Глушкова И. П. Шиваджи: проблемы историографии

   (0 отзывов)

Saygo

В конце XIX в., когда в Индии разворачивалось антиколониальное движение, Бал Гангадхар Тилак, один из ведущих деятелей партии Индийский национальный конгресс (ИНК), в поисках символов, которые могли бы сплотить формирующуюся нацию, инициировал ежегодное празднование годовщины рождения Шиваджи, исторической фигуры XVII века. В издаваемой им газете Тилак призывал своих соотечественников внести вклад в увековеченье памяти великого героя, чье имя он увязывал с идеями свараджа ("собственной государственности") и свадеши ("собственного производства"). Колониальная администрация усмотрела в деятельности Тилака "подстрекательство к мятежу" и отправила его на 18 месяцев в тюрьму. Р. Тагор, первый индийский лауреат Нобелевской премии, в оде "На юбилей Шиваджи", написанной в 1906 г., пропел осанну "святому имени Шиваджи", способному объединить различные регионы страны под единым лозунгом.

В 1966 г. в Бомбее, столице штата Махараштры, было объявлено о создании Шивсены, партии "Армия Шиваджи", нацеленной на этническую чистку Махараштры от представителей других индийских регионов. В наши дни, когда партия, перешагнув границы штата, стала заметным игроком на общенациональном уровне, ею пропагандируется уже конфессиональная чистка в масштабах страны. Индийские далиты, бывшие "неприкасаемые", предлагая свою интерпретацию индийской истории, пропагандируют документальные свидетельства "геноцида", которому подверглось в XVII в. население Гуджарата и Раджпутаны, где огнем и мечом прошелся вместе со своей армией и вассалами все тот же Шиваджи. "Всемирный совет индусов", культурная организация, ратующая за превращение Индии в индусское государство, проводит свои мероприятия, в особенности в местах скопления мусульманского населения, на фоне огромных плакатов с изображением Шиваджи, убивающего мусульманского полководца1.

В предисловии к монументальному сборнику 1974 г., изданному к 300-летию со дня официальной коронации Шиваджи, Индира Ганди, тогдашний премьер-министр Индии, написала: "Сегодняшнее событие служит для нас напоминанием того, что мы должны снова и снова направлять все свои силы на создание нашей нации"2. Тем самым дочь Джавахарлала Неру, первого премьера независимой Индии, как бы нивелировала высказывания своего великого отца, приведенные в его книге "Взгляд на всемирную историю", где упоминалось о "хищнических набегах", совершенных под предводительством Шиваджи. В 2003 г. на "аллее героев" индийского парламента был торжественно открыт шестиметровый бронзовый памятник Шиваджи.

5 января 2004 г. под лозунгом "защиты чести и достоинства Шиваджи" был разгромлен всемирно известный Институт востоковедения им. Бхандаркара, расположенный в Пуне. Основанный в 1917 г. в память о виднейшем индийском историке и санскритологе Р. Г. Бхандаркаре, избранным еще в 1888 г. членом-корреспондентом Российской Академии Наук, институт насчитывал более 150 тыс. редких книг и 80 тыс. рукописей и прославился критическим изданием древнеиндийского эпоса "Махабхарата" и многочисленными исследованиями санскритских, палийских и пракритских источников.

В том же году Гопинатх Мунде, один из деятелей Бхаратийя джаната парти (БДП) - до недавнего времени возглавлявшей правительственную коалицию, потребовал запрета на книгу Дж. Неру "Открытие Индии", посчитав, что именно она содержит нелестную оценку роли Шиваджи в индийской истории. А в 2005 г. Сатъяврат Чатурведи, генеральный секретарь Всеиндийского комитета ИНК, ныне находящегося у власти, сравнил депутата Нижней палаты индийского парламента Рахула Ганди, правнука Дж. Неру, внука И. Ганди и сына Сони Ганди, сегодняшнего президента ИНК, с "Шиваджи, который находится среди нас", тем самым наделив С. Ганди статусом Джидза-баи, матери исторического Шиваджи3.

Краткая хроника сегодняшних событий, связанных с фигурой Шиваджи, свидетельствует о том, что этот исторический персонаж не только остается актуальным для индийской истории (и шире - истории восточного ареала), подверженной периодическим переписываниям, но и весьма бурно вторгается в современную жизнь, которая также неизменно становится историей. "История об истории", которая формируется вокруг фигуры Шиваджи, и является предметом настоящей статьи, посвященной анализу трех самых ярких трудов последних лет, а также тем методам исторических и историографических исследований, которыми пользуются их авторы.

"Шиваджизация" общественного пространства

Прибывающие в Индию через Мумбаи (прежде Бомбей), столицу маратхиязычного штата Махараштры, приземляются в аэропорту им. Шиваджи (прежде аэропорт Сахар), посещают музей изобразительных искусств им. Шиваджи (прежде им. принца Уэльского), любуются на конную статую Шиваджи возле "Ворот Индии", триумфальной арки на берегу Аравийского моря, и покидают город на поезде с Центрального вокзала им. Шиваджи (прежде Victoria Terminal, т. е. им. [королевы] Виктории). При выезде из городских пределов в вагонах включаются громкоговорители и на весь состав транслируется рассказ о проплывающем за окнами Мавале, историческом районе, жители которого активно содействовали Шиваджи в борьбе за установление свараджа - "своего" - в противоположность "чужому", т. е. мусульманскому, правления. Поезд мчит в сторону Пуны, ныне четырехмиллионного города, когда-то бывшую владением Шиваджи, и на холмах Сахъядри (отроги Западных Гхатов) вдоль железнодорожного полотна тут и там виднеются мощные крепости, сохранившиеся приметы непримиримой борьбы за власть. Неуклонно, как мчащийся поезд, "шиваджизация" распространяется вглубь и вширь индийского субконтинента: именем Шиваджи называются улицы, площади, университеты, кооперативные фабрики по переработке сахарного тростника и автовокзалы; о нем снимаются фильмы и разыгрываются театральные постановки, вырывающиеся из театра на улицы; о нем много говорят и очень боятся сказать "неправильно".

О Шиваджи в России знают мало. Его имя (в виде Сиваджи), впрочем, неоднократно упоминал Э. Э. Ухтомский, хроникер поездки наследника российского престола, впоследствии Николая II, на Восток в 1890 - 1891 годах. О местах, раскинувшихся между Бомбеем и Пуной, он писал: "Да, именно из подобной величественно-дикой глуши могли парить над остальной Индией гордые мечты бестрепетного 'царя и воеводы' Сиваджи!"4. В работах же отечественных историков имя Шиваджи упоминается только в контексте XVII века.

Национальный герой

Шиваджи Бхосле (1627 / 1630 - 1680)5 родился в горной крепости Шивнери, расположенной в 60 км к северу от Пуны возле города Дзуннар. Его отец Шахджи, первоначально находившийся на службе у ахмаднагарского низама, периодически менял своих сюзеренов, а с 1636 г., приняв вассалитет биджапурской династии Адил Шахов, стал наместником в карнатакском Бангалоре. Шиваджи рос под присмотром матери Джидза-баи и брахмана-наставника Дададжи Конддева. Начиная с 1646 г. юный Шиваджи стал совершать набеги на принадлежавшие Биджапуру владения, когда хитростью, когда ловкостью завоевывая деревню за деревней, крепость за крепостью и возводя новые бастионы на труднодоступных вершинах Сахъядри. Когда биджапурский султан, рассчитывая осадить юнца, отправил в тюрьму его отца, Шиваджи обратился за помощью к Моголам, и испугавшиеся императорского гнева правители Адил Шахи, выпустив Шахджи, вернули ему его наделы. В 1655 г. Шиваджи осадил мощную крепость Дзавли, принадлежавшую клану Море, считавших себя потомками династии Маурья, и продвинулся из Мавала в глубь Деканского плато, а в 1656 г. отбил у них же крепость Райгад. С 1657 г. отряды Шиваджи начали вторгаться на территорию Моголов. Свою первую громкую победу Шиваджи одержал в 1659 г., когда во время личной встречи с биджапурским военачальником Афзалом Кханом, посланным на его усмирение, "железными когтями" разворотил последнему живот. Через год осложнились отношения с могольским императором Аурангзебом, который отправил на поиски "горных крыс" и их предводителя своего дядю Шаисту Кхана. Деканскому наместнику первоначально сопутствовал успех и, овладев Пуной, он поселился в Красном дворце самого Шиваджи. В одну из ночей Шиваджи с отрядом напал на дворец и даже отрубил Шаисте Кхану три пальца на руке, но тому удалось бежать.

640px-Shivaji_British_Museum.jpg

800px-Shivneri_Shiv_Mandir.JPG

Шивнери, место рождения Шиваджи

640px-Shivaji_jijamata.JPG

Шиваджи со своей матерью Джидза-баи

640px-Death_of_Afzal_Khan.jpg

Убийство Афзал Кхана

Jai_Singh_and_Shivaji.jpg

Раджа Джай Сингх и Шиваджи

640px-SIVAJI_OPENLY_DEFIES_THE_GREAT_MOGHUL.gif

Шиваджи перед Аурангзебом

The_coronation_of_Shri_Shivaji.jpg

Коронация Шиваджи в качестве правителя державы маратхов

800px-Emperor_of_Maratha_India.jpg

Конная статуя Шиваджи

512px-Sambhaji_Maharaj.JPG

Статуя его наследника Самбхаджи

В 1664 г. под напором войск Шиваджи пал и подвергся разграблению торговый город Сурат на берегу Аравийского моря. Посланный Аурангзебом раджпутский полководец Джай Сингх привлек на свою сторону часть маратхской знати, и несмотря на усилия Шиваджи склонить его на борьбу против моголов-мусульман, остался верен Аурангзебу: так Шиваджи потерял 26 мощных крепостей и поступил на службу к Моголам. Поддавшись уговорам Джай Сингха, в 1666 г. он вместе со старшим сыном Самбхаджи отправился в Агру, но там был прилюдно унижен Аурангзебом и заключен под домашний арест. Побег из Агры в корзине со сладостями стал еще одним из знаменитых подвигов Шиваджи.

В последующие годы Шиваджи был весьма активен: во главе конницы он вторгался то на могольскую, то на биджапурскую территории и исчезал с добычей. В 1671 г. новый деканский наместник Делир Кхан взял Пуну, где вырезал все мужское население старше девяти лет. А в 1674 г. брахман Гага Бхатт из почитаемого индусами города Варанаси (Бенареса) изложил родословную Шиваджи, возведя ее к удайпурским раджпутам из знатного рода Сисодия. Воспользовавшись тем, что силы Моголов были задействованы в борьбе с афганцами, в 1674 г. в крепости Райгад, ставшей столицей Государства маратхов, Шиваджи принял титул чхатрапати и короновался сначала по ведийскому, а потом по тантрическому обычаю, придав своему правлению отчетливую индусскую окраску. Это было необычное для той эпохи мероприятие. После трех десятилетий сражений и дипломатического лавирования, Шиваджи был официально коронован в качестве независимого индусского правителя - чхатрапати, "обладателя зонта", символизировавшего - в соответствии с древнеиндийскими стандартами - царскую власть. Это по сути означало полный отказ главного участника события от признания какого-то бы ни было вассалитета - будь то делийская власть в лице Великих Моголов на севере или биджапурская династия Адил Шахов на юге.

В 1678 г. Самбхаджи, недовольный предполагавшимся в будущем разделом владений между ним и Раджарамом, младшим сыном Шиваджи, переметнулся к Делиру Кхану и вместе с ним участвовал во взятии маратхской крепости Бхупалгарх и жестокой расправе над ее защитниками. В 1680 г. он снова принял сторону Шиваджи, но кабинет министров после смерти чхатрапати возвел на трон Раджарама. Отсутствовавший в это время Самбхаджи двинулся с войском на Райгад, пленил Раджарама с его матерью и занял трон6.

Монтаж

В 1674 г., к ответственному моменту интронизации был подготовлен (хотя и не завершен) панегирик под пышным названием "Шивабхарата", или "Сказание о Шиве", перекликающийся с названием "Махабхарата". Созданное на санскрите "Кавиндрой"7 Параманандой, брахманом из священного Варанаси, произведение в 2 тыс. строф, содержит рассказ о деяниях ближайших предков Шиваджи - деда Малоджи (бегло) и отца Шахджи (подробно), а также описание начального этапа (до 1661 г.) восхождения к власти самого Шиваджи. Таким образом, "Сказание о Шиве" могло бы иметь характер хроники, но задуманное с определенными идеологическими намерениями, приобрело форму и содержание эпического полотна. В колофонах же "Сказание о Шиве" часто фигурирует под названием "Сурьявамша-анупурана" - "Дополнительная пурана о Солнечной династии", навевая ассоциации с "Рагхувамша", эпической поэмой древнеиндийского поэта Калидасы, и тем самым подтверждая происхождение Шиваджи из Солнечной династии, связанной с именами индусских богов Кришны и Рамы, и его кшатрийский (воинский) статус8.

Перевод этого текста с санскрита на английский с предисловием и комментарием лег в основу труда американского историка религий Д. В. Лэйна "Сказание о Шиваджи. Шивабахарата Кавиндры Парамананды"9, в подготовке которого также участвовал индийский санскритолог С. С. Бахулкар, автор короткого предисловия о жанре "эпической поэмы" (махакавье).

"Сказание о Шиваджи" написано в форме диалога между мудрыми брахманами и Параманандой. Брахманы проявляют огромный интерес к жизнедеятельности Шиваджи, а Парамананда с мельчайшими подробностями отвечает на их вопросы. Интересно, что и брахманы, и Кавиндра Парамананда были жителями Варанаси, расположенного весьма далеко от мест, связанных с деятельностью Шиваджи, но именно они подтверждают по всем параметрам легитимность притязаний Шиваджи на высокое звание чхатрапати. Поскольку род Бхосле никогда не входил в число "96 родов", признанных в маратхиязычном регионе подлинно кшатрийскими и тем самым достойными царского звания, среди брахманов Махараштры ни составителя родословной, ни панегириста обнаружить, видимо, не удалось.

Рассказывая о "безупречной родословной" потомков Солнечной династии, Парамананда прибегает к устоявшемуся набору эпических приемов: начиная с Малоджи все цари Бхосле блистали, как солнце, были воплощением царской дхармы(непреложного закона) и подобными Вишну в своей доблести, хотя и поклонялись Шиве в облике Шамбху Махадева, чей храм находится на вершине (шикхар) горы возле местечка Шингнапур в Сатарском округе, и богине Бхавани из Тулдзапура10. Малоджи даже прославился тем, что повелел вырыть на склонах горы огромный водоем для удобства паломников, стекающихся к Шамбху Махадеву в жаркий месяцчайтра (март-апрель). Супруга Малоджи родила двух сыновей - Шахджи и Шарифа, названных, кстати, в честь Шаха Шарифа, мусульманского святого, помогшего вымолить прекрасное потомство. Естественно, что Парамананда уделяет особое внимание Шахджи: Его нос был прекрасен, глаза - огромны, / Бровь - благородна, волосы - мягки, / Грудь - широка, с плечами, /украшенными длинными руками. / Руки и ноги его цвета золота / Были, как лотосы, - розовые и влажные. / Ребенок наполнил дом светом / Своего распространяющегося сияния.

За Шахджи была выдана юная Джидза-баи, дочь могущественного и влиятельного Дзадхав-рао, вассала ахмаднагарского низама. Впоследствии между Шахджи, Шарифом и другими родственниками с одной стороны и представителями клана Дзадхав-рао с другой вспыхнула ссора, переросшая в побоище: панегирист заключает, что причиной тому была зависть к удачливым Бхосле. В результате отец Джидза-баи и его сторонники предложили свои услуги могольскому императору Джахангиру. Ибрагим II из династии Адил Шахов воспользовался сложившейся ситуацией и заключил союз с Моголами, дабы раздавить Ахмаднагар. Но в кровавой битве войска низама под началом искуснейшего полководца Малика Амбера и при непревзойденном героизме Шахджи и Шарифа победили Дели и Биджапур. В дальнейшем пошли ссоры уже внутри клана Бхосле, в результате чего Шахджи сначала удалился в собственные владения, а потом перешел на сторону Адил Шахов: Покорив Кералу и Карнатак, / Шахджи, человек жестких деяний, / Наполнил сокровищницу Адил Шаха / И стал причиной великой радости. / Подчинив других раджей / Ведением своей политики, / Он превратил царство Адил Шаха / В подобное тому, которым правил бог Рама.

Такова была предыстория (но не история), поведанная Параманандой, возвышения Шахджи, которому Джидза-баи подарила шестерых сыновей. Появление на свет Шиваджи, вошедшего в собственно историю, описывается в духе традиционной оппозиции дхарма (закон) - адхарма (беззаконие), свойственной причинно-следственным связям индийского эпического мировидения, но находящейся в противоречии с предыдущими благоприятными характеристиками как ахмаднагарского низама, так и представителей династии Адил Шахов: богиня Земли, измученная засильем иноверцев и их преступными деяниями обратилась к Брахме с просьбой о помощи. Тот ее обрадовал известием, что уже умилостивил Вишну, и последний согласился родиться через чрево благородной Джидза-баи, супруги совершенного во всех отношениях Шахджи.

Прихоти, которые Джидза-баи выражала во время беременности, явно указывали на то, что она носит будущего полководца великих свершений: ей хотелось оседлать тигра или слона и взобраться на крепость, величаво воссесть на золотом троне под сенью роскошного зонта и насладиться ударами барабанов войны. И, наконец, В то время, как Шахджи был вдали, / Сражаясь против гордого Дарьи Кхана, / В роду Бхосле родился бог / Для оказания покровительства [другим] богам и подавления демонов. <...> Поскольку Вишну Пурушоттама / Был рожден в крепости Шивнери, / В этом миру он стал известен / Под именем Шива.

С этого момента и до конца повествования Парамананда старается сконцентрироваться на описании подвигов Шиваджи, но брахманы Варанаси то и дело задают новые вопросы и он возвращается вспять, вновь повествуя о нюансах взаимоотношений сюзеренов и вассалов в непростом для индийской истории XVII в., вплетая в эпическое полотно факты о падениях и взлетах династий, мудрых и глупых советниках, предательстве и верности.

Еще Шахджи при благоприятных обстоятельствах решался на самостоятельные вылазки: он воспользовался противоборством Дели и Ахмаднагара и сначала захватил крепость Шивнери, принадлежавшую одному из индусских вассаловнизама, а потом и ряд других укрепленных бастионов в районе Пуна - Цакан - Ахмаднагар - Насик. Брахманы из Варанаси, отметив, что Шахджи, вонственный, как лев, /Дрался свирепо год за годом / С войсками и Шаха Джахана, и Адила, не преминули спросить, что же заставило Шахджи в конечном результате заключить мир со своими противниками? И Парамананда поведал, что сам бог Шива явился во сне и объяснил Шахджи, что для освобождения от засилья мусульман - бывших демонов, презирающих богов и брахманов - на землю низойдет аватара Вишну в облике его собственного сына Шиваджи. Удовлетворенный наставлением, Шахджи вернул захваченные земли, оставив за собой собственный надел, впоследствии, опять же по рекомендации явившегося во сне Шивы переданного в управление Шиваджи, и поступил на службу к Махмуду Адил Шаху.

Далее Парамананда описывает многочисленные баталии, выпавшие на долю Шахджи и Шиваджи, завуалировав то, что со временем пути отца и сына почти полностью расходятся. Этому способствовала не только внутрисемейная коллизия - Джидза-баи и Шиваджи оставались сначала в крепости Шивнери возле Дзуннара, а потом в Пуне, а в Бангалоре у Шахджи появилась новая жена, и родившийся от этого брака Въянкоджи впоследствии стал основателем танджавурской династии Бхосле на юге Индии, в Тамилнаду, - но и исторические реалии: не только члены одного клана или свойственники часто оказывались в противостоящих лагерях, в независимости от конфессионального происхождения сюзерена, - зачастую друг против друга шли еще более близкие родственники - отцы, сыновья и братья.

Однако логика эпического мышления требует создания двухмерного мира, в котором Шиваджи в соответствии с долгом кшатрия предстает как защитник богов, брахманов и коров, и это становится очевидно в детально изложенном эпизоде убийства Афзала Кхана. Явившаяся Шиваджи то ли во сне, то ли наяву богиня Тулдза-Бхавани, разгневанная осквернением ее храма при передвижении отряда Афзала Кхана, призывает к мщению: Считай этого сумасшедшего демоном, / воплощенным в образе мусульманина - / Корневища, из которого произрастает древо калиюги. Далее Тулдза-Бхавани сравнивает Афзала Кхана с Раваной и Кансой11, пораженными Рамой и Кришной, аватарами Вишну, соответственно, напоминая тем самым Шиваджи о его божественном происхождении, требует от него защиты дхармы и наполняет особой силой его меч, даруя победу на все времена. Вообще, рассыпанные по всему произведению сопоставления персонажей и ситуаций с таковыми из "Махабхараты" и "Рамаяны" - Шиваджи чаще всего уподобляется Арджуне, третьему брату из пятерки Пандавов, пользовавшегося особой приязнью Кришны12, - снова и снова переводят по сути первую биографическую поэму, к тому же созданную при жизни главного героя, в область условного эпического нарратива. Убийство же биджапурского посланника, "козла с тридцатью двумя зубами", в современной интерпретации превышающего Шиваджи ростом как минимум в три раза, рассматривается как акт жертвоприношения, восстанавливающего мировой порядок: Когда могущественный Афзал Кхан / Был повержен могущественным царем, / Подул прохладный ветерок, / Нежный и радостный, несущий ароматы цветения, / И немедленно реки / наполнились чистой водой, / А мать Земля обрела равновесие. / И все боги были довольны... Так, в дополнение к эпическому, Шиваджи приобретает явственные черты религиозного героя13.

Далее Парамананда описывает осаду Панхалгада и снова упоминает Тулдзу-Бхавани как верную помощницу Шиваджи в трудную минуту и вдохновительницу, наряду с его матерью, Джидза-баи, его побед, но автор, как и в ряде других случаев, не доводит сюжет до конца. Затем следует восхваление отваги и ловкости Шиваджи при изгнании Шаисты Кхана и детализация этапов успешного продвижения Шиваджи на юг, в Конкан, прибрежную полосу вдоль Аравийского моря, расположенную по западную сторону от Сахъядри, где он бился без разбору - не только против мусульманских правителей, но и против местных соперников - индусов-маратхов, а также представителей европейских держав - португальцев, голландцев и англичан:Так величайший / Собирал дань [на всем протяжении Конкана] / С различных европейцев, злобных, хуже, чем мусульмане, людей, / Которые были особенно сильны, / Поскольку умели искусно нацеливать пушки / И были сведущи в сооружении укреплений.

На протяжении всего "Сказания о Шиваджи" Парамананда сознательно, в силу социального заказа, или же в пылу поэтического вдохновения передергивает многие факты, многие опускает, меняет местами, дополняет и додумывает. Как правило, комментарий Лэйна в таких случаях указывает на несоответствие или на существование других данных о том же самом. Автор перевода специально подчеркивает: "Моей целью не является вычленение "исторического Шиваджи" из "Шиваджи легенды", как если бы действительно беспристрастное описание его жизнедеятельности вообще было бы возможно"14. Однако поскольку перевод ценного источника ориентирован на широкую, не привязанную к определенному ареалу, аудиторию, и Лэйн умело находит аналоги для труднопереводимых индийских реалий и концепций и даже комментирует те случаи, когда переложение санскритских выражений на английский язык лишает их семантической неоднозначности, увязывание текста с контекстом является определенным методическим приемом для выявления амплитуды творческой фантазии, направляемой идеологической целесообразностью.

Сколь бы, впрочем не фантазировал Парамананда, он, естественно не мог не насытить свою поэму данными о том, что представляла собой Махараштра XVII века. Отвлекаясь от батальных сцен, он воспроизводит имена великого числа соратников и противников Шиваджи (Лэйн поясняет эту информацию биографическими справками), перечисляет трофеи, вывозимые воинами Шиваджи с покоренных земель: золото, серебро и драгоценные каменья, носорожий рог, слоновая кость и крокодильи когти, кардамон, гвоздика и корица, марена, пчелиный воск, мышьяк и коровья моча и т.д., и приводит огромный список всех имевшихся в махараштранском обществе XVII в. профессий: ювелиры, садовники, парфюмеры, фокусники, флейтисты, точильщики оружия, маслобойщики и т.д.

Пожалуй, ни один из индийских регионов не может похвастаться фигурой такого масштаба, как Шиваджи, и Лэйн справедливо отмечает, что "в военном и политическом контексте своего времени Шиваджи Бхосле было чем-то вроде исторической аномалии. Не довольствующийся ролью индусского вассала при мусульманском султане, которую он унаследовал от своего отца Шахаджи и деда Малоджи, он начал как юный пунский джагирдар (владелец надела), расширяя свои владения крепость за крепостью, деревня за деревней, пока они не распространились на всю Махараштру и за ее пределы"15. "Аномалия" Шиваджи проявила себя и в последовавшие за его смертью времена.

Демонтаж № 1

Имя Р. Ч. Дхере пользуется широким признанием в Махараштре и малоизвестно за ее пределами, поскольку старейший маратхский историк и фольклорист, автор около 30 книг и множества статей, пишет исключительно на языке маратхи. В фокусе его внимания неизменно оказываются важные региональные символы - боги, святые поэты-проповедники, "божьи рабыни"(девадаси) и т.д. ; временной срез его исследовательской деятельности охватывает десять веков - столько, сколько существует языковая общность, связанная с языком маратхи, и ее литература, а пространственный - кроме самой Махараштры - находящиеся к югу от нее штаты Андхра Прадеш и Карнатак. Последнее свидетельствует о том, что наряду с некоторыми другими учеными, чьи взгляды в Махараштре не популярны16, Дхере придерживается мнения о генетическом родстве маратхиязычного региона не с арийским Севером, а с дравидским Югом.

Междисциплинарная методика Дхере, наряду со сбором и исследованием различных образцов устного жанра и фиксированных религиозных текстов, включает поиски данных в авторских произведениях, опирающихся на фольклорную основу, а также изучение храмовой архитектуры, скульптуры и живописи, надписей, домашнего и храмового ритуалов, обычаев и суеверий южноиндийского ареала. Его последний труд "Шри Шамбху Махадев из Шикхар Шингнапура"17 сконцентрирован на фигуре Шамбху Махадева, местной ипостаси бога Шивы, представленного лингамом (фаллический символ) в храме, расположенном на одной из вершин (шикхар) отрогов Сахъядри на расстоянии около 50 км от Пуны. Этому божеству поклоняются различные слои Махараштры, но особые права на него предъявляет население с пастушескими корнями - дхангары, коли и гавли; последние к тому же воспринимают его как своего зятя, подразумевая тем самым, что он женат на женщине из их среды. Однако подзаголовок книги Дхере дает более точное представление о ее содержании: "Родовое божество чхатрапати Шиваджи Шри Шамбху Махадев и история обнаружения южных связей рода Бхосле, установившего его [Шамбху Махадева. - И. Г. ] на вершине Шингнапур". Так, уже на титульной странице содержится сенсационное заявление, которое разворачивает маратхского героя лицом к Югу, отрывая его от провозглашенной перед коронацией родословной, выводящей его происхождение от раджпутского рода Сисодия!

Согласно сведениям, обнаруженным Дхере в разных источниках - от прихрамовых легенд, рассказывающих историю возникновения храма, и женских трудовых песен до упоминаний о том же самом в произведениях разных религиозных традиций(маханубхавов, варкари ирамдаси18) начиная с XIII в., Шамбху Махадев перебрался в Шингнапур вслед за своим приверженцем - скотоводом (гавли) Балипой (Бали, Балияппа), не выдержав разлуки с ним. В женских песнях место, где поселился бог, часто называется "вершиной Бали". Балипа же, "царь пастухов" и "шурин Шамбху Махадева", пришел из родного Сортура (Сорут), поскольку у него разладились отношения с односельчанами. Такая ситуация является стандартной для прихрамовых легенд и, как правило, устанавливает связь, часто нарушенную долгим существованием легенды во времени и искажением при ее устной передаче, между миграцией людей и передвижением вслед за ними их богов, между храмом и его основателем.

В созданных при жизни Шахджи и по его же распоряжению придворных источниках, которые, в независимости от предмета описания, возносят хвалу "заказчику" и содержат перечисление предков рода Бхосле, воспроизводится легенда о некоем царе из Саураштры. Этот царь, наоборот, раздарив свое имущество (в том числе быков, коров, овец и буйволиц), покинул родные места вслед за ушедшим оттуда и поселившимся на горе богом Шивой. Впоследствии в роду этого царя родился Кхелоджи, от него - Парсоджи, а от него - Бабаджи, от которого, в свою очередь, появился Малоджи (названный так по одному из имен Шивы - Малла) и затем Шахджи. Последние персонажи известны как дед и отец Шиваджи. Малоджи, по заверениям придворного поэта, был частичным воплощением Шивы, и он же построил водоем на горе Шикхар Шингнапур. Из исторической документации известно о неусыпных заботах Шахджи, Шиваджи и Самбхаджи (старший сын Шиваджи, как и старший брат Шиваджи, был назван в честь шингнапурского бога Шамбхуджи) по поддержанию в надлежащем порядке храма Шамбху Махадева и по приумножению его величия.

Отказавшись от привычного толкования Сортура как Саураштры, т.е. расположенного к северу от Махараштры района, Дхере в результате многолетних поисков и сопоставлений обнаружил его современный аналог к югу от Махараштры на территории Карнатака вблизи Дхарвада. Именно с тех мест в XII в. началось восхождение каннадаязычной династии Хойсалов, чье имя фонетически перекликается с клановым именем Бхосле, не имеющего маратхиязычной этимологии.

Еще из одной поэмы, созданной в Танджавуре (Тамилнаду) при дворе Въянкоджи, сына Шахджи от второй жены, в "хвалебной" части прямо сообщается о том, что "в роду великого царя рожден был Бали, в роду которого появился Малоджи, который ради удобства Шамбху обеспечил его водой из водоема". В том же Танджавуре в 1803 г. при правлении Серфоджи II на внутренней стене, окружающей знаменитый храм Шивы-Брихадешвара, была выбита подробная история рода Бхосле, и хотя к тому моменту со смерти Шиваджи прошло всего 123 года, в родословной не оказалось ни одного слова, связывающего род Бхосле с раджпутами, Удайпуром и династией Сисодия. Более того, какие бы то ни были упоминания о связи Шиваджи с северными раджпутами, исчерпав практическую необходимость для легитимации коронации, в дальнейшем вообще перестали воспроизводиться.

Боги из известных святых мест Индии обладают способностью "клонироваться", обретая двойников в других частях южноазиатского полуострова, обладающих сходным с "оригиналом" набором признаков и характеристик. Дхере доказал, что именно таким "клоном" является храм Шамбху Махадева в Шикхар Шингнапуре, дублирующий все детали знаменитого храма Малликарджуны на горе Шришейлам в Андхра Прадеше19. Наряду с архитектурным и ландшафтным параллелизмом, вплоть до наличия одинаково называемой расщелины, популярной в средневековье для совершения ритуальных самоубийств, одним из самых ярких общих признаков является ритуал "повязывания тюрбана", когда по случаю календарных праздников купол храма Шамбху Махадева соединяется куском огромного полотнища с куполом расположенного на склоне горы храма Балипы, а купол храма Малликарджуны - с верхушкой надвратной башни. Таким образом, Балипа, "приведший" в Шикхар Шингнапур своего бога, обустроил его в соответствии с привычным ему местом обитания, т.е. махараштранский Шамбху Махадев есть никто иной, как Малликарджуна из Андхра Прадеша, бывший в свое время родовым божеством Хойсалов.

Во время последней военной кампании (1677 г.) - на юг, в сторону сводного брата Въянкоджи, Шиваджи неожиданно для своего окружения свернул с пути и на десять дней задержался в окрестностях храма Малликарджуны. Здесь, по сообщению хроникеров, он высказал намерение принести в жертву собственную голову, но был остановлен голосом Тулдзы-Бхавани, повелевшей ему не уклоняться от выполнения воинского долга. Доискиваясь до корней этого сюжета - был ли это минутный порыв или семейная традиция, Дхере обнаружил в районе Конкана семь деревень, населенных членами клана Бхосле, а в одной из деревень - общий для всех храм Малликарджуны, расположенный на месте, называемом "Парват" - гора. Принадлежащие, как свидетельствуют семейные архивы, к тому же клану, что и Шиваджи, представители этой ветви Бхосле двинулись в сторону Конкана, рассорившись с родственнниками. Многие члены этой ветви носят двойную фамилию Ширсат-Бхосле, первая часть которой представляет сложное слово, означающее "шестьдесят голов" - столько, сколько по семейным преданиям, было принесено в ритуальную жертву членами их клана. А некоторые до сих пор ежегодно отправляются в Ахмаднагар на празднование урса святого Шаха Шарифа, в честь которого Малоджи, дед Шиваджи, назвал двух своих сыновей.

Наряду с этими, множество других свидетельств, обнаруженных Дхере на протяжении его многолетних передвижений по ареалу Махараштра-Андхра Прадеш-Карнатак, убедили исследователя в том, что Малликарджуна представляет собой своеобразный культурный мост, соединящий эти три штата. Собственно первоначально Дхере "шел по следу" Шамбху Махадева, сначала обнаруживая случайно, а потом разыскивая сознательно данные о связи небожителей с историческим Шиваджи, а последнего с пастушескими племенами этого региона, что в результате привело к составлению новой - непривычной для маратхов - родословной великого героя.

Выход в свет книги Дхере стал в Махараштре, уже давно и целенаправленно пытающейся отодвинуться от дравидского Юга и прижаться к арийскому Северу, не только сенсацией, но и поводом для ужесточения давно и по разным поводам тянущегося конфликта между пунской (брахманской) и колхапурской (небрахманской) академическими группировками. В г. Колхапуре, в 250 км от Пуны, в университете им.Шиваджи в сентябре 2002 г. был проведен семинар с обсуждением "Шри Шамбху Махадева из Шикхар Шингнапура", и его участники (преимущественно члены касты маратха20) признали аргументацию Дхере (по касте брахмана) неубедительной.

Как и многие оппоненты, Дж. Павар обратил внимание на избранные (им самим) спорные моменты в предлагаемой Дхере реконструкции и подверг критике всего лишь две интрепретации, вырвав их из контекста и не увязывая со всем массивом свидетельств. Давший ему решительный отпор Ч. Гходке (не брахман и не маратха) был еще прямолинейнее: он разоблачил Павара "в маратхаизации [от маратха. - И. Г. ] истории, науки в целом и маратхов вообще" и поздравил Дхере, бесстрашно высказавшего историческую правду, тем самым "нанеся тяжелый удар по самомнению маратха, развязавших в Махараштре социальный и политический террор"21.

Демонтаж № 2

Книга Лэйна "Шиваджи: индусский царь в мусульманской Индии", стала итогом его 20-летних изысканий о формировании сложившегося к нашим дням нарратива вокруг фигуры Шиваджи. С этой целью автором был рассмотрен колоссальный корпус оригинальных текстов на санскрите и маратхи, начиная с самых ранних, сложившихся еще при жизни героя, и кончая кристаллизованными образцами, вошедшими в современные школьные учебники, утвержденные правительством Махараштры. Поясняя свою задачу, Лэйн пишет: "Рассматривая на страницах этой книги, как прирастала легенда о Шиваджи, я надеюсь тем самым внести лепту в понимание этого великого человека и спасение его биографии от хватки тех, кто видит Индию как индусскую нацию, ведущую войну со своими соседями-мусульманами"22.

Источником вдохновения для текстов, созданных в XVII в., стали военные подвиги Шиваджи - такие, как убийство Афзала Кхана, поражение Шаисты Кхана, побег из Агры и захват крепости Симхагад, которые, в свою очередь, давали возможность агиографам вставлять в произведения сведения из жизни маратхского героя.

Убийство Афзала Кхана стало самым первым эпизодом, побудившем в 1659 г. поэта Агриндаса (или Аджнандаса) к созданию в маратхской литературе нового жанра - павады - героической баллады. Затем этот эпизод подробно освещался в "Сказании о Шиваджи", был снова детально воспроизведен в исторической хронике "Шришивапрабхуце" (1697 г.) К. А. Сабхасада, созданной при дворе Раджарама, младшего сына Шиваджи, и занял свое место в "Джедхе шакавли-карина", хронологии важных событий, фиксировавшихся Джедхе, семейством местных правителей, известных в тех краях по крайней мере с XV в., бывших надежными соратниками Шиваджи и вставших на сторону Великих моголов через четыре года после его смерти, и семейных хрониках других заметных на исторической арене кланов. Среди прочих событий, которые нашли отражение в текстах XVII в., - детство героя, его коронация, военное продвижение на юг Индии и смерть.

Главный вывод Лэйна после соспоставления ранних источников заключается в том, что история Шиваджи выстраивалась таким образом, чтобы доказать его превосходство не только (и не столько) над мощными противниками, принадлежавшими к миру ислама, но и над соплеменниками-индусами, часто более родовитыми, так же, как и члены его собственного семейства, менявших патронов в поисках лучшей доли; более того, понятие мусульманской и тем более индусской идентичности, спроецированное из времен становления национализма и намеренно форсированное в период антиколониальной борьбы, в ту эпоху просто не существовало. "Таким образом, представление о Махараштре XVII в., в которой Шиваджи ведет отряд единых индусских освободителей против единого мусульманского притеснителя, должно быть отвергнуто как вопиющее искажение"23.

Хотя сегодня Шиваджи воспринимают как "отца современной Махараштры", наибольшего могущества маратхиязычный регион достиг к середине XVIII в., когда фактическая власть принадлежала пешвам - первым министрам-брахманам24, а потомки Шиваджи - кшатрии-маратха - числились номинальными главами государства, к тому же разъединенными между собой в борьбе за право наследования. Однако плеяда пешв-брахманов, разных по своим достоинствам и достижениям, утратив при восхождении на вершину власти традиционные для своей касты символы религиозного лидерства, функционально сомкнулась с тем самым мусульманским миром, отталкивание от которого в последовавшую эпоху стало определять составные части регионального нарратива.

Из источников, созданных в атмосфере XVIII в., Лэйн наиболее подробно рассматривает анонимную биографию "Шиваджигвиджай", биографию Шиваджи Малхаррава Читниса (1808 г.), придворного панегириста при дворе потомков Шиваджи в Сатаре, и агиографические труды Махипати (1762, 1767, 1774, 1790 гг.), ставшего известным благодаря многочисленным описаниям святых поэтов-варкари, приверженцев миролюбивого бога Виттхала. В новых условиях XVIII в., когда стала угасать память об индусско-мусульманском синкретическом взаимодействии, в новых текстах отчетливо отразилась тенденция превращения прославившегося своими военными подвигами эпического героя в героя религиозного.

Так, например, "Шиваджигвиджай" содержит рассказ о визите Шиваджи-ребенка к отцу в Биджапур и о его негодовании по поводу нарушения основных заповедей индуизма при дворе султана: Нет ничего хорошего в том, чтобы есть хлеб от мусульман и наблюдать, как убивают коров. <... > Я больше не потерплю никакого неуважения по отношению к дхарме или любой несправедливости со стороны мусульман. И если из-за этого отец отвернется от меня, пусть так и будет. Этот пассаж, в других переложениях усиленный рассказом о том, что Шиваджи убил забойщика скота, по сути предназначен для объяснения того факта, почему Шиваджи жил со своей матерью25 отдельно от Шахджи, поскольку последний был вынужден удалить от себя сына, не желавшего подчиняться этикету Адил Шахов. Читнис посвящает побегу Шиваджи из Агры отдельную главу, назвав ее "Поражение делийского императора" и придавая акту побега символическое звучание, которое к тому же подкрепляется описанием паломничества к индусским святыням, в том числе в священный город Варанаси, совершенного Шиваджи по спасению из плена26. А "Шиваджигвиджай" включает эпизод, связанный с посещением им горы Шри Шейлам, где Шиваджи намеревается совершить жертвоприношение собственной головы, как было заведено в тех краях, но останавливается богами, напоминающими ему о его великой миссии. Тем самым Шиваджи предстает не только как истинный кшатрий, защищающий богов, брахманов и коров, но как носитель идеальных индусских ценностей - созерцательности, истовой веры и готовности к самоистязанию вплоть до самоуничтожения.

Однако главным в превращении Шиваджи в религиозного героя становится его соединение с двумя ключевыми фигурами XVII в., не упоминавшихся ни в одном из ранних текстов, - святыми проповедниками Тукарамом (шудрой)27 и Рамдасом (брахманом). И Читнис, и Махипати рассказали о встрече Шиваджи с отошедшим от мирских дел и посвятившего себя служению богу Виттхалу Тукараме, а также о том, что тот, отказавшись от даров и почета, направил Шиваджи к Рамдасу. Последний, в свою очередь, отговорил чхатрапати от намерения уйти в отшельники и нацелил его на следование своему долгу - управлению государством. Махипати к тому же прямо сопоставляет рамдасовский "Дасбодх", дидактическое произведение о правилах поведения в миру и смысле жизни с "Бхагавад-гитой", философской вставкой в "Махабхарату", тем самым уравнивая Шиваджи с Арджуной, внимавшего наставлениям Кришны28.

Самым удивительным результатом этого соединения становится "вишнуизация" Шиваджи, отражающая постепенный переход маратхиязычного региона от шиваизма к вишнуизму29. Не отрицая того, что Шиваджи получил имя в честь богини Шивай, что семейным божеством Бхосле был Шива в облике Шамбху Махадева, а покровительницей Тулдза-Бхавани, т.е. ипостась Дурги, постоянно требующая крови, Махипати просто, без всяких исторических оснований, включает марахтского героя в мир Рамы, которому поклонялся Рамдас, и милосердного и сердобольного Виттхала, региональной ипостаси Вишну. Последний, по одной из легенд, приняв облик Шиваджи, увел преследовавших его разъяренных воинов-мусульман, дав возможность самому герою мирно внимать песнопениям Тукарама. Более чем кто-либо другой Махипати проецирует на XVII в. картину монолитного (собранного из всего, что было вокруг) индуизма, противостоящего такому же монолитному исламу, тем самым демонстрируя начальный, предшествовавший британскому периоду, процесс конструирования конфессиональной идентичности30.

Шиваджи оказался еще более востребованным в XIX в. на фоне растущего самосознания жителей маратхиязычного региона, когда они стали спрашивать себя: кто мы? Арии или дравиды? Маратхи или маратха! Или маха-раштранцы? Или неприкасаемые31? Чьи мы наследники - Шиваджи или брахманов-читпаванов? Непрозразрачность истории Шиваджи давала возможность претендовать на него всем - от маратхской элиты до низов, и к 1870-м годам "мелодия Шиваджи стала исполняться хором", впрочем, это исполнение окрашивалось не только конфессиональными, но и расовыми, и кастовыми красками. Хотя представители разных слоев, каст и подкаст обнаруживали и "напевали" свою вариацию на общую тему, всех объединяла приверженность к ставшим уже хрестоматийными эпизодам из легенд о Шиваджи и общая убежденность, что он и есть подлинный патриот и основатель независимого государства - свараджа32.Такие видные реформаторы, как М. Г. Ранаде и Б. Г. Тилак, инициировавший ежегодные общественные торжества в честь дня рождения Шиваджи, преуспели в распространении своего видения Шиваджи уже за пределы Махараштры, и даже Р. Тагор, забыв о набегах "свирепых" маратхов на свою родную Бенгалию, отозвался поэмой, возносившей Шиваджи на общеиндийский уровень. Так, поддержанный коллективной памятью о прошлом, выпрямлялся и укреплялся нарратив о Шиваджи.

Лэйн обращает особое внимание на созданные уже в период активного национально-осовободительного движения новые тексты, посвященные Шиваджи, - как в привычных жанрах, так и в первых попытках научного осмысления. В их число входит биография, написанная К. А. Келускаром (1907 г.) и преподнесенная в дар чхатрапати Шаху, представлявшему колхапурскую ветвь потомков Шиваджи, продолжавшим кампанию за признание их кшатрийского статуса. Будучи представителем подкасты сарасватов, традиционно считавшейся ниже других брахманских подкаст - читпаванов и дешастха, биограф стал выразителем взглядов, общих с маратха, определяющими специфику Колхапура (в отличие от привитогопешвами брахманского облика Пуны), чандрасения каястха прабху и антибрахманским движением Махатмы Пхуле33 , что в дальнейшем существенным образом повлияло на идеологическое расхождение ученых из обоих городов. В трактовке современных ученых из Колхапура, ни брахманские наставники Шиваджи, ни рыхлая, далекая от амбициозных устремлений религиозная традиция варкари с умиленной привязанностью к богу Виттхалу, не стали катализаторами его становления как личности, в то время как единственно стойкая и мужественная Джидзабаи, мать героя, может считаться его подлинным наставником по жизни - она вдохновляла его на свершения и умерла через несколько дней после его коронации.

Историк В. К. Радзваде начала XX в., в знак протеста против английских колонизаторов писавший только на маратхи, издал 27 томов исторических документов и писем, собранных им по всей Махараштре, и положил начало микроисследовательскому направлению в "шиваджистике", в значительной степени сохранившимся в среде современных маратхских историков, когда предметом дискуссии становится узкий факт - точная дата рождения, встречи с тем или иным персонажем, число участников того или иного сражения и т. д. Уже в XX в. не мог обойти вниманием Шиваджи и националист В. Д. Саваркар, считающийся основоположником хиндутвы (индусскость / индийскость), активно затребованной в современной Индии идеологемы. Саваркар видел в Шиваджи образцового революционера, направлявшего все свои усилия на образование индусского государства34. Одновременно с этим другие фигуры и другие тексты подчеркивали религиозную терпимость Шиваджи и внекастовую широту его взглядов, поименно перечисляя приближенных к нему мусульман и членов низких каст.

Удивительно, что несмотря на дезинтеграционные тенденции, проявившиеся к тому моменту, когда Шиваджи стал "коллективной собственностью", магистральный нарратив продолжал стабилизироваться и в конечном итоге занял прочное место в школьных учебниках, театральных постановках и кинопродукции (только в XX в. о нем создано 27 фильмов), оказывая устойчивое воздействие на "ментальную программу" маратхов и проникая в сознание индийцев за пределами Махараштры. Как заметил Лэйн в одной из своих статей: "Поэтапно Шиваджи становился вишнуитским варкари, махараштранцем и, наконец, индийцем, при этом - светским националистом". В результате этого, к концу XX в. история Шиваджи "была оформлена как стандарт патриотической сказки о великой личности, чье царствование являло собой Золотой век"35.

Неудивительно, что в процессе стандартизации "сказки" ряд компонентов, существенных в жизни любого человека и так или иначе сказавшихся на мировосприятии героя унифицированного нарратива, оказался изъятым. Размышляя о том, что выпало из созданного стандарта в главе "Трещины в нарративе", Лэйн сформулировал пять вопросов: 1) Был ли Шиваджи несчастен в семейной жизни? 2) Был ли у Шиваджи гарем? 3) Был ли Шиваджи заинтересован в религии святых проповедников традиции варкари? 4) Был ли Шиваджи нацелен на создание собственного государства или вынашивал планы освобождения нации? 5) Существуя в космополитическом, принявшим исламский этикет, миру, предпринимал ли Шиваджи специальные усилия для изменения этой данности?

Вопросы, заданные в такой форме, подразумевают и ответ, однако автор излагает причины, побудившие его именно так, а не иначе, обозначить лакуны в нарративе. Объясняя ситуацию по первому вопросу, он описывает ситуацию полного разрыва родителей Шиваджи и абсолютного неучастия отца в процессе воспитания наследника, что всячески скрывается нарративом, объясняющим, что "Шахджи был постоянно занят на войне". С учетом бытовавших норм XVII в. и психологических и социальных последствий, сказавшихся на оставленной жене и сыне, Лэйн пишет: "Подавленное осознание того, что у Шиваджи был отсутствующий отец, проявляется и в том, что махараштранцы прибегают к озорным шуткам, предполагая, что его опекун Дададжи Конддев был его биологическим отцом"36. Здесь можно остановиться и оставить без внимания разъяснения Лэйна по другим вопросам, ибо оказалось, что "трещина" появилась под ногами у самого автора, написавшего эти строки, подвергшие сомнению высокий моральный образ Джидза-баи, матери национального героя.

Последствия

"Шиваджи: индусский царь в исламской Индии" увидела свет летом 2003 года. Осенью ряд историков-любителей из Пуны затеяли переписку с делийским отделением издательства Oxford University Press, указав на "недопустимые заявления, сделанные автором в отношении Шахджи, Джидза-баи, Шиваджи и Самбхаджи" и призвав к ответу издательство в целом. В ноябре М. Кхан, исполнительный директор делийского отделения, без каких бы то ни было объяснений отозвал книгу Лэйна из книжных магазинов Индии. Подстегнутая успехом, та же группа под предводительством П. Ч. Таваде, специалиста в области менеджмента, провела в Пуне пресс-конференцию, по результатам которой на электронный адрес автора было отправлено письмо. В нем от имени "пяти Важных Комитетов, имеющих отношение к Маратхской Истории", выражалось возмущение содержанием книги, автор которой призывался к немедленному публичному извинению.

В ответ Лэйн послал в ведущие индийские газеты письмо, опубликованное 29 декабря, где, в частности, писал: "<...> У меня и в мыслях не было опорочить великого героя Махараштры, не было намерений обижать тех, для кого он является символом региональной и национальной гордости, и я извиняюсь, если невольно это получилось". Однако маховик уже был запущен. Как уже упоминалось выше 5 января 2004 г. был разгромлен расположенный в Пуне всемирно известный Институт востоковедения им. Р. Г. Бхандаркара, ученые (в большинстве своем брахманы) которого помогали Лэйну во время его многолетних исследований. Участники погрома назвали себя членами Бригады Самбхаджи37, часть из них подверглась аресту, и одновременно комиссар городской полиции возбудил уголовное дело по статье "о подрыве национального единства и оскорблении национальных чувств"38... против Лэйна. Через несколько дней после случившегося главный министр Махараштры, член ИНК С. К. Шинде, наложил официальный запрет на книгу. А 16 января 2004 г., при открытии еще одного памятника Шиваджи в бомбейском международном аэропорту тогдашний премьер-министр Индии А. Б. Ваджпайи заявил: "На книги нужно отвечать новыми книгами". На следующий день, впрочем, Шинде прилюдно подтвердил компетенцию штата на запрет книги в соответствии с 153-й статьей Уголовного кодекса Индии, а бывший главным министром Махараштры в 1980-е годы А. Р. Антуле, также член ИНК, заявил: "Если какой-то иностранец позволяет себе оскорбительные замечания в адрес Шиваджи, он оскорбляет хиндутву, и здесь извинениями не обойтись". Вскоре министр внутренних дел Махараштры официально сообщил, что будет через Интерпол добиваться экстрадиции американского ученого и предания его суду. А через два месяца на одном из митингов в преддверии выборов в индийский парламент Ваджпайи заявил: "Мы не позволим иностранным ученым порочить индийских героев". И через средства массовой информации пресс-секретарь Бригады Самбхаджи оповестил: "То, что случилось с институтом им. Бхандаркара всего лишь намек на то, что будет с Шанивар-вадой", т. е. дворцом, когда-то принадлежавшим пешвам-брахманш, которые перехватили власть у потомков Шиваджи, маратха по кастовой принадлежности. Так высветилась кастовая подоплека произошедшего.

На первых страницах книги Лэйна, так и не ставшей объектом научного осмысления в Махараштре, но получившей серьезные отклики от ученых из других индийских регионов, есть такие строки: "В то время, как явной целью ранних биографов Шиваджи - авторов хроник, панегириков и баллад - было прославление его подвигов и побед, а явной целью историков XX в. было обнаружение исторического Шиваджи, невысказанным мотивом и тех, и других было создание последовательного нарратива не только о его жизни, но о культурной истории индусской Махараштры"39.

Культурная история индусской Махараштры продолжает писаться, и ее собственный герой, уподобившись солнцу, поднимается уже над независимой Индией, превращаясь в общенациональный культурный символ. Как известно, на солнце не может быть пятен, а потому капитальные труды талантливых и основательных историков Р. Ч. Дхере и Д. В. Лэйна подвергаются в Индии не академическому разбору, а бездоказательной критике или даже запрету.

Примечания

1. HINDUSTAN TIMES, 4.VII.2003.

2. GANDHI I. [Prime-minister address]. - Shivraj-mudra. Mumbai. 1974, p. V.

3. THE TIMES OF INDIA, 19.III.2004; HINDUSTAN TIMES, 19.III.2004; THE TELEGRAPH, 18.I.2005.

4. УХТОМСКИЙ Э. Э. Путешествие на Восток его Императорского Высочества государя наследника цесаревича. 1890 - 1891. СПб. 1893, с. 91.

5. Дата рождения Шиваджи - причина непрестанной конфронтации между учеными различных направлений, историками-любителями и простыми поклонниками Шиваджи. Наиболее часто называют 7 и 10 апреля 1627 г., 19 февраля и 19 марта 1630 года. До 2000 г. ежегодные торжества в Махараштре в связи с рождением Шиваджи проводились 7 апреля, начиная с 2000 г. по решению правительства штата, сославшегося на мнения авторитетных маратхских историков, днем официальных мероприятий было объявлено 19 февраля.

6. См.: SARKAR J. Shivaji and His Times. Calcutta. 1952; История Индии в средние века. М. 1968.

7. Почетное звание, означающее "Индра [т. е. царь царей. - И. Г.] поэтов".

8. В четырехварновой структуре традиционного индийского общества - брахманы-кшатрии-вайшьи-шудры - на троне должен был восседать кшатрий.

9. LAINE J.W. (in collaboration with S.S.Bahulkar). The Epic of Shivaji. Kavindra Paramananda's Sivabharata. Hyderabad, New Delhi. 2001.

10. Брахма-созидатель, Вишну-хранитель и Шива-разрушитель - главная божественная триада классического индуизма. Кришна и Рама - аватары, то есть ипостаси Вишну в человеческом облике, спускающиеся на землю в тяжкие минуты, чтобы восстановить попранную дхарму - непреложный закон. Бхавани, или Тулдза-Бхавани, - региональная ипостась богини Дурги, связанной с Шивой.

11. Калиюга - согласно мифическому летосчислению, эра всеобщего упадка, начавшаяся еще во времена "Махабхараты" и продолжающаяся поныне. Равана - десятиглавый демон, побежденный Рамой в древнеиндийском эпосе "Рамаяна"; Канса - демон, побежденный Кришной в "Бхагават-пуране", собрании сказаний, посвященных становлению Кришны.

12. В основе сюжета "Махабхараты" - кровавое сражение между двумя родственными кланами - Кауравами и Пандавами.

13. На выездном заседании Вишва хинду паришада (ВХП), Всемирного совета индусов, коммуналистской индусской организации, в местечке Рохе в Конкане 16 апреля 2003 г., на котором присутствовало около 2 тыс. молодых людей студенческого возраста, в качестве задника было размещено огромное полотнище с изображением храма Рамы, строительство которого на месте разрушенной в 1992 г. мечети Бабура активно добивается ВХП. "Сбоку к нему примыкал огромный плакат, превышающий человеческий рост, с изображением во всех кровавых подробностях (железные когти, кинжалы, кровище) столкновения между Шиваджи и Афзалом Кханом. Маленькие разноцветные стикеры с тем же сюжетом разадавались бесплатно всем желающим. <...> Выступавший ачарья (наставник. - И. Г.) Дхармендра сказал: "<...> На земле Шиваджи мы все должны следовать его примеру и покончить со всеми потомками Афзала Кхана, как это делал Шиваджи." См. Hindustan Times, 4.VII.2003.

14. LAINE J.W. Op. cit, p. 2.

15. Ibid., p. 5.

16. "Ментальная программа" маратхов. - Индия: страна и ее регионы. М. 2000, с. 289 - 295.

17. DHERE R.Ch. Shikhar shingnapurca shrishambhumahadev. Pune. 2001 (на яз. маратхи).

18. Маханубхавы - возникшая к XIII в. религиозная общность монотеистов, поклоняющаяся Верховному богу в виде антропоморфной "пятерки Кришн"; варкари(с XIII в.)- приверженцы бога Виттхала, региональной ипостаси Кришны; рамдаси - последователи воинствующего проповедника Рамдаса (XVII в.).

19. Согласно мифологическим представлениям, храм Малликарджуны был установлен братьями Пандавами, героями "Махабхараты", потому что на этом месте бог Шива явился перед совершавшим аскезу Арджуной и одарил его волшебным оружием. Именно поэтому в имени Шивы - Малла - появился дополнительный компонент - Арджуна; здесь находятся и храмы пятерых Пандавов, а вместо одного Нанди - быка, ездового животного Шивы, целых пять. Аналогично обустроено и пространство вокруг храма Шамбху Махадева. Во многих рассказах о Шиваджи присутствует сюжет о его посещения Варанаси после побега из Агры и о том, что возле города в местечке, называемым ныне Шивпур, им был основан храм Шивы - Тулдза-Бхавани и пятерки Пандавов, сохранившиеся по настоящий день.

20. Маратхи - этнос, маратха (нескл.) - название эластичной кастовой структуры, вобравшей в себя маратхов, претендующих на кшатрийский статус. Шиваджи - в современных интерпретациях - маратха, Колхапур, связанный с именами потомков Шиваджи, - город культуры и взглядов маратха. О маратха см. ЛОМОВА-ОППОКОВА М. Ю. Гл. 9. Доминирующая каста Махараштры. - Индия: страна и ее регионы. М. 2000.

21. PA WAR J. Shivchhatrapatince kul: mithak ani vastavya. - Samaj prabodhan patrika. 2002, N 161 (на яз. маратхи); GHODKE CH. Shivchhatrapatince kul. - Samaj prabodhan patrika. 2003, N 163 (на языке маратхи).

22. LAINE J. W. Shivaji. Hindu King in Islamic India. New Delhi. 2003, p. 6.

23. Ibid., p. 19, 43. Об этом же убедительно писал С. Гордон в цикле "Новая Кембриджская история Индии". GORDON S. The New Cambridge History of India. The Marathas. 1600-1818. New Delhi. 1993.

24. Каждая варна, в свою очередь, представлена различными кастами и подкастами. Маратхские пешвы принадлежали к подкасте брахманов-читпаванов.

25. Подробно о Джидза-баи см. LAINE J.W. Sivaji's Mother. - Images of Women in Maharashtrian Literature and Religion. Albany. 1996.

26. LAINE J.W. Shivaji, p. 50 - 51.

27. Предполагаемая встреча Тукарама (1608 - 1649) и Шиваджи уже в XX в. получила визуальное подтверждение в виде стилизованных полотен в храмах, связанных с традицией варкари, а в 2000 г. была официально закреплена в монументальном искусстве - установлением на въезде в Пуну массивной скульптурной композиции в металле, изображающей встречу двух культовых фигур маратхиязычного региона.

28. LAINE J.W. Shivaji., p. 54. Последние исследования свидетельствуют о том, что встреча Шиваджи и Рамдаса не могла произойти раньше 1672 г. - см. GORDON S. Op. cit., p. 66.

29. Одним из общих положений является то, что "маратхи - урожденные шиваиты (т. е. поклонники бога Шивы. - И. Г.), но практикующие вишнуиты (т. е. поклонники бога Вишну. - И. Г.)".

30. LAINE J.W. Shivaji., p. 61.

31. Существует точка зрения, что в средневековье маратхское общество делилось на брахманов и всех остальных.

32. SAMARTH A. Shivaji and the Indian National Movement. Bombay. 1975, p. 13; O'HANLON R. Caste, Conflict & Ideology. Mahatma Jotirao Phule and Low Caste Protest in Nineteenth-Century Western India. Cambridge. 1985.

33. LAINE J.W. Shivaji, p. 70 - 73.

34. Ibid., p. 80.

35. LAINE J.W. A Question of Maharashtrian Identity: Hindu Self-definition in the Tales of Shivaji. - Intersections. Socio-Cultural Trends in Maharashtra. New Delhi. 2000, p. 70; ejusd. Shivaji, p. 83.

36. LAINE J.W. Shivaji, p. 89 - 100.

37. Sambhaji Brigade - названа в честь сына Шиваджи. Является молодежной фракцией Союза служения маратха (Maratha Seva Sangh), в свою очередь связанного с Всеиндийским великим союзом маратха (Akhil Maratha Mahasangh).

38. В 1945 г. Д. А. Сурье, лидер Бомбейской организации маратха, обратился в суд с иском против С. Т. Д. Саида Кхана, историка из Уттар Прадеша, и его книги, вышедшей в 1935 г., в связи с диффамацией образа Шиваджи. Английские власти запретили продажу книги в Бомбейском президентстве, не дожидаясь решения суда, после чего Д. А. Сурье отозвал иск.

В 1993 г. в Бомбейский городской суд был подан иск против Нэнси Ададжания, а также против издателя и редактора еженедельника "The Illustrated Weekly" и типографии, в которой печатался еженедельник. Поводом послужила небольшая статья молодого британского историка Н. Ададжания о мифотворчестве национализма. Среди прочего автор утверждала, что Шиваджи не только не был конфессионально антагонистичен по отношению к мусульманам, но в значительной степени воспроизвел в своем государстве их методы правления. В заключение она писала: "В штате, замкнутом на один этнос, где идеологии удобно вымарывают и искажают факты, чтобы инсценировать собственное восхождение, увязывая его с воображаемым непрерывным прошлого, история может себя повторять только через трагедию, иронию и фарс". Статья была дружно осуждена как публикой, так и маратхиязычной прессой, и правительство Махараштры запретило распространение еженедельника в штате. Все, кроме Н. Ададжания, принесли публичные извинения. На судебном процессе судья Микаэл Салданья охарактеризовал статью как "хорошо написанную, соблюдающую баланс и интеллектуально будоражущую", а действия властей как "огорчительные, продиктованные неверными соображениями" и огласил приговор: "По моему мнению, власти явно, проглядев, переступили через статью 19 Конституции, гарантирующую право на свободу слова" Цит. по: KULKARNI M. Politics of Historiography. The Illustrated Weekly Case in Retrospect. - The Secularist, 1997, N 29 (168).

В 2000 г. в связи с учебником "Индийская история" для 11 и 12 классов, изданным в 1994 г., было возбуждено уголовное дело против Арвинда Дешпанде, бывшего декана исторического факультета Пунского университета, и тогдашних членов Комитета по образованию штата Махараштры. Истцом выступил Махадев Джаянт Дзадхав, тогдашний секретарь того же самого комитета. Поводом стали упоминания о Шиваджи в единственном (а не множественном, подразумевающим уважительность) грамматическом числе на страницах учебника, что истец назвал оскорбительным по отношению к памяти национального героя. В связи с этим после выхода учебника в свет прошли митинги и последовали обращения в газеты, после чего учебник был отозван из продажи, а в 1995 г. начались расследования. По окончании расследований пунская полиция зарегистрировала дело по статье о внесении раскола в национальное единство и оскорблении чувств и вменила в вину создателям учебника преступную халатность. См. Loksatta, 22.II.2000 (на яз. маратхи).

39. LAINE J.W. Shivaji, p. 8.




Отзыв пользователя

Нет отзывов для отображения.


  • Категории

  • Темы на форуме

  • Сообщения на форуме

    • Имджинская война 1592 - 1598 гг.
      Вот сижу как дурак думаю (запятую поставить по своему усмотрению) - с какого момента делить тему и как ее делить? И стоит ли делить? Про то, что 1937 г. был более благоприятным для Японии в смысле нападения на Китай, чем 1592 г., думаю, копья ломать не стоит. А вот о причинах того, что помешало с 1937 по 1941 г. порвать Китайскую Республику с ее отсталой армией на ленты и торжественно завершить войну в Чунцине - это вопрос. Он сам по себе ценен. Его вынести? Но/Или как?
    • Имджинская война 1592 - 1598 гг.
      Если есть интерес - оченьмногацифар про нефть и Епонию: http://samlib.ru/t/tolstoj_w_i/ekonomicheskiepotenshialisshaiyponiinakanunevmv.shtml В любом случае, идеальные условия для вторжения в Китай у Японии были, тотальное превосходство в вооружении и подготовке было, и больше оно никогда не повторялось. Но "не шмогла я" (с) В 1592 г. все строилось либо на клиническом случае острого психоза у Тоётоми Хидэёси, либо на его расчете сплавить против Китая и Кореи своих "лепших друзей", чтобы они там полегли. Второй случай кажется предпочтительнее.  
    • Имджинская война 1592 - 1598 гг.
      Это помешало Японии: а) счесть этого достаточным? б) начхать на эмбарги и прочие постукивания кулачишком по столикам? И это помогло Японии одержать убедительную победу в Китае?
    • Имджинская война 1592 - 1598 гг.
      Сахалинская нефть в "нефтяном балансе" Японии на начало Тихоокеанской войны - что-то около 3-4%. Импорт, который подпадал под эмбарго - до 80%. Простая арифметика. 
    • Археологические находки
      Уникальная находка в Египте - бальзамировальная комната: https://news.mail.ru/society/34115399/?frommail=1  
  • Файлы

  • Похожие публикации

    • Долгов В.В. Мстислав Великий
      Автор: Saygo
      Долгов В.В. Мстислав Великий // Вопросы истории. - 2018. - № 4. - С. 26-47.
      Работа посвящена князю Мстиславу Великому, старшему сыну Владимира Мономаха и английской принцессы Гиты Уэссекской. По мнению автора, этот союз имел, прежде всего, генеалогическое значение, а его политический эффект был невелик. В публикации дан анализ основным этапам биографии князя. Главные политические принципы, реализуемые в политике Мстислава — это последовательный легитимизм и строгое соответствие обычаю и моральным нормам. Неукоснительное соблюдение принципа справедливости дало князю дополнительные рычаги для управления общественным мнением и стало источником политического капитала, при помощи которого Мстислав удерживал Русь от распада.
      Князь Мстислав Великий, несмотря на свое горделивое прозвище, в отечественной историографии оказался обделен вниманием. Он находится в тени своего отца — Владимира Мономаха, биографии которого посвящена обширная литература. Между тем, деятельность Мстислава, хотя и уступает по масштабности свершениям Карла Великого, Оттона I Великого, Ивана III или Петра Великого, все же весьма интересна. Это был последний князь, при котором домонгольская Русь сохраняла некоторое подобие единства перед длительным периодом раздробленности.
      В древнерусской летописной традиции никакого прозвища за Мстиславом Владимировичем закреплено не было. Только один раз летописец, сравнивая Мстислава с его отцом Владимиром Мономахом, именует их обоих «великими»1. В поздних летописях Мстислав иногда называется «Манамаховым»2. Традиция добавления к его имени прозвища «Великий» заложена В.Н. Татищевым, который писал: «Он был великий правосудец, в воинстве храбр и доброразпорядочен, всем соседем его был страшен, к подданым милостив и разсмотрителен. Во время его все князи руские жили в совершенной тишине и не смел един другаго обидеть»3.
      При этом первый вариант труда Татищева, написанный на «древнем наречии», и являющийся, по сути, сводом имевшихся у историка летописных материалов, никаких упоминаний о прозвище не содержит4. Очевидно, Татищев ввел наименование «Великий», при подготовке «Истории» для широкого круга читающей публики, стремясь сделать повествование более ярким.
      Год рождения Мстислава Великого известен точно. Судя по всему, как ни странно, он позаботился об этом сам. Сообщение о его рождении было добавлено в погодную запись под 6584 (1076) г.5 в той редакции «Повести временных лет», которая была составлена при патронате самого Мстислава6.

      Мстислав Великий в Царском Титулярнике, 1672 г.

      Мстислав у смертного одра Христины (вверху слева). Из Лицевого летописного свода XVI в.

      Свадьба Мстислава с Любавой (вверху). Из Лицевого летописного свода XVI в.
      Отец Мстислава — князь Владимир Всеволодович Мономах был женат не единожды. Источники не дают возможности сказать наверняка, два или три раза. Однако личность матери Мстислава известна точно — это принцесса Гита Уэссекская, дочь последнего англосаксонского короля Гарольда II Годвинсона. Король Гарольд пал в битве при Гастингсе, которая стала решающим событием нормандского вторжения. Англия попала в руки герцога Вильгельма Завоевателя. Гита с братьями вынуждена была бежать.
      О браке английской принцессы с русским князем молчат и русские, и англо-саксонские источники, хотя и Повесть временных лет, и Англо-саксонская хроника излагают события той поры достаточно подробно. Но, видимо, глобальные исторические катаклизмы заслонили для русского и англосаксонского летописцев судьбы осиротевшей принцессы, оставшейся без королевства.
      Брак Гиты с Владимиром Мономахом остался бы неизвестен потомкам, если бы в его подготовке не были замешаны скандинавы, которым было свойственно повышенное внимание к брачно-семейным вопросам. Основной формой исторических сочинений у них долгое время оставались не летописи, а записи семейных историй — саги. Из саг семейные истории перекочевали в многотомную хронику Саксона Грамматика, написанную в XII—XIII веках.
      Саксон Грамматик сообщает, что дочь погибшего англо-саксонского короля вместе с братьями нашла убежище у датского короля Свена Эстридсена, приходившегося им родственником. Бабушка принцессы Гиты — тоже Гита (Торкельдоттир) — была сестрой Ульфа Торкельсона, ярла Дании, отца Свена. Таким образом, она приходилась королю Дании двоюродной племянницей.
      Саксон пишет, что король Свен принял сирот по-родственному, не стал вспоминать прежние обиды и устроил брак Гиты с русским королем Вольдемаром, «называемым ими самими Ярославом» (Quos Sueno, paterm eorum meriti oblitus, consanguineae pietaiis more excepit puellamaue Rutenorum regi Waldemara, qui et ipse Ianzlavus a suis est appellatus, nuptum dedit)7.
      Династические связи Рюриковичей с европейскими владетельными домами в XI в. были в порядке вещей. Дети князя киевского Ярослава Мудрого — дедушки и бабушки Мстислава — сочетались браком с представителями влиятельнейших королевских родов. Елизавета Ярославна вышла замуж за норвежского короля Харальда Сигурдарсона Сурового Правителя, Анастасия — за венгерского короля Андроша, Анна — за французского короля Генриха I. Иностранных невест получили и сыновья: Изяслав был женат на польской принцессе, Святослав — на немецкой графине. Однако самая аристократичная невеста досталась его деду — Всеволоду. Ею стала дочь византийского императора Константина Мономаха.
      Браки заключались с политическим прицелом: династические связи обретали значение политических союзов. Во второй половине XI в. на Руси разворачивалась борьба между сыновьями Ярослава, и международные союзы играли в этой борьбе не последнюю роль. По мнению А.В. Назаренко, целью женитьбы князя Святослава Ярославича на графине Оде Штаденской было обретение союзника в лице ее родственника — императора Генриха IV. Союзник был необходим для нейтрализации активности польского короля Болеслава II, поддерживавшего главного соперника Святослава — его брата, киевского князя Изяслава Ярославича. В рамках этих событий Назаренко рассматривает и брак Мономаха с английской принцессой.
      Не подвергая сомнению концепцию исследователя в целом, необходимо все-таки оговориться, что политические резоны этого брака выглядят весьма призрачно. Ведь Гита была принцессой без королевства. По мнению Назаренко, брак с Гитой мог стать «мостиком» для установления союзных отношений с королем Свеном, который выступал союзником императора Генриха в борьбе против восставших саксов, и, следовательно, теоретически тоже мог стать частью военно-политического консорциума, направленного против Болеслава. Это предположение логически непротиворечиво, и поэтому вполне вероятно.
      Однако версия, что юному князю просто нужна была жена, выглядит все же правдоподобней. В хронике Саксона Грамматика устройство брака представлено как чистая благотворительность со стороны Свена Эстридсена. Никаких серьезных признаков установления союзных отношений с ним нет. В события междоусобной борьбы на Руси он не вмешивался. Английские родственники принцессы лишились власти. То есть, Гита была невестой без политического приданого (а, возможно, и вовсе без приданого). Брак с ней был продиктован матримониальной необходимостью. Юному княжичу искали невесту знатного рода, а бесприютной принцессе — дом и прочное положение. Это, скорее всего, и свело Владимира Мономаха с Гитой Уэссекской.
      События, упомянутые в хронике Саксона Грамматика, нашли отражение и в Саге об Олафе Тихом: «На Гюде, дочери конунга Харальда женился конунг Вальдамар, сын конунга Ярицлейва в Хольмгарде и Ингигерд, дочери конунга Олава Шведского. Сыном Валвдамара и Гюды был конунг Харальд, который женился на Кристин, дочери конунга Инги Стейнкельссона»8. Подобные сведения содержатся и в ряде других саг9. Следует отметить, что в текст саг вкралась неточность: «конунг Вальдамамр» назван сыном «конунга Ярицлейва». Среди потомства князя Ярослава действительно был Владимир — один из старших его сыновей, князь новгородский. Но он скончался задолго до битвы при Гастингсе, а может быть еще и до рождения самой Гиты — в 1052 году10. Поэтому в данном случае, несомненно, имеется в виду внук Ярослава — Владимир Мономах.
      Саги дают еще одну интересную подробность: помимо своего славянского имени — Мстислав, крестильного — Фёдор11, князь имел еще и «западное» имя — Харальд, данное ему матерью, принцессой Гитой, очевидно, в честь его деда — англосаксонского короля.
      Основное имя, под которым он упоминается в исторических источниках — Мстислав — тоже было получено им неслучайно. Наречение было чрезвычайно важным делом в княжеской семье. Отдельные ветви княжеского рода имели свой излюбленный набор династических имен. Новорожденный князь мог получить и имя, характерное для рода матери или вовсе стороннее. Но в целом династические предпочтения прослеживаются достаточно ясно.
      «Владимир Мономах явно рассматривает себя как основателя новой династической ветви рода, свою семью — как некое обновление ветви Ярославичей. Возможно, он видит в самом себе прямое подобие своего прадеда Владимира Святого. По крайней мере, в имянаречении своих сыновей он явно возвращается именно к этому отрезку родовой истории», — отмечают исследователи древнерусского именослова А.Ф. Литвина и Ф.Б. Успенский12.
      До рождения героя настоящего исследования был известен только один князь с именем Мстислав — Мстислав Чермный, князь тмутараканский и черниговский, чей образ в Повести временных лет имеет черты эпического героя. Причем, Новгородская первая летопись, в которой, как считается, отразился Начальный свод, предшествовавший Повести временных лет, почти ничего не сообщает о Мстиславе тмутараканском кроме самого факта его рождения. Все героические подробности — единоборство с касожским князем Редедей, благородный отказ от борьбы с братом Ярославом Мудрым за киевский престол — появляются только в Повести, создание одной из редакций которой было осуществлено игуменом Сильвестром, близким Владимиру Мономаху13. Сам литературный образ Мстислава тмутараканского (особенно, отказ от междоусобной борьбы с братом) отчетливо перекликается с идейными принципами самого Мономаха, высказанными в его Поучении. Героизмом и благородством Мстислав тмутараканский вполне подходил на роль «династического прототипа» для старшего сына Мономаха.
      Кроме того, Мстислав, согласно одному из двух летописных перечней14, был одним из старших сыновей Владимира Святого от полоцкой княжны Рогнеды Рогволдовны. И в дальнейшем Мстиславами нарекали преимущественно старших сыновей в роду потомков Ярослава Мудрого.
      Рождение и раннее детство Мстислава пришлись на бурную эпоху. Его отец Владимир Мономах проводил жизнь в бесконечных походах и стремительно рос в княжеской иерархии, переходя от одного княжеского стола к другому. В год рождения своего первенца Владимир совершил поход в Чехию. В рассказе о своей жизни, являющемся частью «Поучения», Мономах пишет о стремительной смене городов во время походов: Ростов, Курск, Смоленск, Берестье, Туров и пр. Рассказ Мономаха не дает возможности понять, титульным князем какого города он был и где могла помещаться его семья. Под 1078 г. летопись упоминает его сидящим в Смоленске. Но 1078 г. был отмечен очередным витком междоусобной войны: в битве на Нежатиной ниве погиб великий князь Изяслав, дед Мстислава — Всеволод Ярославич — стал новым князем киевским, а Мономах сел в Чернигове. Где пребывал в то время двухлетний Мстислав с матерью — неизвестно. Учитывая опасную обстановку, в которой происходило обретение Мономахом нового престола, вряд ли семья была при нем неотлучно. Относительно безопасным убежищем могло быть родовое владение деда — город Переяславль-Южный.
      Как это было заведено в роду Рюриковичей, первый княжеский стол Мстислав получил еще ребенком. В 1088 г. его дядя Святополк Изяславич ушел из Новгорода на княжение в Туров15. Покинуть северную столицу ради относительно небольшого городка Святополка побудило, очевидно, желание занять более выгодную позицию в борьбе за киевское наследство, которое могло открыться после смерти великого князя Всеволода.
      По словам летописца, в период киевского княжения Всеволода одолевали «недузи»16. По закону «лествичного восхождения», Святополк был следующим по очереди претендентом на главный трон. Но времена были неспокойные. Русь раздирали междоусобные войны. Многочисленные родственники могли не посчитаться с законным правом, поэтому претендент решил себя обезопасить.
      Однако Всеволод прожил еще почти пять лет. Русь в то время представляла собой политическую шахматную доску, на которой разыгрывалась грандиозная партия. Это была сложная игра с замысловатой стратегией и тактикой. В освободившийся Новгород старый князь посадил своего двенадцатилетнего внука17. Возраст по меркам XI в. был вполне подходящим.
      Новгород неоднократно становился стартовой площадкой для княжеской карьеры. Однако в данном случае это событие оказалось малозначительным: автор Повести временных лет, отметив уход Святополка из Новгорода, не сообщил, кто пришел ему на смену. То, что это был именно Мстислав, мы узнаем из перечня новгородских князей, который был составлен значительно позже описываемых событий. Список этот читается в Новгородской первой летописи младшего извода. В Комиссионном списке летописи он повторяется два раза: перед основным текстом (этот вариант списка оканчивается Василием I Дмитриевичем)18 и внутри текста (там в качестве последнего новгородского князя фигурирует Василий II Васильевич Тёмный)19. Таким образом, списки эти, скорее всего, современны самой летописи, написанной в XIV веке. Откуда летописец XIV в. черпал информацию? Возможно, он ориентировался на какие-то не дошедшие до нашего времени перечни князей. Но не исключен вариант, что он сам составлял их, исходя из содержания летописи. Повесть временных лет содержит смысловую лакуну: кто был новгородским князем после ухода Святополка — не ясно. Поздний летописец вполне мог заполнить ее по своему усмотрению, поместив список князей прославленного Мстислава. Поэтому полной уверенности в том, что первым столом, который получил Мстислав, был именно новгородский — нет.
      На страницах Повести временных лет Мстислав как деятельная фигура впервые упоминается только под 1095 г. как князь Ростова20. В этом году княживший в Новгороде Давыд Святославич ушел на княжение в Смоленск. За год до этого брат Давыда — Олег Святославич, один из главных антигероев древнерусской истории, вернул себе родовой Чернигов. Святославичи объединялись на случай обострения борьбы за великокняжеский престол. Очевидно Давыд стремился утвердиться в Смоленске потому, что город был связан с Черниговом водной артерией — Днепром. Это открывало возможность быстро организовать совместное выступление на Киев: отец братьев — князь Святослав изгонял из Киева отца действовавшего великого князя Святополка II Изяславича. То, что Святополк делал со своим родным братом, то Олег и Давыд могли проделать с двоюродным. Располагая силами Черниговской, Смоленской и Новгородской земель, братья были способны побороться за главный стол.
      Однако их планам не суждено было сбыться. Самостоятельной силой проявила себя община Новгорода. Уход Давыда новгородцы расценили как предательство. Они обратились не просто к другому князю, но к представителю враждовавшего с предыдущим семейного клана — Мстиславу Владимировичу. «Иде Святославич из Новагорода кь Смоленьску. Новгородце же идоша Ростову по Мьстислава Володимерича», — сообщает летопись21. Конструкция противопоставления, оформленная при помощи частицы «же», показывает, что летописец считал обращение к Мстиславу как ответ на уход Давыда, а не просто замещение вакантного места. В «шахматной игре» князей фигуры нередко совершали самостоятельные ходы, сводя на нет княжеские планы и взаимные счеты. Самостоятельное обращение новгородцев к Мстиславу — дополнительный довод в пользу того, что молодой князь уже правил в волховской столице и хорошо зарекомендовал себя.
      В планы Давыда не входило терять Новгород. Но новгородцы «Давыдови рекоша “не ходи к нам”»22. Пришлось Святославичу довольствоваться Смоленском.
      Система пришла в относительное равновесие. Расстановка сил позволяла на время забыть об усобицах. Перед Русью стояла серьезная проблема — набеги кочевников-половцев. Противостояние им требовало консолидации сил всех русских земель. Главным организатором борьбы против кочевников выступил Владимир Всеволодович Мономах — на тот момент князь переяславский. Мономах действовал совместно с великим киевским князем Святополком II. Таким образом, две из трех ветвей потомков Ярослава Мудрого объединились в борьбе с внешней угрозой. Киев и Переяславль выступили единой силой.
      Но третья ветвь — черниговская — осталась в стороне. Более того, Олег Святославич, не имея сил бороться против братьев, наводил на Русь половецкие войска, за что и был назван автором «Слова о полку Игореве» Гориславичем. С половцами пришел Олег, и в 1094 г. войско не понадобилось — Владимир Мономах, видя разорение, которое несли с собой кочевники, фактически добровольно вернул Олегу его земли. Олег сел в Чернигове, но половецкие войска требовали оплаты. Олег разрешил им грабить родную черниговскую землю23.
      Несмотря на предательское, по сути, поведение Олега, Святополк II и Владимир Мономах были готовы начать с ним сотрудничество. Очевидно, они понимали, что Олег был доведен до крайности потерей отцовского наследства и не имел возможности выбрать другие средства для возращения утраченной отчины. Но теперь справедливость была восстановлена, и двоюродные братья в праве были рассчитывать на то, что Олег присоединится к ним в праведной борьбе.
      Однако не таков был Олег Гориславич. Примириться с двоюродными братьями в противостоянии, начатом еще их отцами, он не мог. В 1095 г. братья позвали его в поход на половцев. Это было первое предложение о совместных действиях, которое должно было положить конец вражде. Олег пообещал, но в итоге в поход не пошел. Святополку II и Владимиру Мономаху пришлось идти без него. Поход был удачный, русское войско вернулось с победой и богатой добычей. Но досада у братьев осталась. Они «начаста гневатися на Олга, яко не шедшю ему на поганыя с нима»24.
      В качестве компенсации за уклонение от похода Святополк II и Владимир Мономах потребовали у Олега Святославича выдать им сына половецкого хана Итларя, которого держал у себя черниговский князь. Но Олег не сделал и этого. «Бысть межи ими ненависть», — резюмировал летописец.
      Двойной отказ от сотрудничества привел к тому, что со стороны киевско-переяславской коалиции последовала санкция, пока относительно мягкая. Сын Мономаха — Изяслав Владимирович — занял город Олега Муром, изгнав оттуда княжеского наместника. Муром был небольшим городком, лежавшим на границе русских земель.
      Потеря Мурома, конечно же, не заставила Олега одуматься. Скорее, наоборот — еще больше разозлила и ожесточила его. Пружина вражды стала раскручиваться с новой силой.
      В 1096 г. Святополк и Владимир послали к Олегу предложение, которое выглядело как образец братской любви и добрых намерений: «Поиди Кыеву, ать рядъ учинимъ о Руской земьле предъ епископы, игумены, и предъ мужи отець нашихъ и перъд горожаны, дабы оборонили землю Русьскую от поганыхъ»25.
      Учитывая, что Муром в тот момент не был возвращен Олегу, понятно, что предложение братьев черниговский князь воспринял едва ли не как издевательство. Его реакция была резкой. Олег «усприемъ смыслъ буй и словеса величава» ответил: «Несть лепо судити епископомъ и черньцемъ или смердомъ»26. Категории населения, которые в послании Святослава и Владимира олицетворяли Русскую землю (высшее духовенство, старые дружинники, горожане), в устах Олега превращались в «низы», достойные лишь аристократического презрения. Игуменов он низводил до простых монахов-чернецов, а свободных горожан называл смердами. В композиции летописи дерзкая речь князя Олега обозначала его окончательный разрыв не только с великокняжеской коалицией, но и со всем установившимся общественным порядком. Олег, таким образом, выступил как носитель антикультурного, разрушительного начала.
      Соответственно, последующие действия братьев предстают не просто очередным ходом в междоусобной войне, а законным возмездием, восстановлением надлежащего порядка. Сначала они изгнали Олега из Чернигова. Олег затворился в Стародубе, но после ожесточенной осады был изгнан и оттуда. Затравленный Олег дал обещание уйти к своему брату Давыду в Смоленск, а затем вместе с ним явиться в Киев. Этим обещанием он спас себя от преследования. Но как только непосредственная опасность миновала — нарушил слово и продолжил свой поход. В Смоленск, правда, он зашел, но лишь за тем, чтобы взять у брата войско. Со смоленским отрядом Олег подошел к Мурому.
      Как ни плачевно было положение князя Олега, сначала он намеревался решить дело миром. Правда была на его стороне — Муром был отобран у него незаконно. Кроме того, юный Изяслав приходился ему племянником, и захватил Муром не своей волей. Поэтому он предложил Изяславу уйти в Ростов, принадлежавший их семье: «Иди у волость отца своего Ростову, а то есть волость отца моего. Да хочю, ту седя, порядъ положите съ отцемь твоимъ. Се бо мя выгналъ из города отца моего. Или ты ми зде не хощеши хлеба моего же вдати?»27
      Но Изяслав не хотел сдаваться. Узнав, что к Мурому идет дядя с войском, он позаботился о том, чтобы встретить опасность во всеоружии. К Мурому были стянуты ростовские, суздальские и белозерские полки, а на предложение оставить город он ответил отказом.
      Это решение оказалось для него роковым. Тактике обороны в крепости Изяслав предпочел открытую битву. Войска встретились в поле перед городом. В ходе битвы Изяслав был убит.
      Интересно, что именно в этом случае летописец сочувствует, скорее, Олегу, чем Изяславу. В произошедшей битве Изяслав возлагал надежду на «множество вой», а Олег — на «правду», которая в кои-то веки была на его стороне. Это обстоятельство отмечает летописец. Но правота Олега была очевидна не только ему. Дальнейшие события — отказ переяславского семейства от мести за Изяслава — объясняется не только миролюбивой доктриной Мономаха, но и тем обстоятельством, что правда действительно была на стороне Олега.
      Однако после праведной победы Олег вновь перешел к захватнической политике. Он пленил ростовцев, суздальцев и белозерцев, входивших в войско погибшего Изяслава. Затем захватил Суздаль, Ростов, ростовскую и муромскую земли. По закону ему принадлежала только муромская земля. Ростов был вотчиной Мономаха. Но во всех захваченных землях он располагался по-хозяйски: сажал посадников и начинал собирать «дани» (то есть налоги).
      Мстислав в ту пору был князем Великого Новгорода. К нему привезли тело убитого под Муромом брата Изяслава. Мстислав похоронил его в Софийском соборе. Хотя у него были все основания ненавидеть дядю, убившего его родного брата, он не стал отвечать несправедливостью на несправедливость. С первых самостоятельных политических шагов Мстислав явил собой образец сдержанности и справедливости. Он лишь указал Олегу на необходимость вернуться в принадлежавший ему Муром, «а в чюжей волосте не седи»28. Более того, он пообещал Олегу заступничество перед могущественным отцом — князем Владимиром Мономахом.
      Конец XI в. был переломным в отношении к мести. Не прошло и двух десятилетий с того момента, когда дед Мстислава — Всеволод — совместно с братьями отменил право мести в «Правде Ярославичен». Под влиянием христианской проповеди месть выходила из числа социально одобряемых способов поддержания общественного порядка. Но в аристократической военной среде смягчения нравов, очевидно, еще не произошло. Поэтому миролюбивый жест Мстислава был воспринят как пример беспрецедентного смирения и благородства.
      В «Поучении» отец Мстислава — Владимир Мономах — писал, что обратиться с предложением мира к Олегу его побудила именно инициатива сына Мстислава. При этом князь отмечал, что сын его юн, а смирение его называл неразумным. Однако он не мог не признать в нем моральной силы: «Да се ти написах, зане принуди мя сынъ мой, егоже еси хрстилъ, иже то седить близь тобе, прислалъ ко мне мужь свой и грамоту, река: “Ладимъся и смеримся, а братцю моему судъ пришелъ. А ве ему не будеве местника, но възложиве на Бога, а стануть си пред Богомь; а Русьскы земли не погубим”. И азъ видех смеренье сына своего, сжалихси, и Бога устрашихся, рекох: онъ въ уности своей и в безумьи сице смеряеться — на Бога укладаеть; азъ человекь грешенъ есмь паче всех человекъ»29.
      Текст «Поучения» перекликается с летописным. «Аще и брата моего убилъ еси, то есть недивно: в ратехъ бо цесари и мужи погыбають», — говорил, согласно летописи, Мстислав. «Дивно ли, оже мужь умерлъ в полку ти? Лепше суть измерли и роди наши», — писал в «Поучении» Мономах.
      Сложно сказать, было ли смирение Мстислава продуманной атакой против дяди или искренним порывом души. Но нет никакого сомнения, что в конечном итоге отказ от мести был в полной мере использован для пополнения «символического капитала» рода Мономахов. На фоне смирения Мстислава Олег выглядел аморальным чудовищем.
      При этом перенос смирения и всепрощения в плоскость практической политики совсем не был предрешен. Ведь отказ от мести вступал в действие только в том случае, если Олег вернет захваченное и возвратится в Муром. И Владимир Всеволодович, и Мстислав Владимирович хорошо знали своего родственника. Было понятно, что требование вернуть захваченное он не выполнит. И тогда на стороне Мстислава будет не только военная сила, но и моральный перевес.
      Морально-этический аспект был важен потому, что без поддержки городского общества князья могли располагать лишь небольшим отрядом верных лично им дружинников. Этого было мало для полномасштабного противостояния. Горожане же не всегда поддерживали князей в их междоусобных войнах. Если внешняя агрессия не оставляла им выбора — новгородцы, смоляне или киевляне становились под княжеские знамена для ее отражения, то для участия во внутренних войнах требовался дополнительный мотив.
      Олег захваченного не вернул. И, более того, проявил намерение завладеть Новгородом. Посовещавшись с новгородцами, Мстислав приступил к операции по выдворению князя Олега из захваченных областей.
      Для начала он отправил новгородского воеводу Добрыню Рагуиловича перехватить сборщиков дани, которых по покоренным землям разослал князь Олег. Очевидно новгородцы снабдили Добрыню серьезной военной силой, так как младший брат Олега — князь Ярослав Святославич, осуществлявший «сторожу» в покоренных землях, узнав о приближении Добрыни, вынужден был спасаться бегством. Олегу, который к тому времени уже успел выступить в поход, пришлось повернуть к Ростову.
      Мстислав, преследуя мятежного дядю, направился к Ростову. Олег убежал из Ростова в Суздаль. Мстислав двинулся туда. Олег, понимая, что и в Суздале ему не укрыться, сжег город и отправился в свою отчину — Муром.
      Мстислав, дойдя до сожженного Суздаля, преследование остановил. Он считал, что, находясь в Муроме, Олег правил не нарушал. Подчеркнуто скрупулезное соблюдение порядка отличало Мстислава. Поэтому он обращался с загнанным в угол дядей весьма предупредительно. Несмотря на то, что сила была на его стороне, он показывал смирение. Мстислав заявил: «Мни азъ есмь тебе; шлися ко отцю моему, а дружину вороти, юже еси заялъ, а язь тебе о всемь послушаю»30. Здесь и признание меньшего по сравнению с Олегом статуса («мни азъ есмь тебе»), и предложение решать проблему на более высоком уровне («шлися ко отцю моему»), и благородная готовность к послушанию.
      В сложившейся ситуации Олегу не оставалось ничего, кроме как ответить на мирную инициативу племянника. Он послал Мстиславу ответное предложение о мире. Летописец подчеркивает, что со стороны Олега это был обман — «лесть». Но Мстислав остался верен избранной линии поведения: он поверил дяде и распустил свою дружину.
      Этим не преминул воспользоваться князь Олег. Известие о его нападении застало Мстислава врасплох. Летописец рисует весьма подробную картину: шла первая неделя Великого поста, настала Фёдорова суббота, Мстислав сидел на неком обеде, когда ему пришла весть, что князь Олег уже на Клязьме, то есть, максимум, в тридцати километрах от Суздаля. Доверяя Олегу, Мстислав не выставил стражу, поэтому вероломный дядя смог подойти незамеченным довольно близко.
      Олег действовал неторопливо. Расположившись на Клязьме, он, видимо, считал свою позицию заведомо выигрышной, поэтому не переходил к решительным действиям. Расчет бы на то, что Мстислав, видя угрозу, сам оставит Суздаль. Но этого не произошло. Мстислав воспользовался передышкой и за два дня снова собрал дружину: «новгородце, и ростовце, и белозерьци»31. Силы сравнялись. Мстислав встал перед городом, но старался действовать неторопливо. Полки стояли друг перед другом четыре дня. Летописец считал это вполне нормальным явлением. Средневековые битвы нередко начинались, а иногда и заканчивались долгим стоянием друг против друга: спешить к гибели никому не хотелось.
      У Мстислава была дополнительная причина не форсировать события. К нему пришло известие, что отец послал ему на помощь брата Вячеслава с отрядом половцев.
      Вячеслав подошел в четверг. Очевидно, это заметили в стане Олега, но не знали, насколько велика подмога. Для того, чтобы усилить психологический эффект, Мстислав дал половчанину Куману стяг своего отца, пополнил его отряд пешими воинами и поставил его на правый фланг. Куман развернул стяг Владимира Мономаха. По словам летописца, «узри Олегъ стягь Володимерь, и вбояся, и ужась нападе на нь и на вой его»32. Несмотря на деморализацию, Олег все-таки повел свое войско в бой. Двинулся на врага и Мстислав. Началось сражение, вошедшее в историю как «битва на Колокше».
      Отряд Кумана стал заходить в тыл Олегу. Олег был окончательно деморализован и бежал с поля боя. Мстислав победил. Причем, в изложении летописца, основным действующим лицом выступил не столько половецкий отряд, сколько сам стяг: «поиде стягь Володимерь и нача заходити в тыль его»33. Не исключено, что под «стягом» в данном случае понимается боевое подразделение (аналогичное «стягу» или «хоругви» поздних источников). Но текстуальная связь с вручением стяга, понимаемого как предмет, позволяет думать, что в данном случае речь идет именно о психологическом воздействии самого знамени.
      Олег бежал к своему городу Мурому. Мстислав последовал за ним. Понимая, что в Муроме ему не укрыться от превосходящих сил племянника, Олег оставил («затворил») в Муроме брата Ярослава, а сам отправился к Рязани.
      Мстислав подошел к Мурому, освободил своих людей, заключил мир с муромцами и пошел к Рязани. Олегу пришлось бежать и оттуда. История повторилась: Мстислав подошел к Рязани, освободил своих людей, которые были перед тем заточены Олегом, и заключил мир с рязанцами. Понимая, что эта игра в догонялки может продолжаться долго, Мстислав обратился к дяде с благородным предложением: «Не бегай никаможе, но послися ко братьи своей с молбою не лишать тебе Русьской земли. А язь послю кь отцю молится о тобе»34.
      Война на уничтожение среди Рюриковичей была не принята. При самых тяжелых межкняжских спорах сохранялось понимание того, что все они члены одного рода и «братья». Христианское воспитание не позволяло им переходить грань убийства. Формально не запрещенные Священным Писанием формы насилия использовались широко: изгнание, заточение, ослепление и пр. Но убийства политических противников были редкостью. Их можно было оправдать только в случае открытого боевого столкновения (как это было в упомянутой выше трагической истории с князем Изяславом). В данном случае, смерь Олега не добавила бы клану Мономашичей политических дивидендов.
      Олег был вынужден согласиться на мир. Яростный противник всяческих компромиссов и коллективных действий, в следующем, 1097 г., он все-таки принял участие в Любеческом съезде. Если бы не твердая позиция Мстислава, которому удалось направить деятельность мятежного дяди в нужное отцу, Владимиру Мономаху, русло, проведение межкняжеского съезда было бы под вопросом.
      В сообщении о Любеческом съезде 1097 г. Мстислав не упомянут в числе основных его участников. Участие в советах было делом старших князей. От лица клана Мономашичей вещал его глава — сам Владимир Всеволодович. Ему принадлежала инициатива, в его замке состоялось собрание. Мстислав обеспечивал силовую поддержку политики отца. Причем, как видим, не бездумно. Мономах воспитал сына способным работать на общее дело без детальных инструкций.
      В это время Мстиславу уже исполнилось двадцать лет. По обычаям того времени он должен был быть женат. Татищев относит свадьбу к 1095 году. Он, впрочем, не указывает источник своих сведений и ошибочно называет его первую жену дочерью посадника35. Но сама по себе дата находится в пределах вероятного: обычно князья вступали в брак лет в пятнадцать-шестнадцать. Первой женой Мстислава, которая, как было сказано, известна по сагам, была Христина — дочь шведского короля Инге Стейнкельссона. О том, что жену Мстислава звали Христиной сообщает и Новгородская летопись36.
      События частной жизни князей редко попадали на страницы летописи. В некоторых, увы, редких, случаях недостаток сведений можно восполнить за счет источников иностранного происхождения. Интересные биографические сведения о Мстиславе Великом содержатся в латинском тексте, дошедшем до нас в двух списках — в составе двух сборников, создание которых было связано с монастырем св. Панетелеймона в Кёльне. В научный оборот этот текст был введен Назаренко. Им же осуществлен перевод следующего фрагмента: «Арольд (как было сказано, германским именем Мстислава было Харальд. — В.Д.), король народа Руси, который жив и сейчас, когда мы это пишем, подвергся нападению медведя, распоровшего ему чрево так, что внутренности вывалились на землю, и он лежал почти бездыханным, и не было надежды, что он выживет. Находясь в болотистом лесу и удалившись, не знаю, по какой причине, от своих спутников, он подвергся, как мы уже сказали, нападению медведя и был изувечен свирепым зверем, так как у него не оказалось под рукой оружия и рядом не было никого, кто мог бы прийти на помощь. Прибежавший на его крик, хотя и убил зверя, но помочь королю не смог, ибо было уже слишком поздно. С рыданиями донесли его на руках до ложа, и все ждали, что он испустит дух. Удалив всех, чтобы дать ему покой, одна мать осталась сидеть у постели, помутившись разумом, потому что, понятно, не могла сохранить трезвость мысли при виде таких ран своего сына. И вот, когда в течение нескольких дней, отчаявшись в выздоровлении раненого, ожидали его смерти, так как почти все его телесные чувства были мертвы и он не видел и не слышал ничего, что происходило вокруг, вдруг предстал ему красивый юноша, приятный на вид и с ясным ликом, который сказал, что он врач. Назвал он и свое имя — Пантелеймон, добавив, что любимый дом его находится в Кёльне. Наконец, он указал и причину, по какой пришел: “Сейчас я явился, заботясь о твоем здравии. Ты будешь здрав, и ныне твое телесное выздоровление уже близко. Я исцелю тебя, и страдание и смерть оставят тебя”. А надо сказать, что мать короля, которая тогда сидела в печали, словно на похоронах, уже давно просила сына, чтобы тот с миром и любовью отпустил ее в Иерусалим. И вот, как только тот, кто лежал все равно, что замертво, услышал в видении эти слова, глаза [его] тотчас же открылись, вернулась память, язык обрел движение, а гортань — звуки, и он, узнав мать, рассказал об увиденном и сказанном ему. Ей же и имя, и заслуги Пантелеймона были уже давно известны, и она, по щедротам своим, еще раньше удостоилась стать сестрою в той святой обители его имени, которая служит Христу в Кёльне. Когда она услышала это, дух ее ожил, и от голоса сына мать встрепенулась и в слезах радости воскликнула громким голосом: “Сей Пантелеймон, которого ты, сын мой, видел, — мой господин! Теперь и я отправлюсь в Иерусалим, потому что ты не станешь [теперь этому] препятствовать, и тебе Господь вернет вскоре здоровье, раз [у тебя] такой заступник”. И что же? В тот же день пришел некий юноша, совершенно схожий с тем, которого король узрел в своем сновидении, и предложил лечение. Применив его, он вернул мертвому — вернее, безнадежно больному — жизнь, а мать с радостью исполнила обет благочестивого паломничества»37.
      По мнению Назаренко, описанный «случай на охоте» мог произойти в промежуток между рождением старшего сына Мстислава — Всеволода и рождением Изяслава, который был крещен в честь св. Пантелеймона. Наиболее вероятной датой исследователь считает 1097— 1099 года. С этой датировкой необходимо согласиться, поскольку из летописного текста в этот период имя Мстислава, столь решительно вышедшего на историческую арену, на некоторое время исчезает!
      Возращение в большую княжескую политику произошло в 1102 году. 20 декабря Мстислав с новгородскими мужами пришел в Киев к великому князю Святополку II Изяславичу. У Святополка была договоренность с отцом Мстислава — Владимиром Мономахом, согласно которой Мстислав должен был уступить Новгород своему троюродному брату — сыну Святополка. Вместо Новгорода Мстиславу предлагалось сесть в г. Владимире.
      Произошедшее в дальнейшем позволяет думать, что такая рокировка на самом деле не входила в планы клана Мономаха. Не зря Мстислав пришел в Киев в сопровождении новгородцев — им отводилась важная роль. Причем, присутствовавшие при встрече дружинники Владимира подчеркнуто дистанцировались от происходившего: «и рекоша мужи Володимери: “Се приела Володимеръ сына своего, да се седять новгородце, да поемыпе сына твоего, вдуть Новугороду, а Мьстиславъ да вдеть Володимерю”».
      Настал час выйти на авансцену новгородскому посольству, которое напомнило великому князю, что Мстислав был дан новгородцам в князья его предшественником — Всеволодом Ярославичем, что они «вскормили» князя для себя и поэтому не намерены менять его на другого. Реплика новгородцев, удостоверившая их непреклонность, была коротка, но эффектна: «Аще ли две голове имееть сынъ твой, то поели Ми».
      Святополк пытался возражать, «многу име прю с ними», но успеха не достиг. Новгородцы вернулись в свой город с желанным им Мстиславом.
      Князь ценил преданность новгородцев. Он рассматривал Новгород не просто как очередную ступень на пути восхождения к киевскому престолу. В 1103 г. Мстиславом была заложена церковь Благовещения на Городище38, а через десять лет, в 1113 г., — Никольский собор на Ярославовом дворе. Архитектура Никольского собора в целом не характерна для XII в., когда основным типом храма стала одноглавая крестово-купольная постройка. Большой пятиглавый собор соперничал по масштабам с храмом Св. Софии, построенным в XI в. по заказу Ярослава Мудрого39. Правнук повторил «архитектурный текст» прадеда, сыгравшего важную роль в истории Новгорода. В 1113 г. отец Мстислава стал киевским князем. Интересно, что в «Степенной книге» описание этих событий объединено в одну главу, озаглавленную «Самодержавие Владимирово»40. Таким образом, закладка церкви выглядит как символический акт, отмечающий победу клана Мономашичей в очередном акте междоусобной войны.
      Кроме того в 1116 г. Мстислав увеличил протяженность городских укреплений: «заложи Новъгородъ болей перваго»41.
      Мстислав возглавлял военные походы новгородцев, выполняя тем самым основную княжескую функцию — военного организатора и вождя. В 1116 г. состоялся его поход с новгородцами на чудь. Поход был удачным: был взят город эстов — Оденпе («Медвежья Голова» в русской летописи)42. Об этом сообщает Новгородская Первая летопись старшего извода. В третьей редакции «Повести временных лет» (которая содержит дополнительные сведения о дате рождения Мстислава) добавлены подробности: «и погость бещисла взяша, и възвратишася въ свояси съ многомъ полономъ»43.
      Русь в это время переживала очередной виток противостояния со степным миром кочевников. Одной из ключевых фигур обороны по-прежнему оставался Владимир Мономах. Он выступил организатором княжеских съездов, главная цель которых заключалась в консолидировании противостояния степной угрозе. Результатом съездов были походы 1103, 1107 и 1111 гг., в ходе которых половцам был нанесен серьезный урон, снизивший остроту проблемы.
      Новгород в силу своего положения не был подвержен непосредственной опасности. Сложно сказать, участвовал ли в этой борьбе Мстислав. Новгородская летопись сообщает о походах, но участие в них новгородцев не уточняется. Летописец именует участников похода «вся братья князи Рускыя земли» (поход 1103 г.)44, или «вся земля просто русская» (поход 1111 г.).
      Как известно, слово «русь» имеет в летописях «широкое» и «узкое» значение. В широком смысле Русью именовали всю территорию, подвластную князьям из династии Рюриковичей. В узком — территорию среднего Поднепровья, с центром в Киеве. В каком же смысле использовал этот термин летописец?
      Во-первых, нужно сказать, что в средневековом Новгороде понятия «русский» и «новгородец» использовались как взаимозаменяемые. Пример этому находим в текстах того же XII в. — в договоре Новгорода с Готским берегом и немецкими городами 1189—1199 гг., заключенном князем Ярославом Владимировичем45.
      Во-вторых, сам факт помещения рассказа о походах в летописи показывает, что новгородцы воспринимали походы как нечто, имеющее к ним отношение. Более того, обращает на себя внимание стилистическая окраска рассказов об этих походах. Новгородский летописец в повествовании о важных победах над степными кочевниками переходит на патетический слог, в целом для него несвойственный и встречающийся в новгородской летописи достаточно редко.
      В-третьих, южный летописец, отводя определяющую роль в организации борьбы Мономаху, подчеркивает, что тот выступал не один, а «съ сынми»46.
      В свете этих соображений, возможно, следует пересмотреть атрибуцию имени «Мстислав» в перечне князей, принимавших участие в походе 1107 года. В Лаврентьевской и Ипатьевской летописях перечень этот имеет следующий вид: «Святополкъ же, и Володимеръ, и Олегь, Святославъ, Мьстиславъ, Вячьславь, Ярополкь идоша на половце»47. По мнению Д.С. Лихачёва, Мстислав, названный в перечне, это современник и тезка героя настоящей статьи — Мстислав, отчество которого нам не известно48. Этого Мстислава летописец характеризует по имени деда: «Игоревъ унукъ».
      Мнение Лихачёва основывалось, очевидно, на том, что в аналогичном перечне, помещенном в статье, рассказывающей о походе 1103 г., упомянут «Мьстиславъ, Игоревъ унукъ»49.
      Однако нужно помнить, что, во-первых, формальное совпадение списков не означает их семантического тождества. Так, например, место Вячеслава Ярополчича, участвовавшего в походе 1103 г. (и умершего в 1104 г.50), занял другой Вячеслав — сын Мономаха51. Во-вторых, для летописца, работавшего под покровительством князя Мстислава, Мстиславом, упоминаемым без уточняющих эпитетов, мог быть, скорее всего, князь-патрон. Другие же Мстиславы, современники Мстислава Великого — Мстислав Святополчич и Мстислав «Игорев внук» — упоминаются с необходимыми в контексте пояснениями. Так или иначе, имена обоих живых на тот момент Мстиславов одинаково могли отразиться в названном перечне.
      В 1113 г. на Руси произошли значительные перемены. Умер великий князь Святополк II Изяславич. После его смерти в Киеве вспыхнуло восстание, ставшее результатом давно назревавшего кризиса52. Горожане разграбили двор тысяцкого Путяты и живших в Киеве евреев53. Кризис был разрешен призванием на киевский стол Владимира Мономаха. Права Мономаха на престол не были бесспорными. Он был сыном младшего из сыновей Ярослава Мудрого, побывавших на киевском столе, — Всеволода. Весьма решительно настроенный сын среднего Ярославича — Олег Святославич Черниговский с формальной точки зрения имел больше прав на престол. Однако ситуация сложилась не в его пользу. Община города Киева стала на сторону Мономаха, пользовавшегося авторитетом как у народа, так и у представителей знати.
      Для Мстислава изменение статуса отца имело важные последствия. В 1117 г. Мономах перевел его из Новгорода в Белгород — то есть, по сути, в Киев (названый Белгород — княжеская резиденция под Киевом, на берегу р. Ирпень). Место Мстислава в Новгороде занял его сын Всеволод. Таким образом, Мономах усилил группировку сил в столице, обеспечивая устойчивость власти. В дальнейшем Владимир и Мстислав упоминались в летописи как единая сила. Когда на город Владимир-Волынский совершил нападение князь Ярослав Святополчич, летописец отметил, что помощь к нему не смогла подойти вовремя. Причем, «Володимеру не поспевшю ис Кыева съ Мстиславомъ сыномъ своимъ»54. Когда же помощь все-таки была оказана, действующими лицами снова оказались отец и сын. В то время Владимир Мономах достиг уже весьма преклонного по древнерусским меркам возраста: ему исполнилось семьдесят лет. Среди князей до столь преклонного возраста доживали немногие. Без помощи Мстислава Владимиру было бы сложно исполнять обязанности правителя в обществе, где от князя ждали личного участия во всех делах, особенно в делах военных.
      В 1125 г. Владимир Мономах скончался. Летописец отмечает его кончину приличествующей случаю хвалебной характеристикой князя. Похороны Мономаха собрали вместе его сыновей и внуков: «плакахуся по немъ вси людие и сынове его Мьстисла, Ярополкъ, Вячьславъ, Георгии, Андреи и внуци его»55. После похорон братья и внуки разошлись, а Мстислав остался на киевском столе. Начало его княжения в Киеве — 20 сентября 1126 года.
      Серьезных соперников в занятии киевского стола у Мстислаба не было. Позиции его были весьма прочны. Среди потомков Мономаха он был старейшим. Его брат Ярослав держал Переяславль, а сын Всеволод был князем Новгорода. Клан Святославичей на тот момент переживал не лучшие времена. Наиболее яркие его представители были уже в могиле, среди крупных владетелей остался лишь Ярослав Святославич (тот самый, который спасался бегством от новгородского воеводы Добрыни). Ярослав сидел в Чернигове, но по личным качествам своим не мог претендовать на престол. Мстислав же, напротив, считался продолжателем дела прославленного отца и пользовался среди горожан и знати большим авторитетом.
      В общем и целом ситуация на Руси, доставшейся в наследство Мстиславу, была спокойной. Насколько вообще может быть спокойной ситуация в стране, находящейся на грани политической раздробленности. Мстиславу приходилось прикладывать изрядные усилия для того, чтобы сохранить шаткое равновесие.
      Узнав о кончине Мономаха, половцы предприняли попытку набега на Русь. С этим Ярославу Владимировичу удалось справиться силами переяславцев.
      Сплоченность и единодушие клана Мономаховичей контрастировали с ситуацией в стане черниговских Святославичей. На черниговского князя Ярослава Святославича напал его племянник, сын Олега «Гориславича» — Всеволод. Племянник прогнал дядю с престола, а дружину его «исече и разъграби»56.
      Поначалу Мстислав намеревался поддержать законного черниговского владетеля — Ярослава. Он пресек попытку Всеволода Ольговича по примеру покойного родителя воспользоваться помощью половцев. Но дальше великий князь столкнулся с дилеммой: Ярослав сбежал в Муром и оттуда слал жалобные просьбы защитить его от разбушевавшегося племянника. Мстислав был связан с Ярославом крестным целованием и поэтому должен был взять на себя борьбу с Всеволодом.
      На другой чаше весов была текущая политическая ситуация: Всеволод прочно устроился в Чернигове. В отношении великого князя и его бояр он проявлял подчеркнутую лояльность: упрашивал самого князя, задаривал подарками его бояр и пр. То есть, всячески показывал, что, сидя в Чернигове, не принесет великому князю никаких неприятностей. Вместе с тем, для того, чтобы выгнать его оттуда пришлось бы развязать масштабную войну, которая неизбежно привела бы к массовым человеческим жертвам.
      Таким образом, Мстислав стоял перед выбором: сохранить ли верность своему слову и при этом пожертвовать жизнями многих людей, либо преступить крестное целование ради предотвращения кровопролития. Аристократическая честь вступала в противоречие с гуманистическим принципом.
      Мстислав обратился за помощью к церкви. Игумен монастыря св. Андрея Григорий, пользовавшийся высоким авторитетом еще у Мономаха, высказался в пользу мира. Собравшийся затем церковный собор тоже встал за сохранение жизней, пообещав взять грех клятвопреступления на себя. Мстислав решился — и прекратил преследование Всеволода. Летописец отмечает, что отказ от данного Ярославу слова лег тяжелым камнем на совесть Мстислава: «и плакася того вся дни живота своего»57. Но решения своего он не изменил.
      Решив проблему черниговского стола, в том же 1127 г. Мстислав взялся за наведение порядка на западных рубежах своих владений — в Полоцкой земле. Там княжили потомки Всеслава Владимировича, составившие отдельную ветвь Рюрикова рода, исключенного из лествичной системы, охватывавшей остальные русские земли.
      Между потомками Ярослава Мудрого и Всеслава Полоцкого существовала давняя вражда. Владимир Мономах писал, что захватил Минск, не оставив в нем «ни челядина, ни скотины»58. Сын его политику продолжил.
      Наступление на Полоцкую землю было задумано как масштабная операция. Мстислав отправил войска «четырьми путьми». Вернее, он наметил четыре первоначальных цели наступления. Первой был город Изяславль. К нему были посланы князья: Вячеслав из Турова, Андрей из Владимира-Волынского, Всеволодок из Городка и Вячеслав Ярославич из Клецка. Второй целью стал город Борисов. Туда были направлены Всеволод Ольгович с братьями. К Друцку отправился сын Ростислав со смолянами и воевода Иван Войтишич с торками59. И, наконец, четвертая цель — город Логожск. Туда с великокняжеским полком был отправлен сын Мстислава — Изяслав. Все отряды пробирались к назначенным им местам атаки порознь, но ударить должны были в один условленный день. Таким образом, вторжение в Полоцкую землю планировалось широким фронтом, между крайними точками которого — городами Йзяславлем и Друцком — было без малого семьсот километров. План сработал, атака увенчалась успехом.
      Полоцкие полки были застигнуты врасплох. Изяслав Мстиславич захватил своего зятя князя Брячислава с логожским полком на пути к отцу последнего — полоцкому князю Давыду Игоревичу. Таким образом, Логожск не имел возможности оказать сопротивление.
      Видя, что Брячислав с логожским отрядом оказались в плену, сдались князю Вячеславу и жители города Изяславля. Они хотели выговорить себе хотя бы относительно приемлемые условия сдачи. Вечером трагичного для них дня они обратились к князю Вячеславу Владимировичу с просьбой не отдавать город на разграбление («на щить»). Тысяцкий князя Андрея Воротислав и тысяцкий Вячеслава Иванко для предотвращения грабежа послали в город отроков. Но с рассветом увидели, что предотвратить разорение не удастся. С трудом удалось отстоять лишь имущество жены Брячислава — дочери Мстислава Великого. Воины возвратились из похода «съ многымъ полономъ»60.
      Видя, что ситуация складывается не в их пользу, жители Полоцка «сътьснувшеси» (И.И. Срезневский предлагал три значения этого слова: разгневаться, встревожиться, смириться61 — все они вполне подходят по смыслу в данном фрагменте) изгнали князя Давыда с сыновьями и призвали Рогволда.
      Судя по тому, что Рогволд после восхождения на полоцкий престол быстро исчез со страниц летописи и не упоминался больше в качестве действующего персонажа, прожил он недолго. Мстиславу приходилось возвращаться к полоцкой проблеме. Великий князь попытался привлечь полоцких князей к борьбе против половцев. Но получил дерзкий ответ: «Бонякови шелоудивомоу во здоровье» (то есть полочане пожелали главному врагу Руси половецкому хану Боняку здоровья). Князь разгневался, но проучить наглецов в то время не смог — война с половцами была в разгаре. Когда же война завершилась — припомнил полочанам их предательство. В 1129 г. он «посла по кривитьстеи князи» и выслал Давыда, Ростислава, Святослава и двух Рогволдовичей в Константинополь, где они пребывали в заточении. Видимо, судьба «кривических» (полоцких) князей сложилась в Константинополе нелегко — спустя семь лет на Русь смогли возвратиться только двое из них62.
      Внешняя политика Мстислава была продолжением политики его отца. Эта преемственность была отмечена летописцем: Мстислав выступает как наследник «пота» Мономаха. «Пот» этот был утерт в борьбе против половцев: «е бо Мьстиславъ великий и наследи отца своего потъ Володимера Мономаха великого. Володимиръ самъ собою постоя на Доноу, и многа пота оутеръ за землю Роускоую, а Мьстиславъ моужи свои посла, загна Половци за Донъ и за Волгу за Гиик, и тако избави Богъ Роускоую землю от поганых»63.
      При этом на внешнюю политику Мстислава наложила отпечаток молодость, проведенная в Новгороде. Новгородские проблемы по-прежнему волновали его. В 1131 г. князь послал сыновей Всеволода, Изяслава и Ростислава на чудь. Поход увенчался успехом. Чудь была побеждена и обложена данью. Из похода были приведены многочисленные пленники. В следующем, 1132 г., Мстислав организовал и возглавил поход на Литву. Поход бы удачный64. Хотя удача его была несколько омрачена тем, что на обратном пути литовцы смогли отомстить русскому войску, перебив много киян, полк которых отстал от великокняжеского отряда и шел отдельно65.
      Брачно-семейные дела Мстислава Великого освещены, по меркам древнерусских источников, весьма подробно. Как было сказано, согласно сагам и новгородской летописи первой женой князя была Христина — дочь шведского короля Инге Стейнкельссона. Она скончалась в 1122 году. В то же лето Мстислав женился снова — на дочери новгородского посадника Дмитрия Завидовича66. Имени ее летопись не сообщает, но вслед за Татищевым ее принято называть Любавой. Впрочем, известие Татищева и в этом случае выглядит не вполне надежно. Кроме имени Татищев снабдил свою «Историю» сюжетом, также не имеющим прямых аналогов в летописях и иных источниках. «Единою на вечер, беседуя он с вельможи своими и был весел. Тогда един от его евнух, приступи ему, сказал тихо: “Княже, се ты, ходя, земли чужия воюешь и неприятелей всюду побеждаешь, когда же в доме то или в суде и о разправе государства трудишься, а иногда с приятели твоими, веселясь, время препровождаешь, но не ведаешь, что у княгини твоей делается, Прохор бо Василевич часто со княгинею наедине бывает; если ныне пойдешь, то можешь сам увидеть, яко правду вам доношу”. Мстислав, выслушав, усмехнулся и сказал: “Рабе, не помниши ли, как княгиня Крестина вельми меня любила и мы жили в совершенной любви. И хотя я тогда, как молодой человек, не скупо чужих жен посесчал, но она, ведая то, нимало не оскорблялась и тех жен любовно принимала, показуя им, якобы ничего не знала, и тем наиболее меня к ея любви и почтению обязывала. Ныне же я состарелся, и многие труды и попечения о государстве уже мне о том думать не позволяют, а княгиня, как человек молодой, хочет веселиться и может при том учинить что и непристойное. Мне устеречь уже неудобно, но довольно того, когда о том никто не ведает и не говорят, для того и тебе лучше молчать, если не хочешь безумным быть. И впредь никому о том не говори, чтоб княгиня не уведала и тебя не погубила”. И хотя Мстислав тогда ничего противнаго не показал, но поворотил в безумную евнуху продерзость. Но по некоем времяни тиуна Прохора велел судить за то, якобы в судах не по законам поступал и людей грабил, за что его сослал в Полоцк, где вскоре в заточении умер»67.
      Эта жанровая сценка присутствует в обоих вариантах «Истории» Татищева, как написанной на «древнем наречии», так и в той, которая была подготовлена на современном автору языке. Состояние исторической науки не дает возможности ответить на вопрос, выдумал ли Татищев этот пассаж или добросовестно выписал из какого-нибудь не дошедшего до нас источника68. Можно лишь заметить, что стилистически повествование о семейной жизни князя Мстислава выглядит как произведение «демократической» литературы XVII в. со всеми характерными для нее чертами: развлекательной фабулой, отсутствием серьезного морального содержания, немудреным юмором. Противопоставление старого мужа и молодой жены — один из известных типов построения сюжета «бытовых повестей» XVII в., в которых впервые в русской литературе возникает тема сложностей любви и супружеских отношений69.
      В апреле 1132 г. Мстислав Великий скончался в Киеве. До возраста отца — Владимира Мономаха — ему дожить не удалось. Умер он в 55 лет.
      Первый брак со шведской принцессой Христиной был весьма многодетным. Летопись называет имена сыновей: Всеволода, Изяслава, Ростислава и Святополка70. Среди дочерей Мстислава из русских источников известно имя лишь одной из них — Рогнеды71. Скандинавские дают еще два: Ингибьерг и Маль(м)фрид72. Имена других дочерей летопись не называет, они выступают в летописи под отчеством «Мстиславовна». Известна Мстиславовна — жена Изяславского князя Брячислава Давыдовича и Мстиславовна — жена Всеволода Ольговича. Еще об одной из дочерей летопись сообщает: «Веде на Мьстиславна въ Грекы за царь»73.
      Сын от второго брака с дочерью новгородского посадника появился на свет перед смертью великого князя — в 1132 г. и наречен был Владимиром74. О его рождении и имянаречении летописец счел нужным оставить заметку в годовой статье. В качестве участника политических событий Владимир Мстиславич впервые упоминается в 1147 году75. Сообщает летопись еще об одном сыне Мстислава — Ярополке. Судя по тому, что в компании братьев он впервые появляется только в 1149 г.76, можно предположить, что он тоже был одним из поздних детей Мстислава. Возможно, он оказался младше Владимира и родился уже после смерти великого князя. Поэтому летописец и не стал упоминать об этом рождении.
      Согласно летописи, одна из дочерей Мстислава была замужем за венгерским королем77. Ее имя сообщает латиноязычный источник — дарственная грамота чешской княгини Елизаветы, дочери венгерской королевы, жены чешского князя Фридриха ордену Иоаннитов: «Ego Elisabem, ducis Bonemie Uxor, seauens vestigia Eurosine matris mee...»78 Таким образом, венгерская королева звалась Ефросиньей Мстиславной.
      Польский генеалог Витольд Бжезинский, ссылаясь на мнение Барбары Кржеменской, считает дочерью Мстислава Дурансию (Durancja)79, жену Оты III, князя Оломуца. Кроме того, Бжезинский со ссылкой на «Rodowód pierwszycn Piastów» Казимежа Ясинского, называет дочерью Мстислава жену великопольского князя Мешко III Старого — Евдокию80. Другой видный польский исследователь генеалогии Дариуш Домбровский возможности такой филиации не усматривает. Более того, Евдокия Киевская относится им к числу «мнимых Мстиславичей»81. В качестве возможных Домбровский указывает происхождение Евдокии от Изяслава Давыдовича, Ростислава Мстиславича, Изяслава Мстиславича. Самым вероятным отцом Евдокии он считает Юрия Долгорукого. Однако и построения Домбровского не лишены недочетов, обсуждению которых посвящена критическая рецензия А.В. Горовенко82. Поэтому вопрос о конфигурации родословного древа потомков Мстислава до сих пор остается открытым.
      Умирая, Мстислав оставил великое княжение своему брату Ярополку. Такой шаг соответствовал принципу «лествичного восхождения» и был вполне в духе князя, всю жизнь остававшегося человеком нормы и правила.
      Ярополк, видимо, следуя заветам старшего брата, сделает попытку приблизить его детей, своих старших племянников, Всеволода и Изяслава Мстиславичей, к узловым точкам южной Руси. Он попытался утвердить Всеволода в Переяславле-Южном, но наткнулся на активное сопротивление младшего брата Юрия Владимировича Долгорукого. Между племянниками Мстиславичами и оставшимися младшими дядьями вспыхнула междоусобица, которой не преминули воспользоваться черниговские Ольговичи. Приостановленный сильной рукой Владимира Мономаха распад древнерусского государства после смерти Мстислава Великого стал нарастать с новой силой.
      Примечания
      1. Полное собрание русских летописей (ПСРЛ). Т. 2. М. 1998, стб. 303.
      2. Там же, т. 37, с. 162.
      3. ТАТИЩЕВ В.Н. История Российская. Т. 2. М. 1963, с. 91, 143.
      4. Там же. Т. 4. М.-Л. 1964, с. 158, 188.
      5. ПСРЛ, т. 2, стб. 190.
      6. ШАХМАТОВ А.А. История русского летописания. Т. 1. Повесть временных лет и древнейшие русские летописные своды. Кн. 2. Раннее русское летописание XI— XII вв. СПб. 2003, с. 552-554.
      7. SAXO GRAMMATICUS. Gesta Danorum. Strassburg. 1886, p. 370. В русских реалиях датский хронист разбирался не очень хорошо: этим объясняется путаница с именем «русского короля».
      8. ДЖАКСОН Т.Н. Исландские королевские саги о Восточной Европе (середина XI — середина XIII в.). Тексты, перевод, комментарий. М. 2000, с. 167.
      9. Там же, с. 177.
      10. ПСРЛ, т. 1, стб. 160.
      11. ЛИТВИНА А.Ф., УСПЕНСКИЙ Ф.Б. Выбор имени у русских князей в X—XVI вв. В кн.: Династическая история сквозь призму антропонимики. М. 2006, с. 185.
      12. Там же, с. 13.
      13. ШАХМАТОВ А.А. Ук. соч., с. 545.
      14. ПСРЛ, т. 2, стб. 67.
      15. Там же, стб. 199.
      16. Там же, стб. 208.
      17. Там же, т. 3, с. 161.
      18. Там же, с. 470.
      19. Там же, с. 161.
      20. Там же, т. 2, стб. 219.
      21. Там же.
      22. Там же.
      23. Там же, стб. 217.
      24. Там же, стб. 219.
      25. Там же, стб. 220.
      26. Там же.
      27. Там же, стб. 226—227.
      28. Там же, стб. 227.
      29. Поучение Владимира Мономаха. Библиотека литературы Древней Руси (БЛ ДР), т. 1, XI—XII века. СПб. 1997, с. 473-475.
      30. ПСРЛ, т. 2, стб. 228.
      31. Там же, стб. 229.
      32. Там же.
      33. Там же.
      34. Там же, стб. 230.
      35. ТАТИЩЕВ В.Н. Ук. соч., т. 2, с. 157.
      36. ПСРЛ, т. 3, с. 21,205.
      37. НАЗАРЕНКО А.В. Неизвестный эпизод из жизни Мстислава Великого. — Отечественная история. 1993, № 2, с. 65—66.
      38. ПСРЛ, т. 3, с. 19.
      39. Новгородским князем в то время был сын Ярослава Владимир. Однако новгородский собор был одним из трех софийских соборов, последовательно построенных в главных политических центрах Руси (Киеве, Новгороде и Полоцке) одной строительной артелью. Из этого можно заключить, что строительство осуществлялось по плану великого князя, а не самостоятельно князьями названных городов.
      40. ПСРЛ, т. 21, с. 187.
      41. Там же, т. 3, с. 204.
      42. Там же, с. 20.
      43. Там же, т. 2, стб. 283.
      44. Там же, т. 3, с. 203.
      45. Договор Новгорода с Готским берегом и немецкими городами. Памятники русского права. М. 1953, с. 126.
      46. ПСРЛ, т. 2, стб. 264—265.
      47. Там же, т. 1, стб. 282; т. 2, стб. 258.
      48. Повесть временных лет. М.-Л. 1950, ч. 2, с. 449.
      49. ПСРЛ, т. 2, стб. 253.
      50. Там же, стб. 256.
      51. ТВОРОГОВ О.В. Повесть временных лет. Комментарии. БЛ ДР, т. 1, XI—XIII века. СПб. 1997, с. 521.
      52. ФРОЯНОВ И.Я. Древняя Русь. Опыт исследования истории социальной и политической борьбы. М.-СПб. 1995.
      53. ПСРЛ, т. 2, стб. 276.
      54. Там же, стб. 287.
      55. Там же, стб. 289.
      56. Там же, стб. 290.
      57. Там же, стб. 291.
      58. Поучение Владимира Мономаха. БЛ ДР, т. 1, XI—XII века. СПб. 1997, с. 456—475.
      59. ПСРЛ, т. 2, стб. 292. Впрочем, С.М. Соловьёв считал, что воевода шел к Борисову вместе с Всеволодом Ольговичем. См.: СОЛОВЬЁВ С.М. История России с древнейших времен; ЕГО ЖЕ. Сочинения в 18 кн. М. 1993. Кн. 1, т. 1—2, с. 392. Сомнение в правильности такого чтения вызывает тот факт, что фразы о посылке Ивана и Ростислава выстроены однотипно и соединены союзом «и».
      60. ПСРЛ, т. 2, стб. 292, 293.
      61. СРЕЗНЕВСКИЙ И.И. Материалы для словаря древнерусского языка по письменным памятникам. Т. III. СПб. 1912, с. 852.
      62. ПСРЛ, т. 2, стб. 303.
      63. Там же, стб. 303—304.
      64. Там же, стб. 294, 301.
      65. Там же, стб. 294.
      66. Там же, т. 3. с. 21, 205.
      67. ТАТИЩЕВ В.Н. Ук. соч., т. 2, с. 143.
      68. ЖУРАВЕЛЬ А.В. Новый Герострат, или у истоков модерной истории. Сб. РИО. Т. 10 (158). М. 2006, с. 522—544; ТОЛОЧКО А.П. «История Российская» Василия Татищева: источники и известия. М.-Киев. 2005, с. 486.
      69. Ср., например: Притча о старом муже и молодой девице. Русская бытовая повесть XV-XVII вв. М. 1991, с. 226-229.
      70. ПСРЛ, т. 2, стб. 294, 296.
      71. Там же, стб. 529, 531; ЛИТВИНА А.Ф., УСПЕНСКИЙ Ф.Б. Выбор имени у русских князей в X—XVI вв. Династическая история сквозь призму антропонимики. М. 2006, с. 260.
      72. ДЖАКСОН Т.Н. Исландские королевские саги о Восточной Европе. Тексты, перевод, комментарий. Издание второе, в одной книге, исправленное и дополненное. М. 2012, с. 34.
      73. ПСРЛ, т. 2, стб. 286.
      74. Там же, стб. 294.
      75. Там же, стб. 344.
      76. Там же, стб. 378.
      77. Там же, стб. 384.
      78. Цит. по: ГРОТ К. Из истории Угрии и славянства. Варшава. 1889, с. 94—95.
      79. BRZEZIŃSKI W. Pocnodzeme Ludmiły, zony Mieszka Platonogiego. Przyczynek do dziejów czesko-polskicn w drugiej połowie XII w. In: Europa Środkowa i Wschodnia w polityce Piastów. Toruń. 1997, s. 215.
      80. Ibid., s. 219.
      81. ДОМБРОВСКИЙ Д. Генеалогия Мстиславичей. Первые поколения (до начала XIV в.). СПб. 2015, с. 715-725.
      82. ГОРОВЕНКО А. В. Блеск и нищета генеалогии. Рецензия на кн.: ДОМБРОВСКИЙ Д. Генеалогия Мстиславичей. Первые поколения (до начала XIV в.). СПб. 2015. Valla. Т. 2, № 3 (2016), с. 110-134.
    • Ягю Мунэнори. Хэйхо Кадэн Сё. Переходящая в роду книга об искусстве меча
      Автор: foliant25
      Ягю Мунэнори. Хэйхо Кадэн Сё. Переходящая в роду книга об искусстве меча
      Просмотреть файл PDF, Сканированные страницы + оглавление

      "Хэйхо Кадэн Сё -- Переходящая в роду книга об искусстве меча", полный перевод которой составляет основу этой книги, содержит наблюдения трёх мастеров меча: Камиидзуми Хидэцуна (1508?-1588), Ягю Мунэёси (1529-1606) и Ягю Мунэнори (1571-1646), сына Мунэёси.
      В Приложении содержатся два трактата ("Фудоти Симмё Року -- Тайное писание о непоколебимой мудрости" и "Тайа ки -- Хроники меча Тайа") Такуан Сохо (1573-1645).
      Старояпонский текст оригинала переведён Хироаки Сато (Сато Хироаки) на английский (добавлены предисловие и примечания) и издан в 1985 году, и с этого английского Никитин А. Б. сделал русский перевод.
      Автор foliant25 Добавлен 27.04.2018 Категория Япония
    • Ягю Мунэнори. Хэйхо Кадэн Сё. Переходящая в роду книга об искусстве меча
      Автор: foliant25
      PDF, Сканированные страницы + оглавление

      "Хэйхо Кадэн Сё -- Переходящая в роду книга об искусстве меча", полный перевод которой составляет основу этой книги, содержит наблюдения трёх мастеров меча: Камиидзуми Хидэцуна (1508?-1588), Ягю Мунэёси (1529-1606) и Ягю Мунэнори (1571-1646), сына Мунэёси.
      В Приложении содержатся два трактата ("Фудоти Симмё Року -- Тайное писание о непоколебимой мудрости" и "Тайа ки -- Хроники меча Тайа") Такуан Сохо (1573-1645).
      Старояпонский текст оригинала переведён Хироаки Сато (Сато Хироаки) на английский (добавлены предисловие и примечания) и издан в 1985 году, и с этого английского Никитин А. Б. сделал русский перевод.
    • Сыма Цянь - Исторические записки (Ши цзи), III том (Памятники письменности Востока, XXXII,3), 1984
      Автор: foliant25
      Сыма Цянь - Исторические записки (Ши цзи), III том (Памятники письменности Востока, XXXII,3), 1984
      Просмотреть файл Сыма Цянь - Исторические записки (Ши цзи), III том (Памятники письменности Востока, XXXII,3), 1984, PDF Сканированные страницы + OCR + оглавление
      "Настоящий том продолжает публикацию научного перевода первой истории Китая, созданной выдающимся ученым древности Сыма Цянем. В том включено десять глав «Хронологических таблиц», дающих полную, синхронно составленную хронологию правлений всех царств и княжеств Китая в I тысячелетии до н. э."
      В отличии от гуляющего в Сети неполного варианта (без 798-799 стр.) это полный вариант III тома 
      Автор foliant25 Добавлен 30.04.2018 Категория Китай
    • Сыма Цянь - Исторические записки (Ши цзи), III том (Памятники письменности Востока, XXXII,3), 1984
      Автор: foliant25
      Сыма Цянь - Исторические записки (Ши цзи), III том (Памятники письменности Востока, XXXII,3), 1984, PDF Сканированные страницы + OCR + оглавление
      "Настоящий том продолжает публикацию научного перевода первой истории Китая, созданной выдающимся ученым древности Сыма Цянем. В том включено десять глав «Хронологических таблиц», дающих полную, синхронно составленную хронологию правлений всех царств и княжеств Китая в I тысячелетии до н. э."
      В отличии от гуляющего в Сети неполного варианта (без 798-799 стр.) это полный вариант III тома