующих классов на культуру, решение аграрно-крестьянской проблемы и др.

РПС принял ряд мер по реализации этих задач58. Как позже самокритично признавал Кун, народными комиссарами и им самим были допущены ошибки, такие, как использование в первую очередь административно-командных методов для скорейшего и более полного установления социалистических производственных отношений, недостаточный учет интересов непролетарских слоев трудящихся, отказ от раздела земли среди крестьянства, а тем самым и от удовлетворения его вековых чаяний, незамедлительный перевод его на рельсы коллективного социалистического хозяйствования59. Говоря об этих ошибках, нельзя абстрагироваться от тех представлений, которые господствовали в то время в мировом коммунистическом движении. Венгерский ученый Э. Липтаи подчеркивает, что ранее ответственность венгерских коммунистов, и в частности Куна, за эти ошибки, в том числе за тяжкие последствия отказа коммунистов от раздела земли, "расценивали так, будто бы они противоречили представлениям наиболее авторитетных деятелей мирового коммунистического движения по этим вопросам, тогда как это не соответствует действительности"60.

На том этапе, когда венгерским коммунистам приходилось принимать конкретные практические решения по важнейшим проблемам текущей политики, они исходили, хотя иногда упрощенно и однобоко, из достигнутого к тому времени коммунистическим движением уровня их понимания, установившихся взглядов и представлений. Только интервенция и назревающая контрреволюция заставили заметить эти ошибки, помешавшие расширить и укрепить массовую социальную базу революции. Кун и другие руководители ВСР, конечно, ответственны за допущенные просчеты, которые явились, однако, не столько виной, сколько общей бедой и слабостью тогдашнего коммунистического движения.

Куну и другим руководителям ВСР стало ясно, что судьбу первого венгерского пролетарского государства в конечном итоге решат международные факторы, поскольку основная опасность его существованию грозит именно извне. Основной целью внешней политики республики Кун как нарком иностранных дел считал предотвращение интервенции против нее, укрепление дружбы, всестороннего союза и сотрудничества с Советской Россией; большое внимание уделял налаживанию добрососедских отношений с соседними государствами. Он предпринимал все возможное, чтобы даже в самой сложной обстановке продлить существование пролетарской власти, создать благоприятные внешние условия для социалистического строительства.

Кун внес существенный вклад и в создание и укрепление армии, в организацию обороны республики. Это особенно ощущалось после нападения на ВСР румынской королевской армии и захвата ею значительной территории восточнее р. Тиссы. В начале мая 1919 г. эти события вызвали острый политический кризис в руководстве ВСР, угрожавший существованию пролетарской диктатуры; отдельные лидеры СПВ уже тогда ставили вопрос об отказе от нее61. Тогда именно благодаря решительности Куна и его сторонников удалось предотвратить угрозу, мобилизовать все силы на борьбу против интервентов, существенно упрочить положение пролетарской власти. Последующие боевые успехи революционных войск на севере, провозглашение Словацкой советской республики, еще больше укрепили позиции ВСР, но затем июньский ультиматум премьер-министра Франции Ж. Клемансо, потребовавшего прервать наступление и вывести венгерские войска из Словакии, снова привел к изменению обстановки. От имени Антанты Клемансо обещал освободить взамен занятую румынами территорию за Тиссой. Руководители ВСР, и среди них Кун, поверили этому обещанию.

Многие исследователи справедливо видят в этом ошибку руководства ВСР, которое, несмотря на предупреждение Ленина "ни на минуту не верить Антанте"62, не потребовало от Клемансо конкретных гарантий и положившись на его обещание вывело войска из Словакии, в то время как румынская армия не была отведена за демаркационную линию. Это снизило боевой дух армии, ослабило позиции республики, вызвало разлад в блоке революционных сил. Более правильную позицию занимал в этом вопросе Самуэли, выступавший за то, чтобы потребовать гарантий от Антанты, прежде чем выводить войска из Словакии. Впоследствии это признал и сам Кун63. И все же вопрос остается открытым: какие варианты и возможности существовали у ВСР в тех конкретных международных и военно-политических условиях? Могла ли выстоять республика, не выполнив этого ультиматума? Возможно, что дальнейшим наступлением на севере можно было бы добиться определенных гарантий и несколько продлить ее существование. Однако думается, что конечный результат в тех конкретных исторических условиях оказался бы таким же.

С июля 1919 г. существенно ухудшились как внешнее, так и внутреннее положение пролетарской власти: превосходящие силы Антанты, использовавшие чешскую и особенно румынскую армии, представляли существенную угрозу республике, несмотря на героическое сопротивление революционных войск. К тому же летом в результате деятельности правых сил и присоединившихся к ним центристов было нарушено единство и в СПВ, и в рабочем классе. Но Кун продолжал надеяться на новый революционный подъем в странах Европы. Он последним признал неизбежность поражения революции. Выступая 1 августа на заседании Будапештского Рабочего Совета Кун с горечью и болью говорил, что диктатура пролетариата "потерпела поражение, но не навсегда... Если останемся живы, то мы в более объективных и реальных условиях, с более зрелым пролетариатом, окрепшие и обогащенные опытом, снова вступим в бой за пролетарскую диктатуру и начнем новую фазу международной пролетарской революции"64.

1 августа Кун в специальной телеграмме информировал Ленина о двух внутренних причинах поражения ВСР: разложение армии и настроение рабочих против диктатуры пролетариата; и добавил, что "когда это произошло, положение было таково, что всякая борьба была бесполезна ради удержания правильной, но шаткой диктатуры"65. На деле же эти факторы являлись лишь производным от внешних причин, предопределивших падение Республики. После героических 133 дней борьбы Венгерская Коммуна пала под ударами превосходящих сил противника, задушивших революционный очаг, разгоревшийся в самом центре Европы.

После падения ВСР Кун вместе с другими венгерскими коммунистами получил политическое убежище в Австрии. Он сразу же начал думать о реорганизации рядов партии и подготовке к новым революционным боям. 7 декабря 1919 г. он писал Ленину: "Развал диктатуры имел полезное воздействие на наш пролетариат, сегодня он располагает тем, чего ему раньше недоставало: революционным прошлым. Несмотря на белый террор, число наших парторганизаций растет; хотя и в подполье, но работа ведется. Издаем листовки, как можно побольше, удалось наладить и партийную печать... Как только где-нибудь на Западе начнется революция, Венгрия пойдет за ней"66. Этой же идеей, верой в близкую новую революционную вспышку, убежденностью в необходимости срочной подготовки пролетариата к новым битвам была проникнута и брошюра Куна "От революции к революции", изданная в Вене и подписанная псевдонимом Коложвари.

Именно пропагандистская работа, изучение уроков и причин поражения ВСР, глубокий анализ состояния европейского революционного движения, поиски путей будущей борьбы и не в последнюю очередь стремление к воссозданию КПВ и ее организаций составляли суть деятельности Куна в период его пребывания в Австрии. Все эти проблемы нашли отражение в его обширной переписке и многочисленных статьях, написанных там. В них много говорилось о колебаниях социал-демократов, о предательстве отдельных правых руководителей, о пассивности значительных слоев крестьянства, но основную причину поражения ВСР все же Кун правильно видел в неблагоприятных международных условиях, в изоляции страны, в превосходящих военных силах интервентов.

11 августа 1920 г. Кун приехал в Советскую Россию. Во время его торжественной встречи в Петрограде он заявил, что надеется на скорую победу новой революции в Венгрии. На открывшемся 1 сентября 1920 г. в Баку съезде народов Востока Кун выступил с докладом об актуальных политических задачах по созданию системы Советов в странах Востока, в котором отверг утверждение, что этому региону необходимо пройти все стадии капитализма и лишь потом приступить к социалистическим преобразованиям.

В сентябре 1920 г. Куном была созвана конференция бывших венгерских военнопленных, где он сделал доклад о причинах поражения революции, Е. Варга - об экономической политике ВСР и Й. Погань - о белом терроре после революции. В дальнейшем Кун занимался подготовкой к немедленной отправке в Венгрию коммунистов с целью налаживания деятельности КПВ на родине. Этому вопросу была посвящена в январе 1921 г. специальная статья московской газеты "Voros Ujsag". Такая тактика вызвала недовольство и непонимание возглавляемой Ландлером в Вене венгерской коммунистической эмиграции, считавшей, что она в тех сложных условиях может привести только к провалу. Эти тактические расхождения между руководителями двух центров эмиграции стали началом развернувшейся между ними борьбы67.

В начале октября 1920 г. Реввоенсовет РСФСР назначил Куна членом Военного совета Южного фронта, которым командовал М. В. Фрунзе. После освобождения Крыма Кун остался в Симферополе и в качестве члена, а затем председателя Крымревкома принимал активное участие в наведении революционного порядка, налаживании мирной жизни и благоустройстве края.

В середине января 1921 г. он вернулся в Москву, где активно включился в работу Исполкома Коминтерна (ИККИ), членом которого он являлся с осени 1920 года. Это было время, когда еще не все руководители компартий увидели спад революционной волны, когда велись острые споры и дискуссии по вопросам тактики коммунистического движения. Кун часто занимал "левые" позиции, неправильно оценивал реальную обстановку, исходя из убеждения в скорой победе мировой революции. Выполняя поручение ИККИ, он в начале 1921 г. выезжал в Германию для оказания помощи Объединенной компартии. Здесь он вопреки позиции большинства ОКПГ поддержал сторонников "теории наступления" и лично участвовал в руководстве боями во время мартовских выступлений немецких рабочих68. Ленин, как известно, резко критиковал руководителей этих выступлений, в том числе и Куна. Суровой ленинской критике подвергся он и когда участвовал в подготовке проекта тезисов о тактике для III конгресса Коминтерна69 и ратовал за "тактику наступления".

Как писала впоследствии К. Цеткин, Ленин отмечал, что Кун "прекрасный и преданный революционер", но "чувствует себя обязательным быть всегда левее левого". Кун с подобных позиций критиковал в июне 1921 г. на заседании ИККИ Французскую компартию, призывавшую к "хладнокровию и дисциплине". Он требовал, чтобы она действовала наступательно, революционно, Ленин в этой связи сказал, что если послушаться "советов Куна и его друзей по французскому вопросу, то коммунистическое движение во Франции может быть на долгие годы просто уничтожено"70. Однако после того как ИККИ отклонил левацкие установки по вопросам тактики и утвердил тезисы в ленинском духе, Кун согласился с ними. И все же для образа мыслей Куна было характерно резко критическое отношение в адрес социал-демократии71.

На III конгрессе Коминтерна Кун отказался от своих левых взглядов в вопросах тактики и голосовал за предложение Ленина. Однако это далеко не в полной мере отразилось на политике КПВ, т. к. практически не был отменен принятый ранее курс на непосредственную подготовку социалистической революции72.

Кун был представителем КПВ в ИККИ. Здесь он активно включился в борьбу за завоевание масс на сторону коммунистов и создание единого фронта. Он был избран секретарем ИККИ и по предложению Г. Зиновьева стал членом Бюро узкого состава (7 человек), которое позже стало именоваться Президиумом ИККИ. По поручению последнего и ЦК РКП(б) он в 1921 г. занимался координацией усилий по оказанию международной поддержки голодающим в России. В этой кампании участвовали не только пролетарские, но и буржуазные и пацифистские организации. Кун внес свой вклад в составление ряда принципиальных документов Коминтерна, руководил работой отдела агитации и пропаганды Коминтерна, присутствовал на заседаниях КИМ и Профинтерна.

Между тем в рядах КПВ усиливалась внутрипартийная борьба, и Коминтерн был вынужден весной 1922 г. отстранить Ландлера и Куна от непосредственного руководства партией и реорганизовать ее ЦК73. Весной 1922 г. в самый разгар осуществления нэпа по предложению Ленина Куну было поручено возглавить партийную работу на одном из важных и сложных участков хозяйственного фронта - на Урале. Он стал членом Уралбюро ЦК РКП(б). Его с любовью и доверием встретили бывшие фронтовики, с которыми он воевал против белочехов и контрреволюционеров и которые теперь вместе с ним взялись за восстановление народного хозяйства, укрепление органов Советской власти, за идейно-воспитательную работу. Деятельность Куна на Урале не оторвала его полностью от работы в ИККИ. Он часто приезжал в Москву, встречался с Лениным и другими руководителями большевистской партии. На IV конгрессе Коминтерна в ноябре 1922 г. Куну было поручено выступить по докладу Ленина о пятой годовщине революции и перспективах мирового революционного движения.

В 20 - 30-е годы Кун активно участвовал в общественно-политической жизни Страны Советов. Еще в 1920 г. он был избран депутатом Моссовета, а начиная с 1921 г. - депутатом ВЦИК нескольких созывов, являлся членом его Президиума. После возвращения с Урала Кун был назначен представителем РКП(б) в ЦК комсомола. На этом посту в 1923 - 1924 гг. он участвует в начавшемся идейном разгроме троцкизма, искавшем поддержку в молодежной среде. Много лет подряд Кун преподавал в Коммунистическом университете, Институте красной профессуры, Коммунистической академии.

После смерти Ленина Кун уделял большое внимание пропаганде ленинских идей за рубежом. Он - инициатор издания собрания его сочинений на иностранных языках, возглавил комиссию по их переводу и печатанию. Кун очень чутко относился к ленинскому наследию. Его жена вспоминала, что, когда он говорил с нею о Ленине, "в его голосе всегда чувствовались гордость и благодарность. Он гордился тем, что Ленин любит его, что смог быть учеником Ленина и был благодарен Ленину за то, что тот поправлял его, когда в каких-либо вопросах он занимал ошибочные позиции. Убеждающая ленинская критика научила Бела Куна многому, и позже, когда в каких-либо крупных вопросах необходимо было принимать решение, он всегда думал о том, какое бы решение принял Ленин"74.

На V конгрессе Коминтерна (июнь 1924 г.), где изменился подход к политике единого фронта и к социал-демократии, Кун стал членом Оргбюро ИККИ, за ним было закреплено руководство отделом пропаганды и агитации. Кун организовал издание ряда особенно актуальных ленинских трудов (среди них - "Детская болезнь "левизны" в коммунизме"), координировал работу органов коммунистической печати, организовывал кампании по различным актуальным вопросам, выступал в печати. В своих статьях он подчеркивал необходимость глубокого овладения теорией ленинизма, выступал за большевизацию компартий с учетом специфики стран, предостерегал от схематизма, разоблачал антисоветизм.

В 20-е годы в РКП(б) после выступления Троцкого, поставившего под сомнение возможность победы социализма в одной, отдельно взятой стране и утверждавшего, что без победы мировой революции в условиях капиталистического окружения советское общество неминуемо приобретет милитаристский и бюрократический характер, что Коминтерн больше не служит делу мировой революции, а идет по пути "обуржуазивают", развернулась острая дискуссия, в которой принял участие и Кун. Когда дискуссия вышла за рамки партии, он в январе 1925 г. выступил на расширенном пленуме ЦК партии с острой критикой взглядов Троцкого, а затем в печати со статьей "Идеологические основы троцкизма", высказался против оппозиционных взглядов, угрожающих пролетарской диктатуре и единству партии. Осудил Кун и "новую оппозицию" Зиновьева, хотя с руководителем ленинградской парторганизации, первым председателем Коминтерна его связывали добрые отношения.

Одним из важнейших участков деятельности Куна оставалась работа в венгерском коммунистическом движении. Он опасался, что приближающаяся революционная волна застанет коммунистов врасплох, добивался скорейшего восстановления единства партии, способной мобилизовать рабочих и в условиях подполья. Прибыв в 1920 г. в Советскую Россию он приступил к реорганизации КПВ и, опираясь на 3,5 тыс. коммунистов, состоявших в венгерской секции при ЦК РКП (б), провел работу по их мобилизации75. Выступая на II Всероссийском совещании представителей их агитационных отделов в сентябре 1920 г., он в качестве главной задачи поставил воспитание преданных, сознательных и опытных борцов, которые должны были готовиться к возвращению на родину вместе с 10 тыс. военнопленных, выходцев из Венгрии. Кун рассчитывал на то, что около 2 тыс. коммунистов вернутся на родину и в соседние страны, создадут там парторганизации, проникнут в профсоюзы, начнут проводить забастовки, а затем поднимут восстание, в результате чего произойдет совместное революционное выступление пролетариата этих стран. Оптимизма Куна не разделяла венская эмиграция во главе с Ландлером, которая лучше знала положение в стране. Она считала, что коммунистическое движение в Венгрии можно возродить лишь опираясь на различные легальные организации.

ИККИ в июле 1921 г. фактически поддержал модифицированный вариант, предложенный Куном, "о создании централизованной подпольной организации", утвердил новый состав временного ЦК КПВ, в который вошло больше сторонников Куна, но в то же время отметил, что наиболее важной сферой деятельности КПВ должны стать профсоюзы, а коммунисты не должны покидать ряды СДПВ. В подпольном партийном строительстве и в забастовочном движении Венгрии впоследствии были достигнуты определенные результаты, но внутрипартийная борьба на деле возобновилась, так как не было единства в руководстве движением по вопросам тактики. V конгрессу Коминтерна пришлось предпринимать новые шаги для прекращения внутренней борьбы в КПВ76. Была создана специальная комиссия, которая при участии Куна, Ландлера и Д. Алпари пришла к единству в оценке ситуации и в понимании задач, стоящих перед партией.

Поездка Куна в Вену в ноябре 1924 г. дала ему возможность лучше понять проблемы коммунистического движения в Венгрии. Все его течения осознали, что сейчас время не прямых и открытых выступлений, а тщательной подготовки и собирания сил. С середины 1924 г. Кун и Ландлер искали пути для совместной работы коммунистов в СДПВ и профсоюзах. Они договорились, что опираясь на левую оппозицию в этой партии создадут и легальную Социалистическую рабочую партию Венгрии (СРПВ - партию "прикрытия", т. е. фактически коммунистическую). Такая партия в апреле 1925 г. была создана. Ее программа, разработанная с участием Куна, не выдвигала задачи завоевания власти и содержала лишь умеренные требования.

Летом 1925 г. Кун снова поехал в Вену, чтобы совместно с членами оргкомитета, представителями эмиграции и делегатами венгерских рабочих принять участие в новой партконференции. Она собралась 18 августа и провозгласила себя первым Восстановительным съездом КПВ77. Кун был избран в состав ЦК КПВ. На съезде он выступил с основными докладами о политическом положении в Венгрии, о задачах рабочего класса и партии, об отношении коммунистов к крестьянскому вопросу78 (в последнем учитывался и отрицательный опыт ВСР по аграрному вопросу). Предложенные им тезисы стали важными программными положениями КПВ, вооружившими коммунистов марксистско-ленинскими взглядами по этим вопросам. Партия признала, что требуется новая тактика, но от борьбы за диктатуру пролетариата как стратегической цели не отказалась79. Эта идея получила выражение в написанной Куном для нового партийного журнала "Uj Marcius" статье "Будет ли еще революция в Венгрии?". Нелегальные организации КПВ, как и было задумано, действовали в самой Венгрии. Однако ее руководители (М. Ракоши, К. Эри, К. Хаман, И. Гёгёш, З. Ваш и др.) уже в сентябре 1925 г. были арестованы хортистской полицией.

В последующие годы Кун, осознав справедливость доводов венского центра, сосредоточил внимание на подготовке коммунистов для деятельности в легальных организациях и идейно-воспитательной работы, заботился о том, чтобы рабочие на родном языке могли читать труды Ленина, часто выступал в печати, организовывал издание новых газет и журналов, в том числе с 1926 г. "Szocialista Munkas", с 1928 г. - "Kommunista" и др. Продолжая возглавлять отдел пропаганды и агитации Коминтерна, он бывал в Вене и Берлине, где было налажено обучение партийных кадров для КПВ (в этих партийных школах преподавали Кун, Ландлер, Варга, Й. Реваи, А. Камят и др.), часто встречался и беседовал с руководителями Социалистической рабочей партии Венгрии, СДПВ и венгерского комсомола, изучал положение в стране.

В феврале 1927 г, легальным организациям "прикрытия" также был нанесен ощутимый урон - полиция обезглавила СРПВ и Союз молодежи (из числа их руководителей было арестовано 72 человека), а в апреле 1928 г, в Вене был арестовав Кун, было разгромлено помещение Загранбюро ЦК КПВ. И все те коммунисты в легальных организациях страны продолжали действовать. Над Куном нависла опасность выдачи венгерским властям. Под руководством Коминтерна была организована международная кампания в его защиту, за его спасение. С обращением о спасении его 8 мая 1923 г. выстудила газета "Правда", а Советское правительство потребовало его освобождения. После трехмесячного заключения "за фальшивую прописку", Кун был освобожден и 1 августа прибыл в Ленинград.

Вскоре после возвращения Куна в Россию состоялся VI конгресс Коминтерна (июнь 1928 г.), который избрал его членом Президиума ИККИ, но в состав Секретариата он уже не вошел. (Членом ИККИ и его Президиума Кун оставался до 1935 года.) Конгресс одобрил новую, уже реализуемую тогда на практике политическую линию, направленную на усиление борьбы не только против буржуазных, но и социал-демократических партий, которые были объявлены стоящими в одном ряду с фашизмом, а левое их крыло - наиболее опасной фракцией в рабочем движении80. Эту ошибочную линию полностью разделял и Кун, о чем свидетельствует Открытое письмо Президиума ИККИ членам ВДШ (осень 1929 г.), подготовленное при его активном участии и подтвердившее сектантский курс политики руководства КПВ. В нем отмечалось, что в Венгрии "может быть только социалистическая революция", а социал-демократия "превращается в социал-фашизм"81.

Эти положения Программы Коминтерна и Открытого письма ослабляли единство революционных сил, вредили коммунистическому движению. На основе этого курса в начале 1929 г, были отвергнуты известные в венгерском коммунистическом движении "тезисы Блюма", подготовленные Д. Лукачем, в которых предлагалось считать Венгрию среднеразвитым капиталистическим государством, а следовательно, допускать для нее в стратегическом плане в будущей революционной ситуации борьбу за демократическую революцию, которая, однако, затем в относительно короткий срок может перерасти в социалистическую82. Позиция же Куна в последнем вопросе была однозначной - в стране, где уже была диктатура пролетариата, новая революция может быть только социалистической83. После смерти Ландлера (февраль 1928 г.) борьба внутри КПЗ возобновилась.

С конца 20-х годов Кун уже не мог принимать активного участия в практической работе КПВ. Как вспоминает его жена, освободившись из австрийского заключения и вернувшись в СССР он больше не имел возможности выезжать за границу, так как "в официальных инстанциях приняли решение "не рекомендовать" впредь Бела Куну выезжать за границу (т.е. на нелегальную партийную работу)" в интересах его же безопасности; руководители Коминтерна не хотели подвергать его возможным новым арестам. Кун "тогда впервые почувствовал и понял, что его тоже постигла трагическая судьба эмигранта"84.

Кун, однако, подумывал о том, чтобы оставить работу в Коминтерне, выехать в Австрию, и посвятить себя целиком работе в КПВ. Но после X пленума ИККИ (июль 1929 г.), освободившего Н. И. Бухарина с поста председателя Коминтерна, Куну было поручено возглавить Балканский секретариат. Эта работа потребовала от него много времени не только по изучению истории, но и решению сложных внутренних проблем болгарского, румынского, югославского, греческого и кипрского коммунистического движения85. С 1930 г. он возглавил коллектив Коминтерна по изучению идеологии фашизма, вновь включился в работу по руководству Профинтерном и МОПР, продолжал выступать в печати по проблемам ленинизма, организовал издание первых сборников документов Коминтерна, выступал с докладами на пленумах и конгрессах этой организации.

Одновременно Кун уделял внимание и организации сил венгерских коммунистов в СССР. В феврале - марте 1930 г. в подмосковной Апрелевке проходил II съезд КПВ, где с основным докладом о задачах партии выступил Кун. Отдельные положения доклада, в том числе и сектантского характера, вошли в решения, принятые съездом. В то время, когда международное коммунистическое движение уже приступило к поиску новых путей, Кун все еще защищал ошибочный тезис, что на смену буржуазным и фашистским режимам может прийти только диктатура пролетариата и призывал к ее установлению в Венгрии. Он не видел перспективы сближения КПВ с социал-демократами и демократическими организациями ради создания Народного фронта, отверг принятые I съездом правильные политические требования демократической республики и всеобщего избирательного права86. Кун продолжал защищать эти позиции даже после того, как Коминтерн изменил подход к этим проблемам. В ноябре 1934 г. он все еще выражал сомнение в том, что после победы Народного фронта в Венгрии может быть установлена иная, чем диктатура пролетариата, форма власти87.

После прихода в 1933 г. к власти в Германии фашистов, Кун в 1933 - 1935 гг. резко критиковал буржуазные и социал-демократические партии, а также коммунистов, требовавших пересмотра отношения к социал-демократам. Он до конца оставался сторонником узкого понимания единого фронта88. Правда, с конца 1933 г. он постепенно пересматривал свою прежнюю точку зрения на "социал-фашизм", и в его публикациях призыв к борьбе с фашистской опасностью дополнялся требованием различных конкретных свобод, а с июня 1934 г. - даже единого фронта всех рабочих партий. Одна из его статей по данному вопросу определила известное письмо Г. Димитрова Сталину от 1 июля 1934 г., в котором предлагалось пересмотреть отношение коммунистов к социал-демократии89.

25 июля 1935 г. в Москве собрался VII конгресс Коминтерна. Еще до начала его работы Кун почувствовал, что отношение к нему резко изменилось. Случилось это после того, как главу венгерской делегации Ф. Хусти предупредили, что, несмотря на настоятельную просьбу делегации, Кун не будет выдвинут в состав Президиума. Кун четко оценил значение этого жеста, но не понял причин.

В начале заседаний Кун открыто продемонстрировал свое недовольство этим в адрес руководства Коминтерна во главе с Д. З. Мануильским, а затем попытался выяснить причину у самого Сталина, но тот не принял его90.

В своем же выступлении на конгрессе он поддержал новый стратегический курс, изложенный в докладе Димитрова, присоединился к политике Народного фронта, самокритично оценил свои прежние взгляды на буржуазную демократию и социал-демократию, подчеркнув при этом, что КПВ уже начала применять новые принципы на практике. Таким образом он с большим трудом, но пересмотрел свои прежние взгляды. Об этом свидетельствовали его последующие письма в ЦК КПВ и статьи. Он осознал, что совместная борьба против фашизма требует преодоления разногласий между коммунистами и социал-демократами, а также отверг тезис о "социал-фашизме"91.

Однако, несмотря на то, что Кун публично заявил о поддержке нового курса Коминтерна, он не был избран в Президиум ИККИ, более того, проблематичным стало даже его пребывание в составе Исполкома. К концу работы конгресса Ф. Хусти узнал от Мануильского, в чем, собственно обвиняется Кун. Здесь были противопоставление "зиновьевского" периода и нового этапа руководства в деятельности Коминтерна, ошибки, допущенные в оценке Народного фронта во Франции, позиция в вопросе об исключении Троцкого из партии (в конце 1926 г. Кун предложил отложить обсуждение этого вопроса), встреча Нового года у Каменева после исключения последнего из партии и др. По мнению венгерского исследователя Д. Боршани, истинной причиной изменившегося отношения было несогласие Куна с политикой Народного фронта, новым руководством Коминтерна, и прежде всего Мануильским и Димитровым92. Но вопрос этот, с учетом пересмотра своих взглядов Куном, не настолько однозначен и, видимо, требует дальнейшего изучения.

Вопрос о Куне не был закрыт и после VII конгресса Коминтерна. Велось дальнейшее разбирательство его дела. 5 сентября 1936 г. на заседании Секретариата ИККИ он был освобожден от всех постов не только в Коминтерне, но и в руководстве КПВ. Его обвинили в кампании против линии Коминтерна и руководства ИККИ, в "разлагающих действиях" в рядах КПВ. Еще до вынесения этих решений, Кун, которого ознакомили с проектом решения, 7 мая 1936 г. писал Димитрову, что "за положение в партии я несу политическую ответственность вместе с другими членами ЦК; более того, моя ответственность самая тяжкая. Однако... я не могу на себя брать ответственность за то, в чем я не виноват. Я никогда не саботировал решений VII конгресса и, насколько имел возможность, даже участвовал в выработке его решений... Я никогда не врал Коминтерну, как это утверждается в проекте решения по вопросу о профсоюзах"93. И в самом деле, Кун начал исправлять свои ошибки, искренне стремился изменить сектантскую линию КПВ, приступил к реализации политики Народного фронта. Однако вокруг него уже сложилась обстановка недоверия.

Сегодня трудно сказать, на основании каких конкретных документов был составлен проект решения Секретариата ИККИ по делу Куна. Но нельзя не учитывать, что в 30-е годы отдельные, даже незначительные ошибки, возможные заблуждения могли стать роковыми. Таковыми они стали и для Куна. Практически наступил конец его политической деятельности. Его жена в своих воспоминаниях указала еще одну, по ее мнению, главную причину гибели мужа - отношение к нему Сталина. Она пишет: "Суть заключалась в том, что Бела Кун не популяризировал Сталина перед зарубежными рабочими партиями в такой мере, как это тому хотелось. Справедливости ради следует сказать, что тогда Бела Кун признавал способности Сталина, особенно как энергичного организатора, в котором нуждалась страна в тех экономических условиях. Но он ни в коем случае не соглашался с тем, чтобы, принижая роль Ленина, создавать ему культ личности... Он считал также, что, хотя российская делегация в Коминтерне и играет решающую роль, но зарубежные партии, в том числе и небольшие... должны иметь больше самостоятельности. Из-за этого попал он в "немилость" у Сталина"94.

И тем не менее за помощью Кун был вынужден обратиться именно к Сталину. Согласно утверждениям жены Куна, Сталин заявил, что он не может вмешиваться в дела Коминтерна, а затем в присутствии Молотова и Кагановича предложил Куну несколько должностей. Кун выбрал должность директора Соцэкгиза, которую и занимал с конца 1936 до 29 июня 1937 года. За это время его дважды вызывал по телефону Сталин. В последний раз в конце июня 1937 г. он попросил Куна дать опровержение французской газете о распространяемом на западе слухе, что он, Кун, арестован. Кун сделал это. А через несколько дней его арестовали по сфабрикованному обвинению95.

Жизнь Куна, одного из выдающихся деятелей венгерского и международного коммунистического движения, отданная партии и идеалам социализма, по последним уточненным данным трагически оборвалась в августе 1938 года. Он, подобно многим известным политическим деятелям того времени, стал жертвой беззакония и произвола, воцарившегося в СССР во второй половине 30-х годов. Кун был реабилитирован только после XX съезда КПСС. Изучение его жизни и деятельности и сегодня еще до конца не завершено. Новые документы несомненно позволят выявить многие новые факты жизни этого выдающегося революционера.

Примечания

1. Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 38, с. 232, 260.

2. Его рождение зафиксировано в документах еврейской общины села Силадьчех, но фактически местом его рождения было соседнее село Леле, где и сегодня стоит скромный домик, в котором прошло детство Куна (Jozsa A., Mucsi F. Kun Bela palyakezdese. - Szazadok, 1986, 2.sz., 228.old.).

3. Кун Б. О Венгерской Советской республике. М. 1966, с. 512.

4. Jozsa А., Mucsi F. Op. cit., 231 - 233.old.

5. См. Dersi T. A publicista Kim Bela. Budapest. 1969, 67 - 68.old.

6. Ibid., 69.old.

7. Borsanyi Gy. Kun Bela. Politikai eletrajz. Budapest. 1979, 15.old.

8. Jozsa A., Micsі F. Op. cit., 238.old.

9. Ibid., 243.old.; Dersi T. Op. cit., 99 - 100.old.

10. Jozsa A., Milei Gy. Megjegyzesek Borsanyi Gyorgy Kun Belarol szolo biografiajahoz. - Parttorteneti Kozlemenyek. 1979, 4sz. 14.old.

11. Dersi T. Op. cit., 123.old.

12. Цит. по: Dersi T. Op. cit., 129 - 130.old.

13. Jozsa A., Mucsi F. Op. cit., 249 - 251.old.

14. A magyar munkasmozgalom tortenetenek valogatott dokumentumai. Budapest. 1966, 4/A kot., 651 - 652.old.

15. Arokay L. Kuna Bela. Budapest, 1986, 31.old.

16. Milei Gy. A leninizmushoz vezeto ut kezdeten. - Parttorteneti Kozlemenyek, 1987, 3.sz., 59 - 61.old.

17. Цит. по: Arokay L. Op. cit., 32.old.

18. Kun Bela kortarsak szemevel. Budapest. 1986, 46 - 47. old.

19. Бела Кун. Избранное. Воспоминания о Бела Куне. М. 1986, с. 355.

20. См. Сибирская Советская Энциклопедия. Т. 1. Новосибирск. 1927, с. 518.

21. Бела Кун. Избранное, с. 267.

22. Там же, с. 390 - 391.

23. Там же, с. 266 - 267. Венгерский исследователь Д. Милей считает, что Кун включился в работу РСДРП уже со второй половины 1916 г. (Milei Gy. Op. cit., 66 - 67.old.).

24. Цит. по: Гранчак И. М., Лебович М. Ф. Бела Кун. М. 1975, с. 21.

25. Цит. по: Milei Gy. Op. cit., 69.old.

26. Arokay L. Op. cit, 39 - 40.old.

27. Milei Gy. Op. cit., 69.old.

28. Правда, 16.XII.1924; Владимир Ильич Ленин. Биографическая хроника. Т. 5, с. 251; Гранчак И. М., Лебович М. Ф. Ук. соч., с. 23.

29. Венгерские интернационалисты в Октябрьской революции и гражданской войне в СССР. Сб. док. Т. 2. М. 1968, с. 12.

30. Кун Б. О Венгерской Советской республике, с. 485.

31. Подробнее об этом см.: Йожа А., Милеи Д. Венгерские интернационалисты в борьбе за победу Октября. М. 1977.

32. Правда, 16.XII.1924.

33. Письма В. И. Ленину из-за рубежа. М. 1969, с. 121.

34. Milei Gy. Op. cit., 80 - 81.old.

35. Kun B. Valogatott irasok es beszedek. I.kot. Budapest. 1966, 62.old.

36. Milei Gy. Op. cit., 81.old.

37. Цит. по фотокопии документа на рус. яз. (Arokay L. Op. cit., 42.old.).

38. Milei Gy. Op. cit., 81.old.

39. Кун Б. О Венгерской Советской республике, с. 116.

40. Гранчак И. М., Лебович М. Ф. Ук. соч., с. 35.

41. Milei Gy. Op. cit., 92 - 95.old.

42. Ibid., 93 - 95.old.

43. См.: Боевое содружество, рожденное Великим Октябрем. М. 1987, с. 192; A magyar internacionalistak a Nagy Qktoberi Szocialista Forradalomban es a polgarhaboruban (1917 - 1922), Dokumentumgyujtemeny. Budapest. 1967 - 1968, I.kot., 241. old.

44. Milei Gy. Op. cit., 95.old.; Kun Belatol - Kun Belarol. - Tarsadalmi Szemle, 1986, 2.sz. 57.old.

45. Кун Б. О Венгерской Советской республике, с 122.

46. Nemes D. Kun Bela politikai eletutjarol. Budapest. 1985, 40.old.

47. Kun Belane Kun Bela. Budapest. 1986, 152 - 188.old.; Nemeti L. Kuldetesben Leninnel. Budapest. 1966, 120.old.

48. Кун Б. О Венгерской Советской республике, с. 123 - 132.

49. Коммунист, 1979, N 4, с. 56 - 57.

50. Nemes D. Op. cit, 43.old.

51. Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 38, с. 216, 217.

52. Гранчак И. М., Лебович М. Ф. Ук. соч., с. 62.

53. Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 38, с. 385, 388.

54. Протоколы конгрессов Коммунистического Интернационала. Второй конгресс Коминтерна. М. 1934, с 178; Arokay L. Op. cit., 80.old.

55. Liptai E. Kun Bela az elso magyar munkashatalom vezeralakaja. - Partelet, 1986, 2.sz., 44.old.

56. Nemes D. Op. cit., 53.old.

57. Чизмадиа А., Ковач К., Астолош Л. История венгерского государства и права. М. 1986, с. 338 - 369.

58. Подробнее см.: Великий. Октябрь и Венгерская Советская республика. М. 1983.

59. Берец Я. К 100-летию со дня рождения Бела Куна. - Коммунист, 1986, N 3, с. 103; Liptai E. Op. cit., 45 - 46.old.

60. Liptai E. Op. cit., 45.old.

61. Nemes D. Op. cit., 75 - 82.old.

62. Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 50, с. 354.

63. Nemes D. Op. cit., 107.old.

64. Borsanyi Gy. Op. cit., 195 - 196.old.

65. Пушкаш А. И. Внешняя политика Венгрии. Ноябрь 1918 - апрель 1927. М. 1981, с. 176.

66. Kun B. Valogatott irasok es beszedek. II.kot. Budapest. 1966, 7.old.

67. Borsanyi Gy. Op. cit., 231 - 233.old.

68. Szekely G. Kun Bela - masfel evtized a Kominternben. - Valosag, 1986, 4sz., 20.old. Он, однако, не участвовал в разработке операции, как об этом пишут некоторые авторы.

69. Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 52, с. 149, 265.

70. Воспоминания о Владимире Ильиче Ленине. Т. 5. М. 1969, с. 23, 347.

71. Szekely G. Op. cit., 22.old.

72. Nemes D. Op. cit., 148 - 149.old.

73. Borsanyi Gy. Op. cit., 263.old.

74. Kun Belane. Op. cit., 435.old.

75. Az O.K.P. Magyar agitacios osztalyanak II. Osszoroszorszagi ertekezlete. M. 1920.

76. Пятый Всемирный конгресс Коммунистического Интернационала. Стеногр. отч. Ч. I. М. - Л. 1925, с. 53; ч. II. М. 1925, с. 244 - 245.

77. Szabo A. A KMP ujjaszervezese. 1919 - 1925. Budapest. 1970, 18.old.

78. Ibid., 194.old.

79. Magyarorszag tortenete, 1918 - 1919, 1919 - 1945. Budapest. 542.old.

80. Nemes D. Op. cit., 170 - 171.old.

81. A magyar forradalmi munkasmozgalom tortenete. 2.kot. Budapest, 1967, 104 - 105.old.

82. Nemes D. Op. cit., 175.old.

83. A magyar forradalmi munkasmogalom, 2.kot, 89.old.

84. Kun Belane. Op. cit., 486 - 487, 497 - 500.old.; Borsanyi Gy. Kun Bela Politikai eletrajz, 320.old.; Nemes D. Op. cit., 176.old.

85. Borsanyi Gy. Op. cit., 323 - 327.old; Szekely G. Op. cit., 26.old.

86. Гранчак И. М., Лебович М. Ф. Ук. соч., с. 139; A magyar forradalmi munkasmozgalom tortenete 2.kot., 107.old.

87. Kun B. Valogatott irasok es beszedek. 2.kpt. Budapest. 1966, 456.old.; Szekely G. Op. cit., 27.old.

88. Borsanyi Gy. Op. cit., 351 - 365.old.; Szekely G. Op. cit., 26 - 27.old.

89. Коммунистический Интернационал, 20.VI.1934.

90. Borsanyi Gy. Op. cit., 366.old.

91. Kun Bela szulotesenek centenariuma ele. - Tarsadalmi Szemle, 1985. 11.sz., 52 - 53.old.

92. Borsanyi Gy. Op. cit., 386 - 389.old.

93. Szekely G. Op. cit., 27 - 28.old.

94. Kun Belane. Op. cit., 498.old; Borsanyi Gy. Op. cit., 320.old; Nemes D. Op. cit., 176.old.

95. Kun Belane. Op. cit., 490 - 493.old.; Nemes D. Op. cit., 186.old.




Отзыв пользователя

Нет отзывов для отображения.


  • Категории

  • Темы

  • Сообщения

    • Тактика и вооружение самураев
      Свод законов "Ёро рицуре". 養老律令 Закон о военной обороне 軍防令   Статья 71. Сигнальные костры 置烽處條 - "о размещении костров/огней".
      廿五步 - "25 шагов" или "25 бу". Бу - примерный аналог "двойному шагу", метра полтора или около того. Но - 8-й век, могут быть и иные размерения.   Статья 72. Топливо для костров 火炬條 - "о кострах".   Статья 73. Дымовые сигналы 放煙貯備條 - "о подготовке припасов для дымов [-ых сигналов]".   Статья 74. Направление сигналов 應火筒條 - "об отзывах [посредством] огневой трубы". Примечание переводчика В японском пояснении тоже про некие трубы, позволявшие давать направленный сигнал.   Статья 75. Дневные и ночные сигналы 白日放煙條 - "о дневных дымовых сигналах".
      二里 - "2 ри".   Статья 76. Ошибки в сигнализации 放烽條 - "о возжигании огней".
       
    • Тактика и вооружение самураев
      Для памяти Andrew Edmund Goble. Kenmu: Go-Daigo's Revolution. 1996. Carl Steenstrup. Hojo Shigetoki (1198-1261) and his Role in the History of Political and Ethical Ideas in Japan. 1979. George Cameron Hurst. Insei: Abdicated Sovereigns in the Politics of Late Heian Japan, 1086-1185. 1972. Court and Bakufu in Japan: Essays in Kamakura History. 1982. Medieval Japan: Essays in Institutional History. 1974. Japan in the Muromachi Age. 1977   И еще полезный сборник статей, по сути, можно рассматривать в качестве "заплаток" к Кембриджской истории - A companion to Japanese history / edited by William M. Tsutsui. 2007. С длинными BIBLIOGRAPHY и FURTHER READING в конце тематических статей. В качестве "ликбеза по истории страны в одном томе" - пока лучшее, что видел.
    • Системы организации огня пехоты.
      Robert Barret. The theorike and practike of moderne warres discoursed in dialogue wise. 1598. - раз - два  
    • Тактика и вооружение самураев
      Свод законов "Ёро рицуре". 養老律令 Закон о военной обороне 軍防令   Статья 66. Сигнальные посты 置烽條 - "об установке огневых маяков". 四十里 - "40 ри". Ранее переводчик сообщал, что "ри" в указанный период 654 метра.   Статья 67. Передача сигналов 烽晝夜條 - "о сигнальных кострах на огневых маяках". 刻 - "коку". У переводчика чудный комментарий. В сутках 4 современных часа? Какая это планета? Есть большое подозрение, что в оригинале не "сутки".   Статья 68. Сигналы тревоги 有賊入境條 - "о вторжении бандитов 賊".   Статья 69. Начальники сигнальных постов 烽長條 - "о начальниках огневых маяков". 不得越境 - "не должны пересекать границу". 家口重大 - "известный род", "значительное семейство". В 53 статье переводчик перевел точно такой же оборот 家口重大 как "большая семья" и добавил собственное примечание  Это перевод? И ведь даже на "заботу об изяществе слога не сослаться", это же не стихи. =( И редактуры не было. 烽子 - "сигнальщик".   Статья 70. Сигнальщики 配烽子條 - "о распределении сигнальщиков". 烽 - "огневой маяк". 各配烽子四人 - "на каждый распределить сигнальщиков 4 человек". 丁 - "работник". 次丁 - "следующий в очереди работник".
    • Тактика и вооружение самураев
      Свод законов "Ёро рицуре". 養老律令 Закон о военной обороне 軍防令   Статья 61. Болезнь пограничника   Статья 62. Пашни пограничников 在防條 - "о приграничной округе", "о приграничных поселках".   Статья 63. Отпуск пограничников 休假條 - "о выходных". 火內 - "из дворов десятка воинов". А воинов на границу могли сопровождать слуги, рабы и родственники.   Статья 64. Конвой сопровождения   Статья 65. Жилища уездного населения 東邊條 - "о восточной стороне". Примечание переводчика И???? Текст вообще другой. "Незначительные разночтения", ага. 凡緣東邊北邊西邊諸郡人居 - все 凡 расположенные вдоль 緣 восточной стороны 東邊 северной стороны 北邊 западной стороны 西邊 всех/различных 諸 уездов 郡 людей 人 дома 居. "Дома людей с восточной, северной и западной окраин страны (всех уездов)"? Что можно сказать - "творческие люди рулят". Вообще весь текст переделан до неопознаваемости...  Примечание переводчика Я, конечно, могу чего-то не понимать, но Дадзайфу находится далеко от моря.  Это вот остатки бывшей управы. А это - "у моря". Что у переводчика за бесовщина творится??? 皆於城堡內安置 - "все безопасно располагаются внутри ограды укрепления". Интересно, как уважаемый переводчик собирается "всегда располагать внутри вала (???? где в тексте вал??) укрепления" дома, которые к укреплению, по его мнению, "примыкают"?  Выше есть про 城隍, так ров это 隍, а не 城.  Современный японский перевод 65 東辺条(または縁辺諸郡人居条) 東辺・北辺(東海道・東山道・北陸道の蝦夷と接する地域)、西辺(西海道の隼人と接する地域)にある諸々の郡の人居は、みな城堡の中に安置すること。- "люди с восточной, северной и западной окраины страны селятся внутри замка". 營田 - обрабатывать поля. 庄舍 - "дом в/при поле". 庄田 - переводчик пишет "арендованный участок", только в указанный период вся земля - казенная. =) А перевести можно и как "надел".   Кодекс Ёро в переводе на современный японский - 養老令    
  • Файлы

  • Похожие публикации

    • Екабсонс, Щербинскис В. Участие латышей в военных формированиях белых во время гражданской войны в России 1917-1920 гг. // Россия и Балтия. М., 2000. С. 79-97.
      Автор: Военкомуезд
      УЧАСТИЕ ЛАТЫШЕЙ В ВОЕННЫХ ФОРМИРОВАНИЯХ БЕЛЫХ ВО ВРЕМЯ ГРАЖДАНСКОЙ ВОЙНЫ В РОССИИ 1917-1920 гг.
      Э. Екабсонс, В Щербинскис (Рига)
      До сих пор в исторической литературе необоснованно мало внимания уделялось участию латышей в российском белом движении во время Гражданской войны, хотя общеизвестна, к сожалению, весьма односторонне, значительная роль латышских красных стрелков и латышских большевиков в ней. Однако далеко не все латыши желали или могли бороться на стороне советской власти.
      Исследование рассматриваемой темы долгое время было практически невозможно. Небольшое количество свидетельств об участии латышей в белом движении (в основном анкетные данные военных и документация организаций латышских беженцев) находятся в Латвийском государственном историческом архиве. Эти источники существенно дополняют публикации прессы 20-х — 30-х гг., особенно русской белоэмигрантской прессы Латвии. Латышского читателя сравнительно мало интересовал ход событий на фронтах Гражданской войны. Исключением являлись воспоминания генерала Карлиса Гопперса (Гоппер)1, капитана Индрикиса Рейнбергса (Генрих Рейнберг)2 и прапорщика Сергейса Стапранса (Стапран)3. Все эти воспоминания следует рассматривать критически, поскольку для времени Гражданской войны было характерно взаимное недоверие и неясность. Нередко авторам воспоминаний была неясна общая обстановка, они допускали фактические ошибки и неточности, а также проявляли тенденциозность. На официальном уровне в 20-30-х гг. в независимой Латвии участие латышей в белом движении оценивалось уклончиво, поскольку в большинстве случаев политические цели военных белых формирований шли вразрез с правами самоопределения народов, а нередко и вовсе были откровенно реакционными. Ни кадровые офицеры латвийской армии, ни уволенные в запас не желали напоминать о своем участии в борьбе за восстановление Российской империи или за великорусский национализм. Легко понять, почему этот вопрос не рассматривался в советской историографии. Был создан образ латыша — революционного красного стрелка, а появление на сцене историй латышей — офицеров и солдат белых армии — могло внести сомнения в «единодушном выборе» народа в пользу совет-/79/-ского строя. После второй мировой войны, находясь в эмиграции, свои воспоминания опубликовали ряд бывших военнослужащих белых армий, но этот период обычно упоминается вскользь. После восстановления независимости в Латвии вышли в свет написанные в 60-х гг. воспоминания одного бывшего офицера врангелевских войск4. Единственными опубликованными исследованиями историков Латвии, основанными также и на архивных материалах, являются две статьи авторов этой публикации5. Некоторые позитивные тенденции наблюдаются также в российской историографии, в частности речь идет о статье Александра Колпакиди6, в которой даны полностью новые сведения о латышских офицерах, участвовавших в борьбе против большевиков.
      После первой мировой войны
      В составе русской армии во время первой мировой войны находилось большое количество латышей. Изначально это были в основном мобилизованные, но после образования латышских стрелковых батальонов в 1915 году в армию вступило много добровольцев, которыми руководило желание бороться с Германией и немцами. В латышские отряды могли переходить также и латыши из других армейских частей. Хотя все-таки по разным причинам многие латыши (особенно офицеры) оставались в своих прежних полках. Латышские стрелковые батальоны (позже полки) в 1915-1917 гг. на Северном (Рижском) фронте проявили большую самоотверженность и героизм, но, естественно, не были в состоянии изменить общий ход событий. Во время крайне тяжелых боев латышские стрелки сплотились. Эта сплоченность сыграла важную роль также во время Российской революции и распада старой армии. В довольно большой мере стрелки поддались влиянию большевиков и последовали за ними в Россию как верные и дисциплинированные воинские части. Однако часть стрелков и большинство офицеров полки покинули.
      Уже летом 1917 года офицеры латышских стрелковых полков начали антибольшевистскую деятельность. Чтобы уменьшить влияние большевизма в латышских частях, полковник К. Гопперс и подполковник Фридрихе Бриедис (Бреде), исполняя приказ главного командования, пытались создать т.н. «батальоны смерти». Эти батальоны должны были стать частями, сплачивающими распадающуюся армию. Однако этот замысел провалился в результате противодействия большевиков. Следует отметить, что в июле 1917 г. К. Гопперс и Ф. Бриедис вместе с другими офицерами связались с военным отделом русского Республиканского центра, руководимого генералом Лавром Корниловым, и начали военное /80/ противодействие большевикам. После разгрома войск Л. Корнилова в Валке группа офицеров-латышей связалась со знаменитым подпольщиком эсером Борисом Савинковым. Уже в ноябре 1917 года Латышский временный национальный совет (ЛВНС), а согласно А. Колпакиди — группа офицеров-латышей под руководством К. Гопперса и Ф. Бриедиса, при участии члена Учредительного собрания Николая Чайковского, начала организовывать латышских военнослужащих, готовых защитить Учредительное собрание, вступая в русские части. В целом было зарегистрировано 200 офицеров (А. Колпакиди говорит о 120 офицерах на 13 декабря) и 300 стрелков. Но из-за нерешительности эсеров русские полки отказались участвовать в вооруженном восстании, и латыши вернулись в свои части, полные решительности способствовать уклонению от службы в большевистских частях, в случае демобилизации армии7.
      Организация Савинкова
      После неудачной попытки вооруженного восстания в Петрограде часть группы Гопперса и Бриедиса (около 40-60 офицеров) переехала в Москву, где быстро нашла контакт со схожими по взглядам русскими группами, и уже в феврале 1918 года латыши объединили 800 офицеров в антибольшевистскую организацию. Именно латыши обратились с просьбой к прибывшему в Москву Б. Савинкову взять на себя руководство этой организации. Подпольная организация была названа Союзом защиты родины и свободы. Удивительным и в известной степени сенсационным является вывод российского историка А. Колпакиди, согласно которому эту организацию создала группа офицеров-латышей К. Гопперса и Ф. Бриедиса8. По сведениям действующего в России ЛВНС, в марте 1918. года в ее рядах было около 60 (А. Колпакиди упоминает 40-60) офицеров-латышей. В воспоминаниях К. Гопперса подробно говорится о пережитом им самим и другими латышами, а также о деятельности руководства союза. Он очень критически оценивал численный состав антибольшевистских организаций и с удовлетворением отмечал удивительно активное и преданное соучастие латышей в подотделах союза. Первоначально латыши даже составляли «единственную ячейку» организации9. К. Гопперс вспоминал, что Б. Савинков интересовался настроением и целями группы офицеров-латышей и настроением латышских стрелков10. К Гопперс до середины апреля являлся дежурным полковником союза, Ф. Бриедис был начальником отдела разведки и контрразведки, капитан Карлис Рубис - начальником отдела снабжения, а капитан А. Пинка - ответственным за пехотные формирования в союзе. В организации активно действовали многие бывшие офи-/81/-церы 1-го и 2-го латышских стрелковых полков — штабс-капитаны Лудвигс Болштейнс (Болштейн) и Николайс Вилдбергс (Вильдберг), поручик Петерис Лакстигала, подпоручики Константине Матеусс (Матеус), Янис Скуиньш (Скуинь) и многие другие11. Некоторые офицеры одновременно работали в большевистских учреждениях. Сам Ф. Бриедис был сотрудником органов военного контроля. Особенного внимания заслуживает бывший офицер Адаме Эрдманис-Бирзе (Эрдман-Бирзе), занимающий высокие посты в ЧК и одновременно активно сотрудничавший с группой Гопперса-Бриедиса. Деятельность А. Эрдманиса довольно подробно описана в воспоминаниях. В исторической литературе его личность оценивается неоднозначно. И. Рейнбергс характеризовал Эрдманиса как авантюриста, ищущего славу и деньги, и в то же время как антибольшевистски и национально настроенного бывшего офицера латышских стрелков12. Другой активный деятель того времени — Дугановс-Смилгайнис, считал его чекистом — провокатором13, а бывший офицер Янис Фрейманис подчеркивал элемент таинственности и авантюризма в его действиях14. Подробно рассматривать личность и похождения А. Эрдманиса не является целью этой статьи. Всё же надо отметить, что он, имея широкие связи, стал снабженцем и посредником в денежных делах союза. Очевидно, что в результате его активной деятельности многие латыши, участвовавшие в подпольной борьбе против большевиков, стали членами нелегальных анархистских организаций. То, что А.Эрдманис не был предателем, подтверждал в своих воспоминаниях еще один бывший подпольщик — С. Cтaпpaнc15.
      Исчерпывающие свидетельства о деятельности руководимой Ф. Бриедисом разведгруппы даёт в своих воспоминаниях И. Рейнбергс. С зимы 1918 г. он действовал в союзе в группе, состоявшей из пяти офицеров-латышей под прямым руководством Ф. Бриедиса. И. Рейнбергс, как и многие другие члены тайного союза, одновременно работал в железнодорожной конторе, куда ему удалось устроиться благодаря знакомому большевику — латышу. Вместе со своим товарищем, тоже бывшим офицером С. Стапрансом, И.Рейнбергс многократно исполнял задания Ф. Бриедиса, организуя связь с руководимым Михаилом Алексеевым белым движением на юге России.
      С. Стапранс и еще некоторые офицеры-латыши также оставили воспоминания о деятельности в союзе под руководством Ф. Бриедиса. В целом из их рассказов следует, во-первых, что офицеры-латыши в Москве организовывали антибольшевистские боевые отряды и вербовали для них членов, в основном, из знакомых офицеров латышской национальности. Во-вторых, была проделана /82/ важная работа по организации нелегальной отправки большого количества боеприпасов в не занятую большевиками Сибирь. «Я беру на себя смелость утверждать, что атака чехословаков могла произойти лишь благодаря этим запасам боеприпасов», писал С.Стапранс16. В-третьих, члены союза старались поощрять демобилизацию латышских стрелков из полков с большевистской ориентацией и отправлять их в Сибирь. И в-четвертых, под руководством Ф. Бриедиса, латыши проводили большую разведывательную деятельность, как в советских учреждениях в Москве, где они работали, так и устанавливая связи с другими антибольшевистскими силами.
      Многие офицеры-латыши участвовали также и в организации подполья и вооруженных восстаний, например, в Рыбинске, Казани, Самаре, Симбирске и в других местах. В Ярославле одним из руководителей неудачного восстания был К. Гопперс. Во время уличных боев латыши составили даже отдельное подразделение. Начальником команды связи был Кронбергс (Кронберг) — латыш из московской группы. Бежал из большевистского заключения и участвовал в мятеже подпоручик Янис Эзериньш (Эзеринь). Сам К. Гопперс во время перестрелок принял руководство одним боевым районом после того, как от этого отказались генерал артиллерии и один полковник17. В Рыбинском отделении нелегального Всероссийского воинского союза по борьбе с большевизмом действовал знаменитый штабс-капитан стрелков, позже командир бригады красных стрелков и полковник-лейтенант Латвийской армии Янис Штейне (Штейн)18.
      В июле-августе 1918 года Союз защиты родины и свободы с его разветвлённой сетью отделений был разгромлен. Среди арестованных был и начальник разведки Ф. Бриедис. Московские латыши всячески старались спасти знаменитого полковника, но неудачно. Карлис Кевешанс (Кевешан) — тоже участник союза, позже утверждал, что начальник особого отдела ЧК Александре Эйдукс (Александр Эйдук) говорил: «Если бы Бриедис был только офицером, то тогда мы (т.е. ЧК — авт.) его, как латыша не расстреляли бы, а как вождь белогвардейцев — он был очень опасен»19. Несомненно, что нахождение на важных постах соотечественников и на одной, и на другой стороне, способствовало возможности проникновения во вражескую среду. Этому помогало также и определённое взаимодоверие и солидарность между соотечественниками. Нередко случалось, что встречались даже выходцы из одной волости или знакомые. Сказанное А. Эйдуксом, очевидно, было весьма достоверным и подтверждает то, что офи-/83/-церы-латыши, на которых опирался Ф. Бриедис, являлись в Москве значительной силой.
      В целом надо признать, что антибольшевистская деятельность латышей в подполье во время Гражданской войны фактически далеко превосходит то, что мы знали до сих пор. В одной из крупнейших и влиятельнейших организаций подпольного сопротивления — в союзе Савинкова — значительную роль играли именно латыши. Поскольку им были доступны неформальные связи с соотечественниками — большевиками, и они были отлично организованы и тверды в своих убеждениях, в борьбе против большевиков в Москве они стали важной силой. Причины, почему это движение не добилось успехов, следует искать во взаимосвязи общих событий России.
      Целью латышей, вступивших в Союз, в первую очередь, являлась ликвидация большевистской диктатуры и возобновление действий на германском фронте, что совпадало с устремлениями западных союзников России. Поэтому и в 20-х — 30-х гг. бывшие савинковцы объясняли участие в российских событиях желанием способствовать победе союзников. Так как большинство офицеров-латышей были выходцами из крестьянства, в их среде, в отличие от взглядов большевиков, преобладали ярко выраженные антинемецкие настроения, которые в целом совпадали с настроениями русского офицерства военного времени. Ясно и то, что эти офицеры-латыши в это время Латвию видели в составе России, в лучшем случае, как автономную единицу. Иначе сотрудничество с русским офицерством под знаменами единой России было бы невозможным. Необходимо помнить и о том, что, особенно в 1918 г., кадровые армейские офицеры себя считали русскими офицерами и не отделяли свои интересы от судьбы России.
      На Юге России
      После того, как стало ясно, что методы борьбы с советской властью через подпольные организации обречены на неудачу, наиболее активные антибольшевистски настроенные офицеры-латыши отправились на Юг России и на Урал. На Дону, на Кубани и в близлежащих областях еще ранее нашли убежище как гражданские беженцы из Латвии, так и отдельные военнослужащие, бежавшие от красного террора. Многие из последних уже долгое время находились на Южном и Юго-западном фронтах. Хотя руководство белых развернуло широкую пропаганду, чтобы способствовать дезертирству из Красной армии, перебежчиков среди латышей было немного. Бывший красноармеец, поручик Адолфс Граузе после возвращения в Латвию в 1921 году на допросе в по-/84/-литической полиции свидетельствовал, что отношение «так называемых граждан» к латышам было очень плохим. По его словам, многие считали, что латыши помогли распространить в России большевизм и «за это им придется страдать»20. Другой латыш — корнет 10-го гусарского Ингерманландского полка Янис Акментыньш — наоборот, утверждал, что отношение к латышам было очень хорошим21. Различия в настроениях несомненно зависели от благорасположения командного состава. Но все же надо признать, что преобладало недоброжелательное отношение к латышам.
      Изначально в организации белых войск на Юге России были большие трудности, но в зажиточных казачьих краях антибольшевистские силы получали поддержку. Политика Деникина и позже, Врангеля, по национальному вопросу была однозначной: никакого суверенитета национальным меньшинствам империи, поскольку эти народы считались россиянами, а их земли — древней и законной собственностью России. Настроение в руководстве белых движений в некоторой степени изменилось под давлением союзников. Со временем и Деникин был вынужден считаться с существованием Балтийских государств и признать их независимость де-факто.
      Как в Добровольческой армии Юга России, так и в казачьих войсках Дона и Кубани, а также и в малых воинских формированиях, служило значительное количество латышей. Если немногие вступили в них добровольно, руководимые идеями антибольшевизма, то большая их часть искала в армии возможность выжить в условиях голода и разрухи. Абсолютное большинство (особенно среди рядового состава) мобилизованных в белые воинские соединения считались российскими подданными. До сих пор удалось обобщить только очень приблизительные данные о количестве среди них латышей. Но с полной уверенностью можно говорить о том, что число их было значительным. К тому же многие латыши занимали высокие командные посты. Например, одним из организаторов кубанских казачьих отрядов являлся Карлис Петрусс (Петрус), в организации добровольческих отрядов на Северном Кавказе участвовал Александре Ошиньш (Ошинь), позже служивший в 3 корниловском полку; в штабе казачьих войск Кубани служил капитан Карлис Раматс (Рамат). Латыши были представлены также в авиации и на флоте. Капитан казачьих войск Вилхелмс Земитис (Земит) уже в январе 1918 года вступил в 1-й Терский добровольческий полк, после ликвидации Терско-Дагестанского антибольшевистского правительства активно участвовал в казачьем восстании. После разгрома восстания он скрывался в станицах, но всё же был арестован большевиками. Ему удалось бежать и /85/ продолжать борьбу в рядах Добровольческой армии22. В этой армии до звания генерал-майора дослужился бывший подполковник латышских стрелковых частей Теодоре Биернис, который командовал Якутским полком, позднее — дивизией, с которой он отступил до линии Днестра. Там же служили генерал-майор Янис Ушакс (Ушак) и Янис Буйвидс (Буйвид)23. Звание полковника в сентябре 1919 года получил летчик Эйженс Краулис. В армии Деникина он возглавлял Общий отдел управления начальника авиацией, а позже стал секретарем комиссии по расследованию деятельности офицеров, прибывших из Советской России. В боях в Таврической губернии он был ранен и эвакуирован в Грецию24. Свою кровь пролили многие латыши. Например, в боях за Царицын был ранен подполковник 39 Сибирского стрелкового полка Эдгаре Берзиньш (Берзинь). В боях на Кубани пал бывший командир Латышского резервного стрелкового полка подполковник Каряис Цинате (Цинат) и был ранен штабс-капитан Янис Звирбулис (Звирбул). Во время нападения на Киев 15 августа 1919 года получил ранение подпоручик Александре Ивиньш (Ивинь)25. В 1919 году около Одессы был тяжело ранен поручик 133 Симферопольского полка Теодоре Хартманис (Гартман), и т.д.26
      Интересное свидетельство о белом движении на Юге России в октябре 1920 года оставил тогдашний военный представитель Латвии в Польше Мартыньш Хартманис (Гартман). Согласно оценке военпреда, отношение Врангеля к независимости Латвии являлось более доброжелательным, чем его предшественника — Деникина, но в целом это существенно не меняло реакционного характера его армии. М. Хартманис свидетельствовал, что некоторые прибывшие в Варшаву с Юга России латышские офицеры (например, генерал-майор Т. Биернис27) размышляли о возвращении туда28.
      Некоторые офицеры, будучи уверены в обреченности Временного правительства Латвии в чрезвычайно сложной военно-политической обстановке конца 1918 — начала 1919 г., вернулись из Латвии в Южную Россию. Например, с разрешения министра обороны в начале 1919 года в армию Деникина отправился его помощник капитан Густаве Гринбергс (Грюнберг), который в армии Деникина достиг звания подполковника). В январе 1919 года выехал из Латвии и в марте вступил в армию Деникина офицер для особых поручений Янис Приеде (Преде)29, и. т. д.
      Общее число латышей в белых формированиях на Юге России неизвестно, но в латвийской прессе упомянуты подсчеты некоторых военных, возвратившихся оттуда. Капитан К. Раматс считал, что в январе 1919 года в Добровольческой армии было около 1000 латышеq30. Согласно подсчётам другого очевидца, в 1920 году в /86/ армии Врангеля были около 4700 латышей, из которых только 3-4% было добровольцами31.
      После того как латыши на Юге России получили первые сведения о создании независимой Латвии, многие начали искать пути возвращения домой. Но информация получаемая солдатами была очень односторонней, нередко искаженной и устаревшей. Например, кинооператор, солдат Добровольческой армии Янис Доредс (Доред) узнал об образовании независимой Латвии только в госпитале для интернированных в Польше в апреле 1920 года32.
      В январе 1920 года в Новороссийске под давлением союзников Деникин признал независимость Латвии де-факто и разрешил демобилизовать ее граждан, однако трудности сохранились. Когда Деникин объявил мобилизацию в Кубанской области, латыши отказались ей подчинится. Тогда белые власти организовали против латышей, а также против эстонцев, настоящие карательные экспедиции. Согласно воспоминаниям беженцев, латыши были так напуганы преследованиями со стороны правительства Деникина, что они нигде не могли «открыто выступать как латыши». Более хорошие отношения у латышей «складывались с кавказскими народностями»33. Даже после формального признания Деникиным Латвии де-факто, латышским колонистом было трудно избежать мобилизации. Часто в латвийской прессе публиковались жалобы о повторной мобилизации уже демобилизованных латышей. Приказ о демобилизации просто игнорировался или замалчивался. Нехватка живой силы, а также нежелание признать независимость бывших окраин империи создавали военнослужащим латышской национальности большие сложности во время возвращения на родину. Полномочиями образовывать латышские военные подразделения и организовывать возвращение демобилизованных латышей были наделены не только представители Латвии в Южной России и на Украине Кристапс Бахманис (Бахман) и Алфредс Каценс (Кацен), но и поручик Николайс Фогелманис (Фогельман), командированный с таким заданием из Латвии в марте 1919 г. К. Бахманису удалось достичь некоторого понимания со стороны руководства казачьих властей и он обратился с просьбой к атаману Войска Донского Африкану Богаевскому повлиять на Деникина в вопросе демобилизации латышей34.
      Весной и летом 1920 г. на родину в Латвию время от времени возвращались группы военных. Например, 3 июня в Ригу прибыла группа бывших солдат деникинской армии в количестве 21 человек35, а 11 июля — ещё 94 офицера и 115 солдат. Среди них был также командир полка полковник Карлис Шабертс (Шаберт), которого упоминает в своих мемуарах как одного из осво-/87/-бодителей Армавира36. В июле 1920 г. капитан Миллерс (Мюллер) телеграфировал с Юга России о том, что от армии Врангеля отделилось еще 500 латышей, желающих возвратится на родину37.
      В октябре 1920 года, когда судьба белых в Крыму уже была решена, властями там был раскрыт заговор против Врангеля. Среди 47 офицеров, обвиненных в предательстве и расстрелянных, было шестеро латышей: штабс-капитан Янис Гриезе, поручик Ансис Смилга-Смильгис и др.38 После демобилизации многие солдаты-латыши по пути домой попали в Сербию. Там еще в июле 1920 года, их, вместе с эстонцами, старались повторно мобилизовать в армию, несмотря на протесты белградского латышского и эстонского комитета39. После разгрома армии Врангеля часть ее остатков была интернирована в Галиополе. Согласно некоторым сведениям, там находилось 42 офицера и «много» солдат-латышей. Армия в Греции была расформирована, а бывшим солдатам пришлось жить в нужде — без денег, что означало — без возможности вернутся на родину40. Похожие обстоятельства были и в Турции, где после большой эвакуации из Крыма находилось около 200 латышских солдат41. Следует также заметить, что среди офицеров-латышей были и такие, кто не спешил вернуться в Латвию, оставаясь жить среди русских белоэмигрантов. Например, подполковник Б. Розенталс (Розенталь), прибывший в Сербию вместе с кубанскими казаками, в Латвию вернулся только в конце 1923 г.42
      В Сибири и на Урале
      В 1918 году Латышский Временный народный совет, с целью консолидации латышских военных, организовал, с одобрения западных союзников, две воинские части, переданные в оперативное подчинение союзных сил. Образование 1-го латвийского стрелкового батальона и полка «Иманта», способствовало переходу латышей из смешанных по национальному составу частей в латышские. Из некоторых отрядов белых соединений латыши перешли в новообразованные части без препятствий. В других же подразделениях этому всячески старались мешать или даже вовсе запретить. Так, например, в мае 1919 г. прапорщик Дамбергс (Дамберг) сообщал военному отделу Национального совета латышей Сибири и Урала, что есть только два пути перехода из белых русских частей в латышские. Первый — официальный, но в этом случае командование войск постоянно создавало легальные и нелегальные препятствия. Второй — неофициальный, что означало — перевестись в русскую часть в Яицке, поскольку эту военную часть формировал полковник К. Гопперс43 . Еще одной преградой, мешавшей перехо-/88/-ду офицеров, являлось ограниченное количество вакантных офицерских должностей во вновь формируемых латышских частях.
      Уже с самого начала некоторое число латышей было задействовано в Народной армии Комитета членов Учредительного собрания. После разгрома восстания в Ярославле сюда прибыл и полковник К. Гопперс. После переворота в ноябре 1918 г. в вооруженных силах Колчака продолжали служить многие латыши и еще большее количество было мобилизовано, как из беженцев, так и из местных колонистов. В январе 1919 г., согласно сведениям Национального совета латышей, в антибольшевистской Сибирской армии служило 3000-4000 латышей, значительная часть которых являлась добровольцами44.
      Проживающий в Омске латыш К. Андрейсонс (Андрейсон) 25 сентября 1918 года сообщал Комитету организации латышских стрелков в Самаре, что в Омске «всех латышей считают большевиками и никакая общественная жизнь невозможна. На латышей здесь смотрят так, как при царском режиме на жидoв»45. В свою очередь стрелок Рейнхолдс Бочкинс (Бочкин) из нелатышской воинской части писал: «У русских невозможно служить, это вы сами знаете»46. Латыши из русских частей сообщали, что в первую очередь посылаются в ударные батальоны латыши и эстонцы. Отношение к латышам в русских частях ярко характеризировали материалы расследования. Оно было начато после многочисленных жалоб из-за дискриминации. Солдат-латышей обзывали большевиками, избивали, постоянно посылали во внеочередные наряды. Это происходило потому, что в войсках не только сквозь пальцы смотрели на неуставные отношения, но и из-за нежелания (или неумения) многих военнослужащих понять, что все латыши, так же, как и все русские или евреи, не виноваты в содеянном некоторыми своими соотечественниками. Некий поручик латышской национальности во время мобилизации обратился с просьбой направить его в 1 латвийский стрелковый батальон к начальнику гарнизона города Перми генерал-майору Шарову. Последний ответил, что все латыши без исключения являются большевиками и именно латыши довели Россию до распада47. Однако следует признать, что были и свидетельства иного характера. Например, в 1924 г. начальник Забайкальского военного округа генерал-майор Петерис Межакс (Межак) утверждал, что при атамане Семёнове многие латыши занимали важные должности, и «никогда не подвергались гонениям и многие пользовались доверием самого атамана»48. Но не исключено, что П. Межакс оценивал ситуацию с позиций почти полностью обрусевшего и, по крайней мере в начале, не верившего в независимость Латвии, латыша. /89/
      Одним из высших офицеров-латышей в колчаковской армии был генерал-лейтенант Рудолфс Бангерскис (Бангерский). Он командовал дивизией, позже руководил войсковой группой Читинского района и был также начальником Читинской области. Позже он вспоминал, что во время службы у атамана Семёнова ему пришлось быть посредником в споре атамана с командиром войска Лохвицким49. Местная русская пресса отзывалась о нём очень положительно. В газете «Забайкальская новь» Р.Бангерскис характеризовался как порядочный офицер50. Военные начальники на местах имели большую власть. Например, начальник Барнаульского района — выходец из Видземе (Лифляндии) генерал-майор Рейнис Бисениекс (Бисенек) издал приказ о том, что латыши не обязаны идти по мобилизации в белую армию51. Позже, он был взят в плен и расстрелян красными в марте 1920 года52. Командира группы Сибирской армии генерал-майора Петериса Гривиньша (Гривинь), якобы за невыполнения приказа, расстрелял русский генерал.
      В целом в вооруженных соединениях Сибири и Дальнего Востока находились многие латыши, которые принимали активное действие в борьбе против большевиков53. Кроме офицеров, среди мобилизованных было много и рядовых солдат, как из среды беженцев, так и из жителей местных латышских колоний.
      На Севере России
      Уже в октябре 1918 г. на оккупированной немцами территории — в Пскове и в Режицком уезде Витебской губернии — при помощи германских военных властей было начато формирование так называемого Российского Северного корпуса. Поскольку в занятых немцами областях оставалось сравнительно немного латышей — военных, то и в новообразованных отрядах Северного корпуса их было мало. Правда, в Риге также было открыто бюро для вербовки добровольцев, которых позже отсылали в Псков54. В целом несколько десятков латышей — младших офицеров вступили в части, находящиеся в Пскове. К тому же командование корпуса пыталось сформировать 3-й Режицкий добровольческий полк в Режице (Резекне в Латгалии), командиром которого был назначен капитан Николайс Кикулис (Кикуль)55. В этот полк записались многие латыши. Но всё-же их было недостаточно для того, чтобы сформировать полк полностью. Больший успех имело формирование в Режице конного отряда полковника Михаила Афанасьева В него также вошли несколько латышей, а начальником отдела снабжения был капитан Язепс Саминьш (Самин)56. Однако в ноябре, когда после аннулирования Брестского мира началось наступление Красной армии и деморализованной германской армий /90/ пришлось отступить, то плохо организованный Северный корпус поспешно вышел из Пскова и распался. В свою очередь, переформированный в отдел самообороны Латгалии отряд Афанасьева направился в Ригу, где предложил свои услуги Временному правительству Латвии. Остатки отряда в январе 1919 г. прибыли из Лиепаи (Либавы) в Эстонию, где присоединились к формировавшемуся там Северному корпусу. Последний в июне был переименован в Северную (несколько позже — в Северо-западную) армию. Часть военных-латышей из распавшегося в ноябре корпуса осталась в Латвии или вернулась на родину во время существования там советской власти в конце 1918 — в начале 1919 г. Однако многие оказались в Эстонии и в мае участвовали в нападении на Петроград. Весной и летом 1919 г. особым героизмом отличилась в боях воинская часть под командованием Станислава Булак-Балаховича, в которой служило много латышей57. Именно из этого отряда в латвийскую армию 1 апреля организованно перешли 29 латышей, а 10 мая — еще 30 кавалеристов во главе с подпоручиком Артурсом Апарниексом (Апарниек). Позже Апарниекс, находясь уже в рядах латвийской армии, использовал приобретённые им в боях навыки партизанской борьбы58.
      Кроме того, летом и осенью 1919 года многие латыши продолжали борьбу против большевиков в рядах Северо-западной армии Юденича. Летом в составе отряда (позже — дивизии) князя Ливена сюда прибыло еще несколько латышей. В отряды Ливена и П.Бермонта-Авалова латыши могли попасть в то время, когда генерал Борис Малявин вербовал бойцов для армии Колчака, и позже для армии Юденича59.
      Близость Латвии и возможность остаться в стране, которая летом 1919 г. фактически уже укрепила свою независимость, всё же не повлияли на многих офицеров Северо-западной армии. Неверие в возможность добиться полной независимости переняло часть военных в 1918, а также в 1919 г. Только в 1920 г. отпали последние сомнения в будущем Латвии.
      В целом отношение Северо-западной армии и лично Юденича к Латвийской Республике заметно отличалось от позиции других группировок белых формирований. Это определялось несколькими факторами, прежде всего сравнительной слабостью Северо-западной армии и связанной с этим необходимостью считаться с мнением Антанты. Юденич был вынужден поддерживать постоянную связь с правительством Эстонии, а с августа 1919 года, также с правительством Латвии. В октябре, когда Бермондт не подчинился приказу командования Северо-западной армии прибыть со своими войсками в распоряжение Юденича и вместо этого начал /91/ военные действия против латвийской армии, Юденич провозгласил его предателем родины и в качестве дара для латвийской армии отослал в Ригу несколько артиллерийских орудии60.
      В армию Юденича латыши также попадали, дезертируя из Красной армии, переходя линию фронта около Петрограда, а, кроме того, повинуясь распространяемому среди русских военнопленных в Германии призыву записываться в ряды антибольшеви-, стских сил. Однако в армии Юденича латышей было значительно меньше, чем в армиях на Юге и Востоке России, где находилось большинство беженцев из Латвии и откуда на родину путь был очень сложен из-за политических и географических обстоятельств. В Северо-западной армии служил полковник Екабс Густаве (Густав) — военный начальник Лужского уезда, поручик Владимире Сваре — командир полка, подпоручик Арвидс Миезис (Мезис) — командир дивизиона воздухоплавания, подполковник Мартьшьш Бернхардс (Бернгард), Теодоре Андерсоне (Андерсон), недолгое время — также полковник Кришс Кюкис и др.
      Большая часть из них вернулась в Латвию сразу после распада Северо-западной армии в конце 1919 — начале 1920 г. Например, в декабре 1919 г. из Нарвы прибыло около 700 солдат-латышей61. В Риге до июня 1920 г. работало бюро ликвидации этой армии, которое выплачивало заработную плату и выполняло другие ликвидационные работы. Большинство солдат-латышей было зачислено в латвийскую армию еще до конца войны за независимость (в августе 1920 г.)62
      На Севере России в 1918-1919 гг. действовала сформированная при поддержке англичан Северная армия под командованием генерала Евгения Мюллера. Известно, что в её ряды были мобилизованы переводчики английского языка и среди них было около 40 латышей. Согласно подсчетам Латышского национального комитета, в мае 1919 г. в Архангельске, в армии Мюллера было около 300 военных-латышей. В 1919 г. многие латыши старались освободиться от службы и с помощью англичан выехать на родину63.
      Бывший командир объединенной латышской стрелковой дивизии на Северном фронте (в конце 1916 г. — в боях под Ригой) генерал-майор Аугустс Мисиньш (Мисинь) в 1918 г. был офицером связи британских войск. После неудачной попытки создать в Архангельске латышский легион, он в марте 1919 г. вернулся через Лондон в Латвию. Из высших офицеров в Северной армии следует упомянуть подполковника Яниса Екабса Балодиса (Балод), который в 1919 г. являлся начальником отдела топографии штаба Мурманского фронта, и штабс-капитана Яниса Страупманиса (Страупман) — командира боевой группы правого берега Север-/92/-ной Двины. Для тех, кто хотел вернуться в Латвию, нередко создавались препятствия командирами. В марте 1919 г. министр обороны Латвии обратился с просьбой к командующему британским флотом о помощи в возвращении на родину солдат-латышей с Архангельского фронта. Согласно его сведениям, там находилось более 200 латышей64. По другим источникам, осенью 1919 г. в отрядах белых было около 400 латышей, а в 1920 г., после эвакуации большей части беженцев, в Архангельске находилось еще около 300 солдат и офицеров-латышей. Общее нежелание латышей служить в чуждой им армии подтверждалось свидетельствами очевидцев, согласно которым они мобилизовывались с помощью вооруженного конвоя65.
      Заключение
      В результате революционных событий и распада Российской империи началась Гражданская война, в которой на обеих сторонах воевали представители самых разных национальностей. Миф о том, что латыши находились лишь в красных частях, является явным умолчанием истории. И этому способствовали разные политические обстоятельства. В независимой Латвии в целом не были популярны реакционные и монархические движения белых, поскольку их цели противоречили целям самоопределения народов. Миф о латышах-большевиках широко использовался и в самих белых движениях, таким образом разъясняя распад империи. Сторонники же единой России, если и знали о латышах в своих рядах, считали их русскими.
      Поскольку сам факт службы латышей в армиях белых не вызывает сомнений — по очень приблизительным подсчетам авторов в общей сложности их там насчитывалось не менее 8.000-10.000 человек, — ещё несколько слов следует сказать о том, как они туда, попадали. Большинство, особенно из рядового состава, были мобилизованы из среды беженцев или колонистов Сибири. После: развала армий Российской империи, из воинских частей ушло большинство офицеров, очень многие из которых поселились в незанятых большевиками областях. Среди этих латышей добровольцев было уже значительно больше. Некоторые, например, такие, как К. Гопперс и Ф. Бриедис, руководствовалась идейными соображениями, а другие (и думается, что среди младших офицеров таких было большинство) вступали в армию из-за невыносимых бытовых условий и чрезвычайных обстоятельств времен Гражданской войны вообще. Источники свидетельствуют о том, что очень мало было таких, кто вступил в борьбу, руководствуясь общероссийским патриотизмом. /93/
      Об основании независимого Латвийского государства служившие в белых армиях латыши по военным и географическим причинам узнавали с большим опозданием. Мысль о независимом государстве представлялась многим слишком дерзкой. Среди общей массы латышей, ориентировавшихся на единую Россию, сторонников независимости было немного. Естественно, что в такой ситуации последним было трудно и даже невозможно пропагандировать идеи национального и независимого государства — такого государства, о котором их родители даже и не мечтали. Многие кадровые офицеры старой армии большую часть своей жизни провели вне Латвии и в значительной мере были ассимилированы в русской среде. Поэтому для них являлось само собой разумеющимся присоединение к общим стараниям русского офицерства. В статье о служившем в Сибири полковнике Янисе Курелисе (Курел), опубликованной в 1919 г. в газете «Яунакас Зиняс», отмечалось, что таких уверенных и горячих борцов за латвийскую государственность среди офицеров «старого режима» осталось немного66. Признаки неверия в независимость можно усмотреть и в том, что некоторые офицеры — уже латвийской армии, после решающего наступления большевиков на Ригу вернулись 1919 г. в белые воинские соединения.
      После возвращения в Латвию многие из бывших белых офицеров продолжали службу в латвийской армии, нередко, наряду с бывшими военнослужащими Красной армии. Ни полученные после октября 1917 года звания, ни награды не признавались.
      1.Goppers К. Četri sabrukumi. Rīga, 1920. Имена собственные латышей даны согласно настоящим нормам правописания этих имен на русском языке. В кавычках дано предполагаемое написание этих имен в документах того времени.
      2. Reinbergs 1. Trīs šāvieni. 1. ѕēј. Rīga, 1992. (переиздано)
      3. Staprans S. Caur Krievijas tumsu pie Latvijas saules. Rīga, 1928.
      4. Kursītis S. Atmiņu сеļоѕ. Rīga, 1994.
      5. Jēkabsons Е., Šcerbinskis V. Latvieši krievu pretlielinieciskājā kustībā.
      1917-1920 // Latvijas Vēstures Institūta Žurnā1s. 1997. Nr. 1. 90. 105. lрр.;
      Šcerbinskis V. Latvieši «balto» аrmіјāѕ // Latviešu Strēlnieks. 1995. Febr.
      6. Колпакиди А. Белые латышские стрелки. Неизвестные страницы деятельности «Союза защиты родины и свободы» // Родина. 1996. Nsl. С.
      77-80.
      7. Latvijas Valsts vēstures arhīvs (далее - LVVA; Латвийский Государственный исторический архив), 5965. f. (фонд) 1. арr. (опись) 19. 1. (дело), 375. lр. (лист).
      8. Колпакиди А. Белые латышские стрелки... С. 78.
      9. Goppers К. Četri sabrukumi... 15. lрр.
      10. Смирновъ Н. Генерал Гопперъ, поли. Бриедисъ и Б. Савинковъ // Сегодня вечером. 1926. 7 мая.; Колиакиди А. Белые латышские стрелки... С. 78.
      11. Здесь и далее использованы материалы фонда (ф. 5601) личных дел штаба Латвийской армии.
      12. Reinbergs 1. Trīs Šāvieni. 1. ѕёј. Rīga, 1992.
      13. Duganovs-Smilgainis. Рulkv. Frīdriha Brieža nobēndēašnаs aizkulises. Čekista - provokatora Ādаmа Еrdmaņa gaitas // Zemgales Balss. 1934. 20., 27. маіјѕ, 5. jūn.
      14. Я.Фрейманис описывал кал как А. Эрдманис зимой 1919 года пытался его уговорить взять большую сумму денег для нужд Временного правительства Латвии. Freimanis J. Ādama Еrdmaņa nos1ēpumainā lоmа 1919. gada Liepājā // Pēdējā Вrīdī. 1934. 28. jūn.
      15. Staprans S. Caur Krievijas tumsu pie Latvijas saules... 75. lрр.
      16. Там же, 46. lрр.
      17. Goppers К. Četri sabrukumi..57. 1рр.
      18. LVVA, 3318. f., 1. арг., 2932. 1., [b. р.].
      19. Kevešāns К. Pulkveža Brieža traģēdija // Latviešu Strēlnieks. 1931. Nr. 9. 15. lрр.
      20. LVVA, 6281. f., 1. арr., 13. 1., [b. р.].
      21. Там же, 1. 1., 61. lр.
      22. Там же, 3318. f., 1. арr., 2032. 1., [b. р.].
      23. Там же, 2574. f., 2. арr., 5. 1., 99. 1р.
      24. Там же, 3407. f., 1. а т. 82. 1., [b. р.]. Кроме упомянутых, в Южнороссийской Добровольческой армии служили полковники латышской национальности: кассир Главного управления снабжения Карлис Балтиньш, начальник севастопольских складов артиллерии Рейинс Стучка, командир дивизиона конной артиллерии Павилс Лескиновичс, начальник Уманского военного округа Екабс Вейшс, начальник отдела военных строителей Петерис Ирбе, интендант Петерис Мозертс, начальник Киевского военного округа Карлис Тобис, командир полка и бригады Яинс Звайгзне, командиры полков Эдуардс Яуинтс и Мартыньш Еске, комендант Петровска (Махачкалы) Карлис Зоммерс, начальник штаба генерал-губернатора Новороссийской области Эдуардс Айре-Веслов, помощник интенданта Черноморского военного флота Александрс Апситис, расстрелянный в большевистском плену Эдуардс Пуксис; подполковники: летчик Эдвинс Бите, Яинс Эйхенбаумс, Борис Розенталс, Александрс Вилюмс, Фридрихс Екабсонс, начальник Новороссийского военного округа Марцис Камолс, интендант армии Петерис Скрапце и мн. др.
      25. Jaunākās Ziņas. 1920. 8. арr.
      26. LVVA, 3318. f., 1. арr., 1378. 1., [b. р.].
      27. В конце концов Т. Биернис вернулся в Латвию, где умер в 1930 году.
      28. Там же, 6033. f., 1. арr., 24. 1., 59. 1р.
      29. Там же, 5601. f., 1. арr., 2154., 5067. 1.
      30. Jaunākās Ziņas. 1920. 22. јūl.
      31. Šcerbinskis V. Latvieši «balto» аrmіјāѕ // Latviešu Strēlnieks. 1995. Febr.
      32. Doreda Е. Zeme ir араја. Riga, 1993. 54. 62. Ірр.
      33. Jaunākās Ziņas. 1920. 20. janv.
      34. Jaunākās Ziņas. 1920. 26. арr.
      35. Jaunākās Ziņas. 1920. 5. jūn.
      36. Деникин А. Белое движение и борьба Добровольческой армии // Белое дело. 1992. С. 290.
      37. Jaunākās Ziņas. 1920. 5. јūl.
      38. Jaunākās Zinas. 1920. 29. okt.
      39. Вrīvā Zeme. 1920. 30. јūl.
      40. Latvijas Kareivis. 1921. 23. арr.
      41. Latviešu virsnieku atgriešanās no Konstantinopoles// Kurzemes Vārds. 1921. 11. febr.
      42. LVVA, 5601. f., 1. арr., 5448. 1., 4. lр.
      43. Там же, 5965. f., 1. арr., 47. 1., 24. lр.
      44. Там же, 19. 1., 376. 1р.
      45. Там же, 3.1.
      46. Там же, 47. 1., 344. lр.
      47. Там же, 1313. f., 1. арr., 21.1., 33. lр.
      48. Там же, 2570. f., 14. арr., 996. 1., [b. р.]
      49. Оречкин Б. Ген. Бангерский о6 атамане Семенове// Сегодня. 1931. 8 ОКТ.
      50. Jaunākās Zinas. 1920. 9. okt.
      51. LVVA, 1313. f., 1. арr., 21. 1., 34. 1р.
      52. Latvijas Valsts arhīvs (LVA, Государственный архив Латвии), 1986. f., 1. арr., 41005. 1.
      53. Известны несколько полковников-латышей в войсках Колчака: командир полка Александрс Каупиньш, начальник отделения оперативного отдела штаба главнокомандующего Петерис Даукшс, помощник командира дивизиона Эрнестс Долмаинс; подполковники: Теодорс Бредже, помощник начальника Иркутского военного училища Петерис Лиепиньш, военный судья Петерис Блукис (позже, в 1921-1922 году он был директором департамента полиции министерства внутренних дел Приамурского временного правительства братьев Меркуловых, а в 1922 - министром внутренних дел Сибирской демократической республики), военный инженер Фридрихс Упе и др. Генерал-майор запаса П. Межакс во время Гражданской войны являлся генерал-губернатором Читы. (LVA, 1986. f., 2. арr., 9660. 1.)
      54 LVVA, 5601. f., 1. арr., 5855. 1., [h. р.].
      55 Там же, 3431. 1., [b. р.].
      56. См.: Jēkabsons Е. Latgale vācu okupācijas laikā un pulkveža М. Afanasjeva partizānu nodaļas darbība Latvijā 1918. gadā// Latvijas Vēstures Institūta Žurnāls. 1996. Nr. 1. 49.-56. lрр. /96/
      57. Jēkabsons Е. Ģenerā1is S. Bu1ak-Balahovics un Latvija. // Latvijas Arhīvs. 1995. Nr. 1. 16., 17. lрр.
      58. LVVA, 1526. f., 1. а т. 1. l., [b. p.]; 5601. f., 1. apr. 192. 1. 5. lp.
      59. LVVA, 3601. f., 5. арr., 2. 1., 21. lр.
      60. Там же, 2574. f., 2. apr. 2. 1. 27. lp.; 3601. f., 1. apr. 4. l. 102. lp. 
      61. Отдельные латыши служили также и в Западной армии Бермонта. Например в ее резервном корпусе служил подполковник Берзиньш. В свою очередь штабс-капитан Теодорс Берзиньш, в декабре 1919 года перешедший на сторону Временного правительства Латвии, был из- за службы в неприятельских войсках разжалован в рядовые солдаты латвийской армии.
      62 LVVA, 2570. f., 14. арr., 1209. 1., [b.p.].
      63 Armijas virspavēlnieka pavēles 1920. gadam. 22. maijs, 18. jūnijs. 6з LVVA, 2575. f., 1. арr., 79. 1., 33. lр.
      64. Там же, 1468. f., 1. арr., 130. 1., 91. lр.
      65. Jaunākās Ziņas. 1920. 7. janv.; Šcerbinskis V. Latvieši «balto» armijās// Latviešu Strēlnieks. 1995. Febr.
      66. Jaunākās Zinas. 1919. 26. nov. /97/
      Россия и Балтия. Народы и страны. Вторая половина XIX - 30-е гг. XX в. М., 2000. С. 79-97.
    • Восприятие китайцев в России до революции
      Автор: Чжан Гэда
      В ходе работы над книгой о КВЖД возник вопрос о том, как русские воспринимали Китай и китайцев.
      Я уже и ранее поднимал этот вопрос - например, записки Певцова и Пржевальского рисуют 2 совершенно разных Китая. Все зависело от изначальной установки на восприятие в том или ином ракурсе.
      И, что интересно, очень часто "знатоки" Дальнего Востока (даже побывавшие в Китае и встречавшиеся с местным населением) противопоставляли "блаародных епонцев" и "китайскую сволочь". Правда, в 1904 году "японские чары" пропали и выяснилось, что они - макаки и т.п. Но тем не менее - штришок показательный.
      В качестве примеров буду подкидывать материалы, в т.ч. литературные, о том, как создавался образ китайцев, которые не ходили, меньше чем по 10 000 человек, но храбро бежали от одного огневого взгляда русскАго офицера!
      Что уж говорить, что большинство этих героев, бушевавших на страницах, не только не участвовали в каких-либо "делах" против китайцев, но и знали их весьма поверхностно, будучи пропитанными самым оголтелым шовинизмом.
      На их фоне контрастно смотрятся люди типа Д. Янчевецкого, В.К. Арсеньева и других, умевших отделить хорошее от плохого и создать вполне объективные картины Китая и Приморья конца XIX - начала ХХ веков.
    • Ричард Пайпс. Московские центры. Политический фронт в гражданской войне в России
      Автор: Saygo
      Ричард Пайпс. Московские центры. Политический фронт в гражданской войне в России // Вопросы истории. - 2009. - № 2. - С. 51-67.
      Военный аспект борьбы между красными и белыми хорошо изучен. Гораздо менее известен политический аспект гражданской войны, сопротивление политических деятелей, главным образом либеральной ориентации. Оно было организовано несколькими тайными объединениями в Москве, которые имели отделения в других частях страны и установили связи как с белыми генералами, так и с представителями иностранных государств. Они готовились помогать наступавшим белым армиям и участвовать в устройстве будущей посткоммунистической России. Самой важной из этих организаций был Национальный центр, состоявший преимущественно из кадетов, во главе с Н. Н. Щепкиным, памяти которого и посвящается эта статья.
      Осенью 1919 г., когда ВЧК раскрыла существование Национального центра, советские издания много писали о "контрреволюционных тайных организациях", но вскоре информация иссякла, и Московские центры были практически забыты. По всей видимости, советская власть не хотела раскрывать как масштаб этих замыслов, так и неэффективность действий своей политической полиции, которая так поздно их обнаружила. В немногих советских исследованиях на эту тему подобные организации неизменно рассматривались как "буржуазные" попытки реставрировать монархию, старый режим. По словам постсоветского российского историка, "в отечественной историографии несколько десятилетий господствовала тенденция изображать течения, оппозиционные большевизму и советской власти, враждебными народу"1. Их лидеры представлены самовлюбленными доктринерами, предателями подлинных интересов России. Закреплению этой оценки способствовало то, что у них самих не было возможности высказаться.
      Мой интерес к этим организациям возник впервые около полувека назад, когда я начал работу над тем, что затем стало двухтомной биографией П. Б. Струве, являвшегося активным членом одной из этих тайных организаций, пока не покинул Россию в декабре 1918 года. Я много работал в США, Англии, Франции и СССР, собираясь писать книгу на эту тему. Мне даже выпала большая удача лично интервьюировать нескольких участников событий. Но в итоге я понял, что имевшегося у меня материала недостаточно. И поэтому мои многочисленные записи остались неиспользованными.
      Ситуация изменилась, когда в России в последние десятилетия появился ряд монографий и сборников документов, которые помогли заполнить бреши в моих материалах. Наиболее ценным явился переизданный двухтомник "Красная книга ВЧК", в котором собраны показания арестованных членов Московских центров2. Монографии Д. Л. Голинкова и Н. Г. Думовой, при всей их политической ангажированности, содержат значительный объем новой информации. И, наконец, опубликованный в 2001 г. сборник документов "Всероссийский Национальный центр", включающий, вместе с другими материалами, протоколы заседаний отделения Национального центра в Екатеринодаре. Эти публикации побудили меня стряхнуть с моих папок пыль и вернуться к работе, которая долгое время находилась в забвении.
      Февральская революция, завершившаяся 2 марта 1917 г. отречением Николая II, вызвала энтузиазм в Российской империи, особенно в армии и в крупных городах. Повсюду господствовало настроение, что страна под руководством известных общественных деятелей, а не чиновников, быстро преодолеет поражения на фронте и, когда наступит мир, решит политические и социальные проблемы, одолевавшие ее на протяжении десятилетий. Эйфория длилась недолго. 26 апреля, менее чем через два месяца после своего утверждения у власти, Временное правительство публично признало, что неспособно поддерживать порядок. 10 июня Украинская рада выпустила манифест, в котором потребовала исключительного права представлять народ Украины и таким образом определять его судьбу - требование, ставившее под вопрос целостность государства, уже нарушенную немецкими завоеваниями. Июньское наступление против австро-германских войск, на которое многие возлагали надежды, вскоре провалилось. В начале июля большевики предприняли неудачное восстание, после которого первый состав Временного правительства ушел в отставку, и А. Ф. Керенский занял пост премьер-министра.
      В этой тревожной обстановке росло стремление политических деятелей отказаться от старых партийных структур во имя широких коалиций и предпринять нечто необычное для предотвращения грозящей анархии. В конце июля М. В. Родзянко, бывший председатель IV Государственной думы, выпустил обращение к известным деятелям России - политикам, предпринимателям, генералам и интеллигенции - принять участие в совещании общественных деятелей 8 - 10 августа в Москве. Среди тех, кто согласился участвовать, были известные либералы, члены Конституционно-демократической (кадетской) партии П. Н. Милюков и В. А. Маклаков, генералы М. В. Алексеев, А. А. Брусилов, Н. Н. Юденич, а также такие выдающиеся интеллектуалы, как П. Б. Струве и Н. А. Бердяев. Кульминацией совещания стал доклад генерала Алексеева о плачевном состоянии вооруженных сил, которые под влиянием печально известного Приказа N 1 Петроградского Совета, а также призывов радикально настроенных агитаторов утратили дисциплину и превратились в неуправляемую толпу. Участники совещания согласились с тем, что восстановление боеспособности армии является безусловной необходимостью, поддержав требование генерала Л. Г. Корнилова, назначенного месяцем ранее по приказу Керенского верховным главнокомандующим, и направили ему телеграмму со словами, что "вся мыслящая Россия смотрит на вас с надеждой и верою"3.
      Следующее такое совещание было намечено на октябрь, но не состоялось в связи с захватом власти и установлением диктатуры большевиков. Возмущение их беспрецедентной политикой сглаживалось почти всеобщим убеждением в недолговечности правительства В. И. Ленина. Оно воспринималось лишь как эпизод в хаосе, охватившем Россию после падения самодержавия. По словам участника тех событий В. А. Мякотина, всем или почти всем представлялось, что эта власть должна рухнуть, как только у обманутых масс раскроются глаза на жестокие последствия большевистского переворота и большевистской политики...4
      Неприятие большевиков еще более усилилось из-за Брест-Литовского договора, заключенного советской Россией с кайзеровской Германией, Австро-Венгрией и Оттоманской империей в начале марта 1918 года. Принимая во внимание то, что произошло с Россией в последующем, может быть трудно понять, почему ее политически активные граждане были так взволнованы этим мирным договором. Но для людей, воспринимавших Россию как "единую и неделимую", было абсолютно неприемлемым, что их правительство уступает враждебным государствам огромные куски своей территории. По условиям этого договора, который Ленин справедливо рассматривал как неизбежность, позволившую ему консолидировать свою власть, Россия отказалась от Польши, Финляндии, Эстонии, Латвии и Литвы. Россия была вынуждена также признать независимость Украины. В целом, она лишилась 26% предвоенного населения, 37% сельскохозяйственных земель и 28% промышленных предприятий. Эти уступки делегитимизировали большевистский режим в глазах политически активного класса больше, чем отмена демократии и частной собственности, и даже больше, чем чекистский террор, и в итоге привели к появлению организованной оппозиции.
      Негодование охватило как левые, так и правые силы политического спектра, но эти два лагеря обнаружили неспособность к сотрудничеству, настолько глубока была разделявшая их пропасть. Либералы и консерваторы видели в большевиках фанатиков, разрушивших сами основы российской государственности, и считали, что они должны быть силой отстранены от власти. Левые же рассматривали большевизм как закономерное, хотя и незаконное порождение российского кризиса. Они отказывались сотрудничать с большевиками, но отказывались и бороться с ними, видя в них заблудившихся братьев, которые рано или поздно одумаются. Во время гражданской войны левые были пассивными, считая - вполне ошибочно, как показало время, - что у большевиков в конце концов не будет иного выхода, как пригласить их в свое правительство, тогда как активные противники большевистского режима, будь то либералы или консерваторы, по их мнению, ставили целью ликвидировать "завоевания революции" и восстановить старый порядок.
      Первыми сорганизовались либералы и консерваторы, которые в марте 1918 г. основали то, что стало известным как Правый центр. Номинально его возглавлял А. В. Кривошеин, бывший царский министр земледелия, но фактически центром руководил П. И. Новгородцев, кадет, профессор философии в Московском университете. Члены этой организации, больше обеспокоенные внутренней ситуацией в России, чем германским империализмом, начали переговоры с посольством Германии, прибывшим в Москву 22 апреля, стараясь убедить Берлин прекратить поддержку большевистского режима. Новым послом Германии был граф В. фон Мирбах, но переговоры с русскими вел его советник К. Рицлер. У них обоих сложилось невысокое мнение о российских партнерах. Мирбах, служивший перед войной (1908 - 1911 гг.) в германском посольстве в Петербурге, 20 июня 1918 г. сообщил рейхсканцлеру Г. фон Гертлингу о том, что его приемная заполнена русскими гражданами, которые просят Германию свергнуть большевиков. Но он не мог предпринять каких-либо шагов в этом направлении. Во-первых, инструкцией Министерства иностранных дел ему предписывалось поддерживать большевистский режим и политически, и деньгами. Во-вторых, он сам не считал, что эти просители заслуживают серьезного внимания: "Неспособные к действию, к организации, к дерзанию, они отнюдь не производят впечатления людей, способных вырвать кнут из рук Ленина"5. Тем не менее он сохранял с ними контакт для того, чтобы предотвратить объединение антигерманских элементов, а также чтобы подготовиться к иному развитию событий в случае краха большевистского режима.
      В Берлине Рицлер считался экспертом по России, хотя не говорил на русском языке и был на самом деле специалистом по философии истории и эстетике. Это через него, когда он работал в посольстве в Стокгольме во время войны, переправлялись из Германии деньги, предназначенные помочь большевикам захватить власть. В Москве он встретился с Кривошеиным и князем С. Е. Трубецким, а также С. А. Котляревским, юристом и одно время кадетом (затем беспартийным). Находясь под арестом в 1920 г., Котляревский рассказал чекистам о беседе с Рицлером. Он утверждал, что познакомился с ним в Мюнхене еще до войны, когда учился у отца Рицлера, "известного баварского историка". (На самом деле, отец Рицлера, хотя и происходил из известной семьи, являлся скромным чиновником.) По его словам, немецкий дипломат говорил ему о беспомощности российских консерваторов, в то время как левые ненавидели Германию; поэтому в ее интересах - поддерживать большевиков, так как любое другое правительство выступило бы за восстановление восточного фронта против Германии.
      Такова была официальная позиция германского посольства. В частном порядке, однако, и Мирбах и Рицлер высказывали сомнения относительно жизнеспособности советского режима. 25 июня Мирбах сообщил министру иностранных дел Р. фон Кюльману, что советский режим "тяжело болен" и конец его близок. Если он падет, то просоюзнически настроенные эсеры вместе с антисоветским корпусом чехословацких легионеров вернут Россию в ряды противников Германии. Он предлагал работать с кадетами и консервативными октябристами, чтобы предотвратить такую возможность6. Однако эти предложения оказались настолько неприемлемыми для кайзера, что он собирался отозвать Мирбаха из Москвы7. В итоге посольство Германии не стало поддерживать прогермански настроенных членов Правого центра.
      В результате неудавшейся попытки убедить немцев отказаться от поддержки Ленина Правый центр распался: кадеты вышли из него в середине мая. Его место в мае-июне 1918 г. занял Национальный центр, ставший наиболее эффективной из всех антибольшевистских политических организаций.
      Партии левой направленности (главным образом народные социалисты и правые эсеры, а также несколько меньшевиков-оборонцев и кадетов) тоже сорганизовались в апреле 1918 г. на твердой антигерманской и просоюзнической платформе. Их организация - Союз возрождения России - имела отделения во многих российских городах. Среди его членов были известные социалисты А. Н. Потресов, В. Н. Розанов, В. О. Левицкий-Цедербаум и В. А. Мякотин. По признанию одного из них, Союз был скорее органом связи, созданным для обмена информацией между социалистами и либералами левой ориентации, чем формальной организацией8. Однако эта характеристика, данная Союзу одним из арестованных членов на допросе в ЧК, возможно, сознательно преуменьшала его деятельность, чтобы облегчить наказание: существует свидетельство, что организация участвовала в распределении средств для Добровольческой армии, предоставленных союзниками9. Согласно программе, Союз ставил своей задачей "воссоздание русской государственной власти, воссоединение с Россией насильственно отторгнутых от нее областей и защиту ее от внешних врагов".
      "Задачу воссоединения России, - говорилось далее, - Союз рассчитывает осуществить в тесном согласии с союзниками России, добиваясь того, чтобы Россия вместе с ними вела борьбу против Германии и союзных с нею держав, захвативших части русской территории.
      Задачу воссоздания разложенной ныне русской государственности Союз будет стремиться выполнить в согласии с народной волей, выраженной путем всеобщего и равного голосования. В соответствии с этим Союз считает необходимым, чтобы та новая власть, которая должна будет возникнуть в борьбе за свободу и целость России и которой он будет оказывать поддержку, опиралась по мере своего создания на органы местного самоуправления, а с освобождением русской территории от врага собрала Учредительное собрание, которое и должно будет установить формы государственной жизни России"10.
      В переговорах с союзниками обсуждалось прежде всего их предложение о переброске войск на российскую территорию для открытия восточного фронта.
      Немало научного вздора написано о союзной интервенции в России не только советскими, но и западными историками. Существует масса книг с такими вводящими в заблуждение заголовками или подзаголовками, как "Британская интервенция в России", "Необъявленная война Америки, или Неудавшийся крестовый поход", авторы которых стремились доказать, что США и Великобритания размещали военные силы на территории России для того, чтобы сбросить советский режим. Вообще-то, у западных государств были все основания стремиться к свержению большевистского режима, потому что с самых первых дней этот режим стал призывать к уничтожению западных правительств, то есть делал то, в чем обвинял Запад по отношению к советской России. "Воззвание" Коммунистического Интернационала, созданного в марте 1919 г. и на деле являвшегося отделом РКП(б), начиналось следующей декларацией: "Захват политической власти пролетариатом означает уничтожение политической власти буржуазии... Захват же государственной власти состоит в уничтожении государственного аппарата буржуазии и организации нового, пролетарского аппарата власти"11.
      Такие заявления были явной "интервенцией" в дела других государств. И если в ответ они не начали борьбу за свержение большевистского режима, то только потому, что увязли в военных действиях на Западном фронте.
      Высадка союзных войск на российской территории в 1918 г. имела целью открытие восточного фронта, а не свержение большевистского режима. Правление большевиков в России, которое союзники, как и большинство российских наблюдателей, считали недолговечным без поддержки Германии, волновало их гораздо меньше, чем подготовка немцев к весеннему наступлению во Франции, которое могло решить исход войны. Поэтому союзники отчаянно хотели заставить своего врага перебросить силы с западного фронта на восток. Их войска, высадившиеся в России, не собирались втягиваться во внутреннюю политику России. Американцы, прибывшие во Владивосток в августе 1918 г., имели строгие указания не вмешиваться в российские внутренние дела12. Что касается английских и французских войск, высадившихся в Мурманске весной 1918 г., которым предстояло стать авангардом при открытии нового восточного фронта, то, как показали рассекреченные материалы советских архивов, в действительности они были приглашены для этого Лениным и Сталиным, чтобы предотвратить захват порта немцами и финнами13.
      Аналогичная роль отводилась и японским формированиям. Но когда союзники обращались к российским оппозиционерам за одобрением высадки японских войск во Владивостоке, откуда предполагалось их продвижение на Урал, те, вполне справедливо, испытывали скепсис. Они считали, что японцы больше заинтересованы в аннексии российской территории, чем в изменении соотношения военных сил в Европе в пользу союзников, и к тому же не верили в реальность открытия нового фронта на Урале.
      В апреле и мае, после того как ратификация Брест-Литовского договора развеяла все надежды на то, что Россия останется в войне, Верховное командование союзников решило открыть новый фронт в России, запросив Москву о праве разместить японские наземные войска с символической поддержкой союзников. Эти предложения были направлены одновременно наркому по военным делам Л. Д. Троцкому и членам Московских центров. Полученные ответы были поразительно схожи.
      Троцкий проинформировал военных атташе союзников о своей позиции в начале апреля 1918 г. в устной ноте, на которую потребовал письменного ответа. В ней говорилось, что его правительство принимает предложение при условии, что войска будут действительно союзнические (то есть не исключительно японские), что это будет чисто военное предприятие, что иностранные войска не будут вмешиваться в российские внутренние дела и что, в ответ на это разрешение, союзники окажут помощь в организации Красной армии14. Союз Возрождения, со своей стороны, соглашался на высадку союзников при условии, что в результате итогового мирного соглашения Россия не понесет территориальных потерь и не будет платить за размещение этих войск, что иностранные силы не будут вмешиваться в российские внутренние дела - то есть, по всей вероятности, не предпримут попытки устранить большевиков от власти - и что силы интервенции будут уважать пожелания правительства, которое придет на смену советскому. Представитель союзников нашел эти условия полностью приемлемыми15.
      5 апреля 1918 г. ограниченный контингент японских сил высадился во Владивостоке, за ними последовали американские, британские, французские и итальянские соединения. Хотя численность японцев в итоге возросла до 70 тыс. человек, они не намеревались дойти до Урала. Самым западным пунктом, занятым ими, была Чита (почти в 3500 км от Урала). Между тем германское наступление во Франции провалилось, и вскоре вопрос об открытии второго, восточного фронта вообще сошел с повестки дня.
      В это время на исторической сцене появился Николай Николаевич Щепкин, человек, вскоре ставший лидером как политических, так и военных сил, противостоявших большевистскому режиму на его собственной территории, невоспетый герой гражданской войны в России16.
      Род Щепкиных был хорошо известен в России. Основатель семейства, М. С. Щепкин (1788 - 1863), был рожден в крепостной неволе; в 30 лет он получил свободу и стал прекрасным комедийным актером. Дружил с А. С. Пушкиным, Н. В. Гоголем и В. Г. Белинским. Его сын Николай Михайлович (1820 - 1886) изучал естественные науки в Московском университете и в Берлине. Он служил в Московской городской думе и в губернском земском собрании. Его сын Николай Николаевич, родившийся в 1854 г., стал юристом и предпринимателем, говорят, вполне успешным17. Н. Н. Щепкин вступил в кадетскую партию, был избран в III Государственную думу. В 1918 г. он участвовал как в Правом центре, так и в Союзе общественных деятелей. Сохранилось описание его непростой личности, сделанное в эмиграции одним из его соратников: "[Щепкин] был как бы соткан из контрастов и противоречий: веселость и порывы гнева, повышенная чувствительность, нередко выражавшаяся в едва скрываемых слезах, ласковость и доброта и беспощадное обличение противников - сменялись в нем быстро, но не изменяли его основного существа...
      Эти свойства делали его незаменимым и интересным и в беседе, и в личных сношениях, и, еще больше, в общей работе. Он был ярок и блестящ и всегда внезапен в выражении своих мыслей и впечатлений, в обнаружении ускользавшего иногда для других понимания смысла вещей и явлений... В работе с другими, подавая яркие реплики, схватывая чужую полезную мысль и отбрасывая острой шуткой или саркастическим замечанием вредную, путаную чужую мысль, он на глазах у собеседников или членов совещания творил и создавал, приводил к точному разрешению иногда очень сложный вопрос. Наблюдать Щепкина в общей работе, участвовать с ним в этой работе было большим наслаждением. Но иногда работа эта не клеилась. Праздная болтовня, тупое сопротивление мешали. Тогда он становился резок до нестерпимое...
      Та же неудержимая подвижность часто делала его трудным в личных отношениях. Он казался иногда заносчивым, несдержанным, вне общеобязательной дисциплины. Может быть поэтому в числе окружавших его было немного таких, кто любил его по-настоящему. С ним редко и трудно сближались. Да и он сам, будучи очень общительным, редко допускал посторонних в свой интимный мир"18.
      После того как большевики захватили власть, Щепкин уехал в Киев "по делам бизнеса" и вернулся в Москву в феврале 1918 года. Тогда он и включился в общественную деятельность. Как и другие кадеты, в мае он вышел из Правого центра и вступил во вновь созданный Национальный центр.
      Эта организация, хотя и открытая для сторонников других партий, по сути, была продуктом кадетской партии. Во время выборов в Учредительное собрание в ноябре 1917 г. партия в целом набрала лишь 4,7% голосов, по сравнению с 40,4% у эсеров и 24% у большевиков. Но в больших городах кадеты были представлены довольно хорошо. В Петрограде и Москве они шли сразу за большевиками, заняв первое место на выборах в 11 из 38 провинциальных центров19. Поскольку, по мнению Ленина, судьба революции решалась в городских районах, населенных "буржуазией" и "пролетариатом", эти результаты были для него слишком важными, чтобы оставить их без последствий. Поэтому 28 ноября 1917 г., в день, на который намечалось открытие Учредительного собрания, Совнарком объявил членов кадетской партии "врагами народа" и приказал арестовать ее лидеров20. Таким образом, главная прозападная либеральная партия в России была запрещена. И хотя ведущие деятели этой партии продолжали собираться в частном порядке еще несколько месяцев, свою энергию они направили на создание Национального центра - коалиции общественных деятелей, противостоявших советскому режиму и придерживавшихся тех же либеральных, прозападных взглядов.
      Основателем Национального центра был Д. Н. Шипов, политик либерально-консервативного направления. Его репутация патриота и человека кристальной честности была такова, что его ценили все либералы. В 1905 - 1906 гг., когда Шипов был председателем Московского земства, он разошелся с кадетами, потому что, в отличие от них, выступал за парламент скорее как совещательный, чем законодательный орган, и считал, что Россия должна управляться самодержцем, но таким, который уважает закон. Некоторое время он возглавлял партию октябристов.
      Во второй половине 1918 г., когда Шипов был во главе Национального центра, его участники занимались в основном академическими дискуссиями, в центре которых было будущее устройство России после военного поражения Германии и свержения большевиков. Над этими планами работали специалисты (во главе с юристом С. А. Котляревским) в таких областях, как трудовое законодательство, роль православной церкви и положение национальностей. Они не были "реакционерами". По словам Котляревского, "общая тенденция была - найти равнодействующую между старым и новым строем"21. Другой участник этих дискуссий утверждал, что члены Национального центра не хотели возвращения к царским временам, а были готовы принять то, что они считали лучшими чертами советской политики22. Результаты своей работы они направляли в Добровольческую армию генералу А. И. Деникину.
      Вскоре Шипов устал от этих дискуссий, казавшихся ему "академическими и бесплодными", которые и другими участниками воспринимались как "интеллигентская говорильня"23, и перестал посещать их, посвятив себя публикации мемуаров. В январе 1919 г. его место в Национальном центре занял Щепкин. Шипов же в 1919 г. был арестован за участие в "контрреволюционной деятельности" и умер в тюрьме в начале следующего года.
      Щепкин придал деятельности Центра новое направление: из дискуссионного кружка он превратился в организацию для борьбы против большевиков. Щепкин приобрел в ней ведущую роль из-за необычной способности выполнять роль арбитра: по словам одного из участников Центра, он был "несравненный мастер сглаживать различия и приводить их к единству"24. Это было чрезвычайно важно, потому что генералы, возглавлявшие белое движение, как и большинство русских офицеров, считали себя аполитичными - профессионалами, которые служат государству; не отзываясь на восхищение ими демократических политиков, они стремились оставаться вне политических распрей. Довольно характерным в этом отношении был в 1918 г. ответ великого князя Николая Николаевича, бывшего верховного главнокомандующего, на предложение возглавить белое движение: "Я родился сразу после смерти императора Николая I и всецело воспитан в его традициях. Я солдат, привыкший к командам и послушанию. Сейчас слушаться некого. При определенных обстоятельствах я сам решу, кому подчиниться"25.
      Это представление о своем месте вне политики, распространенное у белых, дорого им обошлось, потому что гражданская война была не просто военным конфликтом, где "слушаются и приказывают"; это была политическая и социальная борьба, требовавшая также завоевания общественного мнения.
      Национальный центр взял на себя функцию политического руководства белым движением, а точнее Добровольческой армией, организованной Алексеевым и Корниловым, а после их смерти возглавлявшейся Деникиным. Для этой цели Центр делегировал своих членов в Екатеринодар, а затем в Ростов-на-Дону. Однако, если деятельность этого отделения Национального центра представлена в недавно опубликованных протоколах его заседаний, то практически ничего неизвестно о работе других отделений, которых на местах было не менее 16 - в Петрограде, Киеве, Одессе, Яссах, Новороссийске, Таганроге, Харькове, Батуме, Тифлисе, Баку, Кисловодске, Симферополе, Мурманске, Архангельске, Уфе и Омске26. Существование этих отделений позволяет предположить, что если бы Деникину или А. В. Колчаку удалось свергнуть советскую власть, то в их распоряжении по всей стране были бы почти готовые органы политической власти.
      Собрания московского отделения Центра проходили обычно в кабинете профессора Н. К. Кольцова в возглавляемом им Институте экспериментальной биологии при Наркомздраве РСФСР. По словам Котляревского, Кольцов был "чистым ученым-теоретиком", который мало интересовался политикой. Собирались, как правило, два раза в месяц, и не более 15 членов27. "Это были скорее беседы за чашкой чая на темы дня, - говорил Трубецкой на допросе в ЧК. - Всякий рассказывал, что он слышал о продвижении Колчака, о разложении Красной армии и т.п., больше всех рассказывал Н. Н. Щепкин... Все сетовали на недостаток информации и ждали чего-то"28.
      Московский центр под руководством Щепкина, кроме политических советов Добровольческой армии, поставлял ей разведывательные данные о численности и размещении подразделений Красной армии; эту информацию он получал от ее командиров, сочувствовавших Центру.
      Большевистский режим, столкнувшись с возросшей угрозой со стороны белых, неохотно отдал в июле 1918 г. приказ о мобилизации офицеров царской армии. Этим удалось обеспечить Красную армию "военными специалистами", в которых она отчаянно нуждалась, но в то же время появилась опасность военной измены, поскольку многие из этих "специалистов" ненавидели Советскую власть. Сотни и даже более офицеров, служивших в Красной армии, сотрудничали с Национальным центром, не только снабжая его сведениями, но и тайно подбирая кадровый состав военных на случай падения советского режима.
      Военными операциями руководила комиссия под руководством Щепкина, в которую входили С. М. Леонтьев и Н. А. Огородников (позднее замененный Трубецким). Комиссия действовала в обстановке строжайшей секретности: ее деятельность никогда не обсуждалась на общих собраниях Центра. Имена военных, сотрудничавших с Центром и его военной комиссией, знал только Щепкин. Штат военных, действовавших под их началом, назывался Штабом добровольческой армии Московской области. Во главе его в разное время стоял ряд офицеров, начиная с генерала Н. Н. Стогова и заканчивая полковником В. В. Ступиным. Офицеры, участвовавшие в заговоре, получали жалованье от Щепкина. Что касается разведки, то, по сведениям ЧК, "наряду с политической информацией через курьеров [Национальным центром] передавались в штабы Деникина и Юденича сведения о количественном и качественном составе Красной армии, дислокации войск, сведения о передвижениях Красной армии, о ее вооруженном довольствии (так в тексте. - Р. П.), командном составе и пр."29.
      Точность этих данных была высоко оценена советским официальным лицом30. Они могли бы серьезно помочь, если бы силам Деникина удалось прорвать оборону красных с юга. Петроградское отделение Национального центра играло такую же роль, снабжая разведывательными данными белые войска в своем регионе.
      Щепкин к тому же пытался подобрать небольшую военную силу непосредственно при самом Центре, хотя трудно сказать, насколько ему это удалось. По всей видимости, он не только платил жалованье офицерам при Центре, но и закупил для них небольшое количество оружия и обмундирования.
      Чекист Я. С. Агранов, который вел дело Центра и занимался допросами его членов, утверждал, что целью Центра было "свержение Советской власти путем вооруженного восстания", но это обвинение не подтверждается доступными источниками31. Национальный центр понимал, что какая-то тысяча офицеров, находившихся в его распоряжении, с несколькими артиллерийскими орудиями не могла реально противостоять Красной армии. У членов Центра не было планов свержения советского режима путем военного переворота: они рассчитывали на то, что этот режим развалится сам под собственной тяжестью или будет уничтожен белыми армиями.
      Первоначально в задачу военных, привлеченных Центром, входило поддержание порядка в Москве на случай ее возможного перехода к белым, так как существовало опасение, что взятие города будет сопровождаться беспорядками. В ноябре 1918 г. Щепкин писал в Добровольческую армию, что на этот случай "есть военная организация, небольшая, но понемногу растущая"32. Однако осенью 1919 г., когда Добровольческая армия, казалось, неудержимо приближалась к Москве, Национальный центр стал готовиться к захвату столицы. Город был разделен на военные сектора. Существовали планы захвата радиостанции, которая возвестит о падении советской власти33.
      Помимо всего этого, Национальный центр, как и Союз возрождения, являлся каналом передачи Добровольческой армии средств, предоставленных союзниками. Размер этих средств трудно определить: согласно показаниям одного из курьеров, передававшего деньги Национальному центру, всего от союзников было получено 25 млн. рублей34. Это очень скромная сумма, если учесть, что только бюджет ЧК (не считая средств на ее вооруженные формирования) на 1920 год насчитывал около 4,5 млрд. рублей35.
      Связи с Деникиным и Колчаком удавалось поддерживать с огромным трудом: приходилось использовать случайных связных. Письма на Юг и в Уфу шли неделями. Щепкин подписывал свои послания "дядя Кока".
      Политическая программа Национального центра была изложена намеренно расплывчато, чтобы привлечь как можно более широкий спектр сторонников. Среди материалов Национального центра в Государственном архиве Российской Федерации имеется следующий документ, в котором выражались намерения Центра: "Борьба с Германией, борьба с большевизмом, восстановление единой и неделимой России, верность союзникам, поддержка Добровольческой армии как основной русской силы для восстановления России, образование Всероссийского правительства в тесной связи с Добровольческой армией и творческая работа для создания новой России, форму правления которой может установить сам русский народ через свободно избранное им народное собрание".
      В документе ничего не говорится о возвращении к старому режиму: сам Щепкин был "совершенно непримиримым противником монархической идеи"36. По словам Кольцова, в кабинете которого прошло немало собраний Национального центра, основной идеей программы было заявление "о невозможности возврата к старому режиму" и о том, что он стремится "сохранить возможно более освободительных приобретений революции"37. После избавления от большевиков Россия должна быть "единой и неделимой", то есть скорее унитарным, чем федеративным государством, но с предоставлением широкой автономии национальностям. Частная собственность должна быть возвращена во всех областях, кроме сельского хозяйства, где крестьянам разрешалось сохранить землю, полученную за время революции, при условии возмещения ущерба ее собственникам. П. Дьюксу, агенту английской разведки в России, посетившему его летом 1919 г., Щепкин говорил, что хочет сохранить Советы. А в письме, адресованном Деникину 22 августа 1919 г., за несколько дней до своего ареста, Щепкин убеждал его ничего не говорить о Советах в обращениях Добровольческой армии - "о Советах умалчивайте"38. Существуют также свидетельства того, что некоторые члены Национального центра благосклонно относились и к "рабочему контролю" - действительному, а не устроенному по-большевистски39.
      Центральным пунктом программы Национального центра было установление переходной диктатуры после падения большевиков. Первоначально Центр склонялся к диктатуре одного человека, но в итоге, чтобы привлечь социалистов, согласился на триумвират в составе профессионального военного, кадета и социалиста. Триумвират должен был иметь диктаторские полномочия40. Этому органу предстояло созвать демократически избранное Народное собрание, которое и определило бы форму власти для России. (Считалось, что старое Учредительное собрание этой цели служить не сможет.)
      Первым результатом антисоветской деятельности Национального центра стал мятеж в трех стратегически важных фортах: "Красная Горка", "Серая Лошадь" и "Обручев" у входа в Финский залив, на подступах к Петрограду. Мятеж произошел в ночь на 14 июня 1919 г., когда белые армии, базировавшиеся в Финляндии и Эстонии, приближались к бывшей столице. Красная Горка была современной крепостью, расположенной в 22 км к западу от Петрограда, с гарнизоном в 150 человек и несколькими дальнобойными орудиями; крепость считалась ключом от ворот Петрограда. Ее комендант, бывший поручик Н. Неклюдов, сын царского генерала, был членом Петроградского отделения Национального центра.
      Само отделение возглавлял кадет инженер В. фон Штейнингер, владелец патентной конторы "Фосс и Штейнингер" и депутат Петербургской городской думы. Среди его сообщников был полковник В. Г. Люндеквист, начальник штаба 7-й армии красных, защищавшей Петроград; через него белая армия Северо-Западного фронта получала сведения о противостоявших ей силах красных. У Штейнингера была частая, хотя и нерегулярная связь с командованием Северо-Западной белой армии через курьеров, которым удавалось переходить границу с Финляндией и Эстонией. Особый отдел ЧК, созданный в январе 1919 г. для раскрытия организованной антисоветской деятельности, не подозревал о деятельности Штейнингера до июня-июля, пока не ознакомился с документами, изъятыми у убитого связного, пытавшегося пробраться к белым. Эту информацию дополнили данные, полученные в ходе допроса двух других курьеров, пытавшихся пересечь финскую границу41. Как видно из документов военных и политических органов Красной армии, в ходе мятежа и сразу же после него им не было известно о роли Национального центра в событиях42.
      Балтийский фронт в гражданской войне в России был второстепенным, по сравнению с Южным и Сибирским фронтами. Силы, имевшиеся здесь в распоряжении белых, не превышали 10 тыс. человек. Так называемая Северо-Западная Добровольческая армия вела свое начало с сентября-октября 1918 г., когда по немецкой инициативе было сформировано войсковое соединение - слабо экипированная армия, составленная из бывших царских офицеров, захваченных немцами, а затем освобожденных, и частично - из антибольшевистски настроенных латышей и эстонцев. Тем не менее был момент, когда эта армия представляла серьезную угрозу советскому режиму и оказалась близка к захвату Петрограда. В начале мая 1919 г., при подходе белых к городу, вожди Петросовета объявили осадное положение и рассматривали возможность эвакуации некоторых предприятий и затопления стоявших там судов Балтийского флота43. Падение Петрограда было бы серьезным ударом для режима.
      Белой армией на Петроградском фронте командовал 57-летний генерал Н. Н. Юденич, участник войн с Турцией и Японией. Во время Первой мировой войны он удачно командовал Кавказским фронтом. После революции Юденич эмигрировал во Францию, но спустя год оказался вблизи Петрограда, курсируя между Эстонией и Финляндией. Чтобы обеспечить поддержку финнов для наступления на Петроград, он готов был признать независимость Финляндии, но в этом вопросе встретил противника в лице адмирала Колчака, признанного белыми Верховным правителем. Позиция Колчака помешала Юденичу получить дополнительные силы для разгрома 7-й армии красных и лишила возможности наступления с ближайшего плацдарма в финской Карелии.
      Не была безусловной и та поддержка, которую оказывала Великобритания. Белые получали от нее финансовую помощь; эскадры британского флота время от времени сдерживали Красный флот. Но вместе с тем британские дипломаты убеждали финнов не оказывать помощи белым в их попытке захватить Петроград.
      Наступление началось 14 мая из Эстонии. Российско-эстонские силы захватили Псков и после передышки продолжили движение в восточном направлении. В этот момент и произошел мятеж на Красной Горке. В 2 часа ночи на 13 июня, когда белые войска были уже в 7 - 8 километрах, Неклюдов и его помощники подняли гарнизон. Они объявили, что советская власть в Москве и Петрограде свергнута и что Красная Горка окружена белыми. Некоторые из коммунистов были разоружены и арестованы, другие разошлись по домам или присоединились к повстанцам44. В 9 часов утра Неклюдов по радио предъявил ультиматум о сдаче Кронштадту. Не получив ответа до 3 часов 15 мин. дня, он дал артиллерии команду открыть огонь: несколько снарядов было выпущено холостыми, в ответ из Кронштадта и с кораблей красные стали обстреливать Красную Горку. После непрерывного трехдневного обстрела Красная Горка, превращенная в руины, была взята в ночь на 16 июня подразделением матросов из Ораниенбаума. Неклюдову и его сторонникам удалось скрыться.
      И. В. Сталин, которому была поручена организация обороны Петрограда, по имеющимся данным, не сыграл в этом деле сколько-нибудь заметной роли, но захотел приписать себе заслугу взятия мятежной крепости. Поэтому в 2 часа того же дня он отправил Ленину телеграмму: "Вслед за Красной Горкой ликвидирована Серая Лошадь. Орудия на них в полном порядке. Идет быстрая проверка всех фортов и крепостей. Морские специалисты уверяют, что взятие Красной Горки с моря опрокидывает морскую науку. Мне остается лишь оплакивать так называемую науку. Быстрое взятие Горки объясняется самым грубым вмешательством со стороны моей и вообще штатских в оперативные дела, доходившим до отмены приказов по морю и суше и навязывания своих собственных. Считаю своим долгом заявить, что я и впредь буду действовать таким образом, несмотря на все мое благоговение перед наукой". Ленин записал на полях сообщения: "??? Красная Горка взята с суши". Что и было в действительности45.
      Советские власти, похоже, считали мятеж этих гарнизонов, охранявших Петроград, единичным случаем, пока в июле не обнаружили документы, свидетельствовавшие о заговоре. На теле человека, который пытался пересечь границу, но был убит, оказались бумаги, подтверждавшие личность поручика Александра Никитенко, направленного в штаб генерала А. П. Родзянко, которому Юденич поручил полевое командование своей армии. В мундштуке сигареты у Никитенко было обнаружено письмо, подписанное "ВИК", в котором говорилось: "Генералу Родзянко или полковнику С. При вступлении в Петроградскую губернию вверенных вам войск могут выйти ошибки, и тогда пострадают лица, секретно оказывающие нам весьма большую пользу. Во избежание подобных ошибок просим вас, не найдете ли возможным выработать свой пароль. Предлагаем следующее: кто в какой-либо форме или фразе скажет слова "во что бы то ни стало" и слово "Вик" и в то же время дотронется правой рукой до правого уха, тот будет известен нам; и до применения к нему наказания не откажите снестись со мной. Я известен господину Карташеву, у кого обо мне можете предварительно справиться. В случае согласия вашего благоволите дать ответ по адресу, который вам передаст податель сего. Вик"46. "ВИК", как оказалось, были инициалы Штейнингера (Вильгельма Ивановича; его фамилия при переводе на русский язык - "Камнев")47.
      Неясно, как ЧК удалось идентифицировать ВИКа, но 23 июля он был арестован, как и генерал М. М. Махов, представитель Юденича в Петроградском отделении Национального центра, а также меньшевик В. Н. Розанов на собственной квартире. В конце июля - начале августа Штейнингер и несколько его соратников были доставлены в Москву. Их видели ехавшими в открытом грузовике недалеко от здания ЧК на Лубянке, когда они кивнули знакомым, случайно проходившим мимо48.
      Время от времени Щепкин информировал друзей в белых армиях о положении дел в стране. Его письма, как правило, были мрачными относительно настоящего, но оптимистичными в отношении будущего. В марте 1919 г. он сообщал: "Верхние и беспартийные слои, часть крупного и среднего землевладения для освобождения от большевиков готовы принять все, что предпишут освободители. Крайние правые непоправимы и стоят за восстановление свергнутого самодержавия и прежних земельных отношений. Рабочие начинают понимать, что большевики оставят их без промышленности, и поэтому отнесутся к их ниспровержению довольно пассивно, но в главной массе активной помощи не окажут, считая советскую власть своей. На почве голода и разрухи идет агитация, но в акцию не перейдет: некого выдвинуть на место большевиков. С.-д. и с.-р. в полном распаде и теряют корни в массе, а новых своих вожаков пока еще не видят... Крестьянство за мелкими исключениями поддержит всякую власть, которая обеспечит возможность на законном основании воспользоваться плодами революции и захвата земель и пустить в оборот свои крупные сбережения. Но и оно опасается возмездия и мести за содеянное и отобрание земель и возврата старого уклада. При приближении организованной силы, напр[имер] Колчака, крестьянство жестоко расправится с теми, кто был с большевиками"49.
      Сам Щепкин жил в постоянном ожидании ареста и был готов к смерти: в октябре 1918 г. он потерял жену и с тех пор говорил друзьям о бессмысленности своего существования50. Незадолго до ареста он сказал своей сподвижнице: "Чувствую, что круг сжимается все уже и уже, чувствую, что мы погибнем, но это неважно, я давно готов к смерти, жизнь мне недорога, только бы дело наше не пропало"51.
      ЧК, а за нею советские историки сочинили целую историю о связях Щепкина с английской разведкой, прежде всего с Дьюксом. Выдвинув подобные обвинения против Щепкина и далее против всего Национального центра, можно было клеймить этих противников советского режима не только как контрреволюционеров, но и предателей. Имеющиеся же данные не подтверждают этих обвинений.
      Дьюкс в молодости восемь с половиной лет жил в России, обучаясь музыке. С началом революции он вернулся в Англию, а в июне 1918 г. его вызвали в Лондон, где разведывательная служба предложила ему вернуться в советскую Россию по подложным документам советского служащего. Ему было поручено информировать британское посольство в Финляндии о состоянии общественного мнения в России, об отношении к союзникам, немцам и к собственному режиму. Как объяснял сам Дьюкс, он был направлен в Россию "не заговоры устраивать, а спрашивать"52.
      То ли в силу своей романтической натуры, то ли из желания представить себя мастером шпионажа, Дьюкс преувеличивал свою роль. И вполне в этом преуспел: на Георга V его история произвела такое впечатление, что король присвоил ему титул рыцаря - впервые в английской истории такая честь выпала за службу в разведке. В одном из имевшихся у него фальшивых документов он значился как "чрезвычайный комиссар" Петроградского совета. Дьюкс же впоследствии утверждал, что работал в ЧК53 - хотя общим между этими двумя должностями было лишь слово "чрезвычайный".
      Обосновавшись в Петрограде, Дьюкс завязал контакты со Штейнингером и местным отделением Национального центра. В июне 1919 г. он прибыл в Москву и там познакомился со Щепкиным. Он восхищался Национальным центром, называя его "несомненно, самым здоровым из всех антибольшевистских образований". На вопрос о возможной реакции в России на английскую оккупацию ее территории он получил от Щепкина решительный ответ: "С нашей стороны не может встретить сочувствия попытка иностранцев взять на себя устройство русских дел". Щепкин, похоже, отказался принять и предложенное ему Дьюксом месячное содержание в 500 тыс. рублей. Своему соратнику Щепкин говорил об англичанине как о человеке, "не возбудившем в нем большого доверия"54. Дьюкс покинул Россию в конце июня или в июле, после ареста Штейнингера, завершив на этом свою миссию.
      27 июля 1919 г. в Вятской губернии был задержан молодой человек, который пытался пробраться в Москву, но не имел необходимых документов. Он вызвал подозрение тем, что хотел заплатить извозчику больше, чем это тогда стоило55. При обыске у него нашли запрятанные 985 820 рублей "керенками", два револьвера и нож. Он назвался Михаилом Карасенко. На самом деле, как вскоре выяснилось, это был поручик Н. П. Крашенинников, агент Колчака. В феврале 1919 г. он выступал на заседании Национального центра в Екатеринодаре с докладом о белом движении в Сибири56. В середине июня правительство Колчака направило его вместе со вторым курьером, по имени В. В. Мишин, в Москву; у каждого из них было по миллиону рублей. Деньги предназначались Щепкину для выплаты жалованья командирам Красной армии и другим добровольцам, сотрудничавшим с ним, а также семьям арестованных членов Центра.
      Оба курьера сначала держали путь вместе, но затем стали пробираться к Москве поодиночке. Мишину это удалось, а Крашенинников не только не сумел доставить деньги, но и оказался ответственным за провал Московского отделения Национального центра и за гибель его членов, в том числе Щепкина.
      Понимая важность персоны задержанного, 8 августа вятские власти, проведя допрос и установив его настоящее имя, отправили Крашенинникова в Москву. На Лубянке он был помещен в камеру с подставным лицом, якобы политическим заключенным. На самом деле это был некто Сергей Гевлич, в прошлом белый офицер, присвоивший деньги, предназначенные для калмыцких формирований, а затем сдавшийся ЧК57. Он вошел в доверие к Крашенинникову и сказал, что у его жены есть возможность передать на свободу любую записку. Крашенинников поверил и 20 августа дал Гевличу первое из двух писем. В нем говорилось: "Я спутник Василия Васильевича [Мишина], арестован и нахожусь здесь, прошу подательнице сего выдать 10.000. Все благополучно"58. Второе письмо датировано 28 августа: "Прошу В. В. М[ишина] или, если нет его, то кого-либо заготовить несколько документов для 35 - 40-летн[его], 25 - 30-летн. и 24 - 25-летн. и передать их по требованию предъявительнице сего, кто знает условленный знак В. В. М. для меня. Прошу обязательно к 30 августа достать 1 гр. цианистого калия или какого другого сильно действующего яда, необходимо в интересах дела. Прошу также сообщить к 30 августа, арестован ли Н. Н. Щ[епкин] и другие, кого я знаю, можно их вызвать (?) или нет, также прошу сообщить общее положение. Н. Крашенинников. 31 августа"59.
      Второе письмо было адресовано человеку по имени Алферов на случай, если Щепкин окажется под арестом.
      Чекисты связали имя этого человека с семейной парой А. Д. и А. С. Алферовыми, учителями частной гимназии в Москве. Летом 1919 г. они открыли для своих учеников лагерь в окрестностях столицы. Нет никаких данных о том, что они были вовлечены в подпольную деятельность или вообще интересовались политикой. Они явно стали жертвой ошибочного совпадения - таково было мнение современников60. Настоящим Алферовым мог быть их однофамилец Дмитрий Яковлевич, игравший активную роль в Национальном центре, которого тоже впоследствии допрашивали в ЧК61. В пользу такой догадки говорит тот факт, что показания Алферовых отсутствуют и их имен нет в списке активных членов Национального центра, составленном Аграновым62. Но ЧК неохотно признавалась в своих ошибках, поэтому чета Алферовых была обречена63.
      В 10 часов вечера 28 августа, в день, когда Крашенинников написал свое второе письмо, в доме Щепкина на углу Неопалимовского переулка и Трубной улицы в Москве раздался звонок. Когда Щепкин открыл дверь и увидел группу чекистов, он дал сигнал находившемуся в доме посетителю, и тот благополучно скрылся. Скорее всего, это и был Мишин, курьер, доставивший ранее деньги от Колчака64. В 2 часа ночи Щепкин был взят на Лубянку. Вместе с ним арестовали его зятя Сергея Лагучева и домработницу. Дочь Щепкина была оставлена в доме в качестве заложницы. Тогда же чекисты объявились и в летнем лагере Алферовых. Жена Алферова сказала, что мужа нет, и ученики подтвердили ее заявление, но Алферова выдала прислуга, и супруги тоже оказались на Лубянке.
      В течение следующих трех недель в засаду, расставленную в домах Щепкина и Алферовых, попали все, кто пришел их навестить. Щепкин договаривался со своими соратниками о том, что знаком безопасности его дома будет стоящий на подоконнике цветочный горшок. Но из-за постоянного присутствия в доме чекистов дочь Щепкина не смогла убрать горшок с окна и предупредить об опасности65. В результате многие члены Центра и немало случайных знакомых были арестованы. С арестом Щепкина Национальный центр фактически прекратил свое существование66.
      В саду у дома Щепкина чекисты нашли закопанную жестяную коробку с документами. Некоторые были зашифрованы, другие расшифрованы, там же находились "ключи" к шифрам, рецепты проявления химических чернил и фотографические пленки. В документах в деталях сообщалось о составе и размещении соединений Красной армии67. Там было также письмо Щепкина от 22 августа, адресованное членам кадетской партии, служившим в штабе Деникина, где говорилось о возможности через две недели поднять восстание в Москве68.
      19 сентября 1919 г. благодаря информации, полученной от арестованных членов Национального центра, ЧК раскрыла и уничтожила военную организацию при Центре; было арестовано более 1000 офицеров69. Они, как было объявлено, понесли "заслуженное наказание".
      В то время чекисты еще не поставили пытки на поток, как было при Сталине. Но показания арестованных давали возможность "копать" дальше. Щепкин дал четыре таких показания (3, 4, 10 и 12 сентября). Самое раннее из них, в котором от него требовалось описать создание Национального центра и Союза возрождения, Щепкин начал следующим заявлением: "Обстановка, в которой приходится писать и думать, настолько необычна и унизительна для моего человеческого достоинства, что я не в состоянии предаваться спокойному историческому и политическому исследованию"70. В своих показаниях он никого не назвал и всю ответственность за деятельность Национального центра взял на себя. Так же поступил и Штейнингер.
      Допросы членов Национального центра продолжались две с половиной недели, после чего - без суда, без опроса свидетелей - ЧК приговорила арестованных к расстрелу. Казнь состоялась в ночь на 15 сентября в подвалах Лубянки под шум моторов, заглушавших выстрелы. Всего было расстреляно 67 человек, среди них Щепкин, Штейнингер, Алферовы, генерал Махов и Крашенинников. Их тела захоронены в общей могиле на Калитниковском кладбище на восточной окраине Москвы.
      Это была там уже не первая могила. Ряд могильных холмов возвышался на этом узком и пустынном пространстве. Несколько могильных крестов, поставленных то здесь, то там, свидетельствовали о чьем-то внимании, о чьей-то заботливой руке по отношению к погубленным и погребенным здесь людям71. В течение недели факт расстрела держался в тайне и был объявлен в прессе только 23 сентября 1919 года.
      Не все заключенные, арестованные в связи с разгромом Национального центра, вели себя так же достойно, как Щепкин и Штейнингер. По крайней мере два человека - юрист С. А. Котляревский и профессор Н. Н. Виноградский - рассказали все, что знали 72. На основании их показаний ЧК арестовала в феврале 1920 г. еще ряд "контрреволюционеров", обвинив их в принадлежности к организации под названием "Тактический центр". Само название было придумано Аграновым. Согласно С. П. Мельгунову, который был одним из 28 обвиняемых на "процессе", устроенном ЧК в августе 1920 г., такой организации на деле не существовало73. Его вдова рассказывала автору настоящей статьи, что, когда Мельгунов впервые услышал это название, ему показалось, что речь идет о "Практическом центре".
      В действительности существовала лишь бесформенная группа под названием "шестерка". Она была создана в апреле 1919 г., чтобы координировать связь между либеральным Национальным центром и левым Союзом возрождения, к которому примкнул Совет московских совещаний. У них не было ни денежных средств, ни штата сотрудников. Группа собиралась время от времени на разных частных квартирах, в том числе на квартире Александры Львовны Толстой. Членов группы объединяла широкая платформа, предполагавшая установление власти диктатора, который после свержения большевиков созовет Народное собрание, восстановит право частной собственности и вместе с тем сохранит существующие социальные и экономические институты до создания нового правительства74.
      По каким-то причинам коммунистические власти решили провести публичный процесс так называемого Тактического центра. В сравнении с тайными судебными фарсами ЧК это было шагом вперед, но в то же время весьма своеобразным нововведением: как верно заметил проживавший за границей русский обозреватель, такой суд служил не справедливости, а пропаганде75.
      Приговоры на процессе были оглашены 20 августа 1920 г.: все обвиняемые, за исключением одного, приговорены к смертной казни, но затем приговор (видимо, из-за того, что советское правительство стремилось добиться признания за рубежом) был заменен для одних обвиняемых 10 годами заключения, другие же вообще были амнистированы. В частности был освобожден Котляревский, ставший впоследствии известным советским юристом. А. Виноградский вернулся к своей работе в коллегии Главтопа.
      Агранов, который не только руководил следствием по делу Национального центра, но и лично допрашивал многих его членов, в 1938 г. был сам обвинен в "контрреволюционной деятельности" и расстрелян. Главная военная прокуратура, в 1955 г. пересматривавшая его дело, отказала в реабилитации на том основании, что за время службы в органах госбезопасности Агранов совершал "систематические нарушения социалистической законности"76.
      Когда осенью 1919 г. в советских газетах было объявлено о расстреле Щепкина и 66 его соратников, их называли "кровожадными пауками", ответственными за смерть "бесчисленных рабочих и крестьян"77. В действительности же это были мужественные патриоты России, которые хотели избавить свою страну от чудовищного кровопролития, в которое ее вверг большевистский режим, и направить ее по пути политического и социального прогресса. Они проиграли в той борьбе, но моральная победа осталась за ними.
      Примечания
      Перевод д.и.н. И. В. Павловой.
      1. Всероссийский национальный центр (ВНЦ). М. 2001, с. 5.
      2. Изданная в 1920 - 1922 гг., эта книга нескольким поколениям советских людей оказалась недоступной. В 1930-е годы ее авторы и составители были репрессированы, а книга изъята и уничтожена. Уцелело лишь несколько экземпляров в специальных хранилищах двух-трех библиотек (Красная книга ВЧК. Т. 1. М. 1989, с. 41).
      3. Революция 1917 года. Хроника событий. Т. 4. М. - Л. 1924, с. 33.
      4. МЯКОТИН В. А. Из недалекого прошлого. - На чужой стороне (Берлин), 1923, т. 2, с. 185.
      5. BAUMGART W. Die Mission des Grafen Mirbach in Moskau April-Juni 1918. - Vierteljahreshefte fur Zeitgeschichte (Munchen), 1968, Heft 1, S. 91.
      6. Ibid., S. 72, 94; THOMPSON W. V. In the eye of the storm: Kurt Riezler and the crisis of modern Germany. Iowa City. 1980, р. 151 - 152.
      7. После Первой мировой войны Рицлер вернулся в Германию. Он преподавал во Франкфуртском университете, откуда был уволен нацистами, возможно, из-за того, что его жена была еврейкой, дочерью художника-импрессиониста М. Либермана. В 1938 г. он эмигрировал в США, где занимал должность профессора в Новой Школе в Нью-Йорке. Умер в 1955 году.
      8. Документы белогвардейского заговора. Протокол показаний В. Н. Розанова. - Известия ВЦИК, 24.X.1919.
      9. ВНЦ, с. 476; Письмо А. Деникина. - Последние новости, 26.V.1927.
      10. МЯКОТИН В. А. Ук. соч., с. 181.
      11. The Communist International, 1919 - 1943: Documents. Vol. 1. London. 1956, р. 19.
      12. GRAVES W. S. America's Siberian adventure (1918 - 1920). N.Y. 1931, р. 7 - 8.
      13. The unknown Lenin. New Haven, CT. 1996, р. 42 - 46.
      14. NOULENS J. Mon ambassade en Russie sovietique; 1917 - 1919. Vol. 2. Paris. 1933, р. 44 - 46, 65 - 68.
      15. МЯКОТИН В. А. Ук. соч., с. 189.
      16. Его брат, Е. Н. Щепкин, профессор истории Новороссийского университета в Одессе, выбрал другую дорогу, став ярым коммунистом (ДУМОВА Н. Г. Кадетская контрреволюция и ее разгром. М. 1982, с. 68 - 69).
      17. ROSENBERG W. G. Liberals in the Russian revolution. Princeton. 1974, р. 155.
      18. АСТРОВ Н. Николай Николаевич Щепкин. - Памяти погибших. Париж. 1929, с. 86 - 87.
      19. ЗНАМЕНСКИЙ О. Н. Всероссийское Учредительное собрание. Л. 1976. Приложение, табл. 1 и 2.
      20. Декреты Советской власти. Т. 1. М. 1957, с. 161 - 162.
      21. Красная книга ВЧК. Т. 2. М. 1989, с. 305. См. также: "Национальный центр" в Москве в 1918 г. (Из показаний С. А. Котляревского по делу "Тактического центра"). - На чужой стороне, 1924, т. 8, с. 136 - 139.
      22. ВНЦ, с. 494.
      23. Красная книга ВЧК. Т. 2, с. 152; ВНЦ, с. 486.
      24. Красная книга ВЧК. Т. 2, с. 156.
      25. Отрывки из дневника кн. Григория Трубецкого (Bakhmeteff Archive, Columbia University, Denikin Papers. Box 2, р. 52).
      26. ВНЦ, с 8. ДУМОВА Н. Г. (Ук. соч., с. 151) дает несколько другой список местных отделений Центра.
      27. Красная книга ВЧК. Т. 2, с. 299, 49, 377. Кольцов не понес никакого наказания за свою антисоветскую деятельность, потому что позже признал ленинский режим. Он стал известным советским генетиком, но в 1940 г. тоже был репрессирован и расстрелян (Красная книга ВЧК. Т. 1, с. 39). В показаниях Котляревский подробно рассказал о собраниях Национального центра в 1919 г. (Красная книга ВЧК. Т. 2, с. 131 - 171).
      28. Красная книга ВЧК. Т. 2, с. 377 - 378.
      29. Там же, с. 379, 48.
      30. Там же, с. 276 - 280.
      31. Там же, с. 18.
      32. Протоколы Центрального комитета конституционно-демократической партии. Т. 3. М. 1998, с. 530.
      33. Красная книга ВЧК. Т. 2, с. 47.
      34. Письмо А. Деникина. - Последние новости, 26.V.1927; Красная книга ВЧК. Т. 2, с. 8 (Свидетельство Крашенинникова).
      35. LEGGETT G. The Cheka: Lenin's political police. Oxford. 1986, р. 207.
      36. ДУМОВА Н. Г. Ук. соч., с. 121; ВНЦ, с. 509.
      37. ВНЦ, с. 494.
      38. DUKES P. The story of "St 25." adventure and romance in the Secret intelligence service in red Russia. London. 1938, р. 314; СОФИНОВ П. Г. Очерки истории Всероссийской чрезвычайной комиссии. М. 1960, с. 176.
      39. Красная книга ВЧК. Т. 2, с. 145.
      40. Там же, с. 43, 54, 197; ДУМОВА Н. Г. Ук. соч., с. 128.
      41. Красная книга ВЧК. Т. 1, с. 32.
      42. Балтийские моряки в борьбе за власть Советов в 1919 г. Л. 1974, с. 154 - 156.
      43. Там же, с. 71.
      44. Там же, с. 154 - 155.
      45. Там же, с. 132 - 133; ЛЕНИН В. И. Поли. собр. соч. Т. 50, с. 389. Спустя два года, когда наступила очередь Кронштадта выступить против советского режима, именно с Красной Горки Красная армия начала подавление мятежников.
      46. Петроградский Национальный Центр, военно-техническая и шпионская организация при нем. - Петроградская правда, 27.IX.1919.
      47. Красная книга ВЧК. Т. 2, с. 9.
      48. МЕЛЬГУНОВА-СТЕПАНОВА П. Трагедия Неопалимовского переулка. - Памяти погибших, с. 81 - 82.
      49. Протоколы Центрального комитета, с. 476 - 477, 564 - 566. Впечатления Котляревского были такими же (Красная книга ВЧК. Т. 2, с. 162 - 163).
      50. Красная книга ВЧК. Т. 2, с. 419, 168. Этот источник ошибочно датирует ее смерть октябрем 1919 года.
      51. МЕЛЬГУНОВА-СТЕПАНОВА П. Ук. соч., с. 81.
      52. DUKES P. Op. cit., р. 180.
      53. Ibid., р. 48 - 49.
      54. Ibid., р. 314; ВНЦ, с. 518; Красная книга ВЧК. Т. 2, с. 44, 382.
      55. Красная книга ВЧК. Т. I, с. 33.
      56. ВНЦ, с. 87.
      57. " - ский". Чекист-предатель (письмо из Бельгии). - Независимая мысль (Париж), 1947, N 7, с. 43 - 44.
      58. Красная книга ВЧК. Т. 2, с. 8.
      59. Там же. Дата "31 августа" под этим письмом непонятна, так как письмо было написано и отправлено 28 августа.
      60. Там же, с. 167. Например, Котляревского (там же, с. 313).
      61. Там же, с. 409 - 412. Некоторые из арестованных членов Национального центра тоже считали это ошибкой (там же, с. 167, 313).
      62. Там же, с. 49 - 51. В 1957 г. журнал "Нева" опубликовал историю о том, как скромно одетая учительница из гимназии Алферова пришла к Дзержинскому и рассказала ему о "подозрительных" людях, которые посещают ее директора. ЧК организовала наблюдение и выявила участие Алферовых в контрреволюционной организации. Никакие источники не подтверждают эту крайне сомнительную версию (Нева, 1957, N 12, с. 140 - 141).
      63. В именном указателе к "Красной книге ВЧК" супруги Алферовы также спутаны с Д. Я. Алферовым.
      64. Красная книга ВЧК. Т. 2, с. 430.
      65. Интервью с П. Мельгуновой. Париж, март 1962 года.
      66. ДУМОВА Н. Г. Ук. соч., с. 262 - 263.
      67. ГОЛИНКОВ Д. Л. Крушение антисоветского подполья в СССР. М. 1975, с. 326 - 328.
      68. ВНЦ, с. 488.
      69. Красная книга ВЧК. Т. 2, с. 18, 48; ЛАЦИС (СУДРАБС) М. Я. Два года на внутреннем фронте. М. 1920, с. 45 - 46.
      70. Красная книга ВЧК. Т. 2, с. 192 - 202, 417 - 425.
      71. СМИРНОВ С. Как были арестованы и расстреляны Н. Н. Щепкин, А. Д. и А. С. Алферовы. - Памяти погибших, с. 112.
      72. Красная книга ВЧК. Т. 2, с. 298 - 345 (показания Виноградского и Котляревского).
      73. Там же, с. 375. Показания Мельгунова, июнь 1920 г. См. также: МЕЛЬГУНОВ СП. Суд истории над интеллигенцией (к делу "Тактического центра"). - На чужой стороне, 1923, т. 3, с. 137 - 163.
      74. Красная книга ВЧК. Т. 2, с. 202 - 214. Показания СМ. Леонтьева, ЗОЛИ.1920.
      75. МИРСКИЙ Б. Дело "Тактического центра". - Последние новости, 19.IX.1920.
      76. Красная книга ВЧК. Т. 2, с. 62.
      77. Заговор шпионов Антанты и Деникина. - Известия ВЦИК, 23.IX.1919.
    • Дацышен В. Г. Митрополит Иннокентий (Фигуровский)
      Автор: Saygo
      Дацышен В. Г. Митрополит Иннокентий (Фигуровский) // Вопросы истории. - 2009. - № 12. - С. 24-36.
      В отечественной историографии XX в. в силу ряда причин остались незамеченными многие крупные российские деятели, в том числе и фигура первого митрополита Пекинского и Китайского Иннокентия (Фигуровского), о котором современники писали: "Как сложна, как многообразна могучая душа этого сибирского богатыря-монаха, отдавшего всю жизнь скромному миссионерскому служению в далеком Китае. Ученый монах-академик, современник Леонтьева, Розанова, Владимира Соловьева, Страхова, их оппонент и собеседник в религиозно-философских собраниях Петербурга, архимандрит Иннокентий (Фигуровский) нашел в древнем Пекине вторую родину"1.
      Иван Аполлонович Фигуровский родился 22 февраля 1863 г.2 в семье священника Кирико-Иулитинской церкви села Пановского Аполлона Иосифовича Фигуровского и Матроны Гавриловны3. Старинное сибирское село Пановское находилось в среднем течении Ангары, на полпути между Енисейском и Иркутском. В семье Фигуровских было несколько детей. Кроме Ивана заметный след в истории оставили его старший брат Василий, ставший благочинным в Енисейской епархии, и младший брат Павел, служивший в Китае. Племянник епископа Иннокентия - Иван Васильевич Фигуровский участвовал в работе Поместного Собора Русской Православной Церкви в Москве в 1917 - 1918 годах.
      Начальное образование Иван получил в Красноярском духовном училище, а в 1878 г. поступил в Томскую духовную семинарию. В 1882 г. при переходе в 5-й класс он уволился и вернулся на родину. На следующий год он был определен на должность псаломщика в Балахтинской Введенской церкви Ачинского округа Енисейской губернии, а в ноябре 1883 г. женился на старшей дочери местного благочинного - А. П. Симоновой. В 1884 г. Иван Аполлонович был рукоположен в священники Ильинской церкви небольшого села Дербино, ныне затопленного водами Красноярского водохранилища. В феврале 1885 г. священник Фигуровский был перемещен из Дербинского в Верхне-Кужебарский Покровский приход, попав на край русской земли. Здесь он работал до декабря 1885 года4. Очевидно, в это время в семейной жизни молодого приходского священника случилась какая-то трагедия, круто изменившая его жизнь, и Иван Аполлонович навсегда покинул свою родную Сибирь.
      В 1886 г. Фигуровский вновь поехал учиться и уже в мае был принят в число воспитанников 4-го класса духовной семинарии в Петербурге, которую и окончил в 1888 году. Затем, в 1888 - 1892 гг., Иван Фигуровский был студентом Петербургской духовной академии, приняв в 1890 г. монашество с наречением Иннокентий. В 1892 г. иеромонах Иннокентий получил степень кандидата богословия и стал смотрителем Александро-Невского духовного училища. В 1894 г. он был рукоположен в сан архимандрита и занял должность ректора духовной семинарии в Петербурге. Вскоре Иннокентий стал настоятелем второклассного монастыря и в 1895 г. был назначен в миссионерский Покровский монастырь в Москве.
      В это время Иннокентий (Фигуровский) приобрел достаточно высокий авторитет в церковных кругах России. Известный религиозный и общественный деятель Сибири второй половины XIX в., "вселенский протоиерей" В. Д. Касьянов записал в своем дневнике: "Иннокентий Фигуровский Архимандрит настоящий подвижник, строгий настоятель, усердный труженик, не любитель женщин"5. Активно работая в обеих российских столицах, молодой архимандрит успевал посещать и отдаленные регионы страны. Например, летом 1896 г. он совершил поездку в Восточную Сибирь вместе с возвращавшимся с церемонии коронования Николая II архиепископом Иркутским и Нерчинским Тихоном (Троицким).
      Вскоре его жизнь круто изменилась. 28 сентября 1896 г. "По указу Его Императорского Величества, Святейший Правительствующий Синод имели суждение... уволить архимандрита Амфилохия, по прошению от должности Начальника Пекинской Духовной Миссии, назначить на его место, в сию должность, настоятеля Московского Покровского миссионерского монастыря архимандрита Иннокентия"6. 3 октября 1896 г. архимандрита Иннокентия (Фигуровского) окончательно утвердили начальником 18-й Российской духовной миссии в Пекине.
      Первоначально перед Иннокентием (Фигуровским) не ставились какие-либо специальные задачи. Он должен был, как и все его предшественники, проехав через Сибирь и Монголию, взять под свою опеку немногочисленную православную китайскую общину. Было уже принято решение: "Выдать Иннокентию двойных прогонов, на 7 лошадей от Москвы до Кяхты 2009 руб. 72 коп., на проезд от Кяхты до Пекина 300 рублей"7. Однако новый начальник сломал традицию и поехал в Китай другим путем - тем, которым следовали на Дальний Восток христианские миссионеры, начиная с раннего средневековья. Перед отъездом в Китай он встретился с бывшим главой миссии в Пекине архиепископом Флавианом (Городецким).
      По приказу обер-прокурора Св. Синода архимандрит Иннокентий по дороге в Китай посетил Западную Европу, познакомился с работой нескольких миссионерских учреждений в Лондоне, единственного протестантского миссионерского монастыря в Оксфорде. В Париже он ознакомился с работой миссионерской семинарии, готовившей специалистов для работы на Дальнем Востоке, в Риме осмотрел монастырь траппистов (молчальников). В Афоне Иннокентий надеялся найти подвижников, готовых отправиться на Дальний Восток с православной миссией, но среди местных монахов таких не нашлось. Последней остановкой начальника миссии на пути к новому месту службы стало посещение Святой Земли в Палестине. Весной 1897 г. Иннокентий (Фигуровский) прибыл в Китай. По дороге он посетил Шанхай, 1 марта 1897 г. приехал в Тяньцзинь, откуда проследовал в Пекин.
      По прибытии в Пекин глава миссии развернул активную деятельность. Он смог повысить содержание ее членам посредством замены русских серебряных рублей на юани. Архимандрит Иннокентий с помощью купца и подвижника русского дела в Китае А. Д. Старцева открыл в Пекине типографию и переплетную мастерскую. Он также приступил к изучению китайского языка и организовал работу по составлению словарей и переводу на китайский язык богослужебной литературы. Современники отмечали: "Считая изучение китайского языка фундаментом для всего дела в Китае, начальник миссии занялся этим изучением... Вскоре ему удалось осуществить реформу богослужения, сделав его ежедневным и обязательным для полного состава хора певчих"8.
      Спустя несколько месяцев архимандрит Иннокентий заболел малярией и выехал на лечение в Японию. В этой стране он находился с 18 (30) июля до конца сентября 1897 г., пройдя курс лечения в г. Одавара. Здесь он ознакомился с опытом миссионерской работы епископа Николая (Касаткина), который несколько скептически отнесся к молодому миссионеру. Интересными представляются замечания по поводу личности Иннокентия, сделанные в дневнике Н. Японского: "по рассказам о. Амфилохия - крайний идеалист, - собирается основать общежитие из миссионеров в Пекине без жалования и прочее"; "о. Сергий Страгородский в письме хвалил заведенные о. Иннокентием порядки в Санкт-Петербургской Духовной Семинарии"; "о. архимандрит от болезни ли, от характера, или от нажитой важности кажется таким вялым, что не пожелалось бы такого помощника и преемника сюда"; "но какой же он рассеянный! Вещи в комнате в довольно разбросанном виде, железный ящик с кучею денег в серебряной монете не заперт". В конечном итоге глава православной миссии в Японии Николай (Касаткин) сделал вывод: "Хороший он человек, но едва ли обновит Пекинскую Миссию"; "благослови его Бог успехом"9. Время показало, что Николай (Касаткин) во многом ошибся, но благословение, несомненно, сыграло свою роль.
      С первых же дней работы в Пекине глава 18-й миссии наладил сотрудничество с коллегами-миссионерами в соседних странах. Николай Японский в своем дневнике отмечал: "11/23 сентября. Утром показал о. Иннокентию библиотеку и Семинарию... 13/25 сентября. Утром о. Иннокентий, вернувшийся вчера из Никко, пожелал увидеть наши школы в действии. Провел по классам в Семинарии и женской школе инспектор Сенума"10. Глава открытой в 1899 г. Российской духовной миссии в Корее Хрисанф (Щетковский) сразу же "обратился к начальнику Пекинской Духовной Миссии Архимандриту Иннокентию (Фигуровскому) с просьбой выслать ему вероучительные и нравоучительные книги на китайском языке, с которых он мог бы сделать интересовавшие его переводы. О. Иннокентий охотно согласился исполнить просьбу почтенного Архимандрита и выслал ему по одному экземпляру всех имеющихся у него под рукой книг"11. Позднее, став епископом, Иннокентий (Фигуровский) лично посетил Российскую духовную миссию в Корее.
      Весной 1900 г. в столичной провинции Китая началось восстание ихэтуаней, направленное в первую очередь против христианства. Когда в конце мая стихия бунта захлестнула северный Китай, Иннокентий (Фигуровский) выезжал в расположенную в 50 верстах от Пекина деревню Дундинъань. Он не смог спасти свою православную паству от расправы религиозных фанатиков, но сделал все от него зависящее, чтобы поддержать их в трагическое для христиан время. В мае 1900 г. восставшие вошли в китайскую столицу, но Иннокентий (Фигуровский) до последнего отказывался покинуть духовную миссию и перейти под охрану русского отряда. Врач В. В. Корсаков вспоминал: "...утром 26-го мая русский посланник в Пекине М. Н. Гирс лично отправился к архимандриту о. Иннокентию и убеждал его оставить миссию... После долгих убеждений о. архимандрит согласился..."12. Получив гарантии китайских властей сохранить православную миссию архимандрит Иннокентий переехал в посольский квартал, взяв с собой лишь ценную церковную утварь с иконой Св. Николая.
      Все время осады дипломатической миссии в Пекине, продолжавшейся два месяца, Иннокентий (Фигуровский) находился на переднем крае обороны. Он не брал оружия, но оказывал первую медицинскую помощь раненым на территории русской миссии. Благодаря мужеству главы духовной миссии, а также его умению, большая часть русских раненых была спасена и вернулась в строй. Не меньшее значение для защитников миссии имела и духовная поддержка миссионеров. Архимандрит Иннокентий - двухметровый богатырь в монашеском одеянии периодически появляляя на баррикадах.
      После разгрома антихристианских сил архимандрит Иннокентий (Фигуровский) поселился рядом с развалинами Бэйгуаня, на территории буддийского (ламаистского) монастыря Юнхэгун, одно из помещений которого было приспособлено под православную церковь. С первых дней он занялся восстановлением православной миссии и уже 17 августа 1900 г. обратился к архимандриту Хрисанфу со следующим посланием: "Наша осада окончилась, все мы остались живы. Миссию свою я перевел в кумирню Юн-хагунь. От прежней осталась одна груда мусора. Все вещи и книги сгорели. Я очень рад, что успел по Вашей просьбе по одному экземпляру всех наших переводов переслать Вам. Теперь думаю снять с них копии и некоторые книги издать вновь. Поэтому покорнейше прошу выслать их мне вновь, обещаюсь скорее возвратить обратно"13. Кратковременное пребывание главы православной миссии в Юнхэгуне оказалось очень важным как для китайской столицы, так и для миссии. Германские оккупационные войска в отместку за гибель своего посланника хотели разрушить эту китайскую святыню, но Иннокентий не пустил немцев на территорию монастыря. Существует версия, что именно в благодарность за спасение Юнхэгуна китайские власти позволили или даже помогли расширить территорию православной миссии. Посольство Российской Федерации в Пекине, занимающее собранную Иннокентием (Фигуровским) под православную миссию территорию, и сегодня является самым большим по площади дипломатическим представительством в мире.
      Избиение православных китайцев во время восстания ихэтуаней стало рубежным событием всей истории православия в Китае. 11 октября 1901 г. архимандрит Иннокентий (Фигуровский) обратился в Св. Синод с официальным ходатайством: "для увековечения памяти о первых православных мучениках за веру в Китае разрешить: 1 устроить на месте разоренной миссийской церкви в Пекине храм во имя всех святых мучеников православной церкви... 2 установить для православной общины в Китае празднование в память мученической кончины 222 православных китайцев 10 и 11 июня..."14. Состоявшееся в апреле 1902 г. торжественное перезахоронение китайских православных мучеников в склеп под алтарем новопостроенной Церкви Всех Святых Мучеников на территории миссии стало началом строительства Китайской православной церкви15.
      Осенью 1900 г. Пекинская миссия по распоряжению посланника выехала в Тяньцзинь. Российские власти, напуганные антихристианским восстанием, рассматривали планы ограничения присутствия русского православия в Китае. Даже обер-прокурор Св. Синода К. П. Победоносцев в письме к посланнику в Пекине предложил перевести духовную миссию в Порт-Артур или на территорию Сибири. А в июле 1901 г. архимандрит Иннокентий был вызван в Россию для решения вопроса о полном прекращении православной миссионерской деятельности в Китае. Но у Иннокентия (Фигуровского) были другие планы. Уже в 1900 г. он открыл школу для китайских детей в Тяньцзине, а в октябре глава миссии с двумя китайскими сиротами отправился в Шанхай, где приобрел участок земли и дом.
      Вынужденному выехать из Китая Иннокентию (Фигуровскому) удалось переломить настроения в Российской столице. Его планы нашли поддержку у известного "реформаторскими настроениями" митрополита Петербургского Антония (Вадковского). Уже в январе 1902 г. было принято предложение "поручить управление церковными делами в Маньчжурии и вообще в Китае Начальнику нашей духовной миссии в Пекине с возведением его в сан Епископа"16. 6 апреля 1902 г. царским указом начальник Российской духовной миссии в Пекине получал сан епископа с присвоением наименования "Переславский", в соответствии с наименованием первого епископа, назначенного в Китай еще в 1721 году. К лету 1902 г. был сформирован новый состав Пекинской миссии в количестве 34 человек, из которых четверо имели академическое образование.
      В августе 1902 г. епископ Иннокентий (Фигуровский) с членами миссии прибыл в Пекин. Он значительно расширил территорию Российской духовной миссии, а "дворец 4-го князя Сы Е-фу"17 был переоборудован в помещение для начальника миссии и для архиерейской домовой церкви. Миссия была обнесена кирпичной стеной. Епископ Иннокентий вместе со своими соратниками занялся не только восстановлением миссии, но и активной хозяйственной деятельностью. В 1902 г. недалеко от миссии был куплен участок земли, где построили кирпичный завод, а при нем были основаны молитвенный дом и школа. В торговых рядах Пекина миссия приобрела лавку, где производился размол и продажа зерна. На подворье работали переплетная, сапожная и другие мастерские, был посажен сад, заведена пасека, активно заработала типография Успенского монастыря. Особое внимание Иннокентий (Фигуровский) уделил южным районам Китая. В конце 1902 г. епископ посетил Шанхай и Ханькоу, "в обоих пунктах присоединил к православию несколько молодых китайцев"18.
      В 1902 г. в ведение начальника Пекинской миссии было передано "управление церковными делами в Маньчжурии"19. Епископ Иннокентий в начале 1903 г. заложил камень в основание собора в Дальнем, а в мае состоялась церемония начала строительства собора в Порт-Артуре. В октябре 1903 г. владыка Иннокентий начал объезд епархии по линии КВЖД, совершая богослужения как в храмах на всем протяжении дороги, так и в залах на крупных станциях.
      Деятельность Иннокентия (Фигуровского) вызывала нарекания и противодействие со стороны представителей русской власти в Китае. Многим не нравилась критика существовавших порядков, форм и методов русской экспансии в Китае, кроме того, представители финансового и дипломатического ведомств были решительно против распространения православия и русской духовной культуры среди китайского населения. Чиновник особых поручений министерства финансов Д. Д. Покотилов заявлял: "...попытки нашего епископа распространять православие среди туземцев в центральном и южном Китае могут привести только к печальным результатам"20. Министр иностранных дел жаловался Победоносцеву: "Принятый на себя Епископом Иннокентием почин в активной пропаганде православия является прямым нарушением традиционной политики нашей в Китае", он просил "не отказать разъяснить Епископу Иннокентию нежелательность с политической точки зрения предпринятых им шагов..."21. В противостоянии между Иннокентием (Фигуровским) и Покотиловым большинство русских в Пекине было на стороне начальника православной миссии. Например, в частном письме известного востоковеда, в то время директора Пекинского отделения Русско-китайского банка Д. М. Позднеева говорилось: "Личность Покотилова... перестала быть для меня обаятельной... Со всеми, кто не выносит его олимпийского величия, он ссорится... архимандрита "не выносит", и так всех, кого только не может согнуть в бараний рог или обойти..."22.
      Ход событий на Дальнем Востоке в начале 1904 г. изменила война с Японией. Иннокентий (Фигуровский) в первые дни войны находился в Маньчжурии. 25 марта 1904 г. в Харбине было опубликовано его воззвание: "Ныне, когда совершается над нами воочию Суд Божий, благо временно нам очнуться от нравственного дремания. Все верные чада Христовой церкви, в сердце которых горит искренняя любовь к ближним, должны собраться воедино, сплотиться в одну дружную семью, чтобы отстоять православие вне нашего отечества, в открытом поле духовной брани с врагом нашего спасения"23. В феврале 1904 г. по инициативе епископа Иннокентия в Харбине было организовано Братство православной церкви в Китае и "Комитет при нем для попечения о больных, раненых и нуждающихся воинах и их семейств".
      Война с Японией привела к окончательному разрыву епископа Иннокентия с властями КВЖД, и после полуторамесячного пребывания в Харбине 29 марта 1904 г. он отбыл в Пекин. С самого своего основания администрация Общества КВЖД выступала против распространения православия в Маньчжурии, а Иннокентий считал, что на основе православия возможно сближение и объединение "сродных во многом по духу" "двух великих народов". Епископ Иннокентий тяжело переживал неудачи русской экспансии в Маньчжурии, призывал осознать их причины. В журнале "Известия Братства православной церкви в Китае" он писал: "Живя в гор. Дальнем, я удивлялся и скорбел думой о той беспечности и непробудном разгуле, который царил там ... на 1 седмице Великого Поста я выехал в Харбин. Здесь меня окончательно поразила картина нравственного упадка местного русского населения"24. По мнению епископа Иннокентия (Фигуровского) именно нравственное падение русского народа, в том числе и тех, кто работал в Маньчжурии, привело к поражению в войне с Японией и несчастиям, обрушившимся на Россию.
      Руководство Российской империи в конфликте между главой Пекинской миссии и российским финансовым ведомством встало на сторону хозяев КВЖД. Летом 1907 г. Маньчжурия была выведена из-под контроля епископа Иннокентия. В ведении православной миссии в Маньчжурии остались лишь территории, отошедшие под контроль Японии. Так миссионеров освободили от несвойственных им функций, что пошло только на пользу основной работе. Уже в 1905 г. было открыто "Пекинское отделение Братства китайцев православной церкви в Китае". Но возникли проблемы материального плана. Утрата маньчжурских приходов лишила миссию важного источника доходов. Война и проблемы во взаимоотношении с властью отразись на состоянии здоровья Иннокентия (Фигуровского). Осенью 1906 г. он выехал из Пекина в Россию для последующего лечения в Германии. Еще раньше, в 1905 г., был отправлен в шестимесячный отпуск по болезни родной брат епископа - священник Заамурского округа Отдельного корпуса пограничной стражи Павел Фигуровский.
      В мае 1907 г. Иннокентий (Фигуровский) вернулся в Китай и с новыми силами приступил к работе на посту главы православной миссии. Уже в отчете за 1907 г. он назвал Китай "широким полем деятельности для истинно верующих русских людей", отметив, что "только усиленное распространение православия в недрах Китая может в будущем спасти Россию от нового грозного монгольского нашествия"25. В 1907 г. было крещено 96 китайцев, а численность православной китайской общины превысила 800 человек. К концу 1915 г. в шести провинциях, где велась миссионерская деятельность, насчитывалось уже 5587 православных китайцев, проживавших в 670 населенных пунктах.
      Благодаря Иннокентию (Фигуровскому) было сохранено русское присутствие в городе русской славы Порт-Артуре. В марте 1906 г. епископ Иннокентий отправил своих представителей на Квантун с целью наведения справок об оставленном во время войны церковном имуществе. Японцы вернули Пекинской миссии шесть церковных зданий, две часовни и два православных кладбища. В 1908 г. Иннокентий сам приехал на открытие памятника павшим русским воинам в Порт-Артуре. Очевидцы отмечали: "Сказано было о высоком достоинстве и патриотизме воинского звания, так как усилия людей избежать войны покуда еще не увенчались никаким успехом, что мир обеспечивается боевой готовностью наций, что могилы героев всегда будут почитаться святыней, чему теперь мы видим разительный пример, когда люди, чуждые нам по крови и религии, чествуют память наших героев. Владыка закончил свою прочувственную речь приглашением помолиться об упокоении почивающих здесь наших бойцов"26.
      Особое внимание епископ Иннокентий уделял китайскому языку, истории миссионерства и научно-издательской деятельности. Известный российский ученый Г. Ц. Цыбиков в своем "Дневнике поездки в Китай в 1909 г." отмечал: "Христофор привел меня к епископу Иннокентию, который принял любезно. Он сообщил, между прочим, что "Труды" миссии, все 4 тома, выйдут 2-м изданием через полгода, а словарь месяца через полтора, осталось печатать только 200 страниц"27. В журнале "Китайский благовестник" в 1910 г. отмечалось: "Начальник миссии... ныне закончил издание монументального полного Русско-Китайского словаря, вышедшего в двух больших томах и заключающего в себе 2100 страниц текста. В этом словаре истолковано 16845 китайских иероглифов и 150000 выражений из китайских классиков и разговорной китайской речи"28. Словарь Иннокентия (Фигуровского) был издан в 1909 г. в типографии Успенского монастыря29. В работе над ним использовались связи с китайцами, которые писали в редакцию "Китайского благовестника" о своих замечаниях и пожеланиях по поводу уже существующих словарей, давали объяснения сложным понятиям. Например, в 1909 г. журнал напечатал письмо жившего в Мукдене "капитана китайской армии Хун-хун-е" к епископу Иннокентию (Фигуровскому) с разъяснением терминологии, связанной с императорской фамилией30. В конце второго тома словаря Иннокентия (Фигуровского) были помещены следующие приложения: 1) указатель ключевых знаков, расположенных по количеству черт; 2) указатель иероглифов, расположенных по ключам; 3) указатель к отысканию трудных знаков, расположенных по количеству черт; а также таблицы: "Отличительные признаки чинов гражданских и военных", "Таблицы числительных знаков", "Китайские династии", "Провинции Китая", "Календарь", "Имена числительные". Позднее были изданы и другие словари епископа Иннокентия31. В справочной литературе об Иннокентии (Фигуровском) говорится следующее: "Знаток китайского языка. Знал 62 тыс. китайских иероглифов. К нему обращались китайские профессора за разъяснением непонятных иероглифов"32.
      Стараниями епископа Иннокентия (Фигуровского) были возрождены уничтоженные ихэтуанями библиотека и архив миссии. Для воссоздания архива в начале 1900-х гг. были скопированы документы, касающиеся Российской духовной миссии, которые хранились в Азиатском Департаменте МИДа и в Св. Синоде. В 1915 г. на территории миссии было построено новое здание библиотеки. Опираясь на собранные и восстановленные документы, миссионеры под руководством Иннокентия (Фигуровского) написали небольшую обобщающую работу по истории Пекинской миссии.
      Некоторое время Иннокентий разрешал бесплатно проживать в миссии всем студентам Восточного института, приезжавшим на практику в Пекин. Позднеев писал в 1899 г.: "Я имел случай говорить с архимандритом Иннокентием о том, можно ли будет студентам Восточного Института жить в Миссии, в случае приезда в Пекин. Он ответил согласием, но выразил желание, чтобы они во время пребывания там более или менее считались с монастырскими порядками Миссии и пр."33. Однако позднее ситуация изменилась. Известный синолог И. Г. Баранов в своих воспоминаниях писал: "В русском подворье жить было недорого, занимаясь в тишине и спокойствии китайским языком. В этом я сам лично убедился, посетив Миссию, будучи студентом 2-го курса. К сожалению, примерно с 1909 г. архиепископ Иннокентий уже не позволял студентам во время их командировок селиться в Миссии. Студент Константин Андрущенко пользовался гостеприимством Миссии и добрым ее отношением к начинающему китаеведу. Но когда он вернулся из командировки, то в одной из владивостокских газет опубликовал "обличительную" статью, где критиковал жизнь и быт постоянных насельников - членов Миссии... начальник Миссии обиделся"34.
      Синьхайская революция 1911 - 1912 гг. не поколебала положение Русской духовной миссии в Пекине. Епископ Иннокентий по просьбе президента Юань Шикая провел в 1913 г. торжественное богослужение по случаю открытия всекитайского парламента. Основными же противниками главы православной миссии в Пекине были "финансово-дипломатические" представители Петербурга. В 1907 г., уже став посланником в Пекине, Покотилов писал министру иностранных дел: "Отсутствие у нас здесь миссионеров я всегда считал одним из серьезных преимуществ нашего политического положения в Срединной Империи и позволяю себе высказать мысль, что было бы очень большой ошибкой с нашей стороны осложнять наши и без того нелегкие задачи в Китае искусственным поощрением здесь православной миссионерской деятельности"35. Недовольство дипломатов можно объяснить еще и личными качествами Иннокентия (Фигуровского). Баранов писал: "Не так много лет назад мне довелось слышать рассказ о случае из жизни Пекинской Духовной Миссии. Российский посланник в Китае гофмейстер Н. А. Малевский-Малевич, впоследствии российский посол в Японии, в праздник Рождества оправился с визитом к архиепископу Иннокентию, но приехал к нему не в парадной форме и не в карете, а как бы отправляясь на прогулку верхом на лошади. Начальник Духовной Миссии счел для себя и возглавляемого им учреждения такую форму визита оскорбительною, унижающей достоинство Духовной Миссии, не принял посланника с визитом и написал на него жалобу в Петербург". Советский китаист писал про Иннокентия (Фигуровского): "Он вообще высоко держал знамя первого, старого, со времен Петра I-го российского учреждения в Китае, которое исполняло когда-то и дипломатические поручения русского правительства и действительно имело за собой большие заслуги перед Русским государством и в политике и в науке востоковедения. Архиепископ Иннокентий подчеркивал приоритет учреждения, которое возглавлял, перед Российской Дипломатической Миссией (русским посольством), учрежденной в Китае позднее Духовной Миссии"36.
      Независимая позиция главы миссии привела к тому, что в конце 1913 г. Министерство иностранных дел поставило "вопрос об отозвании Преосвященного Иннокентия из Китая с устранением его от заведования Духовной Миссией в этой стране". Поводом для этого послужило данное на просьбу Вайцзяобу (Министерство иностранных дел) формальное согласие Иннокентия (Фигуровского) отслужить молебен по поводу избрания Юань Шикая императором, что, по мнению российского посланника Крупенского, "поставило бы нас здесь в неловкое положение относительно японцев"37.
      Накануне первой мировой войны Российская духовная миссия в Китае переживала пик своего расцвета. Православными миссионерами с 1902 по 1913 г. было крещено 4130 китайцев38. Внешним выражением величия Российской духовной миссии в Китае должен был стать храм во имя Воскресения Христова как памятник 300-летию воцарения в России династии Романовых. Решение об этом строительстве было утверждено указом Св. Синода от 13 июля 1913 года. Епископ Иннокентий лично приехал в 1913 г. из Пекина в Россию на празднование 300-летия Дома Романовых. За время четырехмесячного пребывания в Петербурге глава Пекинской миссии совершал богослужения при участии протодиакона китайца-албазинца о. Василия. Тогда же начался сбор средств на строительство в Пекине памятника к 300-летию Дома Романовых.
      Вступление России в 1914 г. в мировую войну привело к сокращению финансовых поступлений миссии в Китае. Старые накопления были потрачены на помощь армии, весь капитал миссии, около миллиона золотых рублей, был размещен в военных займах. Кроме того, члены миссии с 1 сентября 1914 г. взяли обязательство отчислять по 5% своего содержания на помощь больным и раненым солдатам. А в 1917 г., в связи с инфляцией, аннулированием военных займов и прекращением поступлений из России Пекинская миссия оказалась на гране банкротства. Епископу Иннокентию (Фигуровскому) удалось не допустить финансового краха, но бюджет был коренным образом пересмотрен. В 1919 г. в Китае были закрыты все миссионерские станы, для погашения долгов пришлось продать имущество миссии в г. Дальнем. Финансовые и материальные средства, сохранившиеся в миссии, были мобилизованы на поддержку беженцев из России.
      В мае 1917 г. Иннокентий (Фигуровский) писал: "Что-то неладное творится в нашей Русской Церкви. Церковные реформаторы хотят обновить церковную жизнь на канонических началах, и в то же время не желают даже заглянуть в Книгу Правил"39. Мнение главы Пекинской миссии, возведенного в марте 1918 г. в архиепископы, в высших церковных кругах всегда было достаточно весомым. Например, в день получения известия о смерти патриарха Тихона Архиерейским Синодом слушалось письмо архиепископа Иннокентия (написанное ранее) с предложением митрополиту Антонию (Храповицкому) возглавить РПЦ в качестве заместителя патриарха, так как патриарх Тихон лишен всякой свободы.
      Не признав Советской власти, Иннокентий (Фигуровский) стал одним из лидеров русской эмиграции. Российская духовная миссия в Китае на основании постановления патриарха Тихона и Высшего Церковного Совета от 7 (20) ноября 1920 г. перешла во временное подчинение Зарубежному Архиерейскому Синоду. В 1922 г. определением Зарубежного Синода была образована новая епархия - Пекинская и Китайская. В 1928 г. владыка Иннокентий (Фигуровский) был удостоен сана митрополита, и Пекинская миссия продолжала активно работать по всему Китаю.
      В первые послереволюционные годы многие беженцы нашли приют у епископа Иннокентия. Бывший председатель Совета министров Сибирского правительства П. В. Вологодский был принят юрисконсультом Российской духовной миссии в Пекине, бывший министр правительства А. В. Колчака И. И. Серебренников стал заведовать принадлежавшей Пекинской духовной миссии типографией "Восточное обозрение". Тогда же началась служба в Пекинской миссии будущего последнего главы Российской духовной миссии в Пекине архиепископа Виктора (Святина), ставшего в начале 1921 г. послушником Успенского монастыря в Пекине. Епископ Иннокентий (Фигуровский) отправил иеромонаха Виктора во Владивосток на учебу в Восточный институт, но вскоре тот вернулся и весной 1922 г. был назначен настоятелем Покровской церкви в Тяньцзине.
      В Пекине после революции остались жить ближайшие родственники Иннокентия (Фигуровского): семья умершего родного брата Павла Аполлоновича Фигуровского. В дневнике А. Н. Серебренниковой отмечается: "9 января. Мы с мужем сделали визит родственникам начальника миссии, архиепископа Иннокентия Фигуровского. Это целая семья: мать (вдова брата владыки Иннокентия, о. Павла), две дочери и сын. Приняли нас очень радушно, угощали чаем, шоколадом. Матушка Фигуровская - славная, чисто русская старушка. Из дочерей одна Клавдия по манерам и разговору напоминает иностранку. Другая, Ольга, - попроще. Сын, Иннокентий, рослый, высокий юноша, отлично говорит по-английски и по-китайски. Я от души позавидовала ему в этом. Все они - сибиряки родом"40.
      Новое Советское правительство заявило свои права на имущество Российской духовной миссии в Китае. В одной из Деклараций, подписанных одновременно с подписанием в мае 1924 г. "Соглашения об общих принципах для урегулирования вопросов между СССР и КР", заявлялось: "в отношении сооружений и земельной собственности русских православных миссий подразумевается, что таковые принадлежат правительству Союза ССР... Китайское правительство примет все меры для возможно немедленной передачи их, в соответствии с законами и правилами"41. Но епископ Иннокентий оспорил советско-китайское соглашение, доказав китайским властям, что правопреемником церкви на владение имуществом не может являться атеистическое государство. Во многом лидерские позиции архиепископа были обеспечены его личностными качествами. Современники так характеризовали Иннокентия (Фигуровского): "Трибун по умению внушать свои мысли, ученый по знаниям и богатырь по внешнему виду он сразу же умел располагать к себе слушателям"; "обладающий чарующей наружностью и довольно недюжинным даром слова"; "высокого роста, величественной осанки, с умным, глубоко проникновенным, энергичным властным взором лучистых глаз, владыка производит на окружающих впечатление архипастыря с железной волей, архипастыря деятельного, строгого, но справедливого"42.
      В новых исторических условиях Иннокентий (Фигуровский) стал противником политики заместителя патриаршего местоблюстителя митрополита Сергия (Страгородского), требовавшего с 1927 г. лояльности духовенства к советской власти. Он жестко критиковал тех представителей высшего духовенства, кто не занял твердой и последовательной позиции. Например, в газете "Царский вестник" в 1930 г. было опубликовано "Открытое письмо Китайского и Пекинского митрополита Иннокентия Епископу Нестору", в котором говорилось: "Не пытайтесь обманывать себя и других словесами лукавствия. Признавать митрополита Сергия своим главою - не значит ли это исполнять все его распоряжения, следовать по тому пути, по которому он сам идет? Быть лояльным к большевикам, отказаться от всякой активной с ними борьбы, чего требует митрополит Сергий от всех признающих его, - не есть ли это отречение от Христа, приятие той печати антихристовой, о которой говорит Св. Евангелист Иоанн Богослов в своем Откровении? ...Не мне судить Вас. Судья Вам Христос. Ему дадите ответ... Я хочу верить, что Вы не стремитесь захватить Харбинскую епархию. Но почему Вы не возвращаетесь в свою епархию, коль скоро Вы признали митрополита Нижегородского Сергия своим Первоиерархом? Этого требуют от Вас как церковные законы, так и благо Камчатской епархии"43.
      Твердый характер помогал начальнику миссии пережить минуты отчаянья, о каковых можно судить, например, по такому воззванию Иннокентия: "Православные китайцы... Но к сожалению ото всюду и от всех я до сих пор встречаю одно недоверие и даже прямое противодействие. Для меня не секрет, что Вы радуетесь, когда мои благие предприятия не удаются. Вы видите, как негодные люди из вашей же среды тащат из миссионерских огородов и сада, похищают миссионерское добро... Вы смотрите на меня, как на чужого для Вас человека, и если бы не материальная зависимость, то Вы давно бы отвернулись от меня... ищите себе заработки на стороне и не смейте обращаться ко мне с Вашими материальными нуждами. Детей своих пристраивайте в другие школы. С каждым месяцем я буду сокращать расходы и доведу Миссию до того состояния, в каком я застал ее при моем вступлении в управление"44.
      Не все русские эмигранты в Китае находили общий язык с главой Пекинской миссии. Известный представитель русской эмиграции Серебренников писал: "Не могу не вспомнить здесь также о том, как несколько лет тому назад покойный митрополит Пекинский привлек к китайскому суду главу русской эмиграции на Дальнем Востоке генерала Д. Л. Хорвата по обвинению не более, не менее как в мошенничестве..."45. Бескомпромиссность епископа Пекинского по принципиальным вопросам вошла в историю, но Иннокентий умел прощать и договариваться, например, в 1931 г. один из его главных оппонентов - епископ Нестор (Анисимов) писал епископу Симону (Виноградову): "Я безгранично счастлив, что мы с Владыкой Иннокентием расстались в полном мире и в братской Христовой любви, выше которой ничего на свете нет"46.
      Митрополит Иннокентий (Фигуровский) умер 28 июня 1931 г. и был погребен в склепе церкви "Всех святых мучеников". Современники писали в память о нем: "Сколько крупных исторических событий прошло перед мудрым, спокойным взором этого замкнутого, вдумчивого, наблюдательного "церковного посланника" России в Пекине. Сколько "контраверз" возникало между архиерейским Бей-гуаном и царскими дипломатами Российского посольства в Китае еще в те дальние времена, когда пылало Боксерское восстание 1900 г. ... Аскет-теоретик, владыка Иннокентий был практиком в повседневной, творческой миссийской работе. Он создавал капитальный русско-китайский словарь, завершил перевод богослужебных книг на китайский язык и широко развил миссийское хозяйство в Бей-гуане... Царская Россия безвозвратно ушла с исторической сцены, угас Святейший Синод в Санкт-Петербурге, иссякла материальная поддержка, а Российская Духовная Миссия все еще держалась и держится - умом, волей и энергией Митрополита Иннокентия и всех ныне здравствующих членов Миссии... Многим насельникам Миссии, особливо семейным, не нравилась иногда скромная пища в Бей-гуане (бесплатная), рассчитанная на трапезу монахов-миссионеров, ехавших в Китай трудиться, а не отдыхать. Не нравились строгие монастырские порядки Миссии и суровые, непримиримые взгляды владыки Иннокентия, не признававшего "легких" разводов, нарушающих таинство брака, не допускавшего светской "романтики" за высокой монастырской стеной. Чуждый всякого китайского компромисса, неподкупный, стойкий и непреклонный, владыка Иннокентий никому не льстил и сам не искал похвал. В старинном мандаринском Пекине, городе вкрадчивых, изысканно-льстивых и лукавых дипломатов, где веками у трона богдыхана вели политическую интригу дальновидные зловредные легаты папского Ватикана, одинок был сибирский богатырь, ученый монах-аскет Митрополит Иннокентий, ныне отошедший в селения праведных"47.
      Примечания
      1. Российская Национальная библиотека. Отдел рукописей (РНБ ОР), ф. 1457. Митрополит Виктор (Святин), д. 6, л. 2.
      2. Все даты даются в оригинале, то есть по действовавшему на тот момент календарю.
      3. Государственный архив Красноярского края (ГАКК), ф. 819 (Енисейское духовное правление), оп. 1, д. 682, л. Зоб.
      4. Енисейские Епархиальные Ведомости. 1886, N1, с. 15.
      5. Дневник Касьянова Василия Дмитриевича, протоиерея Красноярского Кафедрального собора. Красноярский краеведческий музей (ККМ), О/ф 9132 / ПИ(р) 493, с. 2998.
      6. Российский государственный исторический архив (РГИА), ф. 796 (Канцелярия Синода), оп. 177, д. 3351, л. 1.
      7. РГИА, ф. 796, оп. 177, д. 3351, л. 4.
      8. РНБ ОР, ф. 1457, д. 210, л. 23.
      9. Дневники святого Николая Японского. Т. 3. СПб. 2004, с. 504, 592, 594.
      10. Там же, с. 592 - 593.
      11. ФЕОДОСИЙ (ПЕРЕВАЛОВ). Российская Духовная Миссия в Корее (1900 - 1925). История Российской Духовной Миссии в Корее. М. 1999, с. 195.
      12. КОРСАКОВ В. В. Пекинские события. СПб. 1901, с. 183.
      13. ФЕОДОСИЙ (ПЕРЕВАЛОВ). Ук. соч., с. 195.
      14. СПЕШНЕВА К. Н. Погибшие за веру. Православие на Дальнем Востоке. СПб. 2004, с. 68 - 69.
      15. ПОЗДНЯЕВ ДИОНИСИЙ. Церковь на крови мучеников. Китайский благовестник. 2000, N1, с. 24 - 25.
      16. Архив внешней политики Российской Империи (АВПРИ), ф. 143 (Китайский стол), д. 172, л. 2.
      17. Китайский Благовестник. 1910, N8, с. 7.
      18. АВПРИ, ф. 143, д. 172, л. 32.
      19. Там же, л. 2.
      20. Там же, л. 32.
      21. РГИА, ф. 796, оп. 184, д. 5210, л. 6.
      22. РНБ ОР, ф. 590, д. 112, л. 398.
      23. Известия Братства Православной Церкви в Китае. 1904, N1, с. 3.
      24. Там же, N5, с. 2.
      25. КЕПИНГ К. Б. Храм Всех Святых Мучеников в Бэй-гуане. Православие на Дальнем Востоке. СПб. 2001, с. 16 - 117.
      26. Известия Братства Православной Церкви в Китае. 1908, N23 - 24, с. 17.
      27. ЦЫБИКОВ Г. Ц. Избранные труды. Т. 2. Новосибирск. 1991, с. 115 - 116.
      28. Китайский Благовестник. 1910, N8, с. 25.
      29. ИННОКЕНТИЙ (ФИГУРОВСКИЙ). Полный китайско-русский словарь. Пекин. 1909.
      30. Китайский Благовестник. 1909, N1, с. 19.
      31. ИННОКЕНТИЙ (ФИГУРОВСКИЙ). Карманный китайско-русский словарь. Пекин. 1914.
      32. Русские православные иерархи с 1893 по 1965 годы. Куйбышев. 1986, с. 264.
      33. РНБ ОР, ф. 590, д. 112, л. 293.
      34. Архив Востоковедов Института восточных рукописей РАН (АВ ИВР РАН), ф. 153, оп. 1, д. 2, л. 17.
      35. СПЕШНЕВА К. Н. Ук. соч., с. 70.
      36. АВ ИВР РАН, ф. I, оп. 1, д. 854, л. 17 - 18.
      37. АНДРЕЕВА С. Г. Политические события начала XX в. в Китае и судьба Российской (православной) духовной миссии в Пекине. Общество и государство в Китае: XXXVI научная конференция. М. 2006, с. 98.
      38. Китайский Благовестник. 1914, N5 - 6.
      39. Там же. 1917, N6.
      40. Китай и русская эмиграция в дневниках И. И. и А. Н. Серебренниковых. Т. I. M. 2006, с. 94.
      41. Советско-китайские отношения. 1917 - 1957. Сб. док. М. 1959, с. 86.
      42. НОЖИН Е. К. Христианство в Китае. - Историческая Летопись. 1914, N1.
      43. Вернувшийся домой: жизнеописание и сборник трудов митрополита Нестора (Анисимова). Т. 1. М. 2005, с. 52 - 53.
      44. РНБ ОР, ф. 1457, д. 232.
      45. Китай и русская эмиграция в дневниках И. И. и А. Н. Серебренниковых, с. 187.
      46. Вернувшийся домой..., с. 55.
      47. РНБ ОР, ф. 1457, д. 6, л. 3 - 4.
    • Кузнецова О. Н. Дальний Восток и развитие русско-французских отношений в 1902-1905 гг.
      Автор: Saygo
      Кузнецова О. Н. Дальний Восток и развитие русско-французских отношений в 1902-1905 гг. // Вопросы истории. - 2009. - № 3. - С. 29-47.
      Русско-французские отношения рубежа XIX-XX вв. - одна из ключевых проблем в международных отношениях этого времени1. Несмотря на существование богатой историографии, до сих пор не прослежено влияние российской дальневосточной политики и войны с Японией на развитие отношений между Россией и Францией и на внутренние изменения в Двойственном союзе.
      Система взаимоотношений держав, складывавшаяся на Дальнем Востоке на рубеже XIX - XX вв., и уже имевшийся опыт сотрудничества с Францией и Германией давали российской дипломатии известные основания рассчитывать на возможность тройственного соглашения. Этот расчет основывался на том, что Россия, Франция и Германия имели одних и тех же соперников: Англию и Японию. Однако верным это положение было лишь отчасти.
      В том, что касалось Франции, для которой Англия была "естественным противником в этих краях"2, союзные отношения могли оказаться полезными для обеих сторон. Франция была готова к активным действиям в Китае и не замедлила воспользоваться в своих целях начавшейся борьбой за его раздел. В прессе республики прозвучало мнение, что "после акций Германии и очевидных замыслов Англии для Франции настал момент, когда надо не дремать"3. Правительство направило в китайские воды несколько военных судов и попыталось навязать Китаю новый заем, который был отвергнут из-за слишком тяжелых условий. Это побудило Францию начать в январе 1898 г. переговоры с Англией о предоставлении совместного займа. При этом министр иностранных дел Г. Аното предупредил китайского посланника в Париже о том, что Франция, не имея территориальных амбиций, "не будет колебаться, чтобы воспрепятствовать всякой концессии или монополии, нарушающей ее договоры с Китаем"4. В случае предоставления каких-либо привилегий Англии, Франция потребует того же для себя.
      В английской прессе раздавались призывы к вооруженному захвату китайских портов; английская эскадра в китайских водах была приведена в полную боевую готовность и получила приказ идти к побережью. В парламенте прозвучали угрозы: "если грянет война, она застанет британскую армию в прекрасном состоянии"; Англия готова "подвергнуться риску войны за жизненно важные для нее интересы в Китае"5.
      Колониальные круги подталкивали французское правительство к более решительным действиям. Было предложено создать франко-китайский банк, который сосредоточил бы в своих руках все французские финансовые, торговые и промышленные операции в стране, поскольку аналогичный русский банк, по мнению ряда политиков, не удовлетворял требованиям Франции, В действительности Русско-Китайский банк принимал активное участие во всех крупных предприятиях республики в Цинской империи, а его руководители считали, что "в возможных пределах служат французским интересам"6.
      Кроме опоры на банки, в целях укрепления своих позиций в Южном Китае французская дипломатия активно боролась за контроль над рядом доходных объектов. Посланнику в Пекине предоставлялись значительные суммы из специального фонда для подкупа китайских чиновников. Но поставить Южный Китай под свой контроль Франции не удалось; более того, в регионе значительно укрепились позиции Англии. Между двумя державами установилось своеобразное равновесие сил, не позволявшее изгнать противника, "не развязав европейской войны"7.
      Английские предложения о разграничении сфер влияния рассматривались в Петербурге с точки зрения политических и финансовых интересов России на севере Китая, причем подчеркивалось, что переговоры не могли отразиться на взаимоотношениях России и Франции, поскольку в северной части Китая Франция не была заинтересована. Что же касается разграничения сфер влияния на юге Китая, то здесь русское вмешательство было едва ли возможно. Широковещательное предложение Лондона Петербург превращал в соглашение по конкретному региональному вопросу. Ведь, рисуя радужную картину будущего сотрудничества от берегов Босфора до тихоокеанского побережья, правительство Великобритании в то же самое время добивалось в Пекине ряда уступок: в начале января - согласия не отчуждать в пользу третьей державы территории в долине Янцзы, а через две недели - контракта о займе. Очевидная нелояльность этих шагов не внушала доверия к партнеру в переговорах о китайских делах.
      В политике на Ближнем Востоке царизм предпочитал не связывать себя определенными обязательствами. Финансово-экономических интересов он там не имел, а "поделить" политическое влияние вряд ли было вообще возможно. К тому же серьезное сотрудничество с Великобританией не вписывалось во внешнеполитическую систему, основанную на союзе с Францией.
      Переговоры были прерваны, а после их возобновления в конце лета 1898 г. приняли иной, более конкретный характер размежевания сфер железнодорожного строительства. К тому времени попытки Лондона в марте 1898 г. искать другие варианты подкрепления своих позиций в колониальном соперничестве ни к чему не привели. Заявление министра колоний Дж. Чемберлена послу Германии в Лондоне П. Гатцфельду о готовности Англии присоединиться к Тройственному союзу в интересах борьбы против русско-французской группировки в Китае встретило сдержанное отношение в Берлине.
      Тем не менее Англия не пошла на риск войны из-за полученной Россией аренды Порт-Артура, удовлетворившись компенсацией - уступленным Цинской империей портом Вейхайвей. По оценке Ф. Ф. Мартенса, сложилась такая ситуация, когда в Печилийском заливе утвердились Германия, Англия и Россия "и столкновение совершенно неминуемо"8. Великие державы стремились не отстать друг от друга в дележе Цинской империи на сферы влияния, требуя от Китая их признания, но оспаривая их между собой. Наиболее эффективным средством установления влияния европейских держав в Китае было получение ими концессий на строительство железнодорожных линий.
      По мнению военного министра А. Н. Куропаткина, политика России в отношении Китая на ближайшие годы должна была заключаться 1) в отказе от каких бы то ни было приобретений за счет Китая; 2) в недопущении укрепления вооруженных сил Китая, особенно с помощью иностранных инструкторов; 3) в развитии экономических отношений с Китаем, в первую очередь с северными провинциями; 4) в предотвращении, сколь возможно, столкновений в Китае с европейскими державами, для чего следовало ограничиться сферой северного Китая и отказаться "от железнодорожных предприятий южнее великой стены и в особенности в долине Янцзы". Крайне нежелательным представлялось Куропаткину присоединение к России той или иной части Маньчжурии, что нарушило бы "вековые мирные отношения наши к этому соседу" и, кроме того, повело бы к массовому поселению китайцев в российских Амурском и Уссурийском краях9.
      Признание центрального Китая сферой влияния Англии сталкивало ее с Францией, заключившей предварительные контракты на строительство железных дорог в этом регионе. В этом противостоянии Третья республика использовала франко-русское сотрудничество и под прикрытием Русско-Китайского банка противодействовала получению Англией концессии на железнодорожное строительство в этом регионе. В конце концов Англия смогла договориться с Германией о разделе сфер железнодорожного строительства. Завеса секретности, окутывавшая эти переговоры, создала довольно высокую степень неопределенности и вызвала колебания в оценках русскими военными и дипломатами дальнейшего развития событий, сопровождавшиеся ссылками на "двусмысленность" конкретных шагов англичан и немцев в отношении друг друга.
      Англо-германское соглашение 3 (16) октября 1900 г. поначалу породило тревогу в российских правящих кругах, ибо оно могло оказаться первым шагом к присоединению Великобритании к центрально-европейским державам. Однако довольно скоро на основе донесений военных агентов министр иностранных дел В. Н. Ламздорф пришел к мысли, что до политического соглашения общего характера тут еще далеко10. Напротив, с заключением этого соглашения идея общего союза между Англией и Германией как раз окончательно была похоронена: удовлетворившись частным соглашением периферийного характера, они к этим переговорам могли уже больше не возвращаться. Победил мотив, связанный с общим соотношением сил: Германия не собиралась идти на союз со своим главным соперником, а Англия не пожелала оказаться в роли младшего партнера Германии, стремительно наращивавшей свою военно-экономическую мощь.
      Убедившись в невозможности сохранить прежний внешнеполитический курс на Дальнем Востоке, основу которого составляло тактическое маневрирование между русско-французским блоком и Тройственным союзом в лице Германии, правящие круги Великобритании оказались перед необходимостью пересмотра политики "блестящей изоляции", правда, пока на региональном уровне. Речь шла о нейтрализации России и предотвращении какого бы то ни было германо-русского раздела Китая при молчаливом согласии Франции и бесполезных, с точки зрения реальной значимости, протестах Японии и США.
      Колониальная политика держав в Китае вызвала народное движение, вылившееся в 1900 г. в большое восстание. Империалистические державы прибегли к военной интервенции с целью его подавления. Их представители направили китайскому правительству ноты, в которых требовалось подавить все антимиссионерские выступления, запретить деятельность ряда обществ, наказать чиновников тех районов, где происходят волнения, и т.д.11.
      Летом 1900 г. военный агент в Лондоне Н. С. Ермолов сообщил в Генеральный штаб, что "события в Китае не производят здесь (в Лондоне. - O. K.) еще пока того волнения, которое можно было бы ожидать. Конечно, события эти принимают близко к сердцу, но в политическом, так сказать смысле, насколько я могу судить, здесь такое общее впечатление: что делать? что будет дальше? В военных, мне знакомых, сферах, повторяют только: "Как плохо, как плохо в Китае""12.
      В связи с распространением восстания на новые регионы Китая европейские державы стали сосредоточивать в Китае морские и сухопутные силы. Уже в середине 1900 г. на рейдах ряда портов Китая стояли десятки иностранных военных судов, большая часть которых были британскими. Связанный войной с бурами, но, не желая терять инициативу в китайских делах, британский кабинет решил использовать устремления японской военщины. По замыслам Англии, Япония должна была направить в Китай свои войска13. Правительства России и Германии выступили против предоставления Японии особых прав на подавление восстания. В октябре русские войска оккупировали Маньчжурию. Ламздорф, как и С. Ю. Витте, высказывался за скорейший вывод иностранных войск из Пекина, чтобы устранить влияние других держав на китайское правительство. Но ушли только русские войска.
      Переговоры Китая с державами завершились 7 сентября 1901 г. подписанием унизительного для него грабительского заключительного протокола. Россия вступила в сепаратные переговоры с Китаем о Маньчжурии, требуя за вывод войск права монопольной эксплуатации края.
      Подписание "заключительного протокола" обострило межимпериалистические противоречия. Англия стремилась установить тесные связи с Японией и США для борьбы с Россией и пыталась втянуть в русло антирусской политики и Германию. Германия же была не прочь обсудить вопрос о сотрудничестве с Британией, но считала, что в основе этого сотрудничества должно быть присоединение Англии к Тройственному союзу. Однако многие члены лондонского кабинета считали, что Германия не только не может быть союзником Англии, а наоборот, становится ее основным соперником14.
      Когда в 1900 г., используя международную интервенцию в Китае, Россия ввела войска в Маньчжурию, официально это было "временное занятие", и русское правительство обязалось вывести их из Маньчжурии в три этапа. Оно действительно эвакуировало войска из южной Маньчжурии; но когда речь зашла о центральной части, начало искать всевозможные основания, чтобы не выводить свои войска без принятия Китаем на себя определенных обязательств, что и послужило одной из причин будущей русско-японской войны.
      Боксерское восстание поставило перед Россией сложную задачу. Французский посол отмечал: "Русская пресса радуется беспорядкам в Китае. Они полагают, что анархия нанесет ущерб интересам других держав и она благоприятна для России. Поскольку Россия граничит с Китаем, она сможет оккупировать китайскую территорию и тогда, под прикрытием своих войск, она сможет развивать эти районы, когда Сибирский железнодорожный путь будет завершен. Из всех христианских наций Россия имеет наилучшие шансы на установление добрососедских отношений с азиатами, из-за ее мягкости с этими народами, с которыми остальные цивилизованные нации обращаются без особых церемоний". По сообщениям французского военного атташе полковника Л. Э. Мулена, русская оккупация Маньчжурии была необходима и для защиты местного населения от банд хунхузов15.
      Российское правительство некоторое время питало необоснованную надежду договориться с Японией, рассчитывая уступками в Корее нейтрализовать ее сопротивление своим планам в Маньчжурии. Царских министров ввела в заблуждение миссия маркиза X. Ито, которая в действительности сыграла роль прикрытия готовившегося союза Японии с Англией. В Петербурге недооценили возможности отхода Англии от традиционной политики неучастия в блоках и не разглядели двойной игры Токио.
      Не совсем удачные англо-германские переговоры происходили одновременно с переговорами с Японией. В момент, когда совместными усилиями противников России было сорвано русско-китайское соглашение, 9 марта 1901 г. японский министр иностранных дел Като поручил посланнику в Лондоне Хаяси запросить британского министра иностранных дел Г. Ленсдауна, "в какой мере может Япония рассчитывать на помощь Великобритании в случае если Япония найдет необходимым оказать противодействие России"16. 7 декабря совет генро17 принял решение подписать союзный договор с Англией. 19 декабря и английский кабинет принял постановление о союзе с Японией. Подписание соглашения 30 января 1902 г. упрочило позиции Великобритании в азиатско-тихоокеанском регионе, не допустив превращения бассейна Янцзы - в "германскую Индию", а Маньчжурии - в "российскую Бухару".
      Опубликованный трактат явился для всех неожиданностью. Правда, тождественное отношение Англии и Японии ко всем вопросам, касавшимся Китая и дальневосточных дел, уже не раз проявлялось во время пекинских переговоров. Как отмечалось, в Англии "все органы печати более или менее открыто высказывают мнение, что "другая держава", против которой соединились Англия и Япония - Россия"18; как консервативная, так и либеральная английская пресса одинаково приветствовали заключение соглашения.
      Российский военный агент в Лондоне в то же время указывал на неподготовленность вооруженных сил Британской империи к войне современного характера: "Упорядочение и приведение в стройность английской военной системы после войны (на что так рассчитывают английские джинго и империалисты) есть мечта почти несбыточная или по крайней мере такая, которая потребует долгих и долгих годов". По его оценке, "военная система Англии - это импровизация, которая не имеет ни устойчивости, ни силы". Для представителя державы, обладавшей крупнейшей по численности сухопутной армией, похоже, оставалось загадкой, как огромная империя, "где никогда не заходит солнце", смогла наскрести к 1 января 1902 г. для отправки в Африку лишь около 240 тыс. человек регулярных войск19.
      Французское правительство было обеспокоено тем, что Россия ввязывалась в дальневосточные дела, так как чем больше русских войск направлялось на Дальний Восток, тем более русское правительство ослабляло свои позиции в Европе и усложняло функционирование франко-русского союза в случае франко-германского войны. Возможно, именно поэтому с середины 1902 г. французское правительство пыталось начать разговор с Великобританией. В то же самое время русское правительство отказалось эвакуировать Маньчжурию, а это могло привести к конфликту на Дальнем Востоке. Французскому правительству надо было сочетать политику примирения с Великобританией с политикой поддержки России.
      Между тем союз Японии с Великобританией был направлен против России. Таковы были основные трудности, с которыми сталкивалась политика Т. Делькассе и которые начались с момента, когда Япония заключила союз с Великобританией. "На договор 30 января господин Делькассе смотрит очень недоверчиво, - доносил из Парижа посол князь Л. П. Урусов. - Он не скрывает, что преследуемая в нем цель и возможные его последствия представляются ему весьма неясными и потому возбуждают в нем довольно тревожное чувство". "По его мнению, лучший ответ на смелый план английской дипломатии есть ускорение работ на Ташкентской железной дороге. Эта мера, не могущая возбудить ни в ком удивления, лучше всего наведет англичан на размышления и укротит запальчивый их тон". По сообщению русского представителя, на французское общественное мнение англо-японский договор произвел тяжелое впечатление. По словам Урусова, во Франции новый союз рассматривался как прямая угроза России и Франции. "Здешние пессимистические отзывы крайне преувеличенны, и было бы трудно предсказать, какие выгоды извлечет Англия из своего нового союза. Ныне можно признать, что она добилась лишь одного успешного результата: создала препятствие сближению Японии с Россией". Урусов считал, что положение в Маньчжурии и Северном Китае "зависит не от каких бы то ни было держав, а определено историческими и географическими условиями, которых, в конце концов, не могут не признать как англичане, так и их случайные союзники японцы". Русское правительство, недовольное этим союзом, предложило правительству Франции, со ссылкой на франко-русский союз, выступить с общей декларацией по поводу маньчжурского вопроса. У Петербурга была идея декларации трех держав - России, Франции и Германии. Делькассе не захотел отклонить эту идею, но предложил сформулировать декларацию в самом широком смысле, дополнив упоминанием, что в случае "новых беспорядков в Китае" - теоретически Маньчжурия являлась частью Китая - два союзных правительства, Франции и России, "оставляют за собой право на выбор средств для защиты своих интересов"; это не связывало Францию формальным обязательством. По словам Делькассе, "союз Франции с Россией представляет все, какие только можно желать, благоприятные условия: согласие обоюдных интересов и соответствие взаимных чувств. Поэтому истекшие со времени его подписания годы скрепили его и расширили его значение. Он служил вначале обеспечением общей безопасности, ныне он сделался гарантией нашей политической свободы в мире, в будущем он явится уравновешивающей и удерживающей силой, которая оградит от нарушения наших общих интересов"20. П. Ренувен, цитируя слова министра, делал однако следующий вывод: совместной декларацией французское правительство не пожелало расширить принятые на себя союзнические обязательства на случай войны между Россией и Японией21.
      Позиция, занятая французским правительством, позволяла ему не обострить отношения с Великобританией, выступавшей на стороне Японии. Русский посол доносил из Парижа, что "обнародованная франко-русская декларация 3/16 марта произвела во французской публике глубокое впечатление и, можно сказать, в общем благоприятное". Главными причинами тому были "сознание большего скрепления союза с Россией", а также "сильно развившееся за последние годы недоброжелательство к Англии... В последующие дни, однако, некоторые газеты начали выражать сомнения в том, соответствует ли декларация в равной степени нуждам каждой из подписавших ее держав и не кроется ли в ней для Франции опасность быть завлеченной в грозные осложнения из-за исключительно русских выгод. Обнаруживая такие опасения, газеты, надо заметить, не высказывали неудовольствия или недоверия к русскому правительству; они ограничивались изъявлением сомнения относительно предусмотрительности и политического умения французского кабинета". При этом по поводу декларации печать прямо высказывала соображения против "расширения условий франко-русского соглашения на Дальний Восток. Заключенное первоначально в видах восстановления политического равновесия исключительно в Европе, оно ныне применяется и к другим частям света". Газеты "ставят вопрос: насколько могут согласовываться и сливаться повсюду интересы Франции и России и достаточно были ли обсуждены и взвешены все последствия означенного расширения союза". В заключение обзора французской прессы Урусов не без горечи отмечал, что "ни одна из здешних газет не отдает себе отчета в том, что французские интересы в Китае связаны с нашими и что наша поддержка, при известном стечении обстоятельств, будет более полезна Франции, чем французская помощь нам. Из всех французских органов печати только умеренно либеральные относятся к данному вопросу более всех остальных трезво и беспристрастно"22.
      В целом же Франция, заинтересованная в русской поддержке в Европе, не была склонна поощрять дальневосточные увлечения Николая II и была готова поддерживать его исключительно морально и материально23.
      Русский военный агент в Париже полковник В. П. Лазарев в одном из донесений начала 1902 г. обращал внимание на беспрецедентные военные приготовления Парижа против Лондона: "Во французском Главном штабе почти закончен проект десанта в пределы Великобритании. План десанта основан на идее внезапности, дабы лишить англичан возможности сосредоточить сильную эскадру в Ла-Манше. Для десанта предназначено два корпуса численностью в 90 тыс., снабженных лишь крайне необходимыми вспомогательными средствами. Всю операцию имеется в виду закончить в 48 часов... исходными пунктами избраны Дюнкерк и Булонь... Пункт высадки намечен на южном побережье Англии... К этой стране враждебные чувства французов несравненно более развиты, чем даже к Германии, которая еще не так давно захватила после победоносной войны две лучшие провинции Франции"24. Проекты вторжения на Британские острова должны были продемонстрировать Петербургу хотя бы косвенную поддержку в условиях англо-японского сближения и заигрывания Берлина с Лондоном.
      Немецкой прессой русско-французская декларация была принята весьма сочувственно - как новая существенная гарантия принципа "открытых дверей" в Китае и Корее. Правда, видели в ней и расширение сферы действия русско-французского союза на Дальний Восток; высказывалось опасение, что кроме опубликованных положений, существуют еще и другие, секретные, еще более связывающие Россию с французской политикой в Европе25. Настороженность немецкой прессы вполне понятна. Ведь некоторый тактический выигрыш, полученный Берлином в Китае, никак не мог компенсировать стратегический просчет, допущенный творцами ее дальневосточной политики.
      В предгрозовой обстановке конца 1903 г. в российских правящих сферах не раз вставал вопрос о позиции Англии в русско-японском споре. Посол в Лондоне сообщал, что "Англия опасается быть втянутой в войну на Крайнем Востоке и желает длительного мира в Азии"26, но это не могло развеять опасения русского правительства. В беседе с русским дипломатом король Эдуард VII выразил сожаление по поводу недоразумений в англо-русских отношениях и добавил, что "он искренне желает настоящего дружественного сближения со своим августейшим племянником". По его словам, почвой для него могли бы стать азиатские дела27.
      Между тем английское и американское правительства просили Делькассе убедить Николая II отказаться от захвата Маньчжурии. П. Камбон в декабре 1903 г. писал своему министру из Лондона. "Ленсдаун обратился ко мне за тем, чтобы я попросил ваше превосходительство оказать в Петербурге воздействие в пользу мира, в то время как он сам будет действовать в том же направлении в Токио. Время прошло, сказал Ленсдаун, и над нами нависли события, которые могут стать очень серьезными". В том, что подействовать можно через Францию, был убежден и президент США Т. Рузвельт: "поднять свой голос", говорил он, должна та сторона, "бескорыстие которой вызовет меньшее сомнение в Петербурге, то есть Франция"28.
      Однако Делькассе понимал, что попытка воздействовать на царя привела бы к ухудшению франко-русских отношений и даже к расколу союза, и ограничился лишь тем, что дал ряд инструкций своему представителю в Токио и провел несколько бесед с японским послом в Париже Мотоно, о чем и проинформировал Петербург. В ответ император выразил признательность за очередное проявление дружбы и просил предостеречь Японию от крайностей29. Позже глава французского министерства иностранных дел сожалел о пассивности своего правительства в предвоенный период.
      Всеми возможными способами Франция стремилась не допустить перерастания русско-японских и русско-английских противоречий в военный конфликт. Но в ночь на 27 января японский флот атаковал русскую эскадру в Порт-Артуре. В тот же день сотрудник французского МИД М. Палеолог в своем дневнике сделал примечательную запись. Он отметил, что "война неизбежна". По его мнению, это обстоятельство явилось "ударом для Делькассе, тем более тяжелым, что накануне в совете министров под нажимом своих обеспокоенных коллег он решительно заявил: "Я вам ручаюсь, что мир сохранится""30.
      Первые неудачи русской армии вызвали разочарование на парижском финансовом рынке. Бои в Маньчжурии едва начинались, А. И. Нелидов уже сообщал Ламздорфу, что необходимо субсидировать французские газеты, чтобы побудить их успокоить общественное мнение. В начале февраля 1904 г. русская казна выделила 200 тыс. франков для субсидирования французских газет и влиятельных журналистов31.
      Царское правительство, хотя и сознавало недостаточность своих военных приготовлений на далекой окраине, недооценивало опасность возможного конфликта. Приступая к переговорам, оно не было готово ни расстаться со своими замыслами об установлении монопольного положения в Маньчжурии, ни предоставить Японии свободу рук в Корее и шло на уступки под давлением обстоятельств, но, будучи разобщено и отягощено "безответственными влияниями", проявляло непоследовательность и отсутствие гибкости. Колеблющаяся линия правительства затрудняла деятельность дипломатии, к тому же по воле царя раздвоенной и в силу этих обстоятельств медлительной и малоэффективной.
      Война выдвинула перед царским внешнеполитическим ведомством задачу ее дипломатического обеспечения. Наилучшим для России вариантом могло, по-видимому, стать возрождение тройственной комбинации 1895 года. Некоторые предпосылки к этому как будто имелись. Речь идет о русско-французской декларации 1902 г. и благожелательных заверениях, полученных незадолго до войны от кайзера Вильгельма. Тем не менее, от попыток создать антияпонскую коалицию пришлось почти сразу отказаться: Франция в этот момент завершала урегулирование отношений с Англией.
      Между тем наместник на Дальнем Востоке Е. И. Алексеев официально заявлял правительству о тщетности уступок, которые, по его мнению, могли бы только поощрить японцев к увеличению их требований. Они не удовлетворятся только Кореей и будут требовать Маньчжурию, в любом случае удовлетворять японские требования бесполезно. Непримиримость японцев - результат английской интриги. Лучшим путем к успокоению на Дальнем Востоке будет угроза афганским границам.
      Однако в действительности в случае возникновения англо-французского конфликта вследствие войны между Россией и Японией вся тяжесть войны против Англии легла бы на одну Францию. Единственным районом, где Россия могла бы эффективно угрожать Британской империи, была русско-индийская граница. Но до окончания строительства железной дороги Оренбург-Ташкент численность сконцентрированных там войск не могла быть более 75 - 80 тыс., тогда как все ресурсы были направлены на Сибирскую железную дорогу; центрально-азиатская дорога в лучшем случае могла быть окончена в 1905 году.
      Англия еще оставалась врагом Франции, в то время как Россия уже перестала уравновешивать германскую угрозу. Делькассе считал, что единственным путем избегнуть затруднительного положения является установление дружеских отношений с Англией. В свою очередь английские государственные деятели беспокоились, как бы их союз с Японией, направленный на укрепление морских позиций в Китае и на Тихом океане, не привел к войне, которая могла бы быть более тяжелой, чем южноафриканская. Рост же морской опасности со стороны Германии, принимавшей угрожающие размеры, отодвигал противоречия с Францией на задний план. "Сердечное согласие" должно было устранить все опасности франко-английского конфликта, и оно было достигнуто в 1904 году32.
      С началом войны на Дальнем Востоке Германия заняла двусмысленную позицию. Обещая русскому правительству не создавать осложнений на западной границе, она в то же время проявляла заинтересованность в отвлечении сил России на восток. Одновременно Токио получил из Берлина заверения в том, что Германия сумеет нейтрализовать возможные попытки Франции прийти на помощь союзнице. По оценке Ламздорфа, "вообще нейтралитет Германии вернее всего назвать не "дружественным", а "беспристрастным""33. Выступление какой-либо державы на стороне России обязывало Англию, по договору 1902 г., встать на сторону Японии. Т. Рузвельт предупредил как Францию, так и Германию о том, что в случае их присоединения к России США поддержат микадо.
      Действия французских правящих кругов в начале войны иначе как паническими назвать нельзя. С одной стороны, ожидаемое со дня на день соглашение с Великобританией делало невозможной активную поддержку России. С другой - не окажи Франция помощь России, это привело бы к охлаждению отношений между союзниками. В данный период для Франции важнее было договориться с Великобританией и получить ее поддержку своей колониальной политики, направленной на захват Марокко. Поэтому было решено провозгласить строгий нейтралитет, предоставив России и Японии помериться силами. Более того, некоторые действия Франции приобрели антироссийский характер. 10 сентября 1904 г. в Сайгоне был задержан русский крейсер "Диана", экипаж которого французы отказались отпустить, ссылаясь на невозможность отступить от нейтралитета. 19 сентября Ламздорф писал в Париж Нелидову: "Отказ дружественной нам Франции отпустить на родину команду крейсера "Диана", несомненно, имеет решающее влияние на образ действий других держав в аналогичных случаях. Это обстоятельство производит впечатление крайне невыгодное для Франции, которую обвиняют в чрезмерном страхе перед Японией". Ламздорф упомянул Японию, но было понятно, что Франция боится отнюдь не ее, а стоящей за ней Англии. Французское правительство отказалось даже протестовать против занятия японцами дома русской миссии в Инкоу. К тому же России было отказано во всякой помощи при покупке военных судов34.
      В декабре 1903 г., когда лондонский кабинет напряженно взвешивал возможные шансы победы России или Японии, соглашение с Францией связывалось с вопросом об ее позиции в войне. Накануне войны в Лондоне были уверены, что англо-японский союз служит гарантией против вступления в войну Франции на стороне России, ибо это неминуемо привело бы к вооруженному столкновению с Англией. Основной вопрос, который занимал британский кабинет в этой связи, сводился не к тому, придется ли воевать Англии в случае присоединения Франции к России, а к тому, не придется ли Англии вступить в войну для предупреждения разгрома Японии и как и при этом поступит Франция. В последние дни перед войной Камбон отмечал, что в Лондоне не знают точно обязательств Франции "и спрашивают себя: обязаны ли будут французы присоединиться к России в случае вмешательства Великобритании". Точно так же понимал этот вопрос и А. К. Бенкендорф. В английских правящих кругах было распространено убеждение, что Россия одержит верх. Именно такую перспективу учитывал и такого исхода войны боялся британский кабинет35.
      Вопрос этот имел первенствующее практическое значение: в зависимости от оценки ожидаемого исхода войны строило свое поведение английское правительство в момент ее начала. Он дебатировался в течение всего декабря 1903 года. Ленсдаун полагал, что, возможно, придется спасать японцев; он был далек от мысли воевать на стороне Японии и, стараясь предотвратить войну, предлагал, в частности, выступить в качестве посредника. Сначала кабинет склонялся к такой точке зрения. На заседании кабинета Ленсдаун, отстаивая идею посредничества, указывал, что "война между Россией и Японией может втянуть" и Англию36.
      В те же дни он прямо заявил Камбону, что Англия пойдет на войну в случае поражения Японии. "Наш договор с Японией не обязывает нас вмешиваться, если Япония воюет только с одной державой... Но я боюсь общественного мнения. Если бы конфликт разразился и, если бы Япония проиграла, я не знаю, куда бы нас это завело". Эти слова выглядели как своего рода ультиматум Франции и России. Францию предостерегали от втягивания в конфликт на Дальнем Востоке, а России давали понять, что она может иметь дело не только с Японией, но и с Англией. На деле английское правительство отнюдь не хотело втягиваться в войну. По словам Камбона, "такая перспектива рассматривалась Сити с истинным страхом"37. Своим заявлением Ленсдаун пытался побудить французских дипломатов воздействовать на своего союзника. Он просил Делькассе повлиять на Петербург, обещая, со своей стороны, воздействие на Токио. В те же дни Ленсдаун единственный раз за все время конфликта посоветовал японскому правительству пойти на определенные уступки. Это было время, когда для британского кабинета приобретал значение вопрос о позиции Франции, а французское правительство, в свою очередь, почувствовало себя сидящим между двух стульев. Это на время завело в тупик англо-французские переговоры в декабре 1903 года.
      Но в конце декабря лондонский кабинет пришел к заключению, что Англии не придется спасать Японию от полного разгрома, и опасения неизбежного столкновения с Францией, хотя бы дипломатического, потеряли свою актуальность. Из бесед с японским послом в Лондоне Ленсдаун понял, что Япония уверена в победе и рассчитывает только на благожелательный нейтралитет Англии38. Ленсдаун, как и глава кабинета Л. Бальфур, по-прежнему исключал победу Японии. По их мнению, поражение последней привело бы к занятию русскими Кореи. Такой исход войны вполне устраивал лондонский кабинет. По оценке Р. Пинона, "Англия заняла нейтралитет и стала ждать нового Сан-Стефано"39.
      Поскольку английское правительство в начале войны временно потеряло заинтересованность в примирении с Россией, то англо-французское соглашение рассматривалось весной 1904 г. кабинетом Бальфура как средство возможного ослабления франко-русского союза. Однако по мере роста напряженности в англо-германских отношениях и поражений русской армии на полях Маньчжурии английские правящие круги начали менять свои взгляды на состоявшееся соглашение. Особенно ярко это проявилось в дни марокканского кризиса 1905 года. Тогда перед английским правительством встала задача укрепления англо-французского блока. Сотрудничество с Францией, рассматриваемое поначалу как средство возможного ослабления франко-русского союза, в ходе марокканского кризиса превратилось в способ сближения с Россией.
      Еще в середине апреля 1904 г. Ленсдаун в официальных беседах с Бенкендорфом и Камбоном высказывал пожелания, чтобы примирение с Францией привело к примирению с ее союзницей. Но по записям этих бесед видно, что тогда это было простое изъявление вежливости. Английский министр говорил о стремлении своего правительства "избегать недоразумений", но еще больше он говорил о трудностях на этом пути и тут же предупреждал, что Англия не пропустит суда Черноморского флота через проливы40. Тем не менее в английских правительственных сферах в момент опубликования договора с Францией обозначился поворот в сторону Петербурга.
      Французское правительство, подписывая соглашение с Англией, не исключало возможности создания в будущем Тройственного согласия вместе с Россией и Англией. Однако следует учесть, что в апреле 1904 г. эти действия Франции не могли не расцениваться в Петербурге как акт нелояльности. Николай II официально выразил одобрение, но, по мнению французского посла в Петербурге М. Бомпара, испытывал недовольство41.
      В конце апреля он доносил в Париж, что, по его мнению, российская дипломатия после заключения англо-французского соглашения оказалась перед дилеммой: или пойти по стопам союзницы, в свою очередь, сближаясь с Англией, или же начать сближение с Германией. Официальная дипломатия склоняется в пользу Лондона; многие министры, поначалу недоверчивые, пришли к этой точке зрения не без усилий со стороны посла, пресса в своем большинстве расположена в пользу Англии, меньшинство склоняется в пользу Германии. Посол подчеркивал, что прогерманские настроения сильны как в администрации, так и при дворе. По сведениям французского дипломата, результатом создавшейся неопределенности мог стать союз Петербурга с Берлином и ослабление франко-русского союза42. Примечателен комментарий А. Ф. Остальцевой: в телеграммах послам в Лондоне и Париже содержалось официальное заверение, что опубликованная конвенция не воспринимается царским правительством как акт, противоречащий франко-русскому союзу. По словам Бенкендорфа, это произвело "наилучшее впечатление в Лондоне"43.
      Ламздорф, как и послы в Париже и Лондоне, подходил к оценке англофранцузского договора с точки зрения основной дипломатической задачи, сформулированной в начале войны с Японией. Они надеялись, что французские дипломаты при новых отношениях с Англией смогут оказать свое воздействие на Лондон и помогут предотвратить повторение Берлинского конгресса, когда военные успехи русских были обесценены поражением дипломатическим. Возможное присоединение России к хедивскому декрету, служившему приложением к англо-французскому соглашению, было расценено французскими дипломатами как новое усиление франко-русского союза44.
      Нелидову было поручено осторожно прозондировать почву, возможно ли посредничество Делькассе в деле заключения англо-русского соглашения. Первым шагом к нему и явилось согласие России на издание хедивского декрета. С соответствующей просьбой Делькассе обратился к Нелидову, предложив сделать это до формального обращения английского правительства. По словам французского министра, тем самым можно будет продемонстрировать нерушимость франко-русской дружбы, единство взглядов и наличие тесных контактов между союзниками. Телеграммой от 10 (23) апреля 1904 г., адресованной Нелидову, Ламздорф выразил готовность русского правительства одобрить издание декрета хедива относительно Кассы Долга. Со своей стороны, английское правительство должно было выказать свое желание устранить недоразумения с Россией, прежде всего в вопросе о Тибете, и дать заверения в том, что Великобритания не стремится к захватам в этой стране45.
      Впрочем, начавшиеся переговоры натолкнулись на некоторые трудности. 14(27) апреля 1904 г. британский поверенный в делах в Петербурге вручил Министерству иностранных дел официальную просьбу о согласии на издание хедивского декрета. Но 29 апреля (11 мая) Ленсдаун передал Бенкендорфу меморандум, заканчивавшийся словами: "Однако английское правительство самым категорическим образом заявляет, что поскольку ни одна иностранная держава не пытается вмешаться в дела Тибета, постольку Англия не аннексирует его, не установит над ним протектората в какой-либо форме и никоим образом не будет стараться контролировать его внутреннее управление". При этом Ленсдаун указал, что оговорка, предшествовавшая заключительному параграфу меморандума, относится лишь к настоящему положению. По прошествии "разумного срока" английская экспедиция продолжит свое движение на Лхасу. Ленсдаун не пожелал разъяснить, что он разумеет под "разумным сроком". Наконец, он высказал пожелание, чтобы формулировка русского согласия на издание декрета хедива находилась в соответствии с первой статьей англо-французской декларации относительно Египта и Марокко. Поэтому в текст русского документа должны быть включены не только слова: "оно (русское правительство) присоединяется к проекту хедивского декрета" и т.д., но и предшествовавшие, то есть "...заявляет, что оно не будет стеснять действия Англии" и т.д. На замечание Бенкендорфа о том, что ведь до сих пор речь шла лишь о простом ответе русского правительства на английское обращение, Ленсдаун заявил: согласие русского правительства "имело бы ограниченную ценность, если бы оно сохранило за собой право когда-либо потребовать эвакуации или установления срока эвакуации Египта"46.
      В июле 1904 г. Бомпар не без тревоги сообщил в Париж, что отношения между Петербургом и Берлином день ото дня становятся все более доверительными. По его сведениям, германское правительство переносило свои козни против франко-русского союза на новую почву. Германофильские органы российской прессы перепечатывают статьи из итальянской "Perseveranza", которые произвели сильное впечатление и могут быть использованы против Франции. В частности в корреспонденции из Петербурга утверждалось, что стремление английского короля содействовать сближению с Россией охладилось в течение его поездки в Киль, что "сердечное согласие" установило некое подобие моральной солидарности между Англией и Францией; что в публике возникает вопрос: неужели Франция оставила Россию, чтобы договориться со своим непримиримым оппонентом47. Англия якобы осознала, что ее главным соперником является Германия, не в момент решения германского правительства строить флот, а в разгар событий, связанных с русско-японской войной.
      Поражения русской армии и флота, а также внутриполитические события приковали всеобщее внимание к положению в России. Нелидов из Парижа сообщал, что при известиях о "кровавом воскресенье" 9 (22) января "во всех слоях буржуазии поднялась настоящая паника". По словам Бомпара, "правительство доказало не только свою жестокость, но и слепоту"48.
      Начало революционных событий в России совпало по времени с правительственным кризисом во Франции. На смену ушедшему в отставку кабинету А. Комба был сформирован новый кабинет под председательством Ш. Рувье. Однако портфель министра иностранных дел сохранил Т. Делькассе. При выступлении с правительственной программой в парламенте министру пришлось отражать атаки членов социалистической фракции. Нелидов добивался мер для прекращения доступа во Францию враждебной России информации. Он просил об этом министра, указывая, что из Петербурга и Варшавы в Париж поступают сведения, подрывающие престиж России в глазах французов49.
      По словам В. Н. Коковцова, события 9 января крайне негативно повлияли на ход его переговоров с французскими банкирами об очередном займе. Из беседы с главой "русского синдиката" банков Э. Нецлином стало очевидно, что "в широких кругах политических деятелей Франции сомневаются, удастся ли русскому правительству овладеть положением и не будет ли оно вынуждено... уступить общественному движению... встав на путь конституционного образа правления"50.
      Несмотря на следовавшие одно за другим поражения в Маньчжурии, в российских правящих кругах не теряли надежды на благоприятный исход войны.
      Для Франции, по мнению министра иностранных дел, в данных обстоятельствах было необходимо: 1) любой ценой сохранить союз с Россией, который утратит свое значение, если Россия погибнет в результате внутренней катастрофы; 2) равно необходимо сохранить 12 млрд. франков, вложенных в русские фонды и промышленность; 3) учитывать, что эскадра Рожественского еще находится на Мадагаскаре, и дальнейшее ее пребывание во французских колониальных водах может осложнить франко-японские отношения; 4) учитывать также, что если революционный кризис парализует российскую мощь, то Германия не преминет воспользоваться этим обстоятельством, дабы оспорить права Франции в Марокко51.
      После поражения под Мукденом активизировалась кампания за прекращение войны. За ее продолжение до победного конца высказывались лишь "Московские ведомости" и "Новое время", но и они выражали недовольство правительством. Виднейшие сановники убеждали Николая II согласиться на подписание мира с Японией. Витте писал Куропаткину: "Основная причина нашего ужасного положения - это война... Ведь эта война беспричинная и бесцельная". Вначале была вспышка "во многом искусственная" патриотизма. А теперь осознали, что это "похоже на государственную авантюру... Прежде министров ненавидели, а теперь презирают"52.
      Министерство финансов остро почувствовало исход мукденских боев, когда французские банкиры, прибывшие в Петербург подписать соглашение о займе, уехали, даже не предупредив министра53, хотя Николай II верил, что "противник вместе со своими союзниками заплатит нам все, что мы издержали"54.
      Стало очевидно, что момент для предложения посреднических услуг созрел. Все же осторожности ради Делькассе, прежде чем отправлять личное послание царю, решил прощупать почву и просил Бомпара выяснить реакцию на Мукденское поражение. Ответ посла был неутешительным. По его словам, многие из тех, кто желал ранее мира, теперь выступают за продолжение войны. Бомпар предлагал министру повременить с предложением мирных услуг. В то же время Нелидов в разговоре с Делькассе сказал, что он "будет писать Ламздорфу, чтобы убедить министра прибегнуть к услугам" французского министра55.
      В английской и французской прессе началась кампания за финансовый бойкот русского правительства. В марте 1905 г. она достигла своего апогея. "Times" упорно развивал тезис о его неплатежеспособности. Министр финансов Коковцов был вынужден обратиться в редакцию с предложением проверить золотые запасы Госбанка. Два корреспондента западных изданий воспользовались предложением министра. "Нет оснований предполагать, что Россия будет вынуждена в скором времени заключить мир вследствие недостатка в денежных средствах", - писал один из них56.
      Сразу после Мукдена Коковцов доложил царю, что с "чисто финансовой точки зрения продолжение войны становится для нас все более и более затруднительным". Его записку обсуждало особое совещание министров под председательством вел. кн. Николая Николаевича. Однако сам Николай II и военные верхи еще не считали войну проигранной. Куропаткин, уже смещенный с поста главнокомандующего, писал Витте: "На суше мы только входим в силу... Неожиданная война с Японией составляет несчастье России, но невовремя оконченная война прибавит к несчастью позор". По наблюдению английского дипломата, "в настоящий момент Россия закусила удила и не хочет говорить о мире. Весь интерес сосредоточен на адмирале Рожественском. Все зависит от него: реформы, мир и жизнь императора"57.
      После неудачи с займом Ламздорф направил Нелидову секретную телеграмму, смысл которой сводился к тому, что "России необходим мир больше, чем когда-либо". Единственно, что, по его словам, удерживало Россию от выступления с предложением мира, были опасения, что японцы могли выставить неприемлемые требования. Послу предписывалось начать зондаж, но держать его в тайне от Японии. Нелидов начал действовать. 23 марта после продолжительной беседы с русским послом Делькассе принял японского посланника и предложил ему свои услуги мирного посредничества. Он предупредил, что передаст подобное предложение российским представителям только в том случае, если Япония не предъявит требований, несовместимых с престижем России. Таким образом, министр приглашал японского дипломата изложить японские условия мира. В ответ услышал, что ему необходимо подумать58.
      30 марта японский посланник Мотоно сообщил, что его правительство ценит посредничество французского министра, но в свою очередь спрашивает, действительно ли Россия желает мира? Делькассе вновь повторил, что огласит мирные предложения России только в том случае, если Япония не предъявит невыполнимых требований, и уточнил, что невыполнимые требования это - контрибуция и территориальные уступки. Японец обещал передать своему правительству слова французского министра, но от себя добавил, что если Япония сможет согласиться со вторым условием, то, будучи истощенной войной, она, скорей всего будет настаивать на возмещении убытков59. Параллельно был начат зондаж в Вашингтоне. Однако, по мнению Нелидова, не в российских выгодах было допускать на Дальнем Востоке такого опасного посредника, как Америка. Ламздорф согласился с его мнением и просил его продолжать зондаж в Париже, рассчитывая "на ловкую помощь Делькассе"60. Но 16 апреля из Парижа пришла неутешительная весть: Япония не согласилась выставить предварительные условия до начала мирных переговоров. Нелидов писал, что если будет решено начать переговоры немедленно, то "можно попросить Делькассе о содействии, поскольку он по-прежнему к нашим услугам". Тот в свою очередь пообещал, что если Россия даст твердое согласие начать переговоры, то он сможет просить Ленсдауна оказать давление на японцев, чтобы те отказались от территориальных претензий61. (Уже весной 1905 г. Япония требовала передачи острова Сахалин.) Вскоре всякие разговоры о мире между Делькассе и Мотоно были прекращены: Япония избрала в качестве посредника президента США Рузвельта.
      Международная ситуация для французского правительства обострялась с каждым днем. Япония все настойчивее протестовала против французского "нейтралитета". Некоторые японские газеты указывали, что помощь, оказываемая России со стороны Франции, такова, что для Англии настал момент выполнить свои союзнические обязательства перед Японией. Об этом официально напомнил Ленсдауну японский посланник Хаяси62.
      К концу русско-японской войны практически все великие державы выступали за ее скорейшее завершение. Мотивы действий каждой из них были разные, но все опасались, что продолжение войны нарушит равновесие на континенте.
      Исход боев под Мукденом обсуждался лондонской прессой и Форин оффис в различных аспектах. Внимание прессы привлекали четыре основные темы: внутреннее положение в России, будущее англо-русских отношений, дальнейшая судьба англо-японского союза и перспективы мира63. Требования Лондона к российскому правительству в первые дни после мукденской катастрофы сформулировал "Standard". В редакционной статье 18 марта отмечалось, что надежды на победу России похоронены. "Поражение России имеет огромное значение для ее взаимоотношений с азиатскими народами. Они увидели, что русская армия сильна только перед лицом неорганизованных народов. Россия как страна не потерпела поражения. Она будет сильнее, чем когда-либо была прежде, если встанет на путь свободы во внутренней жизни и на путь мирной внешней политики". Газета хотела, чтобы царское правительство провело реформы и заключило мир. Это требование стало лейтмотивом всей английской прессы и оставалось им вплоть до окончания войны.
      На внутреннее состояние страны указывал в беседе с Бенкендорфом банкир Ротшильд. По его словам, в марте главной причиной отказа в займе являлся страх перед революцией в России. В начале марта английское посольство в Петербурге предупреждало об "опасности революции, идущей из России"; дипломаты передавали слухи о советах германского императора царю заключить мир ввиду "опасности революции"64.
      Насколько ощущалась в Англии связь войны и революции, видно из того, что в течение нескольких последующих лет английское правительство исходило в своих расчетах из убеждения, что "война бросит Россию в руки революционеров"65. Перспективы мира и перспективы развития революции взвешивались в Лондоне как взаимно обусловливающие друг друга. По мере нарастания революционного брожения мир стал рассматриваться как средство предупреждения революции.
      Другой причиной, побудившей английские и французские правящие круги желать окончания войны, было ясно выраженное во время марокканского кризиса убеждение, что от ослабления России выиграет только Германия. Французский посол в Лондоне Камбон, доказывая Бенкендорфу взаимосвязь действий германского правительства с ослаблением России, говорил: "Вот результаты вашей несчастной войны. В Европе она выгодна только Германии. Вот почему в Лондоне так желают мира и внутренней реорганизации России". По мнению Палеолога, в России вновь "настали времена Бориса Годунова и Пугачева"66.
      Российское посольство в Лондоне сообщало, что после Мукдена прославление японских побед и ратование за англо-японский союз уже не сопровождалось русофобией, как это было раньше. "После Мукденской битвы, - доносило германское посольство, - которая уже обеспечила победу Японии, выступает желание соглашения с Россией, которое и раньше проявлялось, но должно было отступать на задний план"67. "Standard" в статье, посвященной визиту короля Эдуарда в Париж, утверждал, что идет дипломатическая подготовка четверного союза Англии, Франции, России и Японии. В мае 1905 г. лондонский корреспондент французской газеты "Petit Parisien" поинтересовался у ряда влиятельных либералов их мнением по вопросу: желательно или нежелательно сближение между Англией и Россией после войны? В большинстве они высказались в пользу такой коалиции68.
      После цусимской катастрофы в окружении Николая II проявились панические настроения. Правительство начало обсуждать вопрос о прекращении войны. На совещании под председательством царя все его участники, за исключением адмирала Ф. В. Дубасова, высказались за ее прекращение69. Царь и министр иностранных дел начали переговоры с американским послом Дж. Мейером о возможном посредничестве Рузвельта.
      Французские дипломаты обращали пристальное внимание на внутреннее положение империи, требовавшее окончить непопулярную войну, восстановить порядок и провести реформы. Одним из последствий марокканского кризиса, разразившегося весной 1905 г., было всеобщее во французских правящих кругах, по словам Нелидова, "признание немного забытого важного значения, которое имеет для Франции союз с Россией". Видный журналист А. Тардье писал по этому поводу: "Парламент, убаюканный пацифистской песенкой, что война в Маньчжурии его не касается, внезапно пробудился и заметил, что путь от Мукдена до Феца оказался гораздо короче, чем думали, и этот путь пролегает через Париж"70. Германскую циркулярную ноту с требованием созыва конференции по Марокко обсуждал 6 июня 1905 г. французский совет министров.
      Своих коллег Делькассе старался убедить, что Германия не пойдет на риск войны, если узнает, что воевать придется с Англией. За год до этого он говорил, что "нахальная политика Вильгельма II не имеет иного исхода, кроме военного". Сейчас же "вопрос стоит не о личности и не о коммерции, - утверждал министр, - он более широк и серьезен. Речь идет о всей политике и о будущем, а также о том, разорвем ли мы союз с друзьями в угоду Германии". По сообщению Бенкендорфа, заявление Делькассе о том, что Англия готова пойти с Францией до конца, не было голословным71. "Но нам бы от этого легче не стало", - пожаловался впоследствии один французский политик Нелидову; премьер-министр Рувье был уверен, что Германия скорее будет воевать, если Англия поддержит Францию, но Францию в этой войне Англия не спасет, "поскольку английский флот не имеет колес и не сможет защитить Париж"72. Бомпар вспоминал, что при встрече с министром за десять дней до его отставки, тот показал ему документы, свидетельствующие, что Рувье вел секретные переговоры с германским послом в Париже73. Впрочем, правительство приняло решение согласиться на созыв конференции по Марокко. Делькассе был вынужден уйти в отставку.
      Рувье, взявший себе портфель министра иностранных дел, стремился реализовать соглашение с Англией о Марокко на конференции, договорившись заранее с Германией по спорным вопросам. Франко-германский спор временно потерял остроту. Отставка Делькассе в конкретных условиях того времени способствовала определению курса английского правительства на привлечение России на свою сторону. Дипломатическая уступка Франции 6 июня 1905 г. окончательно сорвала планы противопоставления Франции России. По мнению "Times", единственной ошибкой Делькассе было то, что он не смог предвидеть поражения России74.
      Однако марокканский кризис показал, что англо-французский блок не мог противостоять не только Германии и России одновременно, но бессилен перед серьезным дипломатическим натиском одной Германии. Показательна в этом отношении беседа лорда Розбери, бывшего главы Форин оффис, с Э. Греем - главой будущим. Розбери заявил, что "наши друзья-французы трепещут как овцы. Надо искать сильного союзника, поскольку Германия имеет 4 миллиона солдат"75. Правительство решило продолжить дипломатическую поддержку Франции, даже пригрозить Германии вмешательством в возможный военный конфликт на стороне Франции76. Ленсдаун изложил политику по отношению к Франции в беседе с Спринг Райсом, приехавшим из Петербурга. "Со времени 1870 г. Германия дважды хотела развязать войну против Франции, - говорил он. - Оба раза суверены России и Англии предотвратили ее. Сейчас нет русской армии, чтобы помешать нападению на Францию. Германия использовала это в Марокко. Англия не может допустить превращения Франции в германскую провинцию. Она должна для собственной безопасности защищать ее"77.
      Марокканский кризис доказал, что Франция без поддержки со стороны России не может противостоять Германии. Именно в этих событиях выявилась жизненная важность для Франции союза с Россией и ценность франко-русского союза для Англии, как единственно возможной опоры в борьбе с германскими притязаниями. После отставки Делькассе война между английской и немецкой прессой достигла своего апогея. Бенкендорф писал в эти дни, что в Лондоне "Германия является пугалом", и что "отставка Делькассе усилила в Англии германофобию". В это же время германский посол писал из Лондона: "Марокканский кризис обостряется для англичан борьбой за дружбу с Францией; чтобы не допустить гегемонии Германии в Европе, англичане готовы воевать"78. "Одним из самых замечательных моментов внешней политики Франции, - писал Нелидов, - является всеобщее признание немного забытого важного значения, которое имеет для нее союз с Россией, и горячее стремление к миру на Дальнем Востоке". По сообщению "Нового времени", в Париже в те дни жалели о том, что "не смогли ни предвидеть, ни предупредить русско-японской войны"79.
      Поддержать Францию Англия должна была силой обстоятельств. Но, они, же предполагали укрепление позиций России, и ее привлечение на сторону англо-французского блока. Сотрудничество с Францией, рассматриваемое лондонским кабинетом в свое время как средство ослабления франко-русского союза, в новой обстановке превратилось в средство сближения с Россией.
      Англия и Франция, каждая по своим причинам, пристально следили за гибелью на полях Маньчжурии и в водах Тихого океана военной мощи их соперника и союзника. Но затем, когда могущество России оказалось сломленным, и на длительный период она стала безопасной, положение изменилось. К этому времени вражда между Англией и Францией, с одной стороны, и Германией - с другой, чрезвычайно обострилась. В ближайшем будущем она грозила перерасти в вооруженное столкновение. Срочно требовалось найти многочисленную сухопутную армию, ради чего Англия и добивалась соглашения с Россией.
      В Петербурге также проявляли интерес к урегулированию отношений с Англией, а финансовая и политическая зависимость от Франции оказалась сильнее недовольства действиями союзницы. Огромные денежные суммы, которые Третья Республика предоставила России, сыграли свою роль80. Между тем русская казна остро нуждалась в пополнении, поскольку финансовое положение страны подрывалось продолжавшейся войной и разгоравшейся революцией. Наличных денег могло хватить до августа-сентября 1905 года. Средства можно было изыскать только путем заключения очередного займа во Франции. Однако французское правительство обусловливало предоставление его политическими обязательствами.
      Для России после цусимского разгрома мир был крайне необходим; не приходилось теперь выбирать и посредников.
      Предлагая России свои услуги посредника, Рузвельт просил французского посла в Вашингтоне о поддержке со стороны французского правительства81. Французское правительство сознавало, что мир, заключенный при содействии прояпонски настроенных американских политических и дипломатических кругов не может быть благоприятным для России. Но при создавшейся обстановке в Европе Франции этот мир был крайне необходим.
      Чрезмерные японские претензии вызвали со стороны Франции отрицательную реакцию. Несмотря на ряд серьезных поражений, Россия имела больше возможностей для продолжения военных действий, чем истощенная Япония, и поэтому не могла принять слишком тяжелые условия. Бомпар указывал, что, по мнению Ламздорфа, Россия скорее решит продолжать войну, чем согласится на унизительный мир. Необходимо, заключал французский дипломат, чтобы Рузвельт воздействовал на оба правительства, но при этом был осторожнее в требованиях к России, иначе все может провалиться82. Незадолго до начала мирной конференции Рувье объяснил Нелидову, что
      Россия могла бы уплатить контрибуцию в скрытой форме, например в виде оплаты японских займов, заключенных во время войны83. Впоследствии контрибуцию все же пришлось уплатить.
      Ход переговоров показал, что Портсмутский мир вырос на почве общей заинтересованности Японии и России в прекращении войны. Соотношение сил, складывавшееся в Маньчжурии, становилось для Японии все более грозным. Победа при Цусиме дала возможность Японии в третий раз, и теперь успешно, поставить вопрос о мире.
      В последние годы и в России и в Японии были опубликованы ранее неизвестные архивные документы, относящиеся к Портсмутским переговорам. Они показывают, что главе японской делегации Д. Комуре была поставлена жесткая задача - заключить мир любой ценой. Такую задачу перед российской делегацией и Витте Николай II не ставил. Напротив, у него теплилась надежда, что японцы, не приняв жесткие условия, сорвут переговоры и тогда продолжение войны, к которому уже готовилась Россия, будет неизбежно. Но переговоры шли по японскому сценарию: японцы уступали одну позицию за другой: сняли требования уплаты контрибуции, уступки земель в Приморье, овладение всем Сахалином с прилегающими островами, выдачи Японии всех русских военных кораблей, задержанных в нейтральных водах, ликвидации военных укреплений Владивостока и пр. В Петербурге по всем этим позициям Япония получила отказ. Комура стремился любой ценой заключить мир и выжать из ситуации максимум возможного.
      У каждой из великих держав были свои расчеты, а порой и опасения, связанные с окончанием дальневосточной авантюры царизма. Франция ожидала, что возвращение союзницы в Европу облегчит ей задачу противостояния германскому натиску в Северной Африке. Германия стремилась реализовать положения Бьёркского соглашения. Англия новым союзом с Японией рассчитывала положить конец российской экспансии в Средней Азии, но в перспективе видела урегулирование отношений.
      Однако, по мнению Ламздорфа, "чтобы быть действительно в хороших отношениях с Германией, нужен союз с Францией. Иначе мы утратим независимость, а тяжелее немецкого ига я ничего не знаю"84. Этот тезис развивал и Бенкендорф в письмах на имя министра. Он считал невозможным объединить в одном блоке Францию и Германию. Русско-германский союз привел бы к объединению Франции, Англии и Японии против России. "Тогда, - писал Бенкендорф, - мы останемся вдвоем при худших для нас обстоятельствах, так как Германия сильна, а мы ослабли"; Россия "займет второе место, ибо Германия находится в апогее силы", причем союз с Германией сделает для России невозможным финансовые заимствования в Париже и Лондоне85. "Лишь только распространится слух, что в случае войны между Францией и Германией Россия обязалась всей своею мощью поддержать последнюю, - мрачно предрекал он, - весь наш кредит во Франции, очевидно, иссякнет"86.
      В конце года оказалось, что "Россия всем нужна"87. Ламздорф в одном из официальных писем в конце 1905 г. с удовлетворением отмечал, что международный престиж России, несмотря на поражение и внутренние беспорядки, "стоит по-прежнему на высоком уровне. Европейские державы наперебой ищут сближения с ней, стремясь войти в особые соглашения"88.
      В Двойственном союзе, не без влияния событий на Дальнем Востоке, обозначились неблагоприятные для России тенденции. Было бы, однако, неправильным трактовать ход событий, таким образом, что Россия якобы превратилась в младшего партнера Франции и оказалась в односторонней зависимости от нее. Заинтересованность Франции в дипломатической и военной поддержке России в случае перерастания марокканского кризиса в военное столкновение оставалась значительной. Что касается финансовых отношений двух стран, то они представлялись взаимовыгодными для обеих сторон. Борьба внутри союза оказалась тем более упорной, что российское правительство привыкло к иному положению в группировке и рассматривало свое ослабление как явление временное.
      События на Дальнем Востоке не только сыграли определяющую роль в изменениях внутри Двойственного союза, но и повлияли на курс французской политики. Франция, обеспокоенная за свои восточные границы, начинает искать новых союзников, в результате чего изменились ее взаимоотношения с Англией.
      Примечания
      1. ТЕЙЛОР А. Дж. П. Борьба за господство в Европе. 1848 - 1918. М. 1958; ХВОСТОВ В. М. История дипломатии. Т. 2. М. 1963.
      2. Архив внешней политики Российской империи (АВПРИ), ф. Политархив, оп. 482, д. 2980, л. 26-33 об.
      3. Цит. по: КОРЯКОВ В. П. Политика Франции в Китае в конце XIX в. М. 1985, с. 142 - 155.
      4. РЫБАЧЕНОК И. С. Союз с Францией во внешней политике России в конце XIX в. М. 1993, с. 219.
      5. КОРЯКОВ В. П. Ук. соч., с. 142 - 153.
      6. РЫБАЧЕНОК И. С, Ук. соч., с. 219 - 220.
      7. КОРЯКОВ В. П. Ук. соч., с.156.
      8. АВПРИ, ф. Коллекция документальных материалов из личных архивов чиновников МИД, оп. 787. Архив Ф. Ф. Мартенса, д. 4, л. 34об.
      9. Там же; СУББОТИН Ю. Ф. А. Н. Куропаткин и дальневосточный конфликт. В кн.: Россия: международное положение и военный потенциал в середине XIX - начале XX века. М. 2003, с. 138.
      10. СЕРГЕЕВ Е. Ю. Политика Великобритании и Германии на Дальнем Востоке. 1897 - 1903. М. 1998, с. 132.
      11. ОСТРИКОВ П. И. Политика Англии в Китае в 1900 - 1914 гг. В кн.: Международные отношения в Азии: новое и новейшее время. М. 1998, с. 23.
      12. СЕРГЕЕВ Е. Ю., УЛУНЯН А. А. Военные агенты Российской империи в Европе. 1900 - 1914. М. 1999, с. 58.
      13. ОСТРИКОВ П. И. Ук. соч., с. 23.
      14. Там же, с. 24.
      15. LUNTINEN P. The French information on the Russian war plans, 1880 - 1914. Helsinki. 1984, p. 82 - 83.
      16. British documents on the origins of the war (BD). Vol. 2. London. 1927, N 51.
      17. С конца XIX в. и до 1940 г. внеконституционный орган Японии, состоявший из старейших руководящих политических деятелей страны. Давал рекомендации императору по важнейшим политическим делам, включая объявление войны и заключение мира.
      18. АВПРИ, ф. Канцелярия, 1902 г., оп. 470, д. 64, л. 71.
      19. Цит. по: СЕРГЕЕВ Е. Ю., УЛУНЯН А. А. Ук. соч., с. 58.
      20. АВПРИ, ф. Канцелярия, 1902 г., оп. 470, д. 74, т. 1, л. 33 об., 36об. - 37об.
      21. RENOUVIN P. La politique exterieure de Th. Delcasse. Paris. 1954, p. 17.
      22. АВПРИ, ф. Канцелярия, 1902 г., оп. 470, д. 74, т. 1, л. 66 - 67об., 69об.
      23. Цит. по: РОМАНОВ Б. А. Россия в Маньчжурии. Л. 1928, с. 25.
      24. Цит. по: СЕРГЕЕВ Е. Ю. Франция глазами военных атташе Российской империи. В кн.: Россия и Франция. XVIII - XX века. Вып. 3. М. 2000, с. 200.
      25. АВПРИ, ф. Канцелярия, 1902 г., оп. 470, д. 14, л. 66-66об.
      26. Там же, л. 243.
      27. Там же, л. 206.
      28. Documents diplomatiques francais. Ser. 2me (DDF). Т. 4. Paris. 1932, p. 175; ВОРОНОВ Е. Н. Франко-русские дипломатические отношения накануне и в период марокканских кризисов. Канд. дисс. Курск. 2004, с. 32.
      29. ВОРОНОВ Е. Н. Ук. соч., с. 32.
      30. PALEOLOGUE М. Un grand tournant de la politique mondiale. Paris. 1934, p. 22.
      31. ГРЮНВАЛЬД К. Франко-русские союзы. М. 1968, с. 219.
      32. LUNTINEN P. Op. cit., p. 89 - 90.
      33. АВПРИ, ф. Отчеты МИД, оп. 475, д. 1904, л. 6.
      34. ВОРОНОВ Е. Н. Ук. соч., с. 34.
      35. DDF. Vol. 4, N 246; NEWTON Р. С. Lord Lansdown. A biography. Lnd. 1929, p. 308; BD. Vol. 4. Lnd. 1929, p. 211; DDF. Vol. 4, N 121.
      36. Цит. по: ОСТАЛЬЦЕВА А. Ф. Англо-французское соглашение 1904 г. и англо-русские отношения. - Ученые записки Саратовского университета, 1958, т. 66, с. 243.
      37. BD. Vol. 2. N 259; DDF. Vol. 4, N 121; DDF. Vol. 4, N 246.
      38. Цит. по: РОМАНОВ Б. А. Очерки дипломатической истории русско-японской войны. М. - Л. 1955, с. 262.
      39. PINON R. Origines et resultats de la guerre Russo-Japonais. Paris. 1936, p. 216.
      40. BD. Vol. 3. Lnd. 1928, p. 401.
      41. BOMPARD M. Mon ambassade en Russie. 1903 - 1908. Paris. 1937, p. 54 - 55.
      42. DDF. Vol. 5. Paris. 1934, N 122.
      43. АВПРИ, ф. Канцелярия, 1904 г., оп. 470, д. 85, л. 562, 616.
      44. ОСТАЛЫДЕВА А. Ф. Ук. соч., с. 64; DDF. Vol. 5, N 145.
      45. АВПРИ, ф. Политархив, оп. 482, д. 2747, л. 17 - 18, 29, 44.
      46. Там же, л. 88, 150, 191 - 192.
      47. DDF. Vol. 5, NN 269, 310.
      48. АВПРИ, ф. Канцелярия, 1905 г., оп. 470, д. 86а, л. 24; DDF. Vol. 6, N 53.
      49. АВПРИ, ф. Канцелярия, 1905 г., оп. 470, д. 86а, л. 41 - 42; д. 866, л. 125 - 128.
      50. КОКОВЦОВ В. Н. Из моего прошлого. Минск. 2004, с. 56.
      51. DDF. Vol. 6, р. 259.
      52. Новое время 1(14).II.1905; Московские ведомости 2(15).II.1905; ОСТАЛЫДЕВА А. Ф. Ук. соч., с. 261; ВИТТЕ С. Ю. Воспоминания. Т. 2. М. 1960, с. 74.
      53. DDF. Vol. 6, N 148.
      54. Цит. по: КОКОВЦОВ В. Н. Ук. соч., с. 39.
      55. DDF. Vol. 6, N 147; PALEOLOGUE M. Op. cit, p. 261.
      56. The Times, 8, 11, 14.III.1905; ОСТАЛЬЦЕВА А. Ф. Англо-русское соглашение 1907 года. Саратов. 1977, с. 85.
      57. Красный архив, 1925, т. 6(19), с. 77 - 78; The letters and friendship of Sir Cecil Spring Rice. Vol. 1. N.Y. 1929, p. 471.
      58. АВПРИ, ф. Канцелярия, 1905 г., оп. 470, д. 87, л. 695; д. 866, л. 163.
      59. Там же, л. 201.
      60. Там же, л. 205; д. 87, л. 718.
      61. Там же, д. 866, л. 220, 261.
      62. Там же, л. 268.
      63. Там же, д. 74, л. 139 - 159.
      64. АВПРИ, ф. Канцелярия, 1905 г., оп. 470, д. 74, л. 102 - 105; The letters and friendship of Sir Cecil Spring Rice. Vol. 1, p. 464.
      65. BD. Vol. 5, p. 326.
      66. АВПРИ, ф. Канцелярия, 1905 г., оп. 470, д. 74, л. 449; PALEOLOGUE M. Op. cit., p. 318.
      67. АВПРИ, ф. Канцелярия, 1905 г., оп. 470, д. 74, л. 198 - 203; Die groBe Politik der europaischen Kabinette 1871 - 1914 (GP). Bd. 20, Heft 2. Brl. 1927, N 6846.
      68. Русское слово, 25.IV.(8.V.)1905; ОСТАЛЬЦЕВА А. Ф. Англо-русское соглашение 1907 г., с. 100, 24, 262.
      69. Красный архив, 1928, т. 3(28), с. 201.
      70. BOMPARD M. Op. cit., р. 129; РОЗЕНТАЛЬ Э. М. Дипломатическая история русско-французского союза в начале XX века. М. 1960, с. 225.
      71. PALEOLOGUE M. Op. cit., p. 98; АВПРИ, ф. Политархив, оп. 482, д. 1385, л. 34.
      72. АВПРИ, ф. Канцелярия, 1905 г., оп. 470, д. 86а, л. 76; DDF. Vol. 4, р. 557 - 559.
      73. BOMPARD M. Op. cit., p. 126.
      74. The Times, 7.VI.1905.
      75. TREVELYAN G. M. Grey of Fallodon being the life of sir Edward Grey afterwards viscount Grey of Fallodon. London. 1938, p. 170.
      76. GP. Bd. 20, Heft 2, N 6860.
      77. GWINN S. Op. cit, vol. 1, p. 474.
      78. АВПРИ, ф. Канцелярия, 1905 г., оп. 470, д. 74, л. 322, 410; GP. Bd. 20, Heft 2, N 6867.
      79. АВПРИ, ф. Канцелярия, 1905 г., оп. 470, д. 86а, л. 76; Новое время, 24.V.(8.V1.)1905.
      80. Русские финансы и европейская биржа в 1904 - 1906 гг. М. - Л. 1926, с. 23.
      81. DDF. Vol. 7. Paris. 1937, N 41, 46.
      82. Ibid., N 57.
      83. АВПРИ, ф. Канцелярия, 1905 г., оп. 470, д. 87, л. 245.
      84. Красный архив, 1924, т. 5, с. 35.
      85. АВПРИ, ф. Канцелярия, 1905 г., оп. 470, д. 74, л. 513 - 514, 520; д. 75, л. 62 - 69.
      86. Там же, ф. Секретный архив, оп. 462, д. 236/237, л. 9.
      87. Новое время, 28.XII.1905.
      88. АВПРИ, ф. Канцелярия, 1905 г., оп. 470, д. 80, л. 117об.