Ковтун Г. С. Истоки и священный смысл ритуала сати: социологическая интерпретация

   (0 отзывов)

Saygo

Сати – ритуальное самосожжение вдовы на погребальном костре мужа – один из феноменов индийской культуры. Отечественные публикации по суицидологии не только не приоткрывают над ним завесу тайны, но и порождают целый ряд вопросов. Главный из них – отличие сати от распространных в древности среди других народов обычаев самоубийства вдовы после смерти мужа. Именно этот вопрос прежде всего и интересовал автора – социолога, специализирующегося в области девиантного поведения, когда он в поисках ответа обратился к исследованиям индологов. В свете этих исследований суицидологическая интерпретация сати в большинстве случаев выглядела весьма некорректной. Это и послужило поводом написания данной статьи, целью которой является систематизация накопленных в индологии знаний об истоках и священном смысле ритуала сати.

800px-Balinese_rite_of_Suttee_in_Houtman_1597_Verhael_vande_Reyse_..._Naer_Oost_Indien.jpg

800px-Sati_ceremony.jpg

Muhammad_Qasim_Bride.jpg

В самом общем смысле систематизация – это упорядочение и обобщение знаний на определенном основании. Исходя из цели и междисциплинарного характера объекта исследования можно выделить три составляющие этого основания: социологическую, религиоведческую и историческую.

Социологическая составляющая

В качестве социологической составляющей основания систематизации знаний о ритуале сати выступают историко-социологические концепции самоубийства и религиозного ритуала.

Образцом историко-социологического исследования самоубийства является работа Э. Дюркгейма «Самоубийство: социологический этюд». Хотя после ее первой публикации в1897 г. прошло более ста лет, но и сегодня она не потеряла актуальности. Все большее число ученых, отказавшись от«социологического критицизма», приходит к выводу, что многие частные концепции Э.Дюркгейма более богаты истинным содержанием, чем его общая теория. Это единственный социолог, в творческое наследие которого одновременно входят фундаментальные труды и по самоубийству, и по религиозному ритуалу. Именно поэтому в качестве социологической составляющей основания систематизации знаний о ритуале сати и были избраны его концепции.

Прежде всего необходимо остановиться на дюркгеймовском подходе к определению основных понятий нашего исследования: «самоубийство» и «религиозный ритуал». По Э. Дюркгейму, самоубийство – это«каждый смертный случай, который непосредственно или опосредованно является результатом положительного или отрицательного поступка, совершенного самим пострадавшим, если этот последний знал об ожидавших его результатах» [8, с. 13]. Очевидно, что в данном определении ключом к пониманию самоубийства является указание на осознанность поступка, совершаемого самим человеком.

Рассматривая самоубийство как явление социальное, Э. Дюркгейм выделяет три основных типа самоубийства: эгоистический, альтруистический и аномичный. Для нас наибольший интерес представляет альтруистический тип, поэтому, несколько нарушив логику французского социолога, перед подробным его рассмотрением сначала кратко охарактеризуем 2 других.

Эгоистическое самоубийство. Э. Дюркгейм понимает под эгоизмом то состояние, когда человеческое «Я» живет только личной жизнью и следует только своей личной воле[8]. Поэтому причину такого типа самоубийства он видит в крайнем развитии индивидуализма и отделении человека от общества.

Аномичное самоубийство. Понимая под аномией состояние общества, когда старые нормы поведения не действуют, а новые отсутствуют или недостаточно усвоены человеком, Э.Дюркгейм связывает причины самоубийства этого типа с социальными (экономическими, политическими) кризисами и личными трагедиями (смерть близкого человека, потеря трудоспособности, утрата имущества, несчастная любовь и т.д.).

Альтруистическое самоубийство. Под альтруизмом французский социолог понимает то «состояние, когда «Я» не принадлежит самому человеку, когда оно смешивается с чем-то другим, чем оно само, и когда центр его деятельности находится вне его существа, но внутри той группы, к которой данный индивид относится» [8, с. 201]. В этом случае причину самоубийства он усматривает в недостаточном развитии индивидуализма и абсолютной зависимости личности от общества и выделяет четыре разновидности этого типа самоубийства: обязательное, факультативное, чисто альтруистическое и героическое.

Обязательное альтруистическое самоубийство совершается во имя долга, возникает в ситуации, когда «общество обязывает и само определяет условия и обстоятельства, при которых обязательство это должно быть выполнено» [8, с. 199]. Примерами могут служить самоубийства людей престарелых или больных, жен после смерти мужей, рабов, слуг и т.д. после смерти хозяина или начальника. Такие случаи самоубийства встречались достаточно часто у первобытных народов. Человек лишает себя жизни не потому, что сам хотел этого, а в силу того, что должен был так сделать. Если он уклоняется от исполнения этого долга, то его ожидает бесчестье и чаще всего религиозная кара[8].

Факультативное альтруистическое самоубийство менее настоятельно диктуется обществом: «общественное мнение формально не предписывает здесь покончить с собой, но относится к этому благосклонно» [8, с. 202]. Этот вид самоубийства возникает в обществах, где жизнь человека ценится очень мало, а склонность не дорожить своей жизнью, напротив, возводится в добродетель, поэтому самоубийство здесь совершается с целью завоевания большего уважения.

Совершеннейшим образцом чисто альтруистического самоубийства выступает самоубийство мистическое, причиной которого является полное поглощение человеческой индивидуальности обществом, где она абсолютно не ценится. «Человек убивает себя, упоенный исключительно радостью принесения себя в жертву, т.е. отречение от жизни само по себе и без всякой особой причины считается похвальным» [8, с. 203]. Э.Дюркгейм связывает это с пантеистическими религиозными представлениями, характерными для брахманизма, буддизма и джайнизма. В Индии данный вид самоубийства был возведен в ритуал (речь идет о«жертвенных» самоубийствах в честь различных богов).

Э. Дюркгейм подчеркивает, что альтруистические самоубийства характерны для обществ низшего порядка. Однако они могут встречаться и во времена более развитой цивилизации. Такого рода самоубийства происходят в среде замкнутых религиозных общностей (монастырях) и армии.

Причиной героического самоубийства является чрезмерно развитый «дух отречения и самоотвержения», или, как его еще называет Э. Дюркгейм, «военный дух». Этот тип самоубийства распространен в армии, которая в цивилизованном обществе больше всего напоминает собой структуру общества низшего порядка. «Специальные части войск отличаются интенсивным развитием духа военного самоотвержения и самоотречения» [8, с. 219]. Эти альтруистические чувства воспитывают мужество, закаляют сердца, но при дальнейшем развитии очерствляют их: «В той среде, где властвует альтруистическое самоубийство, человек всегда готов пожертвовать своею жизнью, но зато он так же мало дорожит и жизнью других людей» [8, с. 221].

В контексте дюркгеймовской парадигмы самосожжение индийской вдовы на погребальном костре мужа является формой обязательного альтруистического самоубийства.

Подобного рода самоубийства существовали в древности у многих народов, в т.ч. в Индии. Ее специфика состоит в том, что широкое распространение это явление получило в средние века, т.е. во времена более развитой цивилизации. Для понимания причин этого социокультурного феномена особое значение приобретает мысль Э.Дюркгейма о том, что социальной средой альтруистического самоубийства в этот исторический период становится армия и особенно ее элитные войска. Но сати – это не просто обязательное альтруистическое самоубийство, а ритуал. Бесспорная связь с индуизмом позволяет рассматривать его как религиозный ритуал самоубийства.

Концепция религиозного ритуала излагается Э. Дюркгеймом в монографии «Элементарные формы религиозной жизни. Тотемическая система в Австралии» (1912) как часть концепции религии, в основе которой лежит дихотомия священного и светского. Он предлагает три дополняющие друг друга дефиниции религиозного ритуала: во-первых, это способ перехода из светского мира в священный, строго регламентирующий отношения между этими мирами; во-вторых, это способ действия, ориентированный на священные (запретные) объекты, сакральная природа которых выражена в религиозных верованиях; в-третьих, это норма поведения, предписывающая человеку то, как он должен вести себя со священными вещами[9].

При характеристике ритуала французский социолог подчеркивает его обоснованность коллективными представлениями (верованиями, мифами, легендами), трансцендентность (превосходство над интересами человека и беспрекословность), обязательный (строго регламентированный), символический (лишенный практического целеполагания) и коллективный характер, социальную природу. Хотя он и признает, что ритуал обретает свое значение только в контексте соответствующего мифологического верования, но не считает его порождением этого верования. Причинами возникновения ритуала являются социальные условия, породившие это верование.

Религиоведческая составляющая

Идея Э. Дюркгейма о дихотомии священного и светского, положенная им в основу концепции религии, получила широкое распространение в религиоведении благодаря работам М.Элиаде. Именно на эти работы мы и будем опираться при решении спорных вопросов, связанных с интерпретацией индуизма.

Прежде всего необходимо уточнить само понятие «индуизм». В современном религиоведении существуют два основных подхода к его пониманию. Представители первого считают, что индуизмом можно называть только сформировавшуюся в средние века и существующую по сей день национальную религию Индии, тогда как для ранних периодов более правомерно говорить о ведической религии (ведизме) – для архаического периода и о брахманизме – для древности. Представители второго подхода, к которым принадлежит и М.Элиаде, рассматривают религию Вед (ведизм), брахманизм и пуранический (классический) индуизм не как три разные религии и конфессии, а как три этапа формирования одной и той же религии – индуизма[19].

К индуизму нельзя подходить с обычными мерками прежде всего потому, что его вряд ли можно назвать религией в обычном смысле слова. Индуизм – это скорее сложный религиозно-философско-социальный комплекс[3]. Его источниками являются религиозные верования автохтонного населения Индии («хараппские» верования), включавшие в себя культ Богини Матери и Великого Бога, возможно прототипа Шивы, и верования ариев.

Начавшиеся достаточно рано процессы расового, культурного и религиозного симбиоза и ассимиляции ариев и аборигенов привели сначала к арианизации, а в дальнейшем – к индуизации Индии[6].

Другая особенность индуизма состоит в том, что в самой природе и эволюции индуизма заложены исключительная веротерпимость, причем она относится как к другим религиям, так и к самому индуизму[6], и динамизм.

Из-за этих особенностей в индуизме нет сжатости и четкости характеристик, незыблемости веры, догматов и ритуалов. Даже авторитет Вед не является непререкаемым. Индийская религиозная традиция проявляется в постоянной реинтерпретации и переоценке мифов, ритуалов и божественных форм[19, т. 1, с. 198]. Более того, некоторые исследователи вообще ставят вопрос о правомерности определения индуизма как единой религии, целостной системы[11].

Однако несмотря на то что в индуизме представлены различные религиозные течения и школы ритуала, различные уровни религиозной веры и религиозной практики, различные этапы культурного развития, все их можно объединить на основе веры в идеологический комплекс авидья – карма – сансара – мокша на метафизическом уровне и принятия кастовой системы на социально-этическом уровне[6]. Поскольку именно варны являются атрибутом арийского общества и четким индикатором его«присутствия» [11], возможно, стоит говорить не о кастовой, а о варновой системе с присущей ей традиционной иерархией: брахманы – жрецы и ученые, кшатрии – правители и воины, вайшьи – земледельцы, скотоводы (позже и торговцы), шудры – рабы и наемные работники.

Историческая составляющая

Историческая составляющая основания систематизации знаний о ритуале сати представлена концепциями, базирующимися на региональном подходе к истории Индии. Изучение индийских регионов началось сравнительно недавно – в конце1970-х годов.

Поскольку ритуала сати с особым рвением придерживались «народы воинов» – раджпуты и маратхи[3], среди работ отечественных индологов наибольший интерес для нас представляют монография Н. Р. Гусевой «Раджастханцы: народ и проблемы» [5] и раздел «Махараштра как модель региона» коллективной монографии «Индия: страна и ее регионы»[11]. В монографии Н. Р. Гусевой раскрываются механизмы сложнейших ассимиляционных процессов, свыше тысячи лет протекавших на территории данного региона. В коллективной монографии даются общие характеристики регионального подхода и результатов его применения к истории Индии. Согласно концепции «нуклеарных районов», ритуал сати мог сформироваться только на региональном уровне.

На северо-западе субконтинента в XXVIII–XVI вв. до н.э. существовала высокоразвитая Хараппская цивилизация, созданная, по мнению многих исследователей, дравидами. Отсюда с середины II тысячелетия до н.э. началось проникновение в Индию индоевропейских племен ариев, постепенно ассимилировавших местное население и воспринявших местные культурные традиции.

Покорение автохтонных народов субконтинента возглавляли арийские воины-кшатрии. В I тысячелетии до н.э. сложившийся брахмано-кшатрийский блок выработал механизм вовлечения воинской верхушки других народов в варну кшатриев («кшатризацию»), с помощью которого проходила ассимиляция. В воинской и жреческой среде распространился культ Рудры-Шивы, но обычаи и семейно-брачные нормы доарийских народов усвоили только воины.

После кшатриев покорение аборигенных народов северо-западных областей субконтинента и более поздних пришельцев продолжили раджпуты, которые и сформировали воинско-аристократическую прослойку, стоявшую во главе ранне- и позднегосударственных образований региона начиная с первых веков нашей эры. С этого времени брахмано-кшатрийский блок в северо-западном регионе превращается в брахмано-раджпутский, а механизм «кшатризации» – в «раджпутизацию».

Поскольку вопрос о происхождении раджпутов носит дискуссионный характер, присоединимся к позиции Н. Р. Гусевой, по мнению которой основным субстратом формирования раджпутов является варна кшатриев, исторически сложившаяся из двух главных этнических слоев: арийского и автохтонного. Со второй половины I тысячелетия до н.э. на процесс начали влиять центрально-азиатские скифы (сакские и сакско-тохарские племена), а с V в. – гунны («татары») или эфталиты.

Процесс формирования раджпутов как феодально-землевладельческого и воинского сословия завершился в XI–XII вв. Этому предшествовало усиление князей раджпутов, в истории Индии этот период называют раджпутским (VIII–XII вв.). Он был отмечен не только войнами с аборигенами и более поздними пришельцами, но и междоусобицами.

Возвышение маратхов произошло путем их «раджпутизации». Успешная служба в армии, а также власть на местном уровне давали возможность для последующих преобразований. С помощью брахманов был создан миф, подтверждающий родство с раджпутами, обычаи, ритуалы, идеология и образ жизни приближены к раджпутским, что со временем закрепилось в системе родства, основанной на гипергамном браке с древней (но, возможно, обедневшей) раджпутской семьей[11]. Вероятно, таким путем вводился и ритуал сати, поскольку «еще до англичан… маратхи запрещали этот обычай» [12, с. 209], а наличие санкции, как известно, свидетельствует о существовании явления. Можно предположить, что древний обычай самосожжения вдов на погребальном костре мужа был возведен в ритуал в среде феодального воинского сословия раджпутов. В пользу этого утверждения могут служить распространение среди раджпутов культа Шивы (ритуал сати, судя по обосновывающему его мифу, – именно шиваитский ритуал), а также участие в непрекращающихся войнах, легендарная храбрость воинов, принадлежность к элите. Развитие духа военного самоотвержения и самоотречения, готовность в любой момент пожертвовать своей жизнью, вероятно, привели к тому, что раджпуты мало дорожили и жизнью других. Именно среди раджпутов укоренилось не просто отрицательное отношение к факту рождения нескольких девочек в одной семье, характерное для индуизма в целом, но и обычай их убийства[5, 14].

Самосожжение на погребальном костре мужа было обязательным только для вдов раджей, принцев крови, военачальников[15]. Остальные вдовы воинов имели право выбора: совершить сати или превратиться в «моунду», т.е. «стриженую голову» (бритье волос – древний и очень позорный вид наказания в Индии – стал обязательным для раджпутских вдов), один взгляд которой несет горе, а общение ритуально оскверняет[15]. Поскольку многие раджпутские князья имели обширные гаремы, то ритуал самосожжения – джаухар, часто ошибочно называемый сати, – совершали десятки, а иногда сотни и тысячи женщин после смерти одного князя[5]. Позднее понятием «джаухар» стали называть обычай больших групповых самосожжений, которые производились при победе врага. Совершением массовых джаухаров отмечена история каждого раджпутского княжества[3]. Выходя замуж в другие регионы Индии, раджпутки сохраняли приверженность традициям и поощряли сати в среде других высоких каст[3]. Жены раджей придерживались ритуала даже после его запрета в 1829 г. англичанами[14], а отдельные акты сати спорадически случаются среди раджпутов вплоть до наших дней[10].

Распространение сати среди других каст, скорее всего, происходило путем их «раджпутизации».

Истоки ритуала сати

Прежде чем приступить к рассмотрению вопроса об истоках ритуала сати, опираясь на представления Э. Дюркгейма о самоубийстве и религиозном ритуале, дадим рабочее определение религиозного ритуала самоубийства: это строго регламентированный религиозными представлениями способ перехода из светского мира в мир священный. Как норма поведения он предписывает человеку не только то, при каких условиях тот должен лишить себя жизни, но и то, как он должен это сделать. Как способ действия он представляет собой совокупность определенным образом упорядоченных в пространстве и во времени специфических символических действий человека, результатом которых является его смерть.

Религиозный характер ритуала наделяет самоубийство статусом священного (запретного) объекта. Это означает, что предписываемый способ поведения является обязательным, исключающим всякую возможность выбора, не допускающим внесения каких-либо изменений в совокупность символических действий. Только при соблюдении этих условий (обязательность и строгая регламентация) ритуал самоубийства может сохранить свою священную суть. Вторжение светского (профанного) в сферу ритуала ведет к его профанации: утрате первоначального священного смысла и постепенному распаду.

От обычая ритуал отличается принадлежностью к сакральному (священному) миру, обоснованностью религиозными представлениями (верованиями, мифами, легендами), более жесткой регламентацией способа поведения, символическим характером действий.

В отличие от жертвоприношения, совершаемого вопреки воле человека путем прямого насилия, самоубийство совершается самим человеком осознанно. В определенном смысле ритуал самоубийства – это ритуал самопожертвования.

Не нарушая дюркгеймовской традиции, социологическую интерпретацию религиозного ритуала дополним диахроническим подходом, представленным в современной антропологии: внутренние смысловые модусы ритуала при сохранении его внешних формальных признаков меняются в зависимости от исторического пространства его функционирования.

Основываясь на этом подходе, выделим три стадии существования религиозного ритуала самоубийства. Праритуал – это первая стадия, его истоки и становление, в ходе которого происходят дифференциация с другими формами лишения жизни (ритуалом жертвоприношения и обычаем самоубийства), кристаллизация священного смысла, выраженного в соответствующем мифологическом веровании, оформление его как правила поведения и специфического способа действия. Ритуал – вторая стадия, связанная с функционированием религиозного ритуала самоубийства как обязательного и строго регламентированного способа поведения, основанного на вере в его священный смысл. Ритуализация – третья стадия, связанная с распадом ритуала, когда происходит его постепенная профанация. С одной стороны, ритуал утрачивает обязательный и строгий регламентированный характер, первоначальный священный смысл, а с другой – появляются формализм в его осуществлении, практическое (утилитарное) целеполагание.

Итак, вопрос об истоках ритуала сати составляет суть первой стадии его существования, обозначенной нами как «праритуал». Теоретическое осмысление этой стадии может носить только гипотетический характер в силу ее удаленности во времени, фрагментарности имеющихся сведений и сложности их интерпретации. В современной индологии господствует концепция, предложенная еще в XIX в. английским востоковедом М. Мюллером.

Он рассматривал сати «не как совершенно новое изобретение позднейшего индуистского духовенства, а как возрождение древних арийских обрядов, относящихся к периоду еще более древнему, чем Веда» [17, c. 233]. Этот вывод был сделан М. Мюллером на основе современных ему научных данных, согласно которым обряды самоубийства или убийства вдов существовали в древности у других арийских народов (греков, скандинавов, германцев и славян), и изучения древних погребальных обрядов, подробно описанных в санскритских источниках.

Концепции М. Мюллера придерживается и Н. Р. Гусева: «О погребальном обряде протоариев на их прародине и на путях их продвижения в Индию можно судить по обрядам, генетически воспринятым их потомками, которые продолжали селиться на территории степной Евразии в I тыс. до н.э. Следует обратить внимание на хорошо известные скифские погребения» [3, c. 143].

В основе скифского погребального обряда лежали первобытные верования относительно жизни и смерти: загробный мир – не что иное, как повторение этого мира, и у покойного те же нужды, что и у живого. Самоубийство или убийство вдовы не всегда предполагало парное захоронение: важен был сам факт ее смерти, т.е. переселения в другой мир вслед за покойным мужем, чтобы и там она могла удовлетворять его разнообразные потребности. Именно в этом и состоял священный смысл обряда. Иногда совместное захоронение было просто невозможно, поскольку муж умирал или погибал в битве вдали от жены и дома. Такое самоубийство (убийство) вдовы вдали от места гибели мужа было известно и у индоариев, что нашло отражение в их сакральной лексике[3].

Итак, большинство индологов полагает, что самоубийство (или убийство) вдов как часть погребальной обрядности было известно ариям еще на их прародине. После прихода на территорию Индии под влиянием социальных институтов дравидов эта обрядность претерпела существенные изменения. «Ближайшие контакты ариев с местными народами (в среде которых были широко распространены матриархальные институты) и – больше того – браки с представителями знати из числа этих народов могли способствовать изживанию или, как показывает история, временному подавлению практики умерщвления вдов»[3, c. 146].

Иная точка зрения представлена в работе российского (советского) востоковеда А. Е. Снесарева, написанной в первой четверти ХХ в. Он соглашается с тем, что сати ведет свое начало от более древнего и более дикого обычая насильственного погребения жен и невольниц при похоронах вождя. Однако считает, что этот обычай господствовал не только в Восточной Европе, где он получил название скифского, но и среди многих племен Центральной и Западной Индии. Рассматривая дравидов как более «ранних мигрантов», пришедших на территорию Индии из Средней Азии до ариев, ученый высказывает предположение, что обычай самосожжения вдов «занесен был в Индию еще дравидами и с тех пор в ней удержался» [15, c. 24].

По мнению А. Е. Снесарева, перед вторжением в Индию арии, во-первых, хоронили мертвых в земле и, во-вторых, с мужем хоронили живую вдову. Но уже на протяжении ведийского периода произошла перемена в обоих отношениях: погребение в земле было заменено сожжением, а обычай умерщвления вдов или временно изжит, или прямо запрещен[15]. А. Е. Снесарев не объясняет, почему арии отказались от него, но выдвигает свою гипотезу его возрождения. К моменту завоевания этот обычай начал распространяться с дравидского юга на север, в конце концов его приняли и арии, изменив свои похоронные обряды. «Конечно, сати нашло для себя очень подходящую почву в экзальтированном культе социального положения мужа, в болезненной борьбе за чистоту крови (вдова являлась потенциально сильной угрозой), в туранских влияниях на Индию, в частом количественном перевесе женщин над мужчинами и т.д.» [15, c. 24].

Если не принимать во внимание спорный вопрос о происхождении дравидов, то суть позиции А. Е. Снесарева сводится к тому, что ритуал сати обязан своим возрождением влиянию социальных институтов доарийских народов на институты ариев, а его истоки нужно искать в культе и обычаях как ариев, так и дравидов. Напомним, что Н.Р. Гусева не отрицает дравидского влияния на арийский обычай умерщвления вдов, но считает, что именно в результате этого влияния он и был запрещен в ведийский период.

Еще одну точку зрения на происхождение ритуала сати высказал Дж. Неру, предположив, что этот обычай впервые был занесен в Индию скифо-татарами[12].

Итак, сторонники трех рассмотренных подходов, во-первых, видят истоки ритуала сати в арийских, дравидских и скифо-татарских влияниях, придавая наибольшее значение в его возрождении одному из них. Возможно, разногласия в решении этого вопроса частично снимаются принятием точки зрения Н.Р. Гусевой на этногенез раджпутов, в котором приняли участие и арии, и дравиды, и скифо-татары. Во-вторых, все они соглашаются с тем, что практика сожжения вдов в период Вед была прекращена, что нашло отражение в санскритской литературе, к которой мы и намерены обратиться.

В период ведизма ритуал погребения включал в себя фрагмент, когда вдова должна была лечь на погребальный костер рядом с трупом мужа. Известный специалист в области древнеиндийской истории и культуры Р.Б. Пандей комментирует этот фрагмент как ритуальный пережиток обычая самосожжения вдовы: «В более древний период с телом погребали или сжигали дары покойному. Эти дары состояли из пищи, оружия, одежды и домашних животных. Иногда с покойным сжигали или погребали рабов и даже жену. “Ахтарваведа” называет это древним обычаем (XVIII, 3, 1). Однако этот обычай не соблюдался во времена “Ригведы”, хотя и сохранилось формальное требование, чтобы вдова ложилась на погребальный костер» [13, c. 200].

По мнению Р. Б. Пандея, которое разделяет большинство индологов, ритуальная литература, начиная с «Ригведы», свидетельствует не в пользу сожжения вдов: грихьясутры предписывают такую же ритуальную замену настоящего сожжения вдовы, но требуют от нее целомудрия: «Вдова до конца жизни пусть соблюдает обеты омовения, приема пищи лишь раз в день, сна на голой земле, целомудрия и воздержания от горького, соленого, меда и мяса» («Хираньякеши-питримедхасутра», VIII).

Однако обычай самосожжения (или сожжения) вдов никогда не исчезал полностью.

О его существовании на северо-западе субконтинента в IV в. до н.э. говорят античные авторы, описывающие индийский поход Александра Македонского[16]. В «стране кафеев» обычай сожжения вдовы на погребальном костре мужа, по их мнению, был продиктован необходимостью предупреждения мужеубийств.

В «Махабхарате» (V в. до н.э.– IV в. н.э.) описаны различные случаи самосожжения (сожжения) вдовы (женщины) на погребальном костре мужа (мужчины). Так, Мадри, младшая жена Панду, после смерти мужа последовала за ним на погребальный костер, поскольку считала себя виновной в его смерти. Родственники Кичаки, убитого Бхимасеной, требовали сожжения на его погребальном костре прекрасной Драупади, поскольку считали ее виновной в гибели Кичаки: Бхимасена убил его, вступившись за честь своей жены Драупади[7, т. 2].

В «Рамаяне» (IV–III вв. до н.э.) после смерти царя обезьян Валина скорбят и желают взойти на его погребальный костер двое: брат Сугрива, испытывающий чувство вины перед покойным, и жена Тара, горюющая о любимом муже и не представляющая себе жизни без него. Их отговаривают Рама и Хануман[7, т. 1].

Приведенные здесь примеры говорят о том, что в эпосе самосожжение (сожжение) на погребальном костре рассматривалось как средство искупления вины (подлинной или мнимой) перед покойным и способ соединения с ним в загробном мире. Его могли совершать как женщины, так и мужчины, руководствуясь личными мотивами (добровольно) или подчиняясь прямому насилию. Ни в «Махабхарате», ни в «Рамаяне» нигде не упоминается то, что вдова обязательно должна следовать на погребальный костер мужа в силу требования закона или обычая, более того, часто говорится, что вдовы воинов остаются жить после гибели их мужей, хотя и горько оплакивают их (например, в «Стрипарве»). Даже в том случае, если вдова в силу своего личного чувства и совершает такой поступок, то нигде не говорится, что это достойно похвалы.

Это не случайно, поскольку дхармашастры этого периода осуждают самоубийства, совершаемые по любым личным мотивам (эгоистические и аномичные самоубийства, по типологии Э.Дюркгейма), как одно из «препятствий на пути к общественному порядку» [3, c. 133]. О санкциях, направленных на предотвращение подобного рода самоубийств, говорится в«Артхашастре» (IV–V вв. до н.э.), «Манавадхармашастре» (II в. до н.э. – I в. н.э.).

В то же время некоторые другие санскритские источники первой половины и середины I тысячелетия до н.э. санкционируют самосожжение вдовы, правда, оставляя за ней право выбора. Так, во «Вьяса-самхите» сказано, что жене брахмана следует сжечь себя вместе с мужем или вести целомудренную жизнь[3]. В дхармашастрах начала I тысячелетия н.э. («Вишнусмрити» и «Брихаспатисмрити») говорится, что после смерти мужа вдова (без уточнения ее варновой принадлежности) обязана либо вести целомудренный образ жизни, либо взойти на погребальный костер и сгореть вместе с его телом.

Даже в период раннего средневековья, когда обычай самосожжения вдовы был возведен до ритуала сати (V–VII вв.), авторы шастр и сутр продолжали осуждать и запрещать самоубийство по личным мотивам. Так, в «Ямасмрити» (VI–VII вв.) сказано, что тело самоубийцы надо измазать нечистотами, а его родственников оштрафовать и подвергнуть наказанию, в «Ликхитасмрити» (VIII в.) говорится, что нельзя оплакивать самоубийц и что жертвоприношения на их поминках расхищают ракшасы.

Совсем иначе обстоит дело с санкционированным религией альтруистическим самоубийством (по Э. Дюркгейму). Как отмечалось ранее, французский социолог относит самосожжение индийской вдовы на погребальном костре мужа (заметим, что он нигде не употребляет термин «сати») к обязательным альтруистическим самоубийствам. В контексте индуизма это самоубийство, предписанное священными книгами как религиозно-этический долг– дхарма.

Следует отметить, что, прилагая к своеобразному феномену индийской культуры (ритуалу сати) привычные европейские наименования (обязательное альтруистическое самоубийство), мы поступаем не совсем корректно. В Индии сати рассматривается как одна из форм жертвоприношения. Это связано прежде всего с тем, что в индийской традиции термин «жертвоприношение» имеет совсем иное значение, чем в европейской: это не только передача божеству тех или иных материальных благ, но вся жизнь человека рассматривается как непрерывная цепь жертвоприношений, завершаемых погребальным ритуалом. Поэтому в индуизме сати – это ритуал не самоубийства, а жертвоприношения. Но и в той, и в другой традиции сати считается особой формой сознательного поведения человека, результатом которого является смерть. Поэтому предложенное ранее дюркгеймовское понимание сати как формы обязательного альтруистического самоубийства не противоречит рассмотрению его как формы жертвоприношения, принятому в индуизме: и в том, и в другом случае речь идет о самопожертвовании.

Чтобы отличить сати от других практик сожжения вдовы на погребальном костре мужа на разных этапах истории Индии, мы будем рассматривать его именно как ритуал самопожертвования – форму жертвоприношения (самоубийства), предписанную священными книгами как религиозно-этический долг (дхарму).

Поэтому сати не только одобряется общественным мнением, но и становится в Индии специфической формой посмертного обожествления женщины. На территории штатов Раджастхан, Мадхья-Прадеш, Махараштра найдено около 150 мемориальных камней, тоже называемых «сати», посвященных памяти вдов, совершивших самосожжение. Самый ранний из этих камней (ок. V в.) находится в г. Сагар (Мадхья-Прадеш). Около половины камней обнаружены в Раджастхане, самый ранний относят к VI в., а наибольшее число – к XVII–XVIII вв. [3, 10]. И хотя сати совершали не более 2% вдов, память о ритуале глубоко врезалась в народное сознание. Этому во многом способствовало то почтительное отношение к женщине-сати, которое культивировалось брахманским жречеством[10].

Несмотря на противодействие властей (сати запрещено в Республике Индия законом), отдельные случаи сати встречаются вплоть до наших дней: в 1970–1980-х годах они были официально зафиксированы в штатах Мадхья-Прадеш, Раджастхан и некоторых других.

В честь женщин, совершивших сати, на месте сожжения сооружают святилища, которые становятся местами многотысячного паломничества и культа Матери Сати. При этом сегодня сати, достигшее стадии ритуализации, все чаще становится результатом прямого насилия над вдовой, но это – тема специального исследования.

Итак, практика сожжения вдов существовала у многих народов в древности, в том числе и у тех, которые приняли участие в этногенезе раджпутов. Ее священный смысл состоял в переходе в иной мир вслед за умершим мужем, чтобы и там удовлетворять его разнообразные потребности. Возобновление этой практики в среде военно-феодального сословия раджпутов произошло в V–VII вв. в форме ритуала сати– самопожертвования (обязательного альтруистического самоубийства), предписанного священными книгами как религиозно-этический долг (дхарма). Начинается новая стадия сати, обозначенная нами как «ритуал», изменяется его священный смысл, обоснованный религиозными представлениями пуранического индуизма.

Священный смысл ритуала сати

Ритуал назван по имени мифической богини Сати – дочери могущественного ведического бога Дакши и первой жены Шивы, которая стала для индуистов символом добродетельной жены.

Сюжет о Сати является более поздним включением в ведийский миф о том, как было расстроено жертвоприношение Дакши. Заметим, что речь идет о наиважнейшем ведийском ритуале – «жертвоприношении коня», которое «призвано возродить весь космос в целом, восстановить все общественные классы и всю общественную иерархию в их изначальном совершенстве» [19, т. 1, c. 203]. Самая ранняя версия этого мифа встречается уже в ведийский период в «Тайттирия-самхите» (ок. I тысячелетия до н.э.). На пышном жертвоприношении, в котором участвовали все небожители, Рудра (прототип Шивы) как изначально чуждый ведийскому пантеону оказался обойденным и в ярости уничтожил жертвенные дары. В брахманах повествование обогащается новыми деталями: жертва в виде антилопы спасается бегством, а Рудра начинает сражение с богами и выходит победителем. В «Махабхарате» антиведийский аспект рассказа несколько снижен: оскорбление Шиве наносит мифический правитель Дакша[2]. Еще менее этот аспект выражен в пуранических версиях мифа, изложенных в «Ваю-пуране», «Линга-пуране», «Бхагавата-пуране» и др., чему во многом способствовало введение в него образа Сати, связавшего родственными узами арийского бога Дакшу и дравидского – Шиву.

Итак, Сати – молодая богиня, ставшая женой Шивы вопреки желанию отца. Возможно, Дакша и примирился бы с нежеланным зятем, но Шива смертельно оскорбил его тем, что на собрании богов во дворце Брахмы не оказал ему почести вставанием, как это сделали другие боги. Поэтому Дакша, припомнив Шиве его непочтительность и эксцентричность, проклял его, сказав, что не получит Шива своей доли в жертвоприношении коня.

Несмотря на то что в пуранах представлены различные версии мифа, мотив поведения Дакши остается неизменным, чего не скажешь о мотивах поведения Шивы и Сати.

В «Ваю-пуране» (IV–VI вв.) говорится о том, что Шива вскоре отомстил высокомерным арийским богам, причем в мести он превзошел своих обидчиков. Не получив приглашения на великое жертвоприношение, разгневанный Шива разрушил его и набросился на оцепеневших от ужаса богов, нещадно избивая их.

После того как Шива разрушил жертвоприношение, Сати бросилась в жертвенный огонь и «сожгла себя в его честь, стремясь оправдать своего супруга» [1, c. 141]. В других версиях мифа меняется порядок основных событий: Сати бросилась в костер и сожгла себя, «оскорбленная пренебрежением, выказанным отцом ее супругу» [18, c. 17], или «от стыда и гнева, чтобы спасти поруганную честь мужа» [3, c. 98], и лишь после этого разгне-ванный Шива разрушил жертвоприношение, избил и разогнал всех богов.

В шиваитско-шактистских мифах Сати становится одним из воплощений Махадэви – Великой Богини, вечной супруги Махадэвы-Шивы. Махадэви имеет много обликов и имен, наиболее известны 4 из них: Сати, Парвати, Дурга и Кали. Сати славится тем, что, не примирившись с нанесенным ее мужу оскорблением, заплатила жизнью за его унижение. «И сколь долго будут жить на земле люди, столь же долго жены будут оберегать честь мужей, и многие из них даже станут добровольно покидать мир живых, если сама смерть похитит жизнь их супругов. Таким истинным женам поднесут люди как высокий дар имя Сати – имя самой безупречной из всех женщин вселенной» [4, c. 85].

Итак, миф о Сати, рассматриваемый в контексте эволюции мифа о жертвоприношении Дакши, скорее отражает сложности процесса религиозной ассимиляции арийского и дравидского культов, чем является обоснованием ритуала сати – практики самосожжения вдовы на погребальном костре мужа. Сати, хотя и по собственной воле бросается в пламя жертвенного костра, но делает она это не будучи вдовой. Не ясны и мотивы ее поступка: то ли она спасает поруганную честь мужа, то ли стремиться оправдать его действия.

Понять священный смысл ритуала сати можно только в более широком контексте – контексте религиозно-философского учения индуизма. Согласно этому учению, в результате своего изначального неведения (авидья) человек оказывается вовлечен в целый круговорот существований (сансара), которые от века сменяют друг друга, причем его деяния в одной жизни необратимо определяют природу и содержание его следующей жизни, образуя тем самым постоянную причинную цепь (карма). Мокша – освобождение от этой вовлеченности через джняну, видью – осознание своей истинной природы, своего сущностного тождества с единой высшей реальностью (Мировой Сущностью, Абсолютом, Брахманом). С тех пор, как гибельная цепочка авидья – карма – сансара и «исцеление» от нее с помощью метафизического познания были открыты и описаны в эпоху упанишад, они заняли центральное место во всей позднейшей индийской философии[19]. Это относится и к религиозно-философскому учению индуизма.

В основе социально-этической составляющей религиозно-философского учения индуизма лежит другой идеологический комплекс: варна – ашрама – дхарма. К концу ведийского периода был обоснован сакральный характер социальной стратификации общества на сословия (варны) и их иерархии: положение варны в обществе зависело от ее «ритуальной чистоты», определяющей разрешенный только ее членам образ жизни и занятий.

Члены первых трех варн (брахманы, кшатрии, вайшьи) назывались «дважды рожденными» (двиджа), поскольку над ними был совершен обряд инициации. Каждый двиджа мог пройти четыре жизненные стадии (ашрамы): ученик (брахмачарин), домохозяин (грихастха), отшельник (ванапрастха), аскет (санньясин). Обязанности (дхарма) были предписаны человеку в зависимости от его социальной принадлежности (варны) и возраста (ашрамы).

Сочетание обоих комплексов приводило к представлению о том, что принадлежность к варне – ничем не исправимый результат деяний человека в предыдущей жизни: следует смириться со своим положением в обществе и утешаться надеждой на более высокий статус в будущей жизни. Достичь освобождения (мокши) мог только аскет (санньясин), однако этой жизненной стадии достигали единицы: большая часть «дважды рожденных» не поднималась выше второй стадии домохозяина.

В «Бхагавад-гите» («Божественной песне») – поэме, созданной во II в. н.э. и вписанной в структуру «Махабхараты», – выделяются уже три пути спасения (не считая известного еще до эпохи упанишад пути ритуального служения): путь незаинтересованного деяния (карма-йога), путь познания (джняна-йога) и путь любви к богу (бхакти-йога). Наиболее ценным признается первый путь («карма-йога», или «йога-деяния»), ибо без него оказываются недоступными два других.

«Бхагавад-гита» излагает квинтэссенцию учения упанишад не в холодной, абстрактной форме, а образным языком эпического повествования. Учение о путях спасения Кришна, аватара бога Вишну, излагает воину-кшатрию Арджуне, попавшему в экзистенциальную ситуацию выбора между чувствами и долгом: последний не желает вступать в бой со своими друзьями и сородичами. И тогда Кришна как духовный наставник Арджуны открывает ему высший смысл жизни и пути достижения мокши, подчеркивая значимость«йоги-деяния» и поясняя, что означает «отказ от плодов своих дел».

Человек обречен на деяния, поскольку он должен исполнить свое жизненное предназначение, свои «обязанности». Чтобы выполнить это и не связать себя узами кармы, человек должен действовать безлично, бесстрастно и равнодушно, не заботясь о последствиях, т.е. отказаться от плодов своих дел, тем самым превратив их в жертвоприношение – внеличностный акт, способствующий поддержанию космического порядка. Кришна напоминает своему ученику, что не связывают только действия, совершаемые как жертвоприношения.

Поэтому человек, чтобы достичь освобождения, должен отречься от своей личности, принести ее в жертву закону. Арджуна – воин, его долг – сражаться, поэтому ему надлежит сражаться, отбросив сомнения, вызванные тем, что он видит мир фрагментарно, исходит из сиюминутных критериев, забывая, что тела преходящи и скорбь о смертях и рождениях бессмысленна.

В индийской традиции «Махабхарата» считается священной книгой – «пятой Ведой», которая, в отличие от четырех древних Вед, доступна всем слоям общества. «Бхагавад-гита», увеличивая число путей спасения и подчеркивая значимость «йоги-деяния», предоставляет всем им возможность достижения мокши. Именно в этом усматриваются великая оригинальность и основная причина ее успеха в Индии: «Ибо впредь каждому человеку позволено надеяться на спасение, благодаря “отказу от плодов своих деяний”, даже тогда, когда по разным причинам он будет обязан и дальше участвовать в социальной жизни, иметь семью, заботы[…] и даже совершать “безнравственные” вещи» [19, т. 2, c. 205].

Таким образом, практика самосожжения вдовы на погребальном костре мужа в период пуранического индуизма, получившая название сати, приобретя статус дхармы (закона, религиозно-этического долга) и выступая в форме жертвоприношения, становится не только ритуалом, но и путем достижения мокши. Его священный смысл состоит в том, что вдова, взошедшая на погребальный костер мужа и заживо сгоревшая с его телом, искупает не только свои грехи, но и грехи мужа, очищает их обоих и тем самым обеспечивает возможность освобождения. Этим сати и отличается от других практик сожжения (самосожжения) вдов, существовавших у многих народов в древности, а также имевших распространение в Индии на ранних этапах ее истории, священный смысл которых состоял в переходе вдовы в иной мир вслед за умершим мужем, чтобы и там удовлетворять его разнообразные потребности.

ЛИТЕРАТУРА

1. Альбедиль М. Ф. Индуизм. СПб.: Петербургское востоковедение, 2000. 256 с.

2. Бонгард-Левин Г. М., Герасимов А.В. Мудрецы и философы Древней Индии. М.: Наука, 1975. 342 с.

3. Гусева Н. Р. Индуизм: История формирования. Культовая практика. М.: Наука, 1977. 327 с.

4. Гусева Н. Р. Мифы Древней Индии. М.: Белые альвы, 1999. 192 с.

5. Гусева Н. Р. Раджастханцы: народ и проблемы. М.: Наука, 1989. 227 с.

6. Дандекар Р. Н. От вед к индуизму: Эволюционирующая мифология. М.: Вост. лит. 2002. 286 с.

7. Древняя Индия: Три великих сказания: в 2 т. СПб.: Петербургское востоковедение, 1995. Т. 1. 352 с.; т. 2. 336 с.

8. Дюркгейм Э. Самоубийство: Социологический этюд. М.: Мысль, 1994. 399 с.

9. Дюркгейм Э. Элементарные формы религиозной жизни. Тотемическая система в Австралии // Мистика. Религия. Наука. Классики мирового религиоведения. Антология. М.: Канон, 1998. С. 174-231.

10. Индийская жена: исследования, эссе. М.: Вост. лит. 1996. 247 с.

11. Индия: страна и ее регионы. М.: Эдиториал УРСС, 2000. 360 с.

12. Неру Дж. Взгляд на всемирную историю. Т. 3. М.: Прогресс, 1989. 432 с.

13. Пандей Р. Б. Древнеиндийские домашние обряды(обычаи). М.: Высш. шк., 1990. 319 с.

14. Салтыков А. Д. Письма об Индии. М.: Наука, 1985. 176 с.

15. Снесарев А. Е. Этнографическая Индия. М.: Наука, 1981. 276 с.

16. Страбон. География. М.: Ладомир, 1994. 943 с.

17. Тайлор Э. Б. Первобытная культура. М.: Политиздат, 1989. 573 с.

18. Темкин Э. Н., Эрман В. Г. Мифы Древней Индии. М.: Наука, 1985. 307 с.

19. Элиаде М. История веры и религиозных идей: в 3 т. М.: Критерион, 2002. Т. 1. 464 с.; т. 2. 512 с.




Отзыв пользователя

Нет отзывов для отображения.


  • Категории

  • Темы на форуме

  • Сообщения на форуме

    • Военные системы Западной Европы и Китая на 17-18 век
      Peter C. Perdue. Military Mobilization in Seventeenth and Eighteenth-Century China, Russia, and Mongolia // Modern Asian Studies, 30, pp 757-793. 1996             Этот же автор написал монографию China marches west: the Qing conquest of Central Eurasia. 2005
    • Трудности перевода
      А как ударил Илья Муромец ... и вбил дурачка в землю по самые небалуйся! Еще рекомендую сказку про колобка - тоже сильный источник. Вы вообще, головой только кушаете или иногда думаете?  
    • Трудности перевода
      А тут правильно перевели? Эйрик сказал, чтобы его подняли на острие копья и держали, пока он не умрет. И сказал Эйрик: Не желаю добра за брата, ни окольцованной девицы, не хочу я слышать Эйстейна, говорит он об Агнара смерти. Мать обо мне не плачет, над бранью умереть мне суждено спокойно пригвожденным древком. Но перед тем как быть поднятым на копье, он увидел, что один из людей трепещет от страха. Тогда он сказал: Þau blerið orð it efra, eru austrfarar liðnar, at mær hafi mína mjó, Áslaugu, bauga; þá mun mest af móði, ef mik spyrja dauðan, min stjúpmóðir mildum mögum sínum til segja. Так и было сделано, Эйрик был поднят на острие копья и умер над полем битвы. Прядь о сыновьях Рагнара
    • Тактика и вооружение самураев
      Jeremy A. Sather.A Critique by Any Other Name:Part 2 of Imagawa Ryōshun's Nan Taiheiki // Japan Review 31 (2017): 25–40.   Как Уэсуги Норитада может быть одновременно убит в 1454-м и помереть в 1461-м????
    • Трудности перевода
      Вот как осмысливает данный перевод французский историк: Думаю, это, как и английский перевод, гораздо лучше, чем придирки к несчастному Григорию Турскому, из своей кельи выезжавшему преимущественно по хозяйственным делами и по случаю церковных праздников.
  • Файлы

  • Похожие публикации

    • Священное наследие Хараппы
      Автор: Неметон
      В трактате «Артхашастра», написание которого приписывается Каутилье, (Вишнагупте), главному советнику императора Чандрагупты Маурьи (321—297 года до н. э.) приводятся рекомендации по строительству древнеиндийского города, представляющие значительный интерес, т.к весьма напоминают планы протоиндийских городов Мохенджо-Даро и Хараппы IV-III тыс. до н.э. Могли ли в трактате найти отражение древние знания, которые с течением сотен лет обрели ритуальный характер после продвижения ариев в Индию и являются наследием хараппской цивилизации, разрушенной пришельцами? Попробуем соотнести рекомендации градостроителям IV-III вв. до н.э. с особенностями планировки индских городов IV-III тыс. до н.э., выявленных по результатам раскопок поселений «хараппской цивилизации», существовавших до арийского нашествия.

      Артхашастра: «План постройки такой: три восточных главных дороги и три северных главных дороги. Он имеет 12 врат и соответственно водные, сухопутные и секретные пути. Проезды имеют в длину 4 данда (ок. 8м), главные дороги и пути, ведущие в крупный город, в столицу, к областям страны и пастбищам, а также караванные пути, военные, ведущие к месту сожжения трупов, и сельские – 2 данда (ок. 4м). Пути, ведущие к оросительным сооружениям и лесные – 4 данда. Пути для слонов и полевые – 2 данда, колесный путь – 5 аратни (локоть) (ок. 2,25м), пути для крупного скота – 4 аратни (ок.1,8м), путь для мелкого скота и людей – 2 аратни (ок. 0,9м)».

      Судя по археологическим материалам, города индской цивилизации строились по определенному плану, согласно которому город представлял из себя форму прямоугольника с воротами с каждой стороны, окружался стенами, рвом и валом. Раскопки показали очень высокий уровень городского строительства Индской цивилизации. Мохенджо-Даро располагался на площади до 2,5 кв. км и мог иметь население более 100 тыс. человек. Улицы шли параллельно друг другу и пересекались с другими под прямым углом. Ширина главных улиц доходила до 10м. К ним сходились более мелкие улочки, иногда такие узкие, что по ним с трудом могли передвигаться повозки.

      В определенной мере подобные черты сложной структуры и четкого планирования представлены и в других, менее значимых хараппских центрах, например, Калибангане, который, как и основные центры долины Инда, состоит из двух частей, представлявших собой правильные параллелограммы, обнесенные стенами, снабженными выступами- контрфорсами. По аналогии с Мохенджо-Даро, эти части первоначально называли цитаделью и «нижним городом». Но, имелось и своеобразие.

      Т.н. цитадель состоит из двух смыкающихся ромбов, каждый размером 120х120м. Ранее построенная южная часть была окружена стеной с башнями, и к ней позднее был пристроен «северный ромб», в котром находились жилые дома, являвшиеся, как полагают индийские исследователи, местом проживания жреческих семей, обслуживавших культовый центр. «Нижний город» Калибангана занимал площадь ок. 9 га и отличался четкой планировкой уличной сети. Крупные улицы имели ширину 7,2 м, и затем эта величина уменьшалась до 5,4; 3,6;1,8 м.

      Артхашастра: «В наилучшем месте застройки, куда возможен доступ всем четырем кастам, должно быть жилище царя. На север от места застройки, в одной десятой части ее, должен он устроить …дворец, обращенный входом на восток и на север».
      В открытых в Хараппе, Мохенджо-Даро и Калибангане городских цитаделей, сделанных из обожженного кирпича и хорошо укрепленных стенами с башнями, располагались, по-видимому, городские власти. Показательно, что цитадели находились на отдельном холме и как бы господствовали над городскими постройками. Дворец в Мохенджо-Даро имел размеры 230 на 170 м. Возведенные строения помещались на платформе 6-ти метровой высоты, а фасад всего комплекса был укреплен мощными каменными кладками. Раскопанные здания представляют собой группу сооружений общественного характера: крупный бассейн, т.н. «зал общих собраний», обширное зернохранилище.

      Сходная структура обнаружена и в Хараппе, цитадель которой имела форму параллелограмма. Мощные кладки образовали ее платформу и обрамляли внешние контуры, подчеркивая, как и в Мохенджо-Даро ее обособленный характер и доминирующее положение над окружающими зданиями. Непосредственно к подножию комплекса примыкало зернохранилище (как и в Мохенджо-Даро), занимавшее общую площадь 800 кв. м. Поблизости от зернохранилища обнаружены следы различных производств и бараки, состоявшие из одного помещения и резко контрастировавшие с благоустроенными жилыми кварталами. О существовании имущественного и общественного неравенства свидетельствует общий облик городских построек и предметы ремесленного производства. Наряду с небольшими строениями, принадлежавшими ремесленникам, были раскопаны просторные двухэтажные здания с большими внутренними дворами, специальными помещениями для омовений. Здесь можно полагать, жили зажиточные горожане. Дома зажиточных горожан обычно были двух- и трехэтажные. Строились из обожженного кирпича и кирпича-сырца из-за его дешевизны. Связывающим материалом служил гипсовый или илистый раствор. Вход в дом располагался с улицы. Двери изготавливали из дерева. Очевидно, деревянными были и плоские крыши, утрамбованные илом. Судя по сохранившимся постройкам, окон в домах не было и свет поступал через отверстие в верхней части стен. Кроме жилых комнат в домах имелись хозяйственные помещения и специальные комнаты для прислуги и сторожей. Внешне дома обычно не украшались. Существовали специальные кладовые для хранения продуктов. Пища готовилась во дворе. Там же, вероятно, находился и мелкий рогатый скот. Почти в каждом жилище имелась комната для омовений. Грязная вода стекала в отстойник, затем в специальные каналы, построенные для стока воды на каждой улице, соединявшиеся с главными городскими каналами. Можно полагать, что через определенное время эти каналы подвергались очистке. Для отвода дождевой воды были построены подземные стоки из кирпича, т. о, система канализации была тщательно разработана и являлась одной из наиболее совершенных на древнем Востоке. Раскопки выявили хорошо налаженную систему водоснабжения. Колодцы имелись при крупных домах; общественные колодцы устраивались на улицах.

      Артхашастра: «В северо-восточной части его должны находиться помещения для жертвоприношений и омовений, для учителей, жрецов, а также советников».

      Большой интерес представляет открытые в Мохенджо-Даро помещений для омовений, которые, очевидно, являлись частью общественного бассейна, существовавшего при каком-то религиозном сооружении. Бассейн был построен с учетом постоянного спуска воды и поступлении свежей. Его дно было покрыто битумом. Недалеко от бассейна обнаружили здание бани, обогревавшееся горячим воздухом. Длина общественного бассейна в Хараппе составляла 11,9м, ширина – 7м и глубина-2,4м. В Калибангане археологами были обнаружены несколько алтарей, сооруженных на специальной каменной платформе рядом с колодцем и площадкой для омовений.

      Артхашастра: «В северо-восточной части – казна, коровы и лошади…
      В юго-западной части – стойла ослов и верблюдов. А также работный дом…
      В юго-восточной части – кухня. Слоновые стойла и хранилище».
      Некоторые исследователи полагают, что жителям индских поселений была известна лошадь. При раскопках в Хараппе были обнаружены кости слонов и верблюдов.
      Артхашастра: «Вне его, в восточной стороне, должны находиться торговцы благовониями, винами, зерном, напитками, первые мастера и кшатрии.

      В юго-восточной части – склады, учетное управление, ремесленные заведения.
      В юго-западной части – помещения для сырья и арсенал.
      Вне его, в южной стороне, должны быть поселены управляющие городом, заведующие хлебом, торговлей, материалами, военные надзиратели, торговцы вареной пищей, напитками и мясом, публичные женщины, актеры и вайшья.
      В северо-западной части – помещения для колесниц и повозок.
      Вне его, в западной части, должны быть поселены шерстобиты, ткачи, изготовители циновок, кожевенники, изготовители лат, оружия и щитов, а также шудры».
      Жителям хараппских поселений были известны плавка, ковка и литье металлов, из которых изготавливались также предметы искусства. Кроме металлов в хозяйстве продолжал использоваться камень.
      Артхашастра: «В северо-западной части- лавки с товарами и лечебницы. Вне его, в северной стороне, должны находиться божества – покровители города и царя, кузнецы и ювелиры, а также брахманы».
      Страбон отмечал искусство индийский ремесленников, в т.ч. кузнецов, ювелиров и оружейников. Многие из них трудились в царских мастерских, другие работали самостоятельно. Большим почетом пользовались кузнецы, производившие земледельческий и ремесленный инвентарь и некоторые виды оружия. Городские кузнецы обладали высоким статусом и наряду с брахманами жили в северных кварталах, где находились изображения божеств – покровителей города. Замечательным мастерством славились ювелиры, горшечники, резчики по кости. Сосуды делали на гончарном круге и подвергались обжигу.
       
      Возможная схема заселения Хараппы арийскими пришельцами в соответствие с канонами Артхашастры (версия автора)
      Артхашастра: «В промежутках, не занятых постройками, должны быть расположены помещения для ремесленников и пришлых купцов».
      Крупные города были центрами ремесленного производства. Находки пряслиц почти в каждом доме, а в некоторых и кусочков хлопчатобумажной ткани указывают на широкое развитие прядения и ткачества.
      Артхашастра: «В центре города он должен сделать сокровищницы для Апараджиты, Апратихаты и храмы для Шивы, Вайшраваны, Ашвинов, Шри и Мадиры. В помещении сокровищниц он должен поставить соответственно статуи божеств – покровителей постройки».
      Исследователи считают, что некоторые здания в главных центрах на Инде имели явное сакральное значение. Как полагал М. Уилер, «серия строений на востоке от цитадели в Мохенджо-Даро составляла часть храмового комплекса». В Калибангане в южной части цитадели открыты платформы из кирпича-сырца, на которых помещались алтари. Тут же были обнаружены сосуды с остатками золы и терракотовые изделия, служившие культовым даром божеству. Ритуальное назначение сооружений не вызывает сомнений. В южной части отсутствуют жилые и хозяйственные постройки, но имеются следы культовых церемоний. «Алтари огня» находились у расположенных в ряд платформ из сырцового кирпича. Обнаружены прямоугольные алтари – подиумы со следами жертвоприношений крупного рогатого скота. Ворота, ведущие в этот замкнутый комплекс, были предназначены для путников и снабжены ступенями. Исследователь Б.Б. Лал пришел к заключению, что это – крупный культовый комплекс, функционально близкий к шумерским храмам, хотя и имеющий иное архитектурное оформление
      Артхашастра: «Должны быть сооружены главные ворота, посвященные Брахме, Индре, Яме, Сенапати.
      Во вне, на расстоянии 100 луков (ок. 180м) от рва, должны быть памятники, священные места, рощи и оросительные сооружения, соответственно странам света должны быть помещены статуи божеств – хранители стран света».
      При раскопках Хараппы была открыта специальная прецессионная дорога, проходившая у края цитадели. Возможно, по ней шествовали войска, охрана правителя и различные процессии во время праздников.
      Артхашастра: «Место сожжения трупов располагается на севере или на востоке. На юге располагается место жительства людей высшей касты. За нарушение этого полагается взыскание первой степени. Жилища еретиков и чандалов (люди без касты) располагается на краю места сожжения трупов.
      Он должен установить границы владений глав семейств в зависимости от ремесла и полеводства. В этих границах они должны разводить согласно разрешению цветники, плодовые сады, огороды и рисовые поля, производить продажу и создание запасов зерна».
      Основным занятием населения долины Инда было земледелие. Раскопки говорят о культивировании пшеницы, ячменя, гороха, кунжута, хлопка, развитии садоводства. В городах существовали специальные амбары для хранения продуктов. На большое значение земледелия указывает обнаружение огромного количества зернотерок.
      Артхашастра: Он должен сделать запасы на несколько лет пользования масла, зерна, сахара, соли, лекарств, сушеных плодов, трав, соломы, вяленого мяса, дров, железа, кож, угля, сухожилий, яду, рогов, тростника, коры, строевого леса, оружия, щитов и камней. Он должен несвежее из этих запасов заменять на свежее. Он должен учредить войско, состоящее их слонов, коней, колесниц и пехотинцев с несколькими начальниками».
      Во дворце в Мохенджо-Даро, наряду с большими залами имелось несколько караульных помещений, административные комнаты и продовольственные склады. Кроме жилых зданий в хараппских городах раскопаны различные общественные постройки, в частности городской рынок. Было найдено зернохранилище, построенное на кирпичной платформе 61 на 46 м, для защиты от наводнения с расположенными вблизи платформ для помола зерна.
      Военная функция хараппской фортификации была развита более слабо, особенно по сравнению с Месопотамией и прилегающими областями, рано ставшими театром военно-политических столкновений. Р. Дайсон характеризует некоторые обнесенные стенами хараппские поселения как военные аванпосты, выдвинутые вглубь вновь освоенных территорий, заселенных инокультурными племенами.
      Крупные хараппские центры наряду с функциями сосредоточения торгово-ремесленной деятельности, идеологического и организационно-хозяйственного лидерства выполняли, в определенной мере, и функцию убежища, хотя она, как и система вооружений, не получила столь значительного развития, как в Малой Азии. В этом отношении хараппское общество близко к среднеазиатской цивилизации Алтын-тепе, находившейся на окраине тогдашнего цивилизованного мира, в стороне от вооруженных конфликтов.
      В начальный период, после разрушения хараппских центров вторгшимися индоариями, пришельцы не возводили крупных сооружений. Строительные приемы, которые использовались позднее при создании городских поселений в долине Ганга, вырабатывались не без влияния древних традиций Хараппы. Полагают, что Хараппа повлияла и на сам процесс «вторичной» цивилизации, возродившейся через столетия в других исторических условиях. В том числе, в градостроительстве, свидетельством чему является трактат «Артхашастра».
    • Индийские диковины.
      Автор: hoplit
      Histoire générale de l'empire du Mogol depuis sa fondationsur les Mémoires portugais de Manouchi, Venitien. Par le P. Fr. Catrou. 1708.
      Storia do Mogor or Mogul India 1653-1708 by Niccolo Manucci. Английское издание 1907 года. Раз, два, три, четыре.
      Чудная история, произошедшая при общении Мануччи с Джай Сингхом. Если не путаю - 1665. Возможно - начало 1666 или вторая половина 1664.

    • Санскрит
      Автор: Saygo
      Лекция прочитана 11 февраля 2011 года в школе «Муми-тролль».

      Когда возник вопрос, что бы такое еще вам рассказать, я должен был выбирать среди разного, и мне пришло в голову рассказать нечто в духе не очень принятом. Не знаю, есть ли по этому поводу какая-нибудь традиция. А именно, немножко познакомить вас с одним конкретным, но очень интересным языком. Это, мне кажется, должно быть что-то похожее на то, что вы иногда можете видеть по телевидению в какой-нибудь географической передаче, где вас за короткое время знакомят с интересными сторонами дальней страны — скажем, Индонезии, Марокко или еще какой-нибудь. Конечно, за время передачи вы в действительности очень немногое узнаёте про эту страну, чрезвычайно маленькую часть того, что там есть интересного, но, тем не менее, вы составляете себе некоторое представление о том, о чём до этого почти не задумывались или знали очень мало. И вот мне показалось, что языки мира, вообще говоря, представляют собой такого же рода интересные объекты — во всяком случае, самые знаменитые языки, — и имеет смысл коротко рассказать об одном из них людям, которые с этим раньше не соприкасались.
      Я выбрал для такого рассказа один из самых интересных языков, а именно язык древней Индии. Нечего и думать, конечно, что после этого вы будете в какой-то степени знать этот язык. Смешно говорить «знать» — в точном смысле слова я тоже его не знаю. Речь идет о некотором поверхностном знакомстве, но, тем не менее, как я думаю, оно может пробудить кое-какие мысли и принести некоторое полезное представление.
      Итак, о языке или языках древней Индии. Индия — это такая часть мира, где существует немыслимое количество языков. Сейчас на Индостане существует не меньше чем 200 языков, уже вполне описанных и имеющих собственные традиции, нормы и прочее, но на самом деле их даже больше. Это зона мира, где языковая традиция — одна из самых древних: письменные тексты существуют на протяжении примерно двух с половиной тысячелетий. Очень мало есть мест на Земле с такой длинной письменной традицией.
      Индийские языки разделяются на языки древнего, среднего и нового периода. Древний период — это примерно эпоха до начала нашей эры. Средний период — это примерно следующие десять, двенадцать, пятнадцать веков, а новый — ближе к нашему времени. В действительности, правда, то, что называют среднеиндийскими языками, возникает еще раньше — на самом деле, почти одновременно с самыми древними памятниками.
      Для древнеиндийской эпохи главным является язык, имя которого большинство присутствующих или даже все присутствующие знают. Он называется санскрит. В широком смысле слова это то же самое, что древнеиндийский язык.
      Но есть и более узкий смысл — это тот же язык, но уже в его обработанном литературно нормализованном виде, который формируется не сразу. Самые древние тексты на древнеиндийском языке относятся, как предполагают, примерно к XII в. до н. э., хотя есть гипотезы, что они несколько старше или, напротив, немного ближе к нашему времени.
      То, что называется санскритом в узком смысле слова, — это язык, который формируется несколько позже, примерно с середины первого тысячелетия до нашей эры, с V–IV вв. до н. э. и дальше существует уже на протяжении всех последующих веков вплоть до нашего времени.
      Что это значит? Дело в том, что санскрит, первоначально бывший, как и все обычные языки, языком повседневного человеческого общения, постепенно приобретает другую функцию. Люди в обычной жизни начинают уже говорить на сильно измененных языках, поскольку на протяжении долгого времени, век за веком, окружающий язык улиц сильно меняется, а язык литературных текстов, санскрит, остается. И он превращается примерно в то же самое, во что превратилась латынь в Европе. Латынь как живой язык римлян существовала, пока существовали римляне, которые на ней говорили в обычном быту. Но постепенно язык этих римлян в разных местах бывшей Римской империи превращается в новые языки, которые, как вы знаете, сейчас называются романскими. А латынь, однако же, остается — как язык культуры, язык науки, язык высокой литературы и так далее и в этом своем качестве продолжает существование на протяжении всех средних веков и значительной части нового времени. А есть и сейчас кое-где небольшие центры, где профессора гордятся тем, что они могут произнести речь по-латыни. Сейчас их уже мало осталось в мире; в России, по-моему, совсем не осталось.
      Санскрит вполне аналогичен латыни в этом смысле. Для Индии это и есть такой литературный язык всех веков, по замыслу такой же, как две с половиной тысячи лет назад. На самом деле некоторые изменения там, может быть, и есть, но незначительные. И в качестве языка культуры и языка религии (индуистской) он остается до сих пор. Больше того, в современной Индии при опросах населения, отвечая на вопрос: «Ваш родной язык?», около пятисот человек сказало: «Родной язык — санскрит». Разумеется, это главным образом люди из религиозной индуистской среды. Мне даже довелось с одним таким человеком общаться.
      Такова история существования этого языка. Его значимость определяется прежде всего тем, что на нём существует огромнейший, гигантский корпус литературы. Она в какой-то степени знакома европейцам, но, конечно, в очень небольшой своей части.
      Почему этот язык так важен для лингвистов? Думаю, что все вы знакомы с термином индоевропейские языки. Вдумайтесь в это название: индоевропейские языки — языки, включающие как бы две равные части: языки Европы и языки Индии. И это действительно оправданно. Потому что нынешняя языковая Европа почти целиком состоит из языков, родственных между собой. Фактически, если исключить юго-восточную и северо-восточную периферию Европы — территорию Кавказа и север европейской части России, — то на всей остальной территории Европы неродственными остальным языкам Европы останутся только языки Финляндии, Эстонии, Венгрии и басков. Все остальные языки в большей или меньшей степени между собой родственны и составляют европейскую половину индоевропейских языков. А вторая половина — это языки Индии. Чтобы быть более точным — не только Индии, но и Ирана. Итак, индоевропейские языки — это европейские языки, с одной стороны, и индоиранские, с другой. Но слово Индия, конечно, тут центральное. Это сразу показывает масштаб значимости языков Индии для языкознания.
      На протяжении большей части истории Европы об Индии и об индийских языках никто почти ничего не знал. Правда, поход Александра Македонского позволил европейцам немного соприкоснуться с Индией, но значительных лингвистических следов это не принесло. Разве что в санскрите появились кое-какие слова, заимствованные из греческого, — их немного, но они есть.
      Другое дело, что в европейских языках есть довольно много заимствований из санскрита. В нашем русском языке их не так уж мало, но они пришли главным образом через промежуточные языки, а не прямо. Какое-нибудь слово лимон или слово сахар — это слова, идущие из санскрита, хотя в санскрите они выглядят существенно иначе. Например, слово сахар выглядит как щаркара — оно превратилось в сахар в промежуточных языках. Так или иначе, взаимное влияние всё-таки было.
      Но в течение всех веков до XVIII-го включительно сведения об Индии были довольно фантастического, часто баснословного характера. Лишь во второй половине XVIII века происходит то, что в лингвистике иногда называют открытием Индии — лингвистическим открытием. А именно, появились первые сведения о существовании древнего языка индийцев — санскрита. И было сделано величайшее открытие — что этот язык имеет много несомненных сходств с древними языками Европы — латынью и греческим. И это открытие положило начало тому, что называется ныне сравнительно-историческим языкознанием. Так что практически в основе исторической лингвистики лежит толчок, который произошел от того, что санскрит стал известен в Европе. Установление того факта, что этот язык в чём-то существенном так сильно похож по крайней мере на древнегреческий и латынь, что не может быть и речи о случайном совпадении, то есть что это древнее родство, — стало сенсацией. Изучение санскрита стало основой всего дальнейшего сравнительного языкознания.
      Больше того, после того как представление о родстве древних языков Европы с санскритом стало уже всеобщим, появилась даже некоторая утрированная идеализация санскрита. Санскрит стали представлять как язык всех наших общих предков, а все остальные европейские языки — как разную степень его порчи. Потребовались немалые усилия лингвистов XIX века, чтобы прийти к выводу об ошибочности этой гипотезы, то есть понять, что всё-таки в некоторых отношениях санскрит не равен праязыку всех индоевропейцев. Что в некоторых отношениях, скажем, древнегреческий язык сохраняет более древнее состояние, чем санскрит. Это было сенсацией середины XIX века, которая тоже постепенно была принята лингвистической наукой. И сейчас прекрасно известно, что всё-таки санскрит — это просто одна из ветвей индоевропейских языков; он не более праязык, чем любой другой известный нам язык, а настоящий праязык индоевропейцев в подлинном своем виде ни в каких письменных документах не сохранился. И вообще этот праязык на несколько тысяч лет глубже во времени, чем любой самый древний письменный памятник, которым мы располагаем. А все индоевропейские языки к моменту, от которого до нас доходят какие бы то ни было памятники, уже прошли даже не несколько веков, а несколько тысячелетий развития от общего праязыка.
      Но разные языки действительно в разной степени удалились от общего индоевропейского. И что верно, то верно — санскрит удалился от него меньше, чем большинство других языков, поэтому он и производит впечатление равенства праиндоевропейскому языку.
      Сейчас ясно, что просто выводить из санскрита все остальные языки — неправильно; но верно и следующее: почти в любом пункте, где в нашем распоряжении есть санскритские данные, сравнение с ними дает нам хороший ориентир в вопросе о более древних состояниях языка.
      Санскрит и сейчас продолжает играть роль некоторого эталона. Но часто используется, к сожалению, также и в рассуждениях вовсе непрофессиональных и лингвистически малограмотных. В частности, в нынешней квазипатриотической литературе вы найдете сколько угодно заявлений, иногда совсем грубых, типа того, что санскрит — это древнерусский язык. Или что древнерусский язык получился прямо из санскрита. Наконец, у некоторых из таких сочинителей уже санскрит получился из древнерусского. Чтобы картина была более полной, скажу, что держал в руках также книгу, где то же самое утверждалось про украинский: что санскрит — это древнеукраинский язык. Наверное, есть и какие-то другие претенденты, просто у меня большого ассортимента книг такого рода не было. К сожалению, ассортимент этот в действительности велик, и я очень хочу предупредить молодое поколение, чтобы вы на такие глупости слишком легко не поддавались. Это всё выдумки или мечты. Возможно, кто-то искренне заблуждается, а, может быть, есть и просто жулики, которые используют такие утверждения для своей сиюминутной выгоды. Так или иначе, это безусловная чепуха. При этом сам факт, что санскрит оказывается желательно использовать в пропаганде, показывает, что престиж этого слова весьма велик и кажется выгодным привлечь его на свою сторону, эксплуатировать для каких-то своих сегодняшних политических целей.
      Наверное, это еще один резон для того, чтобы всё-таки более серьезно знать, что это такое.
      Итак, среди индоевропейских языков санскрит занимает одно из важных мест. Самый древний памятник санскрита относится, как я уже сказал, примерно к XII веку до н. э. Заметьте, к этому времени относится не запись — записи начнутся гораздо позже: в течение многих веков язык существует в устной форме. Речь идет о так называемых Ведах — слово, которое вы, вероятно, знаете, — то есть о древних религиозные текстах Индии. Веда — слово, не случайно совпадающее с русским, поскольку здесь тот же самый корень, что и в русском ведать, то есть буквально — «знание». Имеется в виду религиозное знание, знание о божествах. XII век до н. э. — это предполагаемое время начала сложения текстов Вед. В течение не менее чем лет семисот, а может быть, и более, они оставались незаписанными, передавались изустно, то есть запоминались жрецами. Такая ситуация хорошо нам известна и по другим традициям: точно так же долгое время, не меньше чем четыреста лет, существовали и тексты Гомера. Сохранялись Веды, однако, с необычайной тщательностью, и есть все основания думать, что больших искажений в тексте за эти семьсот лет не произошло. Таким образом, это тексты, довольно точно передающие язык второго тысячелетия до нашей эры. Из одного этого факта понятно, что перед нами исключительно ценный древнейший лингвистический источник.
      Не следует думать, что все языки изменяются с равномерной скоростью. Скорость развития разных языков очень варьирует. Современная наука не знает еще всех факторов, которые определяют эту скорость. Но один фактор известен довольно хорошо: жизнь в изоляции способствует сохранению старого языка, жизнь в тесном контакте с соседними языками способствует его более быстрому изменению. Есть, конечно, и какие-то другие факторы. Так или иначе, среди современных индоевропейских языков, то есть, как уже было сказано, почти всех языков Европы, Индии и Ирана, можно различить такие, которые претерпели более глубокие изменения по сравнению с древним состоянием, и такие, которые изменились меньше.
      Пример языка, прошедшего, вероятно, одну из самых больших дистанций удаления от индоевропейского, — это английский. И таковы же некоторые языки современной Индии — скажем, язык хинди. Примерно такой же показатель удаления даст французский язык — лишь немножко меньший, чем английский. Другие языки обнаруживают гораздо большее сходство с древним состоянием и меньшую степень изменения за протекшие тысячелетия. О современных языках в этом смысле можно говорить как о сохранивших больше архаизмов или меньше архаизмов. Языков, которые целиком сохранили свое архаичное состояние, не существует — все языки в какой-то степени меняются. Но мера этого различна.
      Среди индоевропейских языков, которые как раз меньше удалились от древности, окажется наш русский язык. И это одна из причин, почему так часто возникает желание сказать: «Ну помилуйте, конечно, русский язык ближе всего к санскриту! В санскрите масса совпадений с русским. Начнете сравнивать санскрит с английским — очень мало чего найдется, а с русским — много». Причина ровно в том, что русский как раз относится к числу языков с медленным развитием. Правда, не самым медленным. Из близких нам языков еще гораздо медленнее литовский. Из ныне существующих литовский язык более всего сейчас похож на санскрит. Так что если уж какой-то язык и претендовал бы на то, что он чуть ли не одно и то же с санскритом, то это должен бы быть литовский.
      Но так или иначе, нам тоже многие чудеса санскрита не кажутся чудесами, поскольку они прекрасно представлены в современном русском языке. Поэтому когда я вам буду рассказывать о сложностях санскритской грамматики, в ряде случаев вам будет казаться: «Ну, что за сложности? У нас всё то же самое». Верно. Не во всём, конечно, но в значительной части случаев русский язык сохраняет почти такую же степень сложности, в частности, морфологии, как и санскрит. Меньшую, но очень большую. А если сравнить с английским, то это будет небо и земля.
      Теперь бегло повторю обзор событий за эти тысячи лет существования санскрита. Древнейшие тексты — это Веды. Это четыре больших корпуса текстов религиозного характера, посвященных разным божествам и разным частям индуистского ритуала. Главная из них, самая известная и знаменитая Веда именуется Ригведа. Риг — это обозначение стихов, из которых состоят гимны. Плюс еще три других Веды — я не буду затруднять вас их названиями. Это древнейший период, за которым следует то, что называют эпическим санскритом. Эпическим, потому что на нём написан гигантский эпос. Он состоит из двух главных великих сочинений древней Индии — Махабхараты и Рамаяны.
      Махабхарата — буквально маха «великий» и Бхарата — имя собственное, которое сейчас служит самоназванием Индии. Это мы называем ее Индией, а официальное индийское ее название — Бхарат. Индия — это вообще слово не индийское и ни в каком из индийских языков первоначально не существовавшее. Это иранское произнесение названия области, которая на санскрите звучит как Синдху, поскольку в иранском языке начальное с дает х, а в дальнейшем это х могло теряться. Греки слышали это название уже в иранском исполнении, и поэтому для них это было нечто вроде инд. И Александр Македонский, когда отправлялся в эту страну, считал, что он идет в страну Индию. Он дошел до области Синдху (это нынешний Пакистан) и даже отчасти завоевал ее, но, тем не менее, именно название Индия осталось во всех европейских языках.
      Махабхарата — это великое о потомках некоего мифического прародителя, который именовался Бхарата. Обычно это, к сожалению, переводят не просто как великое, а великая битва потомков Бхараты, так как это рассказ о том, как эти самые потомки, разделившись на две великие армии, в каждой из которых было по три миллиона солдат, сражались так доблестно и так успешно, что в конечном счете на поле битвы осталось пять живых воинов. Указывается точное место, недалеко от Дели, где происходила эта битва. Оно называется Курукшетра, его показывают туристам. Таково содержание эпоса. Не стоит к этому подходить с современными моральными мерками. Что такое Илиада? Это тоже эпос о кровопролитной битве между греками и троянцами. Так что, увы, великие сочинения тех времен имели, как правило, именно такое содержание. Точно таков же и древнегерманский эпос, и так далее.
      Итак, язык Махабхараты и Рамаяны, великих эпических комплексов, называется эпическим санскритом.
      Следующий этап развития языка называется классическим санскритом. Это язык, на котором написана вся остальная санскритская литература, в частности художественная литература, но уже не эпического свойства — драмы, стихи в огромном количестве, трактаты, научные сочинения. Такая литературная деятельность продолжалась в Индии все последующие века и до какой-то степени происходит и поныне.
      Вот картина жизни этого языка и того, какую громадную роль он играл и продолжает играть в жизни этого так называемого субконтинента. Как вы представляете себе, это весьма значительная часть Земли, поскольку ныне уже население этой части земного шара превысило миллиард человек, показав конкурентоспособность с Китаем.
      Теперь немного познакомлю вас с более конкретными вещами.
      Как записаны тексты на санскрите? Записаны они, естественно, собственным письмом. Это древнейшее индийское письмо. В разных частях Индии существовали разные системы письма, но самая известная из них, по крайней мере в Европе, впрочем, сейчас уже и в Индии, носит название деванагари. Это сложное слово: первая часть дева означает «бог», вторая часть нагар означает «город», плюс -и — суффикс относительного прилагательного. То есть «(нечто) божественное городское». Самого слова, означающего «письмо», здесь нет. Таков буквальный смысл этого слова. Наряду с этим существуют и другие системы. Ряд современных языков Индии — прежде всего хинди — пользуются деванагари, другие языки — другими формами письма. Так что сейчас деванагари используется далеко не всеми языками Индии, но, конечно, это первая по значимости система. В Европе все, кто соприкасается с санскритом, знакомы с деванагари.
      Как устроено это письмо? По типу оно находится на грани между слоговым и буквенным.
      Сейчас я пущу по рядам пару книжек, где вы увидите, как внешне выглядят тексты на санскрите. Одна из них — это очень ценная книга, ей около двухсот лет; так что будьте, пожалуйста, аккуратны. Другая, маленькая книжка — на двух языках, вы можете даже попробовать определить, на каких.
      И сейчас можно уже показать на экране пример текста:

      Вы видите здесь в хорошем исполнении, с хорошим шрифтом, небольшой текст, записанный в деванагари.
      Характерная особенность, которую вы сразу замечаете, — черта сверху, соединяющая все буквы в некоторое единство. Но всё-таки здесь есть разделение на слова, а в самых древних текстах вообще никакого разделения не было. Маленькие зазоры, которые вы кое-где здесь видите, — это эффект печати. Реально в древнем рукописном письме всё это было бы соединено в одну линию.
      Один из персонажей, который находился, видимо, под большим чисто зрительным влиянием санскритских текстов, это великий фальсификатор, сочинитель так называемой «Велесовой книги». Он скопировал в своем письме эту верхнюю черту. Ему очень хотелось выдать свой текст за некие «славянские веды», и он механически повторил, украл эту черту из санскритского письма.
      Что реально вы здесь видите? Каждый знак хорошо отделяется от соседних. В основном каждый знак геометрически достаточно ясен.
      Что означает отдельный знак? В чистом виде он всегда означает не одну фонему, а слог.

      Первое, что вы здесь видите, это знак ва: . Я буду, естественно, писать в транскрипции. Этот знак сам по себе уже передает не одну звуковую единицу, а две. Можете поискать, где-нибудь он может вам встретиться и дальше. Например, вот этот же знак, но при нём имеется еще некоторая дополнительная фигура: . Это уже не ва, а ви.
      Если же я захочу написать не ва с а кратким, а ва с а долгим, то мне нужно поставить еще одну вертикальную черту. Вот она в точности здесь есть: . Я вам еще не говорил, что в санскрите бывает а краткое и а долгое. Соответственно, в транскрипции дается знак долготы; или можно просто удвоить букву для гласной. Таким образом, первый слог здесь — это ваа.

      Если вам захочется написать ву, то нужно будет добавить к знаку ва некоторый другой значок. Это будет ву. И, наконец, если всё-таки вам потребуется когда-нибудь написать чистое в, то для этого нужно поставить специальный значок того, что нет гласной.
      Это система, которая, вообще говоря, могла бы быть очень похожа на нашу буквенную систему, потому что можно было бы сказать: «Вот в, вот и. Вот в, вот а долгое. Вот в, вот у». Если бы не то, что получается, когда нужно записать согласную без гласной. Разница в том, как записать, например, чистое в: в нашей системе для этого требуется один знак, а в деванагари — два. И наоборот, для записи сочетания ва в нашей системе требуется два знака, а в деванагари — один. Вот, собственно говоря, и всё принципиальное отличие системы типа деванагари от нашей (я говорю типа деванагари, потому что все остальные индийские системы построены по тому же принципу — зрительно они выглядят иначе, но принцип такой же).
      Итак, знак сам по себе означает согласную со звуком а. Если нужно звук а убрать, требуется специальный значок, что это а убирается. А если нужны другие гласные, то они обозначаются разного рода дополнительными фигурами.
      Таковы принципы письма. Тем самым понятно, что выучить надо не так много знаков. Надо выучить знаки для всех согласных, это несколько десятков, примерно сорок, то есть не очень много. И примерно для десятка гласных. Опыт показывает, что студентам, которые с нуля начинают занятия санскритом, это можно поручить сделать с первого занятия на второе, ну на третье. До третьего занятия считается, что можно еще не помнить все знаки, а дальше уже их знают. Это нетрудно. Это не китайский язык.
      Что же касается фонетики, то тут в санскрите никаких особенных чудес нет, язык ломать не надо. Никаких фантастических звуков, которые могли бы нас сильно поразить. Есть, пожалуй, для нас не вполне нормальный звук р слоговое. Правда, для славян в целом, не русских, а других, он не представляет собой ничего удивительного: такой же звук есть в чешском, в сербском, в словенском — здесь вполне может быть, скажем, грд или крк, где р выступает в качестве слогообразующего звука. Правда, европейцы всё же, как правило, спотыкаются на этом месте и пытаются это р на что-то заменить, например, на ри. Впрочем, то же делает и большинство современных индийцев. И этим объясняется, между прочим, что знаменитый древнеиндийский бог Кршна во всех этих языках, включая русский, зовется Кришна. И по этой же причине санскритское слово санскрта выглядит в этих языках как санскрит.
      Кажется, есть вопрос по ходу.
      – А мягкость звуков обозначается отдельными символами или как?
      – Очень понятный, абсолютно законный вопрос. Ответ очень простой. Мягкость звуков — это особенность русского языка, она существует далеко не во всех языках. Она есть в некоторых славянских, но, конечно не только в них. В санскрите противопоставления твердых и мягких звуков нет, поэтому и проблемы такой нет.
      Почти всё в фонетике санскрита легко укладывается в наши обычные традиционные привычки. Единственное, что для русского человека составляет неразрешимую задачу, — это различить долгие и краткие гласные. Но если бы это был латыш или чех, то он отлично смог бы это различить — у него есть собственные долгие и краткие гласные, и он точно так же их не путает, как мы ры и ри, пи и пы, би и быи т. п. Он их совершенно естественно различает, в отличие от большинства европейцев, для которых это мучение, которое им кажется совершенно лишним.
      Таким образом, в целом чисто фонетически чтение санскритских текстов большого труда не составляет. В Индии, конечно, немного иная система чтения. Собственно, так всегда бывает, когда читается не живой иностранный язык, — привносятся какие-то элементы произношения из собственного языка. То же самое, конечно, происходит и в русской традиции чтения санскрита; но это вещь нестрашная.
      Некоторая фонетическая специфика санскрита, которую в других языках мы нечасто встретим, — это звуки, которые в транскрипции записываются через две буквы: придыхательные согласные, например, бх, дх, гх. В отличие от простого б, это бхс легким придыханием. Замечу, что просто х, которое тоже существует, это в санскрите звонкая согласная типа украинского или белорусского г. По описаниям древних индийцев, бх это б плюс отдельное х. Но реально это единая фонема.
      А вот морфология санскрита знаменита. Она служит одновременно предметом гордости и пугалом, потому что это, по-видимому, одна из самых сложных морфологий, которые только вообще лингвисты знают.
      Однако русских большая часть этих сложностей не испугала бы. Например, англичанину или французу со страшным выражением лица говорят, что в этом языке восемь падежей, три числа и три рода! Довольно очевидно, что на носителей хороших западноевропейских языков это уже производит удручающее впечатление — на тех из них, кто не занимался русским языком. А у нас не восемь падежей, а шесть, но совершенно ясно, что это система того же типа. У нас не три числа, а два, это верно, у нас нет двойственного числа. Двойственное число, действительно, есть в большинстве древних европейских языков, а некоторые из современных славянских языков сохраняют его до сих пор — это лужицкие языки и словенский. Так что для славянских языков это, в общем, не диво. Но для русского всё же диво, тут ничего не скажешь, русским надо объяснять, потому что это неизвестная им отдельная форма. Потому что «много» у нас теперь начинается после единицы, а в старом языке оно начиналось после двойки. В этом смысле санскрит просто объединяется с древними языками Европы.
      Но вот глагольная система может испугать и носителя русского языка. Глагольная система в санскрите, действительно, несравнимо более сложна, чем в русском языке. Правда, если из современных славянских языков взять не русский, а, например, болгарский, то картина уже будет не такая неравная. В болгарском языке гораздо более сложная система прошедших времен, чем в русском. Современный русский в этом смысле многое упростил и многие сложности потерял по сравнению с древнерусским.
      В санскрите существует не менее четырех разных прошедших времен и целая серия так называемых производных спряжений, то есть достаточно регулярно образуемых от глагола других глаголов с дополнительным значением. Самые известные классы — следующие.
      Практически от всякого глагола в санскрите свободно образуется каузатив, то есть глагол со значением «заставить делать то, что выражает основной глагол». Как в парах: пить — поить, есть — кормить, тонуть — топить и т. п. Заметьте, что в русском языке от этой старой системы немало осталось. В частности, в древнерусском языке каузатив тоже был довольно активным. Сейчас при достаточном внимании к языку можно наблюдать остатки каузатива у нескольких десятков глаголов. Пару пить — поить я не случайно привел. Еще частично сохраняется старая система, в которой каузатив должен иметь огласовку о(а простой глагол может иметь разные огласовки). Топить — тоже старый каузатив; правда, там и тонуть тоже имеет о, тем самым это уже не типичный случай. В ряде случаев в современном языке техника образования каузатива скрыта тем, что что-то произошло с фонетикой. Возьмем глагол погрязнуть. Сейчас можно погрязнуть только в преступлениях, в грехах, вообще в чём-нибудь дурном. Первоначально можно было погрязнуть в болоте. Может быть, и сейчас можно, но довольно очевидно, что и первоначально можно было погрязнуть в болоте, потому что отсюда происходит слово грязь, которое, конечно, означало трясину, болото, что видно из корня. Как вы думаете, какой будет каузатив от погрязнуть?
      – Погрузить.
      – Погрузить, совершенно верно. Но огласовка тут будет совершенно другая, потому что первоначально это было погрензнуть и погронзить, где в каузативе было то же самое о, что и в других каузативах. Но поскольку ен дало я в современной фонетике, а он дало у, то сейчас это уже скрыто в виде такого хитрого чередования погрязнуть — погрузить.
      В такие глаголы вы сами можете поиграть и найти таким образом глаголов до 30–40. То есть эта система не совсем пропала даже и в современном русском. А в санскрите она совершенно актуальна — практически всякий глагол легко образует по стандартным правилам каузатив. Это очень существенный элемент любого санскритского текста.
      Аналогичным образом может образовываться другая производная форма — так называемый интенсив, когда речь идет о том же самом действии, но сильном. Этого по-русски вы воспроизвести не сможете, в русском и в других языках для этого надо использовать какие-то описания или дополнительные слова или еще каким-то способом передавать эту идею. А в санскрите это делается чисто грамматически. Скажем, интенсив от глагола «бить» будет означать «бить много, сильно, колотить, избивать». Глагол «смотреть» в интенсиве будет означать «выслеживать», то есть производить некое интенсивное действие смотрения.
      Еще в этом ряду стоит так называемый дезидератив, то есть образование, означающее «хотеть сделать то, что сказано основным глаголом». Остатки этого есть в латыни, но очень немного, например, esurio «хочу есть». В русском языке таких остатков я указать не могу.
      И всё это умножается на огромное число времен, на два залога, систематически противопоставленных, так что в результате, если начать подсчитывать, сколько форм можно произвести от одного глагола, то результат будет астрономический. Я даже затрудняюсь вам его указать, потому что граница очень расплывчата — где кончается один глагол и где начинаются уже производные слова.
      Таким образом, морфология санскрита представляет собой почти предел того, как может быть усложнено построение слова и как много морфем в это слово может входить.
      На самом деле среди языков мира найдутся примеры и более сложных морфологий, но это уже языки очень дальних от нас ареалов, которые нам мало знакомы, так что я не буду сейчас на них останавливаться.
      Вот то, с чем приходится сталкиваться тем, кто начинает заниматься санскритом. Это гораздо труднее, чем фонетика, но тоже, вообще говоря, вполне в человеческих силах. За студенческое время вполне можно с этим ознакомиться.
      Но есть в санскрите и более серьезные трудности. Дело в том, что санскрит — язык, поддерживаемый искусственно. Язык необычайно изощренной литературы в огромном количестве ее ветвей и школ, каждая из которых необычайно гордилась своими изобретениями в области словоупотребления. Поэтому если вы раскроете санскритские словари, то в некоторых местах ужаснетесь, потому что увидите слово, у которого сто двадцать семь значений. Как же тогда им пользоваться? Сто двадцать семь — это мое преувеличение, но, скажем, два-три десятка значений довольно часто будет включаться в переводы. Какое-нибудь слово корова будет иметь совершенно неимоверный ряд значений; кончится тем, что она будет означать «лучи» или «счастье» — я в данном случае фантазирую, но этого достаточно, чтобы дать общее представление. Вот это действительно настоящая трудность, с которой не справишься за такой срок, как с фонетикой или даже с морфологией. С другой стороны, потребность выражаться изысканно ведет к тому, что в хорошем классическом санскрите корову никто коровой не назовет. А назовут ее обязательно какой-нибудь «пестроходящей», «молочноглазой» и т. д. Змея никогда не будет названа змеей, хотя для этого есть прекрасное простое слово, родственное русскому. Но это слово простецкое, низкое, в хорошей литературе оно употребляться не должно, это был бы низкий плебейский стиль. И оно будет заменяться четвертым, восьмым, двенадцатым способом обозначения змеи. Знаменитый арабский ученый XI века, великий филолог Аль Бируни, который познакомился с санскритом, писал, что санскрит — «это язык, богатый словами и окончаниями, который обозначает разными именами один и тот же предмет и одним именем разные предметы». Так что эта особенность ясно наблюдалась уже в XI веке. Вот это действительно трудно.
      В этом смысле читать самые древние тексты санскрита приятнее, потому что они еще не заражены стилистической идеей, что надо выражаться как можно более изысканно и как можно более непросто. Скажем, тексты Вед в каком-то смысле проще; и тексты эпосов еще достаточно просты.
      Итак, самое общее представление об элементах структуры санскрита я вам дал. Теперь о том, что обычно поражает воображение русского человека — количество слов в санскрите, которые похожи на русские слова. Их много — действительно, можно набрать несколько десятков. Если брать очень тесное сходство, то их будет меньше, если более широкое, то найдутся еще десятки слов. И человека неподготовленного это почти неизбежно ведет к убеждению, что «конечно, это же почти один и тот же язык, о чём разговаривать!». А дальше возникают всякие идеи о том, что санскрит произошел из русского или русский из санскрита, и прочее. Не нужно долго искать: само название «Велесовой книги» — «Славянские веды» — говорит именно о желании выдать свое сочинение за непосредственно санскритский текст. Действительно, мать на санскрите — матар, брат — бхратар, сноха — снуша, свекровь — щващру, нос — нас, бровь — бхрува и так далее. Но сами понимаете — я вас об этом предупредил, — что такие же списки можно составить также и для пары «санскрит и какой-нибудь другой язык». Для английского это будет труднее, но для литовского — очень легко.
      Литовский отличается от русского, в частности, тем, что он очень архаичен вот в каком важном фонетическом отношении. Все индоевропейские языки без исключения подверглись на протяжении последних трех тысяч лет сокращению длины слов. В особенности страдает конец слова. Конец слова, как правило, сжимается, стирается, отпадает. Предел в этом процессе являет собой французский язык, где последовательно отпадали сперва все окончания, потом конечные согласные, потом конечные гласные и так далее. Так что в результате очень часто французское слово — это две фонемы. Это такой предел, когда, например, fait — это то, что первоначально было factum, sou — то, что первоначально было solidum. Русский язык не так далеко в этом продвинулся, но, конечно, всё же немало слогов потерял. Например, дом произошло из домус, мгла — это прежняя мигла. Не так много, но какое-то количество слогов потеряно. Прежде всего, самая простая вещь — потеряно окончание главного типа склонения слов мужского рода в единственном числе в именительном падеже — то, что в латыни -us, как в tribunus; то, что в санскрите -as, как в navas.
      Так вот, литовский занял бы первое место среди живых языков по сохранности древнего числа слогов. Он сохранил окончание именительного падежа -ас. Ростовбудет по-литовски Ростовас. Почему? Потому что это -ас так же необходимо в современном литовском, как и три тысячи лет назад в санскрите. В отличие, скажем, от языков Индии, которые, как я вам уже говорил, могут соревноваться в этом вопросе с английским. Там весь конец слова отпал, слова почти такие же короткие, как в Европе. Так что процесс затронул Индостан в такой же степени, как и европейскую окраину. Санскрит в этом отношении, естественно, сохраняет более древнюю стадию. А литовский фактически даже более консервативен, чем санскрит: потомки санскрита полностью потеряли эти древние особенности санскрита, а литовский и сейчас такой.
      Полезно указать вам некоторые простые звуковые соотношения между языками. Санскрит объединил старые гласные э, о и а. Это, кстати, одна из точек, о которых я косвенно упоминал. Там, где в латыни или в греческом одни слова содержат корневое э, другие корневое а, третьи — корневое о, в санскрите во всех трех случаях будет а. И в течение первой половины XIX века огромные силы лингвистов были положены на разгадку того, каким образом одно и то же а древнего языка распалось на три разных звука в европейских языках. Пока не было сделано великое открытие, что ничего не распадалось. Это и был шаг, показавший, что санскрит — это не праязык, потому что в нём, оказывается, гласные сохраняют не древнее состояние, а являются продуктом специфического санскритского развития. Оно состояло в том, что э, о и а совпали в виде одного а. Так что то, что по-русски новый, в санскрите наваc. То, что по-русски везёт, — в санскрите вахати. Поэтому не удивляйтесь, что разнообразие русских гласных звуков э, о, а — в санскрите разнообразия не даст. Во всех трех случаях будет а.
      Это из простых вещей. Остальные не так бросаются в глаза. Скажем, бх, дх, гх, если они встречаются в санскрите, в русском дадут просто б, д, г. Скажем, санскритское дхуумас — это русское дым.
      А теперь я, пожалуй, смогу попробовать познакомить вас с одним текстом на санскрите. Это текст, вообще говоря, из эпоса, из Махабхараты. Но он вставной — это религиозно-философское сочинение, вставленное в эпос, и оно еще более знаменито, чем сам эпос Махабхарата. Называется оно Бхагавадгита. Возможно, многим знакомо это слово, потому что сейчас широко гуляют опошленные сведения о тайнах древней Индии, так что про Бхагавадгиту вы можете встретить рассуждения в каких-то текстах, гораздо менее достойных уважения. Что поделать, в нынешние времена этого рода обесцененное знакомство с древними ценностями происходит довольно часто. Бхагавадгита — это религиозный трактат, вложенный в уста Кришны, священный текст кришнаитов. Но, помимо всего прочего, это замечательное сочинение, главная идея которого метемпсихоз — переселение душ. Это важнейшая идея индуизма, состоящая в том, что душа не исчезает, а вселяется в новое тело.
      Я выбрал вам один красивый кусочек из Бхагавадгиты, и мы попробуем его почитать. Это текст, который уже был вам показан:

      Пока, конечно, вы очень мало знакомы с деванагари, поэтому мне придется вам помогать.
      Давайте я сейчас с вашей помощью начну переписывать то, что там написано.
      В начале, как вы уже знаете, стоит ваа. Следующая согласная — с, при ней, как вы видите, снова гласная аа. А вот точка сверху — это появление дополнительного носового звука — согласной типа н: саан.
      Идем дальше. Какая будет следующая согласная?
      – С.
      – Ну конечно! А гласная какая?
      – И — си.
      – Си, правильно. Итак, первое слово получилось: ваасаанси.
      Следующая согласная — это дж. В латинской транскрипции записывается по английской традиции в виде j. Огласовка у нее — и долгое: джии.
      За этим следует р, знак которого — небольшой крючочек — хитрым образом стоит над строкой, причем правее того места, куда относится сам этот звук.
      В строке за джии идет н особого вида, так называемое церебральное, которое звучит практически так же, как английское н, только в английском это просто н, и никто не замечает, что оно церебральное, а для индийца это другая фонема. Какая огласовка будет?
      – А?
      – А, конечно, а долгое. Вместе с предшествующим джии и знаком для р это дает джиирнаа.
      Дальше идет простое н. Какая огласовка будет у него?
      – И.
      – И, правильно. Получается джиирнаани. Вместе с первым словом: ваасаансиджиирнаани.
      Следующая согласная будет й. Какая у нее огласовка?
      – А.
      – А, правильно. Дальше согласная тх. Какая огласовка?
      – А.
      – А долгое, это существенно: йатхаа. Совершенно верно.
      Дальше, пожалуйста, первый слог следующего слова. Громче!
      – Ви?
      – Ви, конечно. Дальше идет согласная х. Какая огласовка при нём?
      – А.
      – Не просто а — а долгое. Дальше что будет?
      – Й.
      – Й, правильно. Огласовка какая? Правильно, а. Быстро пошло дело.
      Переходим ко второй строке:

      Прочтите первый слог строки. Нет — два слога сразу! Нет — всё следующее слово сразу, пожалуйста!
      – Наваани.
      – Наваани! Правильно! Тогда уж я вас спрошу, что здесь значит корень? Форму не спрашиваю.
      – «Новый»?
      – «Новый», правильно. Быстро пошло, да?
      Пойдемте дальше. Г вы еще не знаете. Это г, а эта закорючка снизу — это р-огласовка, р слоговое: гр. Дальше идет пока что для вас трудное, это я сам вам напишу — это сочетание хн. А огласовка какая у этого хн?
      – А.
      – А долгое. Да. Дальше согласная т. Огласовка?
      – И.
      – И, верно. Итак, грхнаати.
      Дальше. Какой слог?
      – На?
      – На, правильно. Дальше то, с чем вы пока еще не встречались, — это согласная р. И огласовка о. В целом наро.
      Следующий знак соответствует нашему апострофу, то есть здесь пропущена гласная. Далее п. Какая у него огласовка?
      – А.
      – Па. Следующий слог?
      – Са? Та?
      – Нет, т выглядит иначе.
      – Ра.
      – Раа, верно. И конец, последний слог?
      – Ни.
      – Ни! Больше у меня нет доски, но этого достаточно пока: наваани грхнаати наро’параани... Это замечательные стихи, древний размер.
      Теперь я вам поясню слова.
      Корень вас значит «одеваться», это тот же корень, что в латинском слове vestis«одежда». Слово «одежда» имеет вид ваасас, здесь от него форма винительного падежа множественного числа. Из морфологии вы бы узнали, что здесь окончание -ии некоторые изменения в форме основы. Итак, это «одежды».
      Джиирнаани — прилагательное, которое согласовано с этим словом «одежды». Тоже винительный падеж множественного числа среднего рода. На самом деле -ни — это санскритское добавление, в Ведах было бы просто джиирнаа, и тогда это было бы то же самое -а, что в русском дела, государства и т. п. во множественном числе. То есть в точности то же окончание множественного числа среднего рода. Сам корень есть в русском языке: дж в джиир правильным образом соответствует русскому з. Это корень слова зрелый. В санскрите суффикс -н-, а в русском -л-: зрелый. Так что это почти то же самое слово, что зрелый, с точностью до суффикса, а значение — «зрелый, созревший, состарившийся, старый». В данном случае просто «старый». То есть смысл — «одежды старые».
      Йатхаа — это местоименное слово «как»; -тхаа — суффикс, выражающий образ действия. Мы его еще встретим.
      Йа в вихаайа — это окончание деепричастия. Корень хаа — глагол, который означает «покидать». При нём приставка ви-, означающая нечто близкое к русскому раз-: «в сторону, в разные стороны». Вихаайа в целом — «покидая, оставляя».
      Переведите теперь начало второй строки без всяких подсказок.
      – «Новые!»
      – Что «новые»?
      – «Одежды».
      – Потому что согласовано с этим, правильно.
      Грхнаати. Это глагол, -ти — окончание, соответствующее русскому т в третьем лице. Кстати, заметьте, -ти должно было бы дать по-русски -ть мягкое; и оно в говорах так и дает: он идеть, он несеть. Это и есть древний русский язык. Современный русский язык имеет твердое -т: идёт, несёт, знает. Это влияние церковнославянского языка. В действительности исконное русское — мягкое т, в точности соответствующее санскриту.
      Наа — это суффикс глагола, а грх (или грах) — корень, который сохранился и в европейских языках — это английское grab и русское грабить. Но и английское grab«хватать», и русское грабить имеют уже более специальные значения. А первоначальное значение очень простое: «берёт». Замечу, что санскритское грахимеет и более полную форму грабх, еще более близкую к русскому и английскому. Итак, грхнаати — «берёт».
      Далее. Апостроф заменяет утраченное а, которое при контакте слов в определенной ситуации выпадает. Значит, здесь два слова — наро и апараани. Понятно, что апараани — слово из того же ряда, что прилагательные джиирнаани, наваани.
      Апара в данном случае значит просто «другой». Что тогда значит апараани?
      – «Другие».
      – Да. Осталось только узнать, кто берет, верно? Очевидно, наро.
      Про окончание этого слова мы говорить не будем, а нар- — это «человек» — очень древнее, исконное индоевропейское слово, хорошо представленное в греческом, где оно выглядит как анер (родительный падеж андрос, отсюда, например, имя Андрей). Наро — всего лишь одно из многочисленных санскритских слов со значением «человек».
      Итак, вот что сказано в первой половине нашего текста:
      «Как старые одежды покидая, другие, новые берет человек...»
      Переходим к третьей строке:

      – «Так же...»
      – Нет, не «так же», а «так». Где в тексте слово «так»?
      – Первое в третьей строке.
      – Да, первое слово. И как оно звучит? Пожалуйста: как будет «так» в санскрите?
      (В зале замешательство.)
      Поищите, поищите, это разрешимая задача.

      – Татхаа?
      – Татхаа, совершенно верно. Правильно. Татхаа — «так». Йатхаа — «как», татхаа — «так». Абсолютно точно.
      И. Б. Иткин: Як — так.
      А. А. Зализняк: Да, если бы мы были в украинской аудитории, то было бы гораздо проще. Потому что там й сохранилось. В русском-то надо говорить как — так, а по-украински як — так. Совершенно верно, спасибо. Так что, конечно, это санскритское й — совершенно не случайно, оно и в славянском есть, только русский язык его оставил украинскому, а сам потерял.
      Читаем дальше. Итак первое слово — татхаа. Идем дальше.
      Дальше звук, который вы пока еще не встречали. Какая огласовка?
      – А долгое.
      – А. Тут, к сожалению, маленькая хитрость. Вы абсолютно правы, потому что вы видите вертикальную черту. Но дело в том, что в данном случае эта черта принадлежит самой букве, а именно букве щ, просто здесь левая и правая части знака не смыкаются. Это маленькая тонкость, которая пока что нам не встречалась. На самом деле это не буква с долгим а, а единая буква щ.
      Дальше. Какая согласная?
      – Р.
      – Р, с огласовкой ии: щарии. Дальше?
      – Ра долгое.
      – Ра долгое. Дальше?
      – Ни.
      – Ни, правильно. Очень хорошо, именно так: щариираани. И как вы думаете, что это за грамматическая форма?
      – Винительный падеж множественного числа.
      – Правильно! Совершенно точно. Среднего рода. Но только прилагательное или существительное, это в санскрите может не различаться. Заранее вы не можете быть в этом точно уверены. Но грамматическая форма правильная. Следующее слово прочтите целиком и переведите.
      – Нихаайа.
      – Перевод?
      – «Покидая!»
      – Правильно! Замечательно. Очень хорошо.
      Идем дальше. Следующее слово, не всё, но почти всё прошу вас прочесть. В третьей строке оно не целиком — его конец уходит в четвертую строку. Но по крайней мере про начало его я могу у вас спросить — про первые два слога.
      – А...
      – Да вы смотрите то, что вы уже читали!
      – Джиирнаа?
      – Правильно. А долгое или краткое?
      – Долгое.
      – Джиирнаа, правильно. В этом месте текста перенос.
      Переходим к последней строке:

      Здесь некоторый новый прием: два раза выступают знаки, которые состоят из двух частей. Сперва маленький знак — такой крючочек спереди, потом знак для йа. Это способ соединения между собой двух согласных, с которым вы еще не познакомились.
      Ведь если каждую согласную написать целиком, то они будут читаться с а. Как сделать, чтобы читать согласные подряд? Допустим, тва, ста, нда. Чтобы не читать тава, сата, нада. Для того чтобы не читать тава, знаки т и в сливаются в так называемую лигатуру.

      Как решается эта проблема, мы видим здесь на примере сочетания нйа. На пишется . Йа пишется . Если их просто написать друг за другом: , — то будет найа. А нам нужно нйа. В этом случае в санскрите используется такой способ: . Видите, как это делается? Это некоторое неудобство системы, потому что некоторые знаки чисто графически не любят соединяться друг с другом, возникают трудные графические комбинации. Это то, почему наша с вами система лучше, чем деванагари: у нас такой проблемы нет. Нам, когда нужно написать нй, мы пишем н и й. А им, поскольку у них простые знаки выражают на и йа, нужен какой-то особый прием. Его мы и видим.
      Сочетание нйа — это простой случай. Но бывают и сложные случаи. Теперь я могу, вернувшись к предшествующему тексту, сказать: вы уже видели, как записано сочетание хна: на вставлено внутрь ха. Но принцип тот же самый: нужно характерные части знаков слепить вместе. К сожалению, они не всегда слепляются одинаковым способом. В случае нйа они просто идут по горизонтали. А в случае хнавы видите, что пришлось сделать. Настолько, что я даже не стал вам тогда объяснять данный принцип, поскольку это непростой случай.
      Теперь я уже могу у вас спросить, что идет дальше, после джиирнаа.
      – Нйанйа.
      – Нйанйа! Два раза нйа, верно! Дальше?
      – А долгое.
      – Дальше?
      - Ни! Ни!
      – А всё вместе — нйанйаани. Правильно. Это действительно из почти одних и тех же букв составлено. Тем не менее это всё совершенно осмысленно. Дальше? Какая согласная?
      – Р? — С? — Т?
      – Это у вас было!
      – Са?
      – Са. А что дальше поставим после са?
      – Н с точкой. Сан?
      – Сан, правильно. Вместе с последующим: санйаати.
      Следующее слово прошу, во-первых, целиком прочесть, во-вторых, перевести.
      – Нава... Наваани — «новые».
      – «Новые», правильно!
      Движемся далее. Слог де (дэ) — ни согласная д, ни огласовка э нам пока еще не встречались.
      А что за знак следующий?
      – Х?
      – Х, да. И долгое и: хии. Вместе: дехии.
      Всё. Теперь осталось понять. Частично уже вы понимаете, поскольку обе части текста построены симметрично. Поэтому многое из первой части проливает свет на вторую.
      Татхаа в третьей строке — это «так». Дальше неизвестное вам слово щариира. Вы должны полезть в словарь и найти ответ. Щариира — это «тело». В данном случае, как вы видите, перед вами не прилагательное, а существительное, оно тоже среднего рода, и форма у него будет та же самая. Какая здесь грамматическая форма? Пожалуйста, переведите.
      – «Тела»?
      – «Тела», верно. Вихаайа?
      – «Кидая, покидая».
      – Какие тела?
      – «Старые».

      – Правильно. Разделение на слова действительно должно быть именно такое. Нйв начале 4-й строки — это то, что случилось с ни, когда это ни оказалось перед гласной. Это некоторое специальное правило, которому учатся на первых шагах изучения санскрита. Джиирнаанй — это то, во что превращается джиирнаани перед следующей гласной. Совершенно автоматически. И тогда джиирнаани — это что?
      – «Старые».
      – Да, «старые». Вы уже чувствуете мораль немножко? Это типичная индийская мораль.
      Далее анйаани. Какое слово вы станете искать в словаре?
      Не понимаете вопроса? Допустим, вы не знаете слова. Оно выглядит в тексте как анйаани. Вы должны пользоваться словарем. Естественный первый вопрос: что именно вы ищете в словаре?
      – Анйа.
      – Анйа, конечно. И на анйа получаете ответ: «иной, другой».
      – Значит, «иные».
      – «Иные», совершенно верно.
      Далее санйаати. Как вы думаете, какая это часть речи?
      – Глагол.
      – Конечно, совершенно верно. В какой форме?
      – Третье лицо единственного числа.
      – Да, всё правильно. Совершенно точно. Сам глагол представлен корнем йаа, а сан — это приставка, которая прекрасно сохраняется в других языках, в частности в русском. Это то же, что русская приставка с- или со-, обозначающая совместность. В данном случае, правда, прямое значение приставки нам мало помогает, просто в словаре мы найдем значение непосредственно для санйаа, то есть для всего сочетания сан + йаа. Йаа — это тот же корень, который представлен в русском глаголе ехать. Но только в русском языке согласная х — добавленная. Что хдобавлено со временем, видно из формы настоящего времени. Как будет ехать в настоящем времени?
      – Едет, едут.
      – Здесь уже нет х, здесь другая согласная: д. Из чего видно, что в глаголе ехатьисконным является только е, а согласные варьируют, они добавлены. В отличие от других языков, в санскрите этот корень без всяких согласных. В чистом виде — йаа. А почему йаа, а не йе?
      – Потому что е перешло в а.
      – Верно. Этот санскритский фокус вы уже знаете.
      Другое дело, что здесь значение «ехать» нам не нужно, поскольку в соединении с приставкой этот глагол получает уже более сложное значение (тем более, что в санскрите это необязательно «ехать», может быть и просто «идти»): «идти совместно с чем-то», «присоединяться к чему-то», «присоединять к себе что-то». В данном случае «соединяться с чем-то», «входить во что-то». Можно перевести «присоединяет, соединяется», можно перевести и как «входит».
      И, наконец, дехии — это существительное, важное философское понятие всей этой системы идей. Очень условный его перевод на европейские понятия, весьма приблизительный — «душа». В действительности здесь некоторая более сложная идея, но мы о ней сейчас говорить не будем, так что можем перевести как «душа». И что же тогда всё это значит?
      – «Как люди меняют одежду, так меняют тела».
      – Правильно. Итак, в целом:
      «Как старые одежды покидая, другие, новые берет человек,
      так старые тела покидая, в другие, новые входит душа».
      Ну вот, я вам выбрал такой манифест индуистской философии, в его кратчайшем виде, которым является 22-я строфа из второй главы Бхагавадгиты. И я поздравляю вас с тем, что вы ее в подлиннике разобрали! Всё.
      – А вы могли бы прочитать ее?
      – Боюсь, что не смогу ее воспроизвести так, как вам хочется, потому что однажды я слышал ее в исполнении того самого индийца, для которого санскрит — родной язык. Он, конечно, ее не декламировал, а пел, и это было так непередаваемо, что я боюсь утрировать. Но звучало примерно так:

      Аплодисменты.
      А. А. Зализняк: Вопросы, пожалуйста.
      – Андрей Анатольевич, в самом начале лекции вы назвали санскрит интересным языком. У меня такой вопрос: какие языки вы называете интересными и по этой субъективной шкале какие следующие языки? Есть ли там китайский?
      А. А. Зализняк: Понимаю Ваш вопрос. Конечно, интересны с точки зрения лингвиста. Это совершенно не то же самое, что с точки зрения литературоведа или историка, там могут быть совершенно другие приоритеты. А с точки зрения лингвиста интересно устройство языка, интересна некоторая экстремальность в каких-то его сторонах, которая в других языках не наблюдается. Скажем, санскрит имеет некоторую экстремальность в морфологии. И кое в чём еще. Плюс, разумеется, ореол древности и прочего добавляется. Но это субъективно. У меня на следующем месте был бы арабский, потому что это действительно поражающий воображение язык, без которого трудно составить по-настоящему полную картину того, что такое языки. Он устроен для индоевропейского мышления чрезвычайно просветительно. Всего не буду перечислять. Какие-то языки есть, в которых меньше чудес. Если возникает хобби погулять по языкам, то очень быстро человек начинает жадно рассматривать грамматики самых разных языков и находить в них любопытные вещи. Грузинский, например, кажется чрезвычайно интересным.
      – Скажите, грузинская письменность не имеет ли чего-то общего с санскритом?
      – С деванагари? Нет, общего нет. Грузинский алфавит создан на основе арамейского и отчасти греческого.
      – А что значат эти знаки без верхнего подчеркивания? [о двух знаках в конце всего текста].
      – Вот эти, да? Очень хороший вопрос! Предлагаю всем желающим их разгадать.
      – Это цифры?
      – Какие?
      – Двадцать два...
      – Двадцать два, совершенно правильно! И, кстати, это ответ на вопрос, что такое наши так называемые арабские цифры. Вовсе у нас цифры не арабские, это, конечно, арабы заимствовали. Если вы возьмете настоящие арабские цифры, они не очень похожи на наши — немножко похожи, но не очень. Например, ноль по-арабски — это точка. А ноль по-индийски это кружок. Именно индийцы сделали величайший бросок одновременно в письменности и в математике: они изобрели знак для нуля. Вы понимаете, что это был шаг неизмеримо более трудный, чем для любой другой цифры.
      Вы видите степень сходства, это двадцать два, да. Не все десять цифр так сильно похожи, но примерно половина до сих пор сохраняет сходство с современными. Наши цифры ровно отсюда. Один, два, три, девять, ноль — очень похожи.
      – Народ, люди — это одно слово с наро?
      – Нет, это не имеет отношения к санскритскому наро. Потому что наро распадается на корень нар и о — окончание. Начнете склонять, и никакого о не останется. А народ распадается на на плюс род, так что в слове наро корень нар, а в слове народ — корень род. Общего ничего.
      – А грабли и грабить?
      – Грабли и грабить — слова однокоренные, конечно. Первоначально от слова гребу. Кстати, гребу до сих пор имеет, среди прочих, значение «загребаю». Я думаю, что и в некоторых санскритских текстах можно перевести грах через гребу.
      – А есть ли в санскрите знаки препинания?
      – Вот, вы видите в нашем тексте знаки препинания. Вот один знак препинания слабый, вот другой — более сильный. Один примерно соответствовал бы точке с запятой, а другой — точке. В прозаическом тексте они тоже могут иногда употребляться, но развитой системы там не наблюдается.
      – А какой там порядок слов в предложении?
      – Порядок слов в предложении — то, что называется «свободный». То есть ответ должен быть такой же, как и про русский язык. Он состоит в том, что на первом уровне ответ: никаких ограничений, ставьте, как хотите. Так, по крайней мере, на первом уроке объясняют иностранцам, когда они изучают русский язык. А вот когда дело доходит до настоящей, уже глубокой лингвистической науки, до глубокого анализа, то выясняется, что проблема порядка слов в русском языке много труднее, чем в английском. Потому что в английском два-три правила, и порядок слов определен. А в русском на самом деле действуют необычайно тонкие правила порядка слов. Далеко не все они до сих пор исследованы. И свобода эта весьма относительна. Для санскрита в этом смысле совершенно тот же ответ, что для русского. То есть внешне как бы порядок слов совершенно свободный. Но в действительности, в отличие, скажем, от английского языка, где работают самые простые параметры — подлежащее, сказуемое, определяемое, определение, — здесь работают смысловые параметры — чтó сказано более важное, что следующее по важности и так далее. И их довольно много.
      Это типичная картина. Где сложнее вопрос выражения определенности-неопределенности? Вы скажете: какой ужас эти французский и английский, там артикли надо знать! И с артиклями мы всё время ошибаемся. Уже даже и остальное вроде всё хорошо, а артикли нам поправляют. Вот ведь какой ужасный язык, везде трудности с определенностью-неопределенностью. Ничего подобного. Самое трудное с определенностью-неопределенностью — в русском языке, где она выражается несравненно более тонкими способами, чем с помощью артиклей. Артикли — это такой топорный грубый способ — поставил и можешь больше ни о чём не думать. А в русском языке определенность-неопределенность выражается несколькими разными способами, изучение которых до сих пор еще не доведено до конца. Это такой парадокс того, где просто, а где непросто. Что же касается порядка слов как в русском, так и в санскрите, то, вообще говоря, должно быть два ответа (и то же самое в латыни). Один — для разговорной речи и для прозы, другой — для стихов. И даже для прозы и для разговорной речи тоже надо различать, но это уже меньшие различия. А для стихов — вы видели, как расставлены слова. Ясно, что в стихах — что в санскрите, что в латыни — порядок слов может быть подчинен еще и чисто стихотворным потребностям: длине слова, ритму, ударению. Так что для стихов не стоит даже и примеряться.
      – А как-то может менять смысл перестановка слов?
      – А в русском может менять?
      – Может.
      – Так же и здесь.
      – Скажите, не считаете ли вы, что язык влияет на общие черты народа, и есть ли у лингвистов какие-то стереотипы?
      – Конечно. Это проблема, которой очень много сейчас занимаются в мире, — менталитет, отраженный в языке. Каждый язык в окаменевшем виде отражает многовековые привычки на что-то обращать внимание, на что-то не обращать. Что-то классифицировать одним способом, что-то другим. На какие-то явления ставить больше плюсов, чем другие народы, на какие-то меньше. И это тонкие вещи, но сейчас есть хорошие работы, в которых это исследуется.
      Замечу в связи с этим, что нынешняя реклама и прочие газетные тексты грешат чудовищной нечувствительностью к употреблению переводных слов. Они берут английские слова и переводят их по словарю, варварски нарушая наше представление о том, что эти слова должны значить. Например, слово friendпереводится, конечно, словом друг, тогда как имеется огромная разница в понимании этих слов (английского friend и русского друг) — разница менталитетов. Хотя одно считается эквивалентом другого. А уж самый гигантский перекос — когда английское happiness переводят как счастье, I’m happy переводят как я счастлив. I’m happy значит, что я сейчас себя комфортно чувствую, больше ничего. Помилуйте, для русского человека сказать я счастлив — это очень-очень много. А англичанин говорит I’m happy, когда ему понравилась температура чая!
      – Скажите, а ударение в санскрите есть?
      – Это тонкий вопрос! Первоначально, безусловно, в санскрите, а точнее говоря, в древнеиндийском языке в широком смысле, было ударение, унаследованное из индоевропейского. Оно было разноместное, свободное, с тонкими правилами распределения. Его прекрасно знали те, кто составлял Веды, и те, кто их записывал, поэтому Веды записаны со знаками ударения. Для Вед мы знаем ударение. Это очень последовательная и древняя система, которая, однако, со временем исчезает. Это видно из того, что в новоиндийских языках этих ударений не осталось. В послеведийских санскритских текстах ударений нет, эпос записан без ударений. Поэтому с каким ударением произносить эти тексты — это, вообще говоря, вопрос условный. Чаще всего практически применяются правила, близкие к латинским (по которым ударение зависит от того, краток или долог второй слог от конца). Для слов, которые засвидетельствованы в Ведах, — а их всё-таки меньшинство — известно старое ударение и можно его воспроизводить. Но поскольку этого не хватает для полного текста, то приходится пользоваться распределением по условным правилам.
      – У меня целых два вопроса. Первый — я всё-таки не очень поняла, почему санскрит остался только в литературе, а так на нём не особо говорят?
      – Это чисто вопрос времени. На нём говорили, скажем, в XII веке до нашей эры, в X, VIII, V веках до нашей эры — достаточно долго. За это время он не мог оставаться одинаковым, он изменялся. И язык улицы превращался в то, что сейчас мы называем среднеиндийскими языками. Скажем, сочетание согласных кт превращалось в тт, р слоговое превращалось в простое и. И многое другое. В разных местах Индии возник целый ряд среднеиндийских языков. Один из них, язык пали, даже стал литературным. Но большинство осталось без литературы.
      Маленькое отступление по этому поводу: откуда мы вообще про эти языки знаем? Тут есть совершенно замечательное обстоятельство. Редко где такое встречается. Дело в том, что в древнеиндийской драме, в частности в сочинениях Калидасы, персонажи говорят в действительности не на одном языке, а на двух. А именно, все уважаемые персонажи говорят на санскрите, а женщины и слуги говорят на среднеиндийских языках. Поэтому некоторый массив текстов на среднеиндийских языках из этого источника получен. И можно составить представление о том, насколько они уже удалились от санскрита. Если восемь веков пройдет, то в языке много чего случается. И даже и за меньшее время. После чего санскриту пора было бы просто умереть, но ввиду того, что он успел захватить позиции литературного бастиона, он их и не сдавал. Как латынь. Латынь точно так же должна была исчезнуть, когда языки стали другими. Но она не исчезла ввиду того, что существовала литературная традиция. Так же и с санскритом.
      – Англичане, колонизировавшие Индию, приняли ли что-нибудь в свой язык из санскрита?
      – Есть ли в английском заимствования из индийского? Есть, есть! Пунш, например, заимствован. Пунш — это санскритское панча, означающее пять. Первоначально просто смешивался коктейль из пяти составных частей и назывался панча. По-английски он так и будет punch. А пунш — это уже вариант, который, попал к нам, по-видимому, через немецкий или французский. Есть несколько таких слов, которые не только попали в английский, но и перешли в другие языки, в том числе в русский. А тех, что только в английском, — еще больше.
      – Вы сказали, что в Индии существовало и существует множество разных языков. Они все считаются государственными или есть какой-то один, на котором говорят все?
      – Нет, не все считаются государственными. Действительно, языков очень много, и, если бы все считались государственными, жизнь была бы совершенно невозможной. В Индии государственных языков два: хинди и английский. Английский их объединяет; увы, именно на нём они могут разговаривать друг с другом. Потому что в противном случае общение между разными языками Индии было бы невозможным. Язык хинди мог бы сыграть эту роль, но не в полной мере. Я точно не знаю реального положения вещей, но думаю, что какая-то часть населения Индии хинди не знает.
      С. И. Переверзева: Я знаю, что на юге его знают очень плохо.
      А. А. Зализняк: Да-да, конечно. Дело в том, что я говорил об индоевропейских языках, и может возникнуть ошибочное представление, что все эти многочисленные языки Индии — индоевропейские. Это не так. Индоевропейские — это языки северной Индии и немножко еще в качестве колонии — бывшего Цейлона, ныне Шри-Ланки. А юг Индии — это зона дравидских языков, которые к индоевропейским не имеют отношения. Точнее говоря, в качестве очень дальнего родства — имеют, но в круг индоевропейских языков они не входят. Для них тем более хинди знать не очень естественно.
      – А есть сходство у латыни и у санскрита?
      – Есть, безусловно. Латынь тоже обладает свойством древности, и структура латыни — того же типа, что у русского языка и у санскрита. И конечно, какое-то количество древних слов сохраняется, которые сейчас ушли. Между латынью и санскритом можно найти никак не меньше точных схождений, чем между санскритом и русским.
      – А чем для Вас интересен арабский язык?
      – Арабский язык совершенно замечателен! Во-первых, сама структура арабского слова не имеет ничего общего с индоевропейской. Такая фантастическая вещь, когда корнем является вовсе не то, что мы привыкли считать, то есть какая-то устойчивая внутренняя часть слова. В арабском это рассеянные по слову согласные, между которыми со своими функциями внедряются гласные.
      – А индийцы знают санскрит?
      – Те, для кого это родной язык, — их немного. Еще какое-то количество людей изучают санскрит просто потому, что они получают высшее гуманитарное образование, и тогда они, конечно, с ним знакомы. Но в целом, обычному человеку, конечно, совершенно не приходится с ним сталкиваться.
      – Вы сказали, что от глагола существует много разных производных. Например, пить — поить. Или пить — хотеть пить. А как сказать хотеть поить?
      – Правильно, это можно сделать. То есть соединить идею дезидератива с идеей каузатива. Морфологически это немножко трудно, но некоторое количество таких образований есть. Существует правило, как образовать каузатив. Существует правило, как образовать дезидератив. Эти правила в принципе совместимы. Можно сперва построить каузатив, а потом к нему применить правило построения дезидератива. Можно и наоборот. Поэтому одно будет называться дезидератив от каузатива, а другое — каузатив от дезидератива. И они будут по-разному выглядеть.
      – А значения будут одинаковы?
      – Нет, это будут разные значения. Например, дезидератив от каузатива будет значить «хотеть напоить», а каузатив от дезидератива — «вызывать жажду (то есть заставлять хотеть пить)». Кроме того, в таких случаях значения могут сильно индивидуализироваться в зависимости от того, что значит основной глагол.
      Устали, видимо?
      Е. И. Лебедева: Есть еще вопросы? Если нет больше вопросов, то давайте поблагодарим Андрея Анатольевича.
    • Аменхотеп II: история одного похода
      Автор: Неметон
      В 1942 году в развалинах Мемфиса была найдена стела Аменхотепа II с описанием похода в Сирию. Анализ надписей может дать яркую характеристику внешней политики фараонов периода Нового царства в условиях противостояния с государством Митанни на территории Сирии и Палестины.

      «Год 7-й, месяц Лета 1, день 25-й, …Разбил его величество Нахарину, сокрушил лук его страну нехси… Отправился его величество в Речену при своем первом победоносном походе, для того, чтобы расширить свои границы, захватить добро тех, кто не был ему верен…Достиг его величество Шамаш-Эдома и разрушил он его в краткий миг…Его величество находился на своей боевой колеснице «Амон силен, Мут довольна» …Перечень добычи, захваченной его мечом: азиатов -35, быков – 22».
      Прежде чем вторгнуться в Сирию (Речену), Аменхотеп совершил поход в страну «нехси», т.е. земли, лежавшие к югу от Египта и разбил войска Митаннийского царства, обозначаемого в источниках, как Нахарина. Обезопасив свои южные границы и на время ослабив одного из главных соперников в регионе, он начал масштабный поход в Сирию, на первых порах, не встречая особого сопротивления на подступах к реке Оронт, о чем свидетельствует малое количество добычи, захваченной в Шамаш-Эдоме. Интересно упоминание о собственном имени боевой колесницы фараона, что указывает на количество лошадей в упряжке. Перейдя Митанни вброд, Аменхотеп во главе своего войска первым ступил на вражеский берег:

      «Переправился его величество через Оронт по воде рысью, подобно Решефу. Обернул он дышло свое, чтобы посмотреть на свой арьергард».
      Сравнение Аменхотепа с Решефом, западносемитским богом войны, вошедшим в египетский пантеон в качестве «побеждающего врага», призвано показать решительность намерений фараона и его стремительность полководца. На противоположном берегу Оронта, оторвавшись от своего арьергарда.  он чуть не попал в плен к небольшому отряду сирийцев, наблюдавшим за передвижением египетских войск:
      «Увидел он немногих азиатов, приближавшихся ползком с боевым оружием для нападения на войско царя. Его величество кружил над ними, подобно божественному соколу. Поникли они, и ослабели сердца их, когда один за другим падал на своего товарища, включая их командира, причем не было никого с его величеством, кроме него и его могучего меча. Истребил их его величество стрелами и удалился с радостным сердцем. Перечень добычи его величества в этот день: правителей - 2, знатных сирийцев - 6, а также их боевые колесницы, их лошади, все их боевое оружие.  Достиг его величество места южнее страны Нин. Ее правитель, все ее население были довольны его величеством, лица их выражали удивление его могуществом».

      Источник показывает, что египтяне не встречают значительного сопротивления на первом этапе похода. Немногочисленные войска местных правителей, даже будучи объединенными, не представляли серьезной угрозы армии Аменхотепа. Некоторые населенные пункты, стремясь избежать разорения, добровольно открывали ворота войскам фараона. Основная часть противника отходила к Угариту, богатому городу-порту на побережье Средиземного моря, около которого произошло первое серьезное сражение, завершившееся победой египтян:
      «Достиг его величество Угарита и окружил всех своих противников. Он уничтожил их, точно они не существовали. Стала вся страна его собственностью».
      После включения Угарита в сферу своего влияния, Аменхотеп изменил баланс сил в свою пользу. Влияние Угарита на ближневосточную торговлю было весьма весомым. После небольшого привала у г. Цалха восточнее Шамаш-Рама, было захвачено поселение Минджату, а правители Гизры и Инки добровольно покорились Аменхотепу. Затем египетское войско направилось к Кадешу, у стен которого случилось странное происшествие…
      «Достиг его величество Кадеша. Вышел правитель его с миром навстречу его величеству. Заставил их жителей, а также всех их детей принести присягу. Его величество стрелял из лука по южной окраине этого города в две цели, сделанные из кованной меди».
      Любопытно, по каким целям стрелял фараон у стен капитулировавшего города? Изложенное в источнике можно трактовать неоднозначно:
      1.       Фараон стрелял из лука, т.е. «цели» находились на некотором расстоянии
      2.       Происходящее потребовало его личного присутствия, что говорит об исключительности действа
      3.       Стрельба велась по южной окраине, не конкретному месту, а части города вообще, т.е. цели, видимо, находились в воздухе!
      4.       Цели металлические, из кованной меди, с которой их сравнил писец.
      5.       Стрельба не причинила объектам ни малейшего вреда, т.к после этого эпизода, о них уже не упоминается.
      Видимо, либо это был какой-то ритуал, связанный с символическим взятием города, сдавшегося на милость победителя, либо Аменхотеп у Кадеша стрелял из лука по двум металлическим объектам, находившихся в воздухе над южной окраиной города. Однозначно ответить на вопрос не могу…
      Далее описан еще один эпизод, который лично у меня вызывает неоднозначную оценку. Думается, что он был введен специально, чтобы отметить доблесть фараона, в одиночку поставившего город на колени:
      «Проследовал его величество на своей боевой упряжке в Хашабу. Был он один, никого с ним не было. Спустя короткое время прибыл он оттуда, причем привел он 16 знатных сирийцев, которые находились по бокам его боевой колесницы. 20 отрубленных рук висели на лбу его лошади, 60 быков гнал он перед собой. Был предложен мир его величеству этим городом».
      Итак, мы видим, что фараон вернулся из Хашибы с заложниками и быками. Для заключения мира более достаточно, учитывая скромную добычу первых дней похода. Но, отдельно указывается, что на голове его лошади болталось 20 отрубленных рук. Из этого можно заключить, что:
      1.       Боевая упряжка состояла из одной лошади, в отличие от двух, впряженных в боевую колесницу.
      2.       Количество убитых фараоном людей во время «визита» в Хашибу составило от 10 до 20 человек, в зависимости от количества отрубленных рук одного убитого. Хотя в дальнейшем мы увидим, что среди военной добычи будет упоминаться нечетное количество рук, т.е. с известной степенью вероятности можно предположить, что у мертвого врага отрубалась одна рука и, таким образом, штурм Хашибы обошелся городу в 20 убитых.
      3.       Если фараон выехал один в город и подвергся там нападению, даже уничтожив нападавших, сомнительно, что после такого демарша он принял бы мир от города.
      4.       Вероятней всего, город был взят после скорого штурма с малым количеством жертв.
      5.       Довольно странно, что после добровольной капитуляции таких городов, как Кадеш, который стал камнем преткновения в борьбе за Сирию ведущих держав региона при Тутмосе III, менее укрепленная Хашиба решилась на сопротивление. По всей вероятности, ситуация радикально изменилась и это вызвало решение Аменхотепа о возвращении в Мемфис. И не последнюю роль в этом сыграло задержание гонца из Митанни:
      «Вот отправился его величество к югу через долину Шарона. Встретил он гонца правителя Нахарины с письмом на глиняной табличке, которая висела на его шее. Его величество захватил его в плен и вел у бока своей боевой колесницы. Выступил его величество из лагеря в Египет на боевой упряжке. Знатный сириец-военнопленный был на боевой упряжке один с ним».
      Итак, мы видим, что письмо правителя Митанни написано на глиняной табличке, т.е. клинописью и адресовано тому, кто мог его прочитать. Учитывая, что ранее войска Митанни были разбиты Аменхотепом, можно предположить, что в табличке речь шла о создании антиегипетской коалиции. Причем, то, что ее вез знатный сириец, говорит о свершившемся факте создания такой коалиции в Вашшукканни, митаннийской столице. Куда направлялся сириец, представить несложно – Кадеш, который со времен отца Аменхотепа, Тутмоса III, возглавлял антиегипетские союзы. В частности, после смерти Хатшепсут в 1468 г. до н.э. Тутмос выступил в поход против коалиции «330 правителей» во главе с царем Кадеша, за которым стояло набирающее мощь Митанни. После 7-ми месячной осады пал Мегиддо, но Митанни осталось несломленной и в 1468-1448 гг. Тутмос III был вынужден совершить не менее 15 походов в Азию, дважды осаждал Кадеш, но взять не смог. Его сыну удалось это сделать без боя, по всей видимости, правитель Кадеша ждал вестей из Митанни о планируемой военной помощи. Поняв, что ему могут нанести удар в спину, Аменхотеп принимает решение о возвращении в Египет. Причем, как видим, отступал он довольно быстро, если пересадил знатного сирийца к себе на колесницу. Обращает на себя внимание, что статус сирийца меняется на военнопленного, т.е. Кадеш более не воспринимается, как дружественный город.
      «Достиг его величество Мемфиса…Перечень его добычи: знатных сирийцев - 550, их жен – 240, хананейцев – 640, сыновей правителей - 232, дочерей правителей – 323, наложниц правителей всех чужеземных стран вместе с их украшениями из серебра и золота, которые они носили, всего - 2255. Лошадей - 820, боевых колесниц – 730 вместе со всем их боевым снаряжением».

      Насколько видно из перечня военной добычи Аменхотепа после первого сирийского похода, в основном ее составили богатые и знатные заложники, лошади и боевые колесницы. Это может свидетельствовать как о поспешности отступления в Египет, так и об особенностях внешней политики египетских царей. которые наряду с непосредственным покорением земель практиковали захват в заложники представителей правящих династий для обеспечения их лояльности. После второго похода в Сирию спустя 2 года, его добыча была более весома. Но Аменхотепу II (1438-1412 гг. до н.э), несмотря на победные реляции, пришлось признать в 1429 г. до н.э. верховенство митаннийского царя Сауссадаттара над Сирией и Северной Финикией.

    • Культурные взаимодействия. Динамика и смыслы
      Автор: Saygo
      Культурные взаимодействия. Динамика и смыслы // Сб. науч. работ в честь 60-летия И. В. Манзуры под ред. Станислава Церны и Благое Говедарицы. - Кишинев, 2016. - 600 с.
      ISBN 978-9975-3148-8-6
      Содержание
      AD GLORIAM
      Tabula Gratulatoria 9
      С. В. Церна, Б. Говедарица
      Введение 13
      С. В. Церна
      Список печатных трудов И. В. Манзуры 15
      Фото
      Фотоальбом 19
      СТАТЬИ
      П. Бьяджи (Венеция, Италия), Э. Старнини (Турин, Италия)
      Происхождение и распространение позднемезолитических индустрий пластин и трапеций в Европе: пересмотр гипотезы Гр. Кларка 50 лет спустя 33
      Т. Зайле (Регенсбург, Германия), С. Церна (Кишинёв, Молдова), М. Дембец, М. Посселт (Регенсбург, Германия)
      К интерпретации жилищных комплексов восточного ареала культуры линейно-ленточной керамики (новые материалы полевых исследований на территории Республики Молдова) 47
      С. Кадров, А. Рауба-Буковска (Краков, Польша)
      Технология изготовления керамики и трансферт идей в неолите Западно-Карпатского региона 65
      К.-Э. Урсу (Сучава, Румыния)
      Прекукутень — культура или хронологический горизонт? 73
      Б. Говедарица (Берлин, Германия)
      Конфликт или сосуществование: степь и земледельцы в раннем медном веке Северо-Западного Причерноморья 81
      Д. В. Киосак, Л. В. Субботин (Одесса, Украина)
      О технике скола пластин болградского варианта культуры Гумельница 93
      С. Ханзен (Берлин, Германия)
      Инновации и трансфер знаний в ранней металлургии западной Евразии 107
      И. В. Бруяко (Одесса, Украина)
      Природный ландшафт поселения Картал в эпоху энеолита 121
      Э. Кайзер (Берлин, Германия)
      Древнейшие курганы в Восточной и Юго-Восточной Европе 133
      Ю. Я. Рассамакин (Киев, Украина)
      Уникальный могильник эпохи энеолита на острове Хортица в районе Днепровских порогов (Украина): предварительные итоги изучения 145
      В. Николов (София, Болгария)
      Энеолитическая каменная крепость Провадия-Солницата 169
      Н. Б. Бурдо, М. Ю. Видейко (Киев, Украина)
      «Погребенные дома» и ритуал сожжения поселений Кукутень-Триполья 175
      Р. Хофманн (Киль, Германия), А. Дяченко (Киев, Украина), Й. Мюллер (Киль, Германия)
      Демографические тенденции и динамика социальноэкономического развития в преистории: некоторые проблемы корреляции 193
      С. Н. Кореневский (Москва, Россия)
      К вопросу о кубках и амфоровидных сосудах майкопско-новосвободненской общности и проблема их аналогий на Западе 199
      В. М. Бикбаев (Кишинёв, Молдова)
      Расписная амфора со сценами ритуальных танцев из позднетрипольского поселения у села Кирилень (район Сынжерей, Молдова) 227
      О. Г. Левицкий, Г. В. Сырбу (Кишинёв, Молдова), И. Бажуряну (Тринка, Молдова)
      Микрозона Тринка в контексте восточно-карпатского энеолита 255
      С. В. Иванова (Одесса, Украина)Курганы vs поселения: скотоводы vs земледельцы 273
      Л. С. Клейн (Санкт-Петербург, Россия)
      Проблема археологической идентификации тохаров 293
      С. Д. Лысенко (Киев, Украина), С. Н. Разумов (Тирасполь, Молдова), С. С. Лысенко (Киев, Украина), В. С. Синика (Тирасполь, Молдова)
      Новые находки металлических изделий эпохи бронзы у с. Терновка на левобережье Нижнего Днестра 321
      Э. Шалк (Берлин, Германия)
      Двойной топор из Томба Агиос Мамас, преисторический Олинф 329
      В. А. Дергачев, Е. Н. Сава (Кишинёв, Молдова)
      Исследования курганов возле поселка Тараклия в 1979 году 335
      М. Е. Ткачук, Д. А. Топал, Е. Ю. Зверев (Кишинёв, Молдова)
      Археологические разведки у с. Паланка: новое античное поселение на Нижнем Днестре 367
      С. В. Кузьминых (Москва, Россия), А. Н. Усачук (Донецк, Украина)
      «Глубокоуважаемый и дорогой друг Михаил Маркович!» (Хельсинкская коллекция писем Н. Е. Макаренко А. М. Тальгрену) 379
      Л. Николова (Солт-Лейк-Сити, Юта, США)
      Теория в преистории и преистория в теории (заполняя пробелы) 429
      А. И. Бер-Глинка (Москва, Россия)
      Змея как сексуальный и брачный партнер человека. (Еще раз о семантике образа змеи в фольклорной традиции европейских народов) 435
      А. А. Романчук (Кишинёв, Молдова)
      Восточноевразийская гипотеза дене-кавказской прародины в свете данных геногеографии: попытка синтеза 577

      ДОПОЛНИТЕЛЬНАЯ ИНФОРМАЦИЯ

      Список сокращений 599