Мишин Д. Е. Государство Ардашира I Папакана и его опоры

   (0 отзывов)

Saygo

Ардашир Папакан (Ардашир I), основатель Сасанидского государства1, в средние века считался наиболее достойным представителем доисламского Ирана. Для зороастрийцев его имя фигурировало даже в божественном откровении; в трактате Бахман-Яст приводятся вкладывемые в уста Ахура-Мазды слова о том, что Ардашир — человек, который упорядочил и восстановил мир2. Время Ардашира считали «серебряным веком», уступавшим только «золотому» — времени первоначального принятия зороастризма Гистаспом3. В литературе исламского Ирана сохранилась история о том, как в середине VII в. мусульмане спросили какого-то хирбеда (служителя зороастрийского храма) о том, кто лучший царь прежних времен, и тот без колебаний назвал Ардашира4.

ArdashirIGoldCoinHistoryofIran.jpg

1024px-Naqsh_i_Rustam._Investiture_d%27Ardashir_1.jpg

Рельеф, изображающий коронацию Ардашира

Ghal%27eh_Dokhtar2.jpg

Остатки крепости, построенной Ардаширом

800px-Ardeshir-palace-common.jpg

Дворец Ардашира в Фирузабаде

1024px-Ardeshir_Babakan_and_Ahuramazda_Photo_From_Sahand_Ace.jpg

Ардашир Папакан и Ахурамазда

Ардашир, несомненно, являлся замечательной исторической личностью. Он покончил с раздробленностью Ирана, объединил страну и создал империю, которая в течение нескольких столетий представляла собой одну из наиболее значительных политических сил Ближнего Востока. Но создание такой державы было, разумеется, невозможно без поддержки влиятельных политических и социальных сил, заинтересованных в ее могуществе. Настоящая работа представляет собой исследование того, на какие силы опиралось создаваемое Ардаширом государство.

Эти силы столь многочисленны, что их можно разделить на несколько групп.

К одной из них принадлежит персидская знать, поддержавшая Ардашира в период борьбы против парфян. В греческой версии истории Агафангела, созданной в первой половине V в., выступление Ардашира начинается с того, что он прямо призывает персидскую знать восстать против парфянской династии Аршакидов, а она принимает его призыв: «Ардашир, восстав, собрал знатных людей персов и ассирийцев и совещался с ними несколько дней, [а затем] поднялся среди них и сказал: „О достойнейшие из персов и ассирийцев! Издавна знаем мы высокомерие парфян, которые грабят то, что другим достается тяжким трудом, похваляются тем, что творят беззакония, и непрестанно убивают без всякой причины. Парфяне, явившись к нам из страны варваров, гнушаются персидских мужей и ассирийцев. Так что скажете? Если мои слова ложны, то пусть он (парфянский царь. — Д. М.) по-прежнему правит и бесчинствует. Если же что-то из того, что я сказал — правда, тогда двинемся в бой. Ведь лучше умереть, чем быть слугами несправедливого господина.“ Персидские вельможи приняли эти слова благосклонно, ведь они стремились освободиться от парфян и [хотели,] чтобы царь был из их племени. И вот, они сказали Ардаширу: „Ты — наш вождь и на словах, и в делах. Мы испытали твои достоинства и знания, и нам хорошо известно, что ты обладаешь достоинствами и искусством править. Итак, благоволи делать то, что захочешь, а мы будем следовать твоим словам и делать то, что будет полезным и для тебя, и для нас“»5.

В армянской версии истории Агафангела этот сюжет отсутствует, однако сообщается, что персидское войско «покинуло, оставило и пренебрегло властью парфян и с радостью дало предпочтение правлению Арташира, сына Сасана»6. Аналогичные сведения обнаружиаваются впоследствии у более позднего армянского автора, Ухтанеса Эдесского (писал между 972 и 992 гг.)7. Имела ли персидская знать основанияподдержать выступление Ардашира?

В парфянское время персы продолжали иметь собственных правителей, которые, однако, подчинялись Аршакидам. Такую картину рисует, например, Страбон8.

О положении персидских правителей можно судить по рассказам об отце Ардашира — Папаке. На основании того, что, по всей вероятности, с его времени Сасаниды начинали отсчет лет своего правления9, можно предполагать, что он носил царский титул. Однако в отношениях с парфянами он был лишь назначенцем (гумардак) Аршакидов, наместником области (марзбан)10. Подчиненное положение очевидно тяготило персов, и они пытались освободиться. Об одной из таких попыток рассказывается в «Арбельской хронике», согласно которой только отчаянная храбрость воинов помогла парфянам разбить объединенные силы персов и мидийцев11.

Во времена Ардашира положение было не менее напряженным. В персидском географическом своде Шахрастанха-йе-Ираншахр (Столицы областей Ирана) содержится указание на то, что основателем города Истахр, из области которого, заметим, происходили Папак и Ардашир,был Ардаван12. Эти сведения, как представляется, относятся к последнему парфянскому царю Ардавану — будущему главному противнику Ардашира. В «Книге деяний Ардашира, сына Папака» (Карнамак-и-Ардашир-и-Папакан), созданной в первой половине VII в., прямо указывается, что Истахр был резиденцией Ардавана13. Судя по данным о столице Ардавана во время его царствования (см. ниже), он пребывал в Истахре до вступления на престол, скорее всего — как наместник.

Стремление парфян укрепиться во внутренних районах Ирана вполне понятно. С одной стороны, еще до начала правления Ардавана, когда столица парфянского государства — Ктесифон — была взята и разграблена римским императором Септимием Севером (193—211)14, стало ясно, что держать жизненно важные центры на западе небезопасно. Показательно, что подобному подходу следовал затем и Ардаван, который, вступив на престол, предпочитал держаться подальше от западных районов. Это стремление, несомненно, окрепло в нем после того, как император Антонин Каракалла (211—217) взял город Арбелу, где римляне разорили усыпальницы парфянских царей15. Сведения о резиденции Ардавана противоречивы. По одним сведениям, она находилась в Рее, по другим — у последнего Аршакида было две столицы: летняя в Исфахани и зимняя в Хузестане16.

Заметим, однако, что во всех случаях столица располагалась довольно далеко от районов, которым могли угрожать римляне. С другой стороны, после столкновения, о котором упоминается в «Арбельской хронике» (см. выше), парфяне, несомненно, были заинтересованы в предотвращении подобных выступлений, и лучшим средством для достижения этой цели была консолидация их власти в исконно персидских землях.

Укрепление Аршакидов в Истахре имело немаловажный политический аспект. Вместе с царем прибывали двор, войско, чиновники; город находился под властью верного парфянам человека. Это, несомненно, влекло за собой усиление парфянского вмешательства в дела исконно персидских земель и, как можно предполагать, негативную реакцию персов. Этот мотив, заметим, присутствует у Агафангела, когда Ардашир в его тексте с негодованием говорит, что парфяне явились к персам из страны варваров. О том, что такое вмешательство было неприемлемо для персидской знати, свидетельствуют рассказы источников о действиях Папака.

Согласно ат-Табари (839—923), Ардашир, овладев городом Дарабгерд, написал отцу, увещевая его выступить против верного парфянам правителя Истахра. Папак так и сделал17. Внутренняя готовность к выступлению, таким образом, уже сформировалась среди персидской знати.

Здесь, разумеется, следует избегать упрощений. Отношение персидской знати к Ардаширу и его выступлению против парфян было неоднозначным. Да, Агафангел говорит о поддержке Ардашира персидской знатью. Но для средневековых армянских авторов характерно видение этих событий как борьбы «своих» — армян и парфян — против «чужих» — персов. Неудивительно, что персы в подобных текстах записываются в союзники Ардашира. В то же время отказывать сообщению Агафангела в достоверности нет никаких оснований. Описанная им сцена не могла не произойти: без поддержки со стороны персидской знати выступление Ардашира просто не состоялось бы. Логично предполагать, что к сподвижникам Ардашира относились прежде всего те, кто каким-либо образом пострадал от власти парфян. По изложению «Книги деяний Ардашира» первыми, кто примкнул к нему и принес клятву на верность, были люди, потерпевшие обиды от Ардавана18. Но так далеко шли не все. Некоторые, насколько можно судить, хотели только покончить с засильем парфян в персидских землях, признавая одновременно верховную власть Аршакидов. Тот же Папак, убив верного парфянам правителя Истахра, написал Ардавану, прося его разрешить передать власть над областью его старшему сыну Шапуру19. Отец Ардашира, тем самым, не шел дальше создания новой династии удельных правителей под формальным верховенством парфянских царей. Многие представители персидской знати вообще не поддержали Ардашира и, согласно Агафангелу, в начале борьбы между ним и Ардаваном находились в лагере последнего20. Другие преследовали собственные интересы, выступая, в зависимости отситуации, то за, по против Ардашира. Наиболее ярким примером такой позиции является Михрак, один из удельных правителей Фарса, который первоначально встал на сторону Ардашира, но в трудный момент повернул против него21.

Различия в умонастроениях персидской знати объясняют значительные трудности, которые встретил на своем пути Ардашир в деле объединения Фарса под своей властью. Но, по мере того, как Ардашир одерживал победы, противники гибли, бежали или переходили на его сторону. В конечном итоге персидская знать стала поддерживать Ардашира, превратившись в важнейшую опору его государства. Следует отметить, что для многих авторов, включая римского историка Геродиана, современника Ардашира, государство последнего было прежде всего государством персов, которым он вернул власть, отнятую у парфян22.

Другой опорой Ардашира стали перешедшие на его сторону парфянские знатные роды. В государстве Аршакидов ведущие роли играли роды каренов, суренов и испахбадов, происходившие от той же ветви, что и царский род арташесов.

По сообщению армянского историка Мовсеса Хоренаци (Моисей Хоренский, род. около 410 г., умер в 490 г.), после гибели Ардавана сурены и испахбады, т.е. младшие роды, объединились против старшего — каренов — и поддержали Ардашира, вступив в союз с персами23. Данные сведения подтверждаются некоторыми данными о дальнейшей судьбе этих родов, насколько ее можно восстановить по источникам. В надписи наследника Ардашира Шапура I, сделанной в честь победы над римлянами в 260 г., среди сподвижников основателя династии называется Сасан Сурен24. Столетие спустя род достиг таких вершин, что, по замечанию Аммиана Марцеллина (ум. в конце IV в.), Сурен уступал влиянием лишь царю25.

Сложнее ситуация с каренами. Согласно Моисею Хоренскому, они так и не подчинились Ардаширу и продолжили борьбу, что вызвало почти полное истребление рода персами. Нельзя, разумеется, отрицать, что в борьбе могли погибнуть многие представители рода. Но едва ли следует воспринимать эти сведения буквально. В указанной выше надписи Шапура I мы видим среди приближенных Ардашира двух каренов — Пероза и Гоока26. Таким образом, даже если Ардашир, встретив сопротивление, действительно решил истребить непокорный род, на каком-то этапе компромисс был найден, и карены не только выжили, но и пошли на службу к новому повелителю. Обращает на себя внимание то, что в надписи Шапура упоминаются два карена и только один сурен.

Наряду с представителями персидскихи парфянских родов опору Ардашира составляли признавшие его верховенство местные правители. Политика Ардашира по отношению к ним заслуживает отдельного исследования. Насколько можно судить, Ардашир в принципе отвергал раздробленность страны, которая к моменту его выхода на историческую сцену находилась под властью многочисленных27 удельных правителей, формально подчинявшихся Аршакидам. В персидском трактате «Сотворенный религией» (Динкард) прямо говорится, что «царь царей Ардашир [полагал, что] ему, для его власти, унаследованной от отцов и дедов, раздробленность мало подходит в правлении»28. В средневековых исторических произведениях эпоха правления Ардашира обычно разделяется пополам, причем первую половину составляет время борьбы против удельных правителей, за создание централизованной империи. Сопротивлявшихся Ардашир безжалостно уничтожал; по сообщениям средневековых авторов, число правителей, погибших в борьбе с ним, исчислялось десятками29. О том, что происходило на уровне отдельных местностей, можно судить по рассказу «Арбельской хроники», согласно которой персы победили всех сопротивлявшихся им царей Востока и заменили их своими наместниками30.

Данные нарративных источников подкрепляются некоторыми выводами, которые можно сделать на основе надписи Шапура. Среди людей, правивших в Иране во времена Ардашира, называются Сатаропт (очевидно — Шатрапат, т.е. в современном произношении — Шахрбад), царь Авринаха31, а также цари Мерва, Кермана и Сигана (видимо — Сиджистан, т.е. Систан), каждого из которых зовут Ардашир. Примечательно, что в надписи имена этих людей помещены первыми; за ними следует мать Папака Диник32. Маловероятно, чтобы подчиненные цари упоминались в официальной надписи прежде членов правящего рода. Логично заключить, что все названные цари принадлежали к роду Сасанидов. Это в некоторой степени соответствует данным нарративных источников, согласно которым Ардашир, подчинив себе Керман, поставил править этой областью своего сына, тоже Ардашира33. Сделанный вывод вызвает в памяти замечание византийского историка Агафия Миринейского (род. около 536—537 г., ум. в 582 г.) о том, что персидские цари, «подчинив войной большой и живущий в обширной стране народ и овладев его землями... жесточайшим образом устраняют его прежних правителей и вместо них провозглашают властителями своих сыновей, дабы возвеличить победу над врагами»34. Слова Агафия относятся к другому времени, но из изложенных сведений ясно, что эта политическая традиция была заложена именно при Ардашире.

И тем не менее, видеть в действиях Ардашира только войну на уничтожение против удельных правителей было бы неправомерно. В ряде источников сообщается, что до начала активных действий Ардашир посылал возможному противнику письмо, предлагая добровольно подчиниться его власти35. Одно из таких писем послужило, видимо, прототипом знаменитого «послания Тансара» к правителю Табаристана и ряда сопредельных территорий Гушнаспу, персидский перевод которого, сделанный с арабского перевода, приведен в историческом своде Ибн Исфандияра. Вокруг этого текста и его автора ведется научная дискуссия, которая заслуживает отдельного исследования. Трудно не согласиться с тем, что «послание» изобилует позднейшими вставками. Но заслуживают внимания слова Ибн Исфандияра о том, что Гушнасп, получив «послание», счел за благо признать над собой верховную власть Ардашира и служить ему, в награду за что получил свои владения в удел. Потомки Гушнаспа правили ими до конца V — начала VI в.36.

Едва ли и сам Ардашир, и его преемники потерпели бы, что рядом с ними правит династия, власть которой основана на откровенной фальшивке. Думается, факт переписки Ардашира и Гушнаспа едва ли должен вызывать сомнения. Какое-то из писем Ардашира убедило Гушнаспа покориться, а затем, после ряда переработок, приняло вид «послания Тансара».

Источники дают нам и иные примеры того, как удельные правители добровольно признавали власть Ардашира. В «Книге деяний Ардашира» мы находим упоминание о правителе Шахризора Язданкарде, который подчинился персидскому царю37. Ат-Табари сообщает, что Ардаширу без боя сдались цари Кушана (Бактрия), Турана38 и Мукрана39. Относительно «Кушана» эта информация в некоторой степени соответствует сведениям Моисея Хоренского, согласно которому когда правители Армении обратились в «страну кушанов» с предложением совместно выступить против Ардашира, они получили отказ, так как местные властители предпочли союз с персидским царем40. Можно, конечно, оспаривать реальности посольства в Бактрию (слишком велики расстояния), однако греческий текст Агафангела содержит почти такой же сюжет с той лишь разницей, что действие происходит куда ближе к Армении41. Удельные правители, таким образом, не просто подчинялись Ардаширу формально, но (разумеется, не без исключений) держали взятое слово.

Весьма интересные наблюдения можно сделать на примере сирийской истории о мучениках из Тур Брэйн. Согласно этому источнику, в IV в. в местности, расположенной по течению Малого Заба (недалеко от Киркука в современном Ираке), повсеместно правили мелкие властители, подчиненные персидскому царю.

В сирийском тексте эти люди именуются «главами земель» (ришане з-атравата)42. Это название точно соответствует среднеперсидскому катак-х(в)атайан (перс. кадходайан), как в «Книге деяний Ардашира» именуются удельные правители Ирана43. В арабских источниках это понятие употребляется в виде мулук ат-таваиф (правители общин), причем оно применяется для обозначения времени раздробленности, как обычно характеризуется эпоха Аршакидов. Власть удельных правителей в области, таким образом, осталась, и единственное изменение состояло в том, что они подчинились персидскому царю.

О сохранении удельных правителей свидетельствует и тот факт, что катак-х(в)атайан несколько раз упоминаются в надписи сасанидского царя Нарсе (293—302), в которой повествуется о его приходе к власти44.

Подчинение удельных правителей Ардаширу сопровождалось установлением границ их владений. Повествуя о политике Хосрова I Ануширвана (531—579) на Кавказе, ал-Масуди (ум. в 956/7 г.) сообщает, что он «расселил там народы, поставил царей, за которыми закрепил определенное положение, пометил каждый народ отличительным знаком и установил для него границы, как сделал Ардашир, сын Папака, когда установил определенное положение для царей Хорасана»45.

О том, что при Ардашире в Персии возводились межевые знаки, упоминает, правда, мимоходом, Моисей Хоренский46. Эти меры, явно направленные на предотвращение территориальных споров между правителями отдельных местностей, достигли, кажется, желаемого эффекта. Во всяком случае, такие споры в источниках не просматриваются совершенно.

Привлекая к себе местных правителей, Ардашир действовал весьма осторожно. Имеющиеся сведения наводят на мысль о том, что он стремился предотвратить появление на местах стремления к независимости, которое, как показывал опыт борьбы за объединение страны, могло возникнуть в любой момент. Большое внимание Ардашир уделял будущим правителям подчиненных ему государств. В описаниях пиров Ардашира мы часто видим рядом с ним «сыновей царей»47.

Нетрудно понять, что оказаться на пиру у царя они могли только пребывая при дворе. Именно об этом говорится в одном фрагменте «послания Тансара», который если и не относится прямо ко временам Ардашира, то во всяком случае показывает принятую у Сасанидов традицию: «Передавать царскую власть по наследству мы не даем, так как предоставили другие места [в государственной иерархии] (маратеб). Все царевичи должны по очереди бывать при дворе. Давать им какое-либо место не следует. Ведь если они станут доискиваться места, возникнут [между ними] соперничество, споры и пререкания»48.

Данный фрагмент очень напоминает то, что мы знаем о молодых годах Ардашира: сам он служил у одного парфянского сановника, а стать наследником престола можно было только с санкции царя49. Думается, что установленная Ардаширом система воспроизводила парфянскую и выглядела следующим образом. Сыновья удельных правителей в юности пребывали при дворе царя, где им поручали какую-то службу. Царь определял среди них наиболее достойных. Тот, на кого падал выбор царя, становился затем правителем области. Этот выбор, как нетрудно понять, был обусловлен не только деловыми качествами человека, но и его преданностью суверену. Такая система, по крайней мере теоретически, должна была обеспечить положение, при котором преемником любого местного правителя становился человек, верный Ардаширу.

Важным союзником Ардашира стало зороастрийское духовенство. Здесь простор для сближения оказался весьма широким. Прежде всего, глубоко религиозным человеком предстает перед нами сам Ардашир. Видимо, какую-то роль сыграло здесь воспитание. Дед Ардашира был священнослужителем (хирбедом) в храме богини Анахиты50. Впоследствии Ардашир ревностно почитал эту богиню и отсылал в ее храм головы убитых противников51. Интересно, что по некоторым данным Ардашир и сам время от времени выступал в роли священнослужи-теля. Агафий Миринейский писал, что Ардашир «вдохновенно предавался священнодействиям магов и сам вершил таинства»52. В одном арабском источнике мы обнаруживаем скорее всего апокрифичный, но тем не менее довольно показательный текст послания Ардашира, где тот называет себя мобедом53. Интересно, что и здесь данные поздних источников соответствуют тому, что дошло до нас из времени Ардашира. На монетах Ардашира появляется изображение священного зороастрийского огня, а сам царь именуется наваз, что интерпретируется как «взывающий [к богам]»54.

Будучи верующим человеком, Ардашир собирал к себе зороастрийских священнослужителей, спрашивал их совета. Об этом прямо говорится в Динкарде: «Он (Ардашир. — Д. М.) сказал, чтобы знатоки религии явились к нему — а это были знатоки религии, имевшие понятие о том, как сотворить миру благо, вернуть ему великолепие и блеск»55. По иным сведениям, обнаруживающимся в одном более позднем источнике, Ардашир пировал два раза в неделю: один раз — со знатью, другой — с мудрецами56, которые, учитывая его мировоззрение, вероятнее всего были представителями зороастрийского духовенства. Источники, к сожалению, не сохранили сведений о том, как отнеслось зороастриййское духовенство к действиям Ардашира по объединению страны57.

Об этом можно судить только по некоторым косвенным сведениям, которые, кажется, указывают на то, что Ардашир пользовался поддержкой духовенства. Эпоха Аршакидов предстает в источниках как время развившегося в персидских землях равнодушия к наукам и мудрости58, носителями которых выступали мобеды и хирбеды, и Ардашир с его любовью к религиозному знанию должен был вызвать симпатии последних. Еще более важным представляется то, что в источниках, созданных в среде зороастрийского духовенства, Ардашир предстает как человек, который восстановил прежнее, лучшее общественное устройство и вернул Ирану былое великолепие59. Видимо, священнослужители с благодарностью помнили Ардашира таким потому, что он претворял в жизнь их идеал государства как мощной централизованной монархии, основанной на учении зороастризма и с правоверным царем во главе. Этот идеал, возникший в прошлом, был утерян, и теперь Ардашир восстанавливал его.

Для зороастризма правление Ардашира ознаменовалось прежде всего унификацией религиозного учения. В источниках это обычно представляется следующим образом: в результате походов Александра Македонского многие священные книги зороастрийцев погибли, и Ардашир, придя к власти, распорядился собрать уцелевшие списки, на основе которых были созданы канонические тексты.

«По сообщению, сказанному предками, царь царей Ардашир Папакан, явившийся, чтобы восстановить великолепие иранской монархии, передал все находившиеся в рассеянии списки одному мудрецу, праведному вероучителю Тосару, бывшему хирбедом. Тот, придя, дал ясное суждение, основанное на Авесте60.

И он (Ардашир. — Д. М.) приказал отделить от этого ясного суждения все остальное. Он повелел также как следует распространить для сведения списки образца, созданного в результате изложения учения на основе сокровищ61 и светлых основ, содержавшихся в Шаспикане»62.

Действия Ардашира имели, кажется, и политический аспект. Унификация религиозного учения создавала духовную общность людей, являясь тем самым одной из предпосылок объединения страны под властью одного правителя. Вот как это представляется в арабском историческом своде Мутаххара ал-Макдиси (писал около 966 г.): «Когда к нему (Ардаширу. — Д. М.) перешла власть, он приказал мудрецам63 собрать то, что они могли собрать из книг по их религии, которые были сожжены, устранить расхождения между ними и сделать образцовые списки: ведь ничто кроме религии не объединяет враждующие сердца и противоположные движения... И он направил послания к близкими далеким царям, веля им держаться правильных религии и преданий64 и предостерегая их против мятежа против него и несогласия с ним»65.

Установлением канонической доктрины, следование которой стало, таким образом, обязательным, дело не окончилось. Унификация проводилась и в организационном плане. Согласно ат-Табари, Ардашир, одержав победу над сторонниками выступавшего против него брата Шапура и сделавшись главным в роду, назначил верховным мобедом человека по имени Фах.р66. Последний, видимо, занимал этот пост длительное время: в персидском трактате «Свод историй и повествований» (Муджмал ат-таварих ва-л-кисас), созданном в 1126/7 г., верховным мобедом эпохи Ардашира назван Мах.р67. В арабо-персидском письме различия между Фах.р и Мах.р слишком незначительны, чтобы сомневаться в том, что речь идет об одном и том же человеке.

Назначение верховного мобеда само по себе предполагало установление иерархии в среде духовенства. О таких мерах говорит в своем историческом своде ас-Саалиби (писал в первой трети XI в.), согласно которому Ардашир ввел разряды для мобедов и хирбедов68. Более того, в «Арбельской хронике» мы встречаем указание на то, что в те земли, которые Ардашир подчинил силой, направлялись не только наместники, но и мобеды69. Тем самым, зороастрийское духовенство было задействовано для проведения курса на политическое и религиозное объединение страны и претворяло его в жизнь наряду с властями.

Такое партнерство между государством Ардашира и духовенством — характерный мотив для персидской литературы. В «Завете Ардашира Папакана», сохранившемся в нескольких арабских трактатах, царю приписываются следующие слова: «Знайте, что царская власть и религия — братья-близнецы, и ни одна из них не имеет опоры без другой. Ведь религия — основа царской власти, а царская власть — страж религии. Царской власти необходима основа, а религии — страж, ибо то, что лишено стража, пропадает, а то, что не имеет основы — разрушается»70. Наиболее ранняя передача этого высказывания встречается в источнике IX в. — трактате Ибн Кутайбы (828—889). Можно, конечно, на этом основании отрицать его достоверность, утверждая, что оно было приписано Ардаширу «задним числом». Но источники показывают, что Ардашир действовал вполне в духе приведенного высказывания. Начиная с эпохи правления Ардашира влияние зороастрийского духовенства заметно возросло, что дало Агафию Миринейскому основание заметить: «с того времени племя магов усилилось и возгордилось»71.

Логично предполагать, что зороастрийское духовенство, снискав значительное влияние благодаря государству, в дальнейшем составляло одну из важнейших его опор. Олицетворением этой тенденции был известный мобед Кардир (Картир), деятельность которого заслуживает, правда, отдельного исследования.

Государство опирается на поддержкуопределенных политических и социальных групп, но правителя при этом всегда окружает группа ближайших сподвижников. В надписи Шапура перечислены имена некоторых из них72, но более подробных сведений о том, кем были эти люди и как они служили Ардаширу, мы, как правило, не имеем. В отдельных случаях, однако, нам удается напасть на их след через упоминания в других источниках. Так, упомянутый в надписи Абурсам Артаксаруфр (Ардашир-фарр), по всей вероятности, тождествен с человеком по имени Аб.р.сам р.х.ф.р, о котором рассказывает ат-Табари. По словам последнего, Ардашир назначил Абурсама высшим сановником (в арабском тексте для этого употребляется понятие «визирь») на очень раннем этапе — сразу после того, как в борьбе за отцовское наследство одержал победу над своим братом Шапуром, то есть еще до противостояния с Ардаваном. Ат-Табари кроме того сообщает, что Ардашир предоставил Абурсаму свободу действий и наделил его большими полномочиями73. Окончание карьеры Абурсама иллюстрируется тем, что он был включен в почетный список людей, имена которых поместили на надписи. Абурсам тем самым предстает перед нами как ближайший, испытанный сподвижник Ардашира, который служил ему на всем протяжении его правления.

На основе сопоставления надписи Шапура с другими источниками можно предложить и несколько других идентификаций. Так, в надписи упоминается некий Мард, занимавший должность главного писца (среднеперс. дипирпат, ново-перс. дабирбад)74. Занять эту должность мог, как нетрудно понять, только человек компетентный и знающий. Здесь вспоминаются строки Шах-намэ: «Человек, менее других наделенный искусством каллиграфии и умом, не ходил [на службу] в ведомство писцов (диван) царя Ардашира. Такие служили при начальниках, а тот, кто хорошо владел пером, оставался при повелителе. Ардашир же стал восхвалять (богов. — Д. М.), когда увидел при дворе писца Марда»75.

Видимо, именно таланты Марда привели к тому, что он был назначен главным писцом, а впоследствии — увековечен в надписи Шапура.

Еще одна интересная аналогия обнаруживается между надписью Шапура и упомянутым выше греческим текстом Агафангела. В этом источнике упоминается о человеке по имени Зик, который после выступления Ардашира против парфян был послан на переговоры с Ардаваном76. В надписи Шапура упоминается сановник Зиг, служивший отцу Ардашира в качестве стольника77. На такой должности, как нетрудно понять, мог находиться только абсолютно преданный правителю доверенный человек: ведь именно он контролировал яства, предназначенные для царского стола. Именно такой человек как нельзя лучше подходил для выполнения столь ответственной и деликатной миссии, как переговоры с царем, против власти которого восстал Ардашир.

При изучении эпохи Ардашира трудно делать однозначные выводы: у нас мало источников, относящихся к тому времени, многие сведения носят легендарный характер. При таких обстоятельствах некоторые выводы неизбежно будут иметь характер допущений. Но одно не подлежит сомнению: Ардаширу удалось найти опору во всех слоях знати (персидская, парфянская, удельные правители), а также среди духовенства. Это обеспечило объединение страны и стало залогом устойчивости сасанидской монархии, которая после смерти Ардашира просуществовала более четырех столетий и пала лишь под ударами завоевателей.

ПРИМЕЧАНИЯ

1. Сложившаяся академическая традиция требует указания годов правления. Применительно к Ардаширу сделать это затруднительно вследствие неясности хронологии ранних Сасанидов. Соображения относительно дат правления Ардашира автор предполагает изложить в отдельной статье. По наиболее распространенным в литературе хронологиям правление Ардашира заняло период с 226 по 241 или с 223 по 239 гг. См. напр. The Cambridge History of Iran. — Vol. 3(1). — Cambridge: Cambridge University Press, 1983. — P. 119.

2. Pahlavi Texts. Part I. The Bundahis— Bahman Yast, and Shāyast lā-Shāyast (The Sacred Books of the East. Vol.V). — Delhi, Varanasi, Patna: Motilal Banarsidass, 1970. — P. 199.

3. Ibid. — P. 193, 198—199.

4. Ибн Исфандияр. Тарих-и-Табаристан. — Тегеран: Чапханэ-йе-Маджлис, 1941. — Т. 1. — С. 43.

5. Agathangelos. Acta SS. Gregorii ep., RipsimesV. et soc. MM. // Acta Sanctorum Septembris. — Antverpen: B.A. vander Plassche, 1762. — P. 321—322.

6. Агатангелос. История Армении. — Ереван: Наири, 2004. — С. 29. Речь идет о составленной из представителей знати тяжеловооруженной коннице, которая была основой войска.

7. Deux historiens arméniens. Kiracos de Gantzac, XIIIe s., Histoire d’Arménie; Oukhtanès d’Ourha, X s., Histoire en trois parties. — St.-Pétersbourg: Académie Impériale des Sciences, 1870. — P. 249.

8. Strabo. The Geography. Vol. VII. — London: William Heinemann Ltd., New York: G.P. Putnam’s Sons, 1930. — P. 188—189.

9. Об этом см.: The Cambridge History of Iran... — P. 117—118.

10. The Karnamak i Artakhshir i Papakan. — Tehran: Danesh, 1950. — P. 1 (пехлевийский текст).

11. Die Chronik von Arbela. — Berlin: Verlag der Königlichen Akademie der Wissenschaften, 1915. — S. 56.

12. Nyberg H.S.A Manual of Pahlavi. P. 1. — Wiesbaden: Otto Harrassowitz, 1964. — P. 116.

13. The Karnamak... — P. 1 (пехлевийский текст).

14. Dio Cassius. Roman History. Vol. IX. — London: William Heinemann Ltd., Cambridge, Massachusetts: Harvard University Press, 1955. — P. 218/219; Herodianus. Ab excessu divi Marci libri octo. — Leipzig: B.G. Teubner, 1855. — P. 87; Ioannes Zonaras. Epitome historiarum. Vol. III. — Leipzig: B.G. Teubner, 1870. — P. 102.

15. Dio Cassius. Op. cit. — P. 340/341; Ioannes Zonaras. Op. cit. — P. 113.

16. Mirkhond. Histoire des Sassanides. — Paris: Firmin Didot frères, 1843. — P. 174.

17. At-Tabari. Annales. Prima series, II. — Leiden: E.J. Brill, 1964. — P. 815—816. В арабском тексте ат-Табари употребляется глагол амара. Его основное значение — приказывать, велеть, но едва ли можно предполагать в Ардашире столь явную непочтительность к отцу. Более вероятно, что глагол амара используется в данном случае в побочном значении — советовать, указывать на то, что следует делать. Об этом значении см. Lane E.W.An Arabic-English Lexicon. Book I. Part 1. — London, Edinburgh: Williams and Norgate, 1863. — P. 95. Судя по контексту, однако, Ардашир не только советовал, но и призывал, чем и объясняется предлагаемый нами перевод «увещевая».

18. The Karnamak... — P. 16 (пехлевийский текст).

19. At-Tabari. Op. cit. — P. 816.

20. Agathangelos. Op. cit. — P. 322.

21. The Karnamak... — P. 24. 44 (пехлевийский текст); at-Tabari. Op. cit. — P. 816; Ferdowsi.

Shahname. Vol. 7. — Teheran: Beroukhim, 1935. — P. 1953—1957.

22. Herodianus. Op. cit. — S. 147; Zosimus. Historiae. — Bonn: Ed. Weber, 1837. — P. 21;

Agathias. Historiarum libri quinque. — Bonn: Ed. Weber, 1828. — P. 122.

23. Мовсес Хоренаци. История Армении. — Ереван: Айастан, 1990. — С. 118—119.

24. Honigmann E., Maricq A.Recherches sur les Res gestae divi Saporis // Lettres. — T. XLVII, fasc. 4. — 1952. — P. 17.

25. Ammien Marcellin, Jornandès, Frontin (Les stratagèmes), Végèce, Modestus. — Paris: Firmin Didot, 1869. — P. 214.

26. Honigmann E., Maricq A. Op. cit. — P. 17.

27. Согласно «Книге деяний Ардашира», число правивших на тот момент в Иране царей достигало двухсот сорока (The Karnamak... — P.1 (пехлевийский текст)). Это, конечно, гипербола, однако, она отражает воприятие этого времени в обществе как эпохи много-численных мелких царьков.

28. Dinkart. Books 4—9. Part 1. — Shiraz: Asia Institute of Pahlavi University, 1976. — P. 21; Dinkart. Books IV & V. — Shiraz: Asia Institute of Pahlavi University, 1976. — P. 22. По сложившейся академической традиции мы здесь и далее будем приводить транслитерацию текста: Ān-i Artaxšatr šāhān šāh Pāpakān pargantakīh zī-šx(v)atayīh az čand abītar ut niyāk rād pat dahyūpatīh kamsačakīh.

29. В одном источнике говорится о девяноста погибших правителях (Hamza Ispahanensis. Annalium libri X. — St.-Petersburg: sumptibus editoris, 1844. — P. 46), в другом — о восьмидесяти (Ibnu’l Balkhí. The Fársnáma. — Cambridge: University Press, 1921. — P. 60).

30. Die Chronik von Arbela... — S. 62.

31. Под Авринахом понимается, видимо, Абаршахр (Нишапур), названный так по имени Аварнака, легендарного правителя той области. См.: Pahlavi Texts... — P. 139.

32. Honigmann E., Maricq A.Op. cit. — P. 17.

33. At-Tabari. Op. cit. — P. 817.

34. Agathias. Op. cit. — P. 260—261.

35. Ibn Qutayba. Kitâb al-mâ‘arif. — Le Caire: Ministère de la culture et de l’éducation nationale, 1960. — P. 653; at-Tabari. Op. cit. — P. 820; Eutychius Patriarcha Alexandrinus. Annales. Pars prior. — Beirut: E typographeo catholico, 1906. — P. 106; al-Tha‛âlibî. Histoire des rois des Perses. — Paris: Imprimerie nationale, 1900. — P. 481. Ср. Ferdowsi. Op. cit. — P. 1983.

36. Ибн Исфандияр. Указ. соч. — С. 41.

37. The Karnamak... — P. 21 (пехлевийский текст).

38. Под Тураном понимается здесь не земля тюрок (в противоположность Ирану как земле персов), а область исторического Синда. О последней см., напр.: al-Istakhrí. Viae regnorum. — Leiden: E.J. Brill, 1927. — P. 171.

39. At-Tabari. Op. cit. — P. 820.

40. Мовсес Хоренаци. Указ. соч. — С. 116.

41. Agathangelos. Op. cit. — P. 325.

42. Hoffmann G.Auszüge aus syrischen Akten persischer Märtyrer. — Leipzig: F.A. Brockhaus, 1880. — S. 9.

43. The Karnamak... — P. 1 (пехлевийский текст).

44. Herzfeld E. Paikuli.Monument and Inscription of the Early History of the Sasanian Empire. — Berlin: Dietrich Reimer / Ernst Vohsen, 1924. — P. 103, 109, 115. В той же надписи пере-числены некоторые из подчинявшихся персам удельных царей. См.: Ibid. — P. 119.

45. Ал-Масуди. Китаб Муpудж аз-Захаб ваМаадин ал-Джаухар фи-т-Таpих. Т. 1. — Каир: Илтизам Абд ар-Рахман Мухаммад, 1346 х. — С.110.

46. Мовсес Хоренаци. Указ. соч. — С. 107.

47. Djâhiz. Le livre de la couronne (Kitab el Tadj). — Le Caire: Imprimerie nationale, 1914. — P. 24; ал-Масуди. Указ. соч. — С. 151.

48. Ибн Исфандияр. Указ. соч. — С. 18.

49. At-Tabari. Op. cit. — P. 815—816.

50. Ibid. — P. 814.

51. Ibid. — P. 819.

52. Agathias. Op. cit. — P. 122.

53. Ibn Qutayba. ‛Uyūn al-Ahbār. Vol. 1. — Cairo: National Library Press, 1996. — P. 7.

54. Mordtmann A.D.Erklärung der Münzen mit Pehlvi-Legenden. — Leipzig: Wilh. Vogel, Sohn, 1853. — S. 32—33.

55. Dinkart. Books 4—9. Part 1. — P. 21; Dinkart. Books IV & V. — P. 22. Ut dīn akāsān apar pīš-čmatan gūft-či dīn akāsān avīšakās būtand ān-i ān angūn gēhān sūt apāčarāyišnīh pat x(v)arr.

56. Ibnu’l Balkhí. Op. cit. — P. 61.

57. По причинам, изложенным выше, мы не затрагиваем здесь вопрос о Тансаре, который в некоторых источниках именуется хирбедом (см. ниже).

58. Hamza Ispahanensis. Op. cit. — P. 23.

59. См. начало настоящей статьи, а также следующую цитату.

60. Буквально — из Авесты.

61. Очевидно, имеются в виду книги как духовные сокровища.

62. Dinkart. Book III. — Shiraz: Asia Institute of Pahlavi University, 1976. — P. 324. Pat akāsīh i az pīšanīk gūft hast ān-i Artaxšatr šahān šāh Pāpakān mat ōapačarāstarīh Ērān x(v)atayīh ham nipīk az pargandakīh ō ēvak dānāk aburt tan pōryōtkēšahrōb Tōsar hērpat būt apar mat apak pītākīh az Apīstak apačhandāxt az ān pītākīh bavandak yūytak framūt ut gumānak-kart hangōšītak az brāh az būn rowšan pat ganj-i Šapīkān dāšt pačīn passačakīhāfrahēnītan framūt akāsīh. Шаспикан (здесь в тексте — Шапикан) — царское книгохранилище.

63. В тексте буквально «факихи» (ахл ал-фикх), однако это явная ошибка: мусульманский писатель переносит на эпоху Ардашира реалии своего времени.

64. В этом месте снова используются мусульманские понятия: ад-дин ва-с-сунна.

65. Al-Maqdisi. The Book of Creation and History. Vol. 3 — Tehran: M.H. Asadi, 1962. — P. 156. Ср. al-Tha‛âlibî. Op. cit. — P. 485.

66. At-Tabari. Op. cit. — P. 816.

67. Mudjmal at-tawārīkh wa-l-qisas. Eine persische Geschichte aus dem 12 Jahrhundert. — Edingen-Neckarhausen: Deux Mondes, 2000. — S. 74.

68. Al-Tha‘âlibî. Op. cit. — P. 485.

69. Die Chronik von Arbela... — S. 62.

70. Grignaschi M.Quelques spécimens de la littérature sassanide conservés dans les bibliothèques d’Istanbul // Journal asiatique. — T. CCLIV. — Année 1966. — Paris: Imprimerie nationale, 1967. — P. 49. Данное высказывание приписывается Ардаширу и в целом ряде других источников. См. Ibn Qutayba. ‛Uyūn al-Ahbār. — Vol. 1. — P. 13; ал-Масуди. Указ. соч. — С. 154; Ferdowsi. Op. cit. — P. 1995—1996; al-Tha‘âlibî. Op. cit. — P. 483; Mirkhond. Op. cit. — P. 177.

71. Agathias. Op. cit. — P. 122.

72. Honigmann E., Maricq A.Op. cit. — P. 17.

73. At-Tabari. Op. cit. — P. 814.

74. Honigmann E., Maricq A.Op. cit. — P. 17.

75. Ferdowsi. Op. cit. — P. 1982.

76. Agathangelos. Op. cit. — P. 322.

77. Honigmann E., Maricq A. Op. cit. — P. 17.




Отзыв пользователя

Нет отзывов для отображения.




  • Категории

  • Файлы

  • Темы на форуме

  • Похожие публикации

    • Флудилка о Китае
      Автор: Dezperado
      Я вижу, что под огнем моей критики вы не нашли ничего другого, как закрыть тему. Ню-ню.
      Провалы в памяти, они такие провалы! Я же вам уже указал, что Фу Вэйлинь дает данные по численности китайских подразделений, и на основании их и реконструирует общую численность китайских войск. Но я вижу, что вы так и не нашли эти данные. Это численность вэй и со. А их надо корректировать  другими данными, а не слепо им следовать.
      Да, давайте выкинем Ваши не на чем не основанные расчеты в топку. Я опираюсь на работы по логистике Дональда Энгельса и Джона Шина, в отличие от Вас, который ни на что вообще не опирается. 
      А китайский обоз в эпоху Мин формировался из верблюдов? Даже когда армия формировалась под Нанкином? А можно данные посмотреть?
      То есть никаких расчетов по движению китайских 300-тысячных армий у Вас нет. Что и требовалось доказать. Итак, 300-тысячных армий нет в природе и логистических обоснований их движения тоже нет.
      И да, радость у Вас великая! Я же Вам говорил, что с листа переводить династийные истории нельзя. А вы перевели Гу Интая, сверив с "Мин ши", и решили, что в "Мин ши" ничего нет. А в династийных историях все подробности спрятаны в биографиях, а Вы смотрели только "Основные записи".
      Ну а я посмотрел биографии тоже. И нашел, наконец-то то нашел, что искал. Ключ к критике китайской историографии средствами самой китайской историографии. Кто хочет, сам может найти.
      Далее, я нашел биографию Ли Цзинлуна, что было сложно, так как она спрятана в биографию его отца. И там есть замечательные фразы! Да! Например, цз.126 : 乃以景隆代炳文为大将军,将兵五十万北伐 . То есть "Тогда вместо Гэн Бинвэня назначили Ли Цзинлуна дацзянцзюнем, который, возглавив 500 тысяч солдат, направился походом на север". То есть у Ли Цзинлуна уже в Нанкине было 500 тысяч солдат! И далее говорится, что после объединения с армией У Цзэ  合军六十万, т.е. "объединенного войска было 600 тысяч человек". То есть вам теперь не надо больше доказывать, что 300-тысячное войско могло дойти от Нанкина до Дэчжоу. Надо доказывать, что дошло 500-тысячное войско. Ну и найти верблюдов в Цзяннани.
      Мое сообщение опирается на источники и исследования? Более чем.
      Это Вы про минский обоз из верблюдов?
    • Численность войск в период Мин (1368-1644) 2
      Автор: Чжан Гэда
      Тема про численность минских войск - часть 2.
      В этой теме будут сохраняться только те сообщения, которые опираются на источники и исследования.
    • Описания древних сражений и оценка их достоверности
      Автор: Lion
      Ну чтож, с позволения модератора список на вскидку:
      1. Битва на Каталаунских полях 451 - 500.000 у Атиллы всех и вся и несколько сот тысяч у римлян с союзниками,
      2. Битва под Гератом 588 - минимум 82.000 Сасанидов против 300.000 тюрков,
      3. Первый крестовый поход 1096-1099 - из Константинополя вышел в путь армия в 600.000 воинов, к Антиохии дошли 300.000 человек, к Иерусалиму - 100.000,
      4. Анкара-1402 - 350.000 Тимуриды против 200.000 османов,
      5. Аварайр-451 - 100.000 армян против 225.000 Сасанидов,
      6. Катаван-1141 - 100.000 сельджуков Санджара против 300.000 Кара-киданей,
      7. Дарбах-731 - 80.000 арабов против 200.000 хазаров,
      8. Походы Ильханата против мамлюков - у Газан-хана было до 200.000 воинов.
      9. Западный поход монголов 1236-1242 годов - 375.000,
      10. Западный поход монголов 1256-1262 годов - до 200.000,
      11. Битва у Мерва 427 года - эфталиты 250.000,
      12. Исс 333 - персы 400.000,
      13. Гавгамелла - персы 250.000,
      14. Граник - персы 110.000,
      15. Поход Буги на Армению 853-855 годов - 200.000,
      16. Поход селджуков на Армению 1064 года - 180.000,
      17. Битва у Маназкерта 1071 года - 150.000 сельджуков против 200.000 имперцев,
      18. ... Список можно долго продолжить.
    • Граф М. Т. Лорис-Меликов и его "Конституция"
      Автор: Saygo
      Мамонов А. В. Граф М. Т. Лорис-Меликов: к характеристике взглядов и государственной деятельности // Отечественная история. - 2001. - № 5. - С. 32 - 50.
    • Мамонов А. В. Граф М. Т. Лорис-Меликов: к характеристике взглядов и государственной деятельности
      Автор: Saygo
      Мамонов А. В. Граф М. Т. Лорис-Меликов: к характеристике взглядов и государственной деятельности // Отечественная история. - 2001. - № 5. - С. 32 - 50.
      Деятельность графа М. Т. Лорис-Меликова как фактического руководителя внутренней политики самодержавия в 1880-1881 гг. столько раз привлекала внимание исследователей и публицистов, что желание вновь вернуться к ее характеристике нуждается, пожалуй, в объяснении. Ведь еще на рубеже XIX-XX вв. свою оценку ей давали М. М. Ковалевский, Л. А. Тихомиров, В. И. Ульянов, к ней обращался в известной "конфиденциальной записке" "Самодержавие и земство" С. Ю. Витте1. Биографические очерки с развернутой характеристикой Лорис-Меликова оставили близко знавшие его Н. А. Белоголовый, А. Ф. Кони, К. А. Скальковский, воспоминаниями о встречах с ним делились Л. Ф. Пантелеев, А. И. Фаресов2. В годы Первой мировой войны и во время революции публиковались всеподданнейшие доклады графа, журналы возглавлявшейся им Верховной распорядительной комиссии. Ценные публикации появились в 1920-е гг.3
      В 1950-1960-х гг. обширный круг источников ввел в научный оборот П. А. Зайончковский. Его монография "Кризис самодержавия на рубеже 1870-1880-х годов", в которой анализировались важнейшие мероприятия правительственной политики тех лет, занимает видное место в отечественной историографии4. Опираясь на исследование П. А. Зайончковского, отдельные аспекты деятельности М. Т. Лорис-Меликова освещали в своих работах Л. Г. Захарова, В. А. Твардовская, В. Г. Чернуха5. Со временем интерес к событиям 1880-1881 гг. не только не ослабевал, но даже усиливался, что было связано как с накоплением богатого научного материала, так и с начавшимися с конца 1980-х гг. поисками нереализованной "реформаторской альтернативы" революциям XX в.6 Поиски эти, при всей сомнительности достигнутых результатов, заметно оживили изучение реформ, реформаторских замыслов и в целом правительственной политики XIX - начала XX в., способствовали появлению новых публикаций о государях и государственных деятелях России7.
      Неудивительно, что интерес к "альтернативе" вновь и вновь возвращал исследователей к событиям рубежа 1870-1880-х гг., когда в правительственных сферах шел напряженный поиск внутриполитического курса, связанный с подведением итогов политики 1860-1870-х гг. и определением дальнейшего пути развития страны. И здесь на первый план неизбежно выдвигались деятельность М. Т. Лорис-Меликова и его предложения, намеченные во всеподданнейшем докладе 28 января 1881 г. - в "конституции графа Лорис-Меликова", как прозвали доклад публицисты конца XIX в. и как его до сих пор еще именуют многие историки. Однако, несмотря на неоднократное описание политики Лорис-Меликова и его инициатив, в исследованиях последних лет практически не было представлено ни новых материалов, ни новых интерпретаций уже известных данных. Как правило, рассуждения по-прежнему вращались вокруг ленинского тезиса, согласно которому "осуществление лорис-меликовского проекта могло бы при известных условиях быть шагом к конституции, но могло бы и не быть таковым"8.
      Расхождения между исследователями политики Лорис-Меликова и теперь сводятся к тому, проводилась ли она добровольно или "была новой, сугубо вынужденной и очень малой уступкой со стороны царизма", нет единодушия и в том, стремились ли либеральные министры во главе с Лорис-Меликовым к сохранению или к изменению государственного строя империи. Так, если В. Л. Степанов в своей фундаментальной работе о Н. Х. Бунге пишет, что сторонники Лорис-Меликова "рассматривали возврат к реформаторскому курсу как единственную гарантию сохранения в России существующего  строя", то В. Г. Чернуха, основательно и разносторонне изучавшая внутреннюю политику самодержавия пореформенного времени, видит проблему совсем иначе. "... Один из спорных вопросов политики М. Т. Лорис-Меликова, - по ее мнению, - состоит в том, пришел ли Лорис-Меликов в петербургскую бюрократическую верхушку уже с убеждением в необходимости конституционных шагов или позже обрел его, исчерпав иные средства, подвергшись воздействию событий и своего окружения". При этом, однако, ускользает из вида то, что наличие у Лорис-Меликова "убеждения в необходимости конституционных шагов" до сих пор подтверждается исключительно убежденностью самих исследователей и каких-либо положительных свидетельств на сей счет (если только таковые существуют в природе) пока не приводилось9. Тем более нельзя не согласиться с В. Г. Чернухой в том, что убеждения, взгляды, намерения Лорис-Меликова, цели и мотивы проводившейся им политики, ее внутренняя логика (а ведь сам Михаил Тариелович говорил о ней как о "системе") все еще нуждаются в изучении.
      В настоящей статье, не давая общего очерка государственной деятельности графа М. Т. Лорис-Меликова, хотелось бы, однако, подробнее рассмотреть, каким образом и с чем граф появился в 1880 г. в правящих кругах империи, что обеспечило ему преобладающее влияние на правительственную политику и в чем, собственно, состояла предложенная им программа.

      К концу 1870-х гг. Лорис-Меликов обладал солидным административным опытом, приобретенным за почти 30-летнюю службу на Кавказе, состоял в звании генерал-адъютанта и был лично известен императору. Война 1877-1878 гг. не только принесла Лорис-Меликову графский титул и лавры победителя Карса, но и позволила ему вновь проявить свои способности администратора10. Даже в тяжелейшее время неудач лета 1877 г. генерал-контролер Кавказской армии, рисуя мрачную картину снабжения войск и безответственности интендантства, признавал, что "хорошо дело идет лишь при главных силах корпуса", которыми командовал Лорис-Меликов11. При этом, установив благоприятные отношения с местным населением, Лорис-Меликов всю кампанию вел исключительно на кредитные билеты (тогда как на Балканах платили золотом), чем сохранил казне около 10 млн. металлических руб.12 "Скупость" Лорис-Меликова в обращении с казенными деньгами была хорошо известна13.
      В январе 1879 г. административные способности графа Лорис-Меликова вновь были востребованы. С 22 декабря 1878 г. "Правительственный вестник" регулярно печатал известия об эпидемии, вспыхнувшей в станице Ветлянка Астраханской губ. и распространившейся на близлежащие селения. Характер заболевания определяли различно: одни видели в нем тиф, другие - чуму. Последнее предположение, подкрепляемое высокой смертностью среди заболевших, быстро укоренилось в общественном мнении. Газеты подхватили его, и вскоре появились сообщения о чуме в Царицыне, под Москвой, под Киевом. Слухи не подтверждались, но и не проходили бесследно. Паника переметнулась в Европу: Германия, Австро-Венгрия, Румыния и Турция вводили на границе с Россией карантинные меры, Италия установила карантин на все восточные товары14. Видя, что дело грозит серьезными осложнениями, император по докладу Комитета министров принял решение назначить Лорис-Меликова временным генерал-губернатором Астраханской и сопредельных с нею губерний. Александр II внимательно следил за ходом ветлянской эпидемии и лично инструктировал графа перед отъездом на Волгу15.
      Внимание царя к делам на Волге придавало особое значение командировке Лорис-Меликова. Не случайно хорошо знавший расстановку сил в правительственных сферах министр государственных имуществ П. А. Валуев по собственной инициативе берет на себя роль корреспондента астраханского генерал-губернатора, регулярно сообщая ему о происходящем в Петербурге и делая весьма лестные намеки на будущее. "...Ваше имя слишком громко, чтобы его сопоставить, purement et simplement (просто-напросто. - A. M.), с ветлянскою эпидемиею, почти угасшею до Вашего приезда, - писал Валуев 12 февраля. - Будет ли выставлено на вид государственное, а не медицинское значение Вашей поездки?" При этом он явно стремился влиять на характер ожидаемых "результатов" и, в частности, не жалел красок для обличения "ехидной и преступной деятельности органов так называемой гласности"16.
      Лорис-Меликов смотрел на печать иначе, но отталкивать влиятельного сановника не хотел. Для него не составляло секрета, с чего это вдруг "глубокопочитаемый Петр Александрович" "избаловал" его своими письмами. Во всяком случае, упомянув 17 марта о предстоящем ему отчете, Лорис-Меликов спешил оговориться: "...Нужно ли упоминать, что предварительно представления отчета, я воспользуюсь теми советами и указаниями, в которых Вы, конечно, не пожелаете отказать мне". Письма Валуева были важны для понимания обстановки и настроений в Петербурге, его участие значительно облегчало сношения с министром внутренних дел Л. С. Маковым, многим обязанным Валуеву, а поддержка их обоих могла оказаться полезной в будущем17.
      Получив назначение в Астрахань, М. Т. Лорис-Меликов, видимо, с самого начала не собирался ограничивать себя сугубо санитарными задачами. Об этом свидетельствовало уже то, что, помимо профессоров, медиков, журналистов и иностранных представителей, он включил в свою свиту молодых представителей столичной аристократии, не забывая впоследствии извещать Петербург об их успехах. Столь нехитрым способом он в течение двух месяцев поддерживал интерес высшего общества к астраханским делам. "...В Петербурге, - вспоминала графиня М. Э. Клейнмихель, - во всех салонах его чествовали как героя"18.
      Как сам Лорис-Меликов видел свою задачу на Волге? Самарскому губернатору А. Д. Свербееву прибывший "новый ген[ерал]-губернатор показался... толковым энергичным человеком, мало верующим в искореняемую им чуму, но решившимся во имя ее бороться с грязью и запустением русск[их] городов, на что указывал и мне, обещая свое всесильное покровительство"19. Однако заявление, вскоре сделанное Лорисом перед астраханскими купцами, жаловавшимися на карантинные меры и соляной налог, шло уже гораздо дальше "грязи и запустения". "Я приехал к вам, - говорил генерал-губернатор, - не с тем, чтобы разорять, гнуть и ломать, а, напротив, чтобы успокоить и помочь, как вам, так и всему народу, к которому пришла беда. Я понимаю весь вред соляного налога и употреблю все усилия избавить Россию от этого вреда". 18 февраля заявление это появилось в газете "Отголоски", выходившей под негласной редакцией П. А. Валуева20. Выступая за отмену налога на соль, граф вторгался в область высшей государственной политики. Впрочем, это была не единственная проблема, понятая и поднятая тогда Лорис-Меликовым. 17 марта 1879 г., отмечая в письме к Валуеву недостатки местной администрации, он продолжал: "...Я не сомневаюсь, что и ветлянская эпидемия раздулась и приняла необъятные размеры благодаря существующей в [Астраханской] губернии классической дисгармонии между властями".
      Здесь же, возмущаясь покушением террористов на жизнь А. Р. Дрентельна, Лорис-Меликов спрашивал Валуева: "...Что же это такое? Неужели и за сим не примут решительных и твердых мер к тому, чтобы положить конец настоящему безобразному порядку дел?... Неужели и теперь правительство не сознает необходимости выступить на арену со строго определенною программою, которая не подвергалась бы уже колебаниям по капризам и фантазиям наших доморощенных филантропов и дилетантов всякого закала? Время бежит, обстоятельства изменяются, и возможное сегодня окажется, пожалуй, уже поздним назавтра"21.
      Но указывая на необходимость правительственной программы, астраханский генерал-губернатор отнюдь не думал ограничивать ее "твердыми мерами" против революционеров. В той же речи, опубликованной в "Отголосках", М. Т. Лорис-Меликов, разъясняя свое видение стоящих перед ним задач, вместе с тем выразил и свое понимание целей и методов внутренней политики. "...Не в покоренный край приехали мы, - напоминал он, - а в родной, наша задача не ломать и коверкать то, что создано уже народною жизнью, освящено веками, а поддерживать, развивать и продолжать лучшее в этом создании. Что толку в наших красивых писаных проектах, если они не будут поняты и усвоены теми, ради пользы и нужд которых они пишутся? Не породят ли эти проекты недоверия и недовольства? Ради пользы дела необходимо, чтобы все наши меры непосредственно вытекали из жизни и опирались на народное сознание, тогда они будут прочны, живучи"22.
      2 апреля 1879 г., когда угроза эпидемии была устранена, граф Лорис-Меликов получил назначение на пост временного Харьковского генерал-губернатора. Решение о создании временных генерал-губернаторств в Петербурге, Харькове и Одессе император принял, по сути, экспромтом, в первые же часы после покушения Соловьева23.
      Соответствующий указ появился 5 апреля. Однако генерал-губернаторы не получили никаких инструкций или указаний, не имели на первых порах ни утвержденных штатов, ни людей, ни денег. Обширные полномочия неизбежно обрекали их на конфликт как с местной администрацией, так и с руководителями ведомств, которые видели в лице генерал-губернаторов угрозу собственной власти и самостоятельности.
      Лорис-Меликову также пришлось столкнуться с глухим сопротивлением и в Харькове, и в столице. Однако вскоре ему удалось практически полностью обновить состав губернского начальства, усилить и дисциплинировать полицию, прекратить беспорядки в учебных заведениях. В то же время генерал-губернатор, по его словам, сумел "привлечь к себе деятелей земства", изъявлявших готовность "содействовать исполнению всех административных распоряжений правительства". Высок был и его личный авторитет. "...В Харькове и вообще в здешнем крае, - доносил осенью начальник Харьковского жандармского управления, - генерал-адъютант граф Лорис-Меликов весьма популярен, его и боятся, и видимо сочувственно расположены к нему..."24 Сходки прекратились, агитаторам, приговорившим графа к смерти, пришлось затаиться. При этом собственно репрессии в крае нельзя было не признать минимальными: 67 административно высланных (из них 37 по политической неблагонадежности), ни одной смертной казни25.
      Несмотря на напряженную деятельность в шести губерниях Харьковского генерал-губернаторства, граф внимательно следил за происходившим в столице. Он поддерживал тесную связь с салоном Е. Н. Нелидовой, где сблизился с председателем Департамента государственной экономии Государственного совета А. А. Абазой. Произведенные в Харькове перестановки, вызвав недовольство А. Р. Дрентельна и графа Д. А. Толстого, в то же время одобрялись и поддерживались вел. кн. Константином Николаевичем, Л. С. Маковым и П. А. Валуевым. Последний по-прежнему делился с Лорис-Меликовым своими наблюдениями и советами26, рассчитывая с его помощью добиться осуществления собственных политических планов. "...Надежда лишь на то, - говорил Валуев 15 апреля 1879 г. сенатору А. А. Половцову, - что Гурко и Меликов, окончив свою задачу, приедут сказать Государю, что так дело продолжаться не может". На сомнение же Половцова в том, "могут ли два генерала, хотя бы и отличившиеся на войне, составить программу политической деятельности", Валуев ответил, что программа у него уже есть, тут же посвятив сенатора в историю своего проекта реформы Государственного совета, обсуждавшегося еще в 1863 г.27С проведением этой реформы Валуев связывал пересмотр всей внутренней политики 1860-1870-х гг. в интересах поддержания "охранительных сил" государства и в первую очередь "русского помещика".
      Создавая Лорис-Меликову репутацию государственного человека, Валуев привлек его летом 1879 г. к участию в деятельности Особого совещания, разрабатывавшего меры против распространения социалистической пропаганды28. Одобрение совещанием предложений Лорис-Меликова, касавшихся положения учебных заведений и ставивших под сомнение эффективность политики министра народного просвещения Д. А. Толстого, являлось, помимо прочего, и личным успехом Михаила Тариеловича. В то же время харьковский генерал-губернатор далеко не всегда одобрял начинания, исходившие от Валуева и Макова. Так, несомненно вредным Лорис-Меликов считал проведенное ими и утвержденное императором положение Комитета министров 19 августа 1879 г., как писал граф позднее, "предоставлявшее губернаторам бесконтрольное право устранять и не допускать сомнительных лиц к служению в общественных учреждениях"29.
      18 ноября 1879 г., возвращаясь из Ливадии, Александр II проезжал по территории Харьковского генерал-губернаторства. «...Провожая его величество по своему краю, - вспоминал А. А. Скальковский, - граф доложил ему о положении дел, о принятых им мерах, и как результате их - о полном спокойствии во вверенных ему губерниях, достигнутом не путем устрашения, а обращением к благомыслящей части общества с приглашением помочь правительству в борьбе его с крамолою. Государь, одобрив все его распоряжения, горячо его благодарил и несколько раз повторил: "Ты вполне понимаешь мои намерения"». Разговор этот, состоявшийся накануне очередного покушения, вероятно, должен был запомниться императору30.
      Уже в декабре 1879 г. Ф. Ф. Трепов советовал Александру II, ссылаясь на опыт подавления польского мятежа, образовать две комиссии "с верховными обширными полномочиями"31. К идее создания "верховной следственной комиссии с диктаторскими на всю Россию распространенными компетенциями" вернулись после взрыва в Зимнем дворце 5 февраля 1880 г. Император, отклонив 8 февраля соответствующее предложение наследника, на следующий день (когда дежурным генерал-адъютантом состоял Лорис-Меликов) собрал министров и, как рассказывал позже Валуев, "прямо указал на необходимость соединить в одни руки все силы для розыска и подавления крамолы, а затем, обратясь к Лорис-Меликову, внезапно сказал, что на это место он его назначает". "...Лорис-Меликов, - вспоминал Валуев, - бледный как полотно, сказал, что если на то воля его величества, то ему ничего более не остается, как вполне ей подчиниться". Вся обстановка свидетельствовала об очередной  импровизации, однако это неожиданное для всех, не исключая и Лориса, назначение не было случайным32.
      Судя по воспоминаниям И. А. Шестакова (пользовавшегося рассказами Михаила Тариеловича), Александра II несколько смущала известная мягкость политики "милостивого графа", как иронично он называл тогда Лорис-Меликова. Но давняя мысль Лориса о потребности в "общем направлении всех деятелей", облеченных властью, заявленная им императору 30 января 1880 г., после взрыва в Зимнем дворце была признана соответствующей требованиям момента33.
      Какие же возможности предоставлялись Лорис-Меликову в феврале 1880 г. и в чем, собственно, состояла "диктатура", о которой заговорили на следующий же день после его назначения Главным начальником Верховной распорядительной комиссии? Указ 12 февраля 1880 г. наделял начальника Комиссии правом "делать все распоряжения и принимать все вообще меры, которые он признает необходимыми для охранения государственного порядка и общественного спокойствия", и требовал их исполнения "всеми и каждым". Прочие члены Комиссии назначались лишь для содействия ее начальнику. Впрочем, столь широко очерченные полномочия оказывались довольно скупо обеспеченными34.
      Определить состав Комиссии поручалось Главному начальнику. Формировать ее приходилось, естественно, из высокопоставленных чиновников ведомств, обеспечивающих "охрану государственного порядка"; у тех, в свою очередь, было и собственное начальство, и соответствующие (и немалые) обязанности по службе, от которых они, конечно, не освобождались и за которые несли непосредственную ответственность, в отличие от своей по сути консультативной роли в Комиссии. Ни с кем из членов Комиссии ее начальник ранее близко знаком не был, полагаясь при назначениях преимущественно на рекомендации цесаревича, А. А. Абазы, П. А. Валуева и др. Хотя по личным качествам членов состав Комисиии получился в результате достаточно сильным (в нее вошли М. С. Каханов, М. Е. Ковалевский, К. П. Победоносцев, П. А. Черевин и др.), она не представляла собой ни сплоченной команды единомышленников, ни специального, регулярно функционирующего государственного органа.
      Комиссия не располагала собственными исполнительными органами. Сознавая ненормальность такого положения, Лорис-Меликов добился 26 февраля 1880 г. временного подчинения себе III отделения собственной Е. И. В. канцелярии. Но и теперь Комиссии фактически приходилось опираться в своих действиях именно на то ведомство, неэффективность которого вызвала ее учреждение. Кроме чиновников III отделения, к которым Лорис не питал большого доверия, в его распоряжении находилось всего около двадцати чиновников, прикомандированных к Комиссии. Такое положение давало повод сомневаться в успехе ее деятельности. По свидетельству Л. Ф. Пантелеева, Лорис-Меликов "скоро почувствовал", что Комиссия "оказалась на воздухе"35. Постепенно она все более приобретала характер органа, наблюдающего за III отделением и готовившего его ликвидацию. Причем по мере усиления влияния Лорис-Меликова на императора значение возглавляемой им Комиссии падало. С 4 марта по 1 мая состоялось 5 ее заседаний, после чего она не собиралась вплоть до своего упразднения 6 августа 1880 г. Показательно, что до закрытия Комиссии, подводя итог ее работе, И. И. Шамшин, один из наиболее близких к Лорису и деятельных ее членов, говорил А. А. Половцову, что "незачем оставаться членом в действительности не существующей комиссии, комиссии, не знающей, какая ее цель"36.
      Как правительственное учреждение Верховная комиссия отнюдь не создавала своему начальнику положения руководителя внутренней политики или "диктатора". Валуев, разработавший указ 12 февраля 1880 г., не без оснований записал позднее: "...Никакого диктаторства или полудиктаторства я не имел и не могу иметь в виду"37. "...Повторяю, - уверял он уже в апреле 1883 г. М. И. Семевского, - пределы власти, до которых расширилось значение и влияние графа Лорис-Меликова, не были предуказаны ни Комитетом гг. министров, ни, полагаю, самим государем императором, а вышло это как-то само собою, под влиянием лиц совершенно второстепенных, завладевших Лорис-Меликовым..."38 Действительно, проектируя указ 12 февраля 1880 г., Валуев был убежден, т. е. убедил самого себя, что Комиссия и ее начальник не выйдут за рамки организации полиции и следственной части, создавая благоприятный фон для его, Валуева, политических инициатив. Собственно Комиссия, сразу же погрузившаяся в бесконечные споры между жандармским ведомством и прокуратурой, в запутанное делопроизводство III отделения, в многочисленные дела об административно высланных, попросту и не могла заниматься чем-то иным. Однако получив, в соответствии с тем же указом, право ежедневного доклада императору, Лорис-Меликов получал и возможность реализовать собственное видение порученной ему задачи, развивая мысль об "общем направлении всех деятелей", указание которого он теперь мог взять на себя. "... Он (Лорис-Меликов. - A. M.), очевидно, не входит в свою роль, а видит перед собою другую - устроителя по всем частям государственного управления, — не без удивления констатировал 18 февраля 1880 г. Валуев (Комиссия, кстати, еще и не собиралась). - Куда идем мы и куда придем при такой путанице понятий в тех, кто призваны распутывать уже известные, определенные путаницы и охранять безопасность данного status quo?"39 Именно всеподданнейшие доклады, в первые четыре месяца почти ежедневные, явились главным средством усиления и поддержания влияния графа Лорис-Меликова40. Пользовался он им весьма умело. "...Михаил Тариелович, - рассказывал М. И. Семевскому М. С. Каханов, - великий мастер доклада. Столь удачно и своевременно доложить, как докладывает он, едва ли кто может"41.
      При этом Михаил Тариелович действовал крайне осторожно. Лишь через 2 месяца после своего назначения, 11 апреля 1880 г., он счел возможным очертить в докладе "программу охранения государственного порядка и общественного спокойствия" и испросить право непосредственно вмешиваться в деятельность любого ведомства, определяя своевременность или несвоевременность того или иного начинания. Наиболее ярким выражением такого вмешательства в самом же докладе являлось настойчивое указание на своевременность отставки министра народного просвещения42.
      "Программный" доклад готовился втайне от министров; даже в дневнике Д. А. Милютина, обычно отмечавшего свои беседы с Лорис-Меликовым и раскрывавшего их содержание, нет записи, свидетельствующей о его знакомстве с текстом доклада. "...Опасаюсь лишь одного, - писал в самый день доклада Лорис-Меликов наследнику престола, - чтобы его величество не передал записки кому-либо из министров, для которых можно будет составить особую записку, имеющую более служебную форму, чем та, которая представлена государю - для личного сведения"43.
      В первые месяцы "диктатуры" Лорис-Меликов явно не стремился афишировать свое намерение определять политику других ведомств. Лишь после одобрения "программы" 11 апреля и последовавшей вскоре отставки Д. А. Толстого Лорис-Меликов начинает вести себя увереннее. 6 мая 1880 г. Валуев записывает в дневнике: "...В первый раз я заметил со стороны графа Лорис-Меликова прямой пошиб влияния надела..."44
      Большое значение имели в политике Лориса и "личные отношения к государю"45. В течение 1880 г. он становится одним из наиболее близких к Александру II людей. «...В настоящее время, — говорил Лорис-Меликов в узком кругу уже осенью, — я пользуюсь милостью и доверием государя; признаюсь, и не вижу, что должно бы мне внушать опасения. Государь недавно сказал мне: "Был у меня один человек, который пользовался полным моим доверием. То был Я. И. Ростовцев, из-за него я даже имел ссоры в семействе, тебе скажу, что ты имеешь настолько же мое доверие и, может быть, несколько более"»46. Сравнение с Ростовцевым было и лестно, и знаменательно. Сохранившиеся телеграммы Александра II к Лорис-Меликову (как и резолюции на докладах) показывают, что в этих словах едва ли было преувеличение. Доверительные отношения уже с февраля 1880 г. установились между Лорис-Меликовым и цесаревичем, которого граф посвящал во все свои политические инициативы.
      Впоследствии Лорису удалось добиться и расположения кн. Е. М. Юрьевской. Фактически за интригующим образом "диктатора" скрывалось не что иное, как положение временщика, пользующегося особым доверием самодержца. Но только это положение и позволяло выдвинуть и провести широкую программу преобразований. "... Это человек, - говорил А. А. Половцову А. А. Абаза в сентябре 1880 г., - который при своем огромном уме, чрезвычайной ловкости, необыкновенной честности сумел приобрести выходящее из ряду положение при государе. Мы не в Швейцарии и не в Америке, а потому такое положение составляет огромную, первостепенную силу, которую Лорис положительно стремится употребить на пользу общую, а не на удовлетворение личных честолюбивых помыслов..."47
      В чем же состояла программа, выдвинутая М. Т. Лорис-Меликовым? Несмотря на то, что основные предложения, содержавшиеся в его докладах Александру II, давно и хорошо известны, эта программа требует реконструкции и как целое, как единая "система" правительственных мер, и во многих своих существенных деталях. При этом следует учитывать и то, что вплоть до самой отставки графа, программа его находилась в процессе разработки. В самом начале 1880 г. едва ли она шла дальше осознания потребности в единстве правительственной политики как в центре, так и на местах (где это единство выражалось, в частности, в генерал-губернаторской власти), а также признания необходимости опираться при ее проведении на "народное сознание". В докладе 11 апреля 1880 г. были намечены лишь самые общие контуры нового курса (реформа губернской администрации, облегчение крестьянских переселений, податная реформа и пересмотр паспортной системы, поддержание духовенства, дарование прав раскольникам, изменение политики в отношении печати). Полное одобрение доклада императором и наследником открывало путь для последующего развития программы.
      Однако и в дальнейшем далеко не все ее составляющие получили развернутое изложение в докладах, не всегда четко раскрывалось в них и то, какой характер предполагалось придать проектируемым мерам, какой виделась перспектива их осуществления. Здесь хотелось бы остановиться лишь на некоторых содержательно значимых моментах замыслов Лорис-Меликова.
      Залог успеха в борьбе с революционными тенденциями, столь резко проявившимися в пореформенной России, как и в целом залог будущего страны граф видел в консолидации русского общества вокруг правительственной власти, учитывающей интересы населения и опирающейся на поддержку общественного мнения. Собственно, саму "революционную деятельность" он, по свидетельству А. Ф. Кони, "считал наносным явлением"48. Питательной средой нигилизма Лорис-Меликов считал брожение учащейся молодежи, где по неопытности и незрелости "крайние теории" смешивались с обычной "неудовлетворенностью общим ходом дел"49. Он даже готов был признать в 1880 г., что "интересы крестьянства исключительно волновали молодежь", действовавшую совершенно бескорыстно50. Однако, по его мнению, высказанному А. И. Фаресову (проходившему по "процессу 193-х"), "русская молодежь уже несколько десятков лет игнорирует практическую, относительную точку зрения и расходует свои силы на абсолютные утопии и гибнет без всякой пользы для практического дела", хотя "как только эта молодежь становится самостоятельной и примыкает к общественному делу", от ее революционности не остается и следа.
      Причину брожения молодежи Лорис-Меликов искал в общественном недовольстве, вызванном непоследовательностью правительственной политики 1860-1870-х гг., в оппозиционных настроениях интеллигенции. "...Безверие в свое собственное правительство, — говорил он Фаресову, — выходящее из тех же рядов интеллигенции, является главным источником революционных движений"51. Но бороться с недовольством или "безверием в правительство" полицейскими мерами было, очевидно, невозможно. Поэтому, не забывая усиливать полицию, Лорис-Меликов, по его собственному выражению, "десятки раз докладывал и письменно, и на словах государю, что одними полицейскими мерами мы не уничтожим вкоренившегося у нас, к несчастью, нигилизма", который "может пасть тогда, когда общество всеми своими силами и симпатиями примкнет к правительству"52.
      Для этого, по его мнению, "надо было реформы 60-х годов не только очистить от позднейших урезок и наслоений циркулярного законодательства, но и дать началам, положенным в основу этих реформ, дальнейшее развитие"53. "...Великие реформы царствования вашего величества, - отмечалось в докладе 28 января 1881 г.,-представляются до сих пор отчасти не законченными, а отчасти не вполне согласованными между собою". Без учета преемственности по отношению к Великим реформам, постоянно акцентировавшейся Лорис-Меликовым, инициативы 1880-1881 гг. верно поняты быть не могут, хотя сам граф предостерегал от того, чтобы смешивать "основные их начала и неизбежные недостатки"54.
      Для устранения последних, по убеждению графа, в первую очередь "надлежало прямо приступить к пересмотру всего земского положения, городского самоуправления и даже губернских учреждений". "...На них, - полагал он, - зиждется все дело, и с правильным их устройством связано все наше будущее благосостояние и спокойствие"55. Губернская реформа, предполагавшая реорганизацию местных административных и общественных учреждений всех уровней, представляла собой центральное звено программы Лорис-Меликова. Конечная цель ее состояла в том, чтобы при некоторой децентрализации власти (т.е. освобождении центрального правительства от рассмотрения массы текущих, незначительных вопросов, решавшихся на уровне императора), как записывал со слов Лориса Половцов, "уменьшить число должностных лиц по различным отраслям и соединить управление в одном Соединенном собрании при участии и выборных представителей"(от земства)56. Намеченная реформа включала бы земские учреждения в единую систему местного управления, снимая антагонизм между ними и администрацией. В целом, консолидация власти на местах обещала сделать местное управление более эффективным.
      Проект губернской реформы еще до возвышения графа Лорис-Меликова разрабатывался М. С. Кахановым, который стал в 1880 г. одним из ближайших сотрудников Михаила Тариеловича и фактически руководил при нем всей текущей работой МВД. Вопрос о реформе губернской администрации рассматривался в 1879 г. и Комиссией о сокращении расходов под председательством другого близкого Лорису государственного деятеля - А. А. Абазы57. Ключевую роль в Комиссии играл тот же Каханов. Сенатор Половцов в 1880 г. называл губернскую реформу "любимой мыслью" Каханова. Неудивительно, что близко знавший его по службе в Комитете министров А. Н. Куломзин в августе 1880 г., вскоре после назначения Лорис-Меликова министром внутренних дел, а Каханова - его товарищем, писал своему начальнику кн. А. А. Ливену: "...Вероятно, очень скоро получит ход проект преобразования местных губернских учреждений. Имею основание это полагать. Проект этот давно готов у Каханова"58.
      Губернская реформа должна была включать в себя и преобразование полиции, подчинение губернатору жандармских управлений и объединение в его руках всей полицейской власти. Преобразование началось с высших органов политической полиции. В августе 1880 г. одновременно с ликвидацией Верховной комиссии и назначением Лорис-Меликова министром внутренних дел было упразднено III отделение собственной Е. И. В. канцелярии, функции которого перешли к Департаменту государственной полиции МВД. Руководство нового департамента, по словам его вице-директора В. М. Юзефовича, стремилось к "возможно быстрому очищению департамента от элементов, завещанных нам покойным III отделением"59. Успешные аресты начала 1881 г. и, в частности, разоблачение внедрившегося в III отделение народовольца Клеточникова явно оправдывали произведенные перемены.
      Скептически относясь к силам революционеров, Лорис-Меликов при этом вовсе не склонен был недооценивать угрозу террора. На протяжении 1880-1881 гг. и в самый день 1 марта он не раз предупреждал, что новые покушения по-прежнему "и возможны, и вероятны"60. Единственным эффективным средством против заговорщиков граф считал хорошо устроенную полицию, понимая, однако, что правильно организовать ее деятельность в одночасье не удастся.
      В то же время программа Лорис-Меликова не сводилась исключительно к административным преобразованиям. Значительное место в его замыслах занимало улучшение положения крестьян. С этой целью ему удалось добиться отмены соляного налога (в ноябре 1880 г.), получить согласие императора на снижение выкупных платежей. Большая работа проводилась Лорис-Меликовым в неурожайном 1880 г. по организации продовольственной части, а зимой 1880-1881 гг. эта проблема оказалась в центре его внимания61. В докладах графа ставился вопрос о "дополнении, по указаниям опыта, Положений 19 февраля", о преобразовании податной и паспортной систем62. В сохранившемся черновике доклада осталось указание на направление предполагаемых "дополнений": речь шла об "устройстве льготного кредита для облегчения крестьянам покупки земель" и о "правильной организации переселений"63. Последняя мера рассматривалась и как один из способов усиления позиций империи на окраинах (в частности, на Кавказе, особенно близком Лорису)64.
      К положению на окраинах Лорис-Меликов относился с особым вниманием, полагая, что "связь частей в России еще очень слаба; и Поволжье, и Войско Донское очень мало тянут к Москве". Поэтому и политика на окраинах требовала гибкости. В пример Лорис приводил Петра I, который "не дразнил отдельных национальностей". "...Под знаменами Москвы, - доказывал Лорис-Меликов уже Александру III, - Вы не соберете всей России, всегда будут обиженные... Разверните штандарт империи - и всем найдется равное место"65. В этом направлении в начале 1881 г. в правительственных сферах начался весьма осторожный поиск более гибкой политики в Польше, где предполагалось "распространить блага общественных реформ"66.
      Принадлежала ли выдвинутая графом Лорис-Меликовым программа ему самому или являлась результатом влияния на него чиновников, окружавших его в Петербурге?
      Многим, особенно тем, кто, как П. А. Валуев, сам был не прочь руководить действиями Лорис-Меликова, казалось неправдоподобным, что генерал сам может формировать правительственный курс. Среди предполагаемых вдохновителей графа чаще других назывались А. А. Абаза, М. С. Каханов, М. Е. Ковалевский67. Однако при всем своем влиянии, особенно, когда речь шла о вопросах, требовавших специальной подготовки - финансах, крестьянском деле или реорганизации губернской администрации - ни один из них не имел преобладающего влияния на направление политики в целом. В специальных вопросах Лорис-Меликов не боялся признавать свою некомпетентность, отнюдь не считая себя преобразователем-энциклопедистом. "...Среди тысяч моих недостатков, - говорил он А. Ф. Кони, - у меня есть одно достоинство: я откровенно говорю, когда не знаю или не понимаю, и прошу научить меня. Так делал я и со своими директорами"68. Но такие задачи, как упразднение III отделения, реорганизация Министерства внутренних дел, назначения на высшие административные должности, указание политических приоритетов и своевременности той или иной инициативы, определялись непосредственно Лорис-Меликовым69.
      Следует отметить, что в окружении графа не было признанного "теневого" лидера, который играл бы роль, принадлежавшую, к примеру, Н. А. Милютину при С. С. Ланском, как не было и какого-либо центра, где сводились бы воедино и согласовывались разнообразные взгляды и предложения, исходившие от окружавших Лорис-Меликова людей. Роль такого центра всецело принадлежала самому Михаилу Тариеловичу.
      Характеристично и то, что в его окружении (о котором остались, впрочем, самые скупые сведения) его самостоятельность и руководящая роль не вызывали сомнения. Оказывать влияние на политику Лорис-Меликова стремились не только петербургские сановники, но и многие известные публицисты - А. И. Кошелев, К. Д. Кавелин, Р. А. Фадеев, А. Д. Градовский и даже М. Н. Катков70. С Фадеевым и Градовским общение было особенно продолжительным. Лорис-Меликов не скупился на внимание к людям, формирующим "народное сознание" и "общественное мнение", в котором он видел важнейшую опору правительственной политики. И следует признать, он умел произвести впечатление на собеседника и создать представление, будто именно его идеалы он намерен осуществить на практике. Однако проследить прямое воздействие идей того или иного публициста на планы Лорис-Меликова весьма затруднительно. При всей близости его взглядов к идеям, выражавшимся в либеральной публицистике 1860-1870-х гг. (в частности, в брошюрах и статьях Кошелева или Градовского), едва ли следует усматривать в основе программы графа какую-либо отвлеченную доктрину.
      Вместе с тем, не ограничиваясь выдвижением различных инициатив, Лорис-Меликов энергично создавал и условия для их реализации. Исключительное доверие Александра II позволило графу в течение 1880 г. существенно изменить состав правительства. После отставки в апреле Д. А. Толстого Министерство народного просвещения возглавил А. А. Сабуров, взявший себе в товарищи П. А. Маркова - члена Верховной комиссии, пользовавшегося доверием Лориса; обер-прокурором Синода стал другой член Верховной комиссии - К. П. Победоносцев. В августе, инициировав упразднение Верховной комиссии, Лорис-Меликов занял должность министра внутренних дел. В конце октября он добился назначения А. А. Абазы министром финансов (еще раньше товарищем министра финансов стал Н. Х. Бунге). В начале 1881 г. ожидались перемены в руководстве министерств юстиции, путей сообщения и государственных имуществ. Созданное в августе 1880 г. специально для Л. С. Макова Министерство почт и телеграфов предполагалось в ближайшее время вновь включить в состав МВД в качестве департамента.
      В результате произведенных перестановок Лорис-Меликов стал к концу 1880 г. не только доверенным лицом императора, составляющим тайные программы, но и фактическим руководителем правительства, влиявшим на политику большинства ведомств (вне его влияния находились, пожалуй, лишь министерства путей сообщения, а также почт и телеграфов). Вокруг Лорис-Меликова со временем складывается круг государственных деятелей, активно поддерживавших его политику и вместе с ним участвовавших в ее формировании. Из руководителей ведомств наиболее близки к Лорису были А. А. Абаза, Д. А. Милютин, Д. М. Сольский. К этой же группе примыкали А. А. Сабуров и отчасти - А. А. Ливен. Немалая роль в окружении Лорис-Меликова принадлежала М. С. Каханову, М. Е. Ковалевскому, И. И. Шамшину. Близки к этому кругу были товарищи министров народного просвещения и государственных имуществ П. А. Марков и А. Н. Куломзин. Лорис-Меликов всячески старался привлекать к правительственной деятельности и таких ветеранов реформ, как К. К. Грот, К. И. Домонтович.
      Преобразования, соответствовавшие духу программы Лорис-Меликова, готовились в министерствах финансов, народного просвещения, государственных имуществ. Победоносцев ревностно принялся за "возвышение нравственного уровня духовенства", названное Лорис-Меликовым в докладе 11 апреля 1880 г. среди приоритетов правительственной политики71. Перемены произошли и в управлении печатью. 4 апреля 1880 г. Главное управление по делам печати возглавил либерал Н. С. Абаза (племянник А. А. Абазы, в мае вошедший в состав Верховной комиссии). Усиление позиций Лорис-Меликова привело к резкому изменению всей политики в отношении печати. Граф был убежден, что пресса "должна идти несколько впереди правительственной деятельности, но все затруднение заключается в том, чтобы определить - насколько"72. При этом он учитывал особое положение печати, по его словам, "имеющей у нас своеобразное влияние, не подходящее под условия Западной Европы, где пресса является лишь выразительницею общественного мнения, тогда как у нас она влияет на самое его формирование"73. Стремясь использовать это влияние, Лорис-Меликов поддерживал тесные связи с ведущими столичными газетами "Голос" и "Новое время" (в последней большой вес тогда имел брат правителя канцелярии графа - К. А. Скальковский, руководивший газетой в отсутствие А. С. Суворина)74. Сознательно снижая прямое административное давление на прессу, готовя новый закон о печати, предполагавший ее преследование только в судебном порядке, не препятствуя появлению новых изданий и тем оживляя общественную мысль, Лорис-Меликов шел на значительный риск, поскольку именно на него ложилась ответственность за разного рода критические публикации и выходки журналистов. Так, разрешая И. С. Аксакову издавать газету "Русь", Лорис-Меликов заранее предвидел, что это вызовет недовольство в Берлине и может обернуться личной враждой к "диктатору" императора Вильгельма75. Именно управление печатью было наиболее уязвимой частью "либеральной системы" Лорис-Меликова. Большая, чем прежде, свобода печати вызывала явное раздражение как при дворе, так и у самого императора, не скрывавшего своего недовольства76.
      Проведение столь рискованного курса было возможно лишь при отсутствии весомой оппозиции в правительственных сферах. Довольно слабое, преимущественно декларативное противодействие Лорис-Меликову оказывал только Валуев, к осени 1880 г. окончательно разошедшийся с ним во взглядах. Между тем возможности председателя Комитета министров были весьма ограничены, а над ним самим уже нависла угроза из-за ревизии сенатора Ковалевского, посланного Лорисом расследовать расхищение башкирских земель, происходившее в то время, когда Валуев руководил Министерством государственных имуществ. Исход ревизии полностью находился в руках Лорис-Меликова. Осмотрительный Петр Александрович, не скрывая своих разногласий с "ближним боярином", как он называл Лориса в дневнике, старался сохранить с ним хорошие личные отношения. Еще менее прочным было положение Л. С. Макова и К. Н. Посьета.
      Победоносцев вплоть до начала 1881 г. оставался вполне лоялен к Лорис-Меликову и лишь вел "обычные свои споры" с ним по поводу проекта закона о печати77. Только 31 января 1881 г. Каханов в письме к М. Е. Ковалевскому не без удивления отметил: "...Победоносцев стал чуть ли не открыто в лагерь врагов и тянет к допетровщине..."78 Предположение об ухудшении зимой 1880-1881 гг. отношений между Лорис-Меликовым и цесаревичем остается гипотезой, которую трудно как подтвердить, так и опровергнуть79.
      Сам Лорис-Меликов, по-видимому, считал свое положение в начале 1881 г. вполне прочным и 28 января представил императору доклад, в котором изложил свое видение механизма разработки задуманных преобразований. Готовить их обычным канцелярским путем значило заведомо загубить дело. Практически все вопросы, поставленные Лорис-Меликовым, не раз поднимались на протяжении 1860-1870-х гг. и затем тонули в различных комитетах и комиссиях. Необходим был такой механизм подготовки реформ, который, с одной стороны, обеспечивал бы их адекватность нуждам и ожиданиям общества, а с другой - позволил бы избежать выхолащивания и продолжительной задержки проектов в ходе бесконечных межведомственных согласований. В докладе 28 января 1881 г. предлагалось решение этой двуединой задачи. Доклад хорошо известен, однако некоторые связанные с ним обстоятельства до сих пор не привлекали внимания исследователей. Обстоятельства эти отчасти раскрывает датированное 31 января 1881 г. письмо вице-директора Департамента государственной полиции В. М. Юзефовича к М. Е. Ковалевскому, пользовавшемуся особым доверием Лорис-Меликова. "...Самым крупным событием настоящей минуты, - несколько шероховато писал Юзефович, — это поданная графом государю записка, в которой он, ссылаясь на способ, принятый при разрешении крестьянского вопроса, предлагает по окончании сенаторской ревизии образовать сперва две комиссии, одну административную, а другую финансовую, призвав к участию в них как лиц служащих, так и представителей общественных учреждений по приглашению от правительства, а затем, по изготовлении этими комиссиями проектов необходимых преобразований, пригласить от 300 до 400 человек, избранных земскими собраниями и городскими думами, для обсуждения этих проектов и внесения их затем со всеми нужными изменениями и дополнениями в Государственный совет. В записке своей граф предлагал, чтоб и в состав Государственного совета было приглашено известное число общественных представителей, но государь просил его сделать ему в этом отношении уступку, на все же остальное выразил полное согласие, предварив, что подробности он предполагает обсудить первоначально при участии наследника, графа и Милютина, а затем в Совете министров под своим председательством. Полагают, что все это состоится и самый указ обнародуется в непродолжительном времени... Если б проект графа не был принят, то он имел твердое намерение тотчас же сойти со сцены". Новость сообщалась под большим секретом (письмо шло не по почте), причем оговаривалось, что о деле знает "едва ли более пяти-шести человек"80.
      Работа над докладом, по всей видимости, началась еще в конце 1880 г. (именно так, кстати, датировал свой проект сам Лорис-Меликов в письме к А. А. Скальковскому81). Во всяком случае, И. Л. Горемыкин, ездивший в декабре 1880 г. в Петербург по поручению сенатора И. И. Шамшина (ревизовавшего Саратовскую и Самарскую губ.) и вернувшийся 12 января 1881 г. на Волгу, говорил, что "гр[аф] М. Т. Л[орис]-М[еликов] собирается образовать комиссию для обсуждения вопроса о необходимых реформах даже до окончания сенаторских ревизий"82. 26 февраля 1881 г. Шамшин в письме к А. А. Половцову, проводившему ревизию Киевской и Черниговской губ., более подробно изложил содержание "продолжительного разговора" Горемыкина с Лорис-Меликовым. ".. .Из этого разговора он узнал, - писал Шамшин, - что о комиссии или комитете, о котором шла речь при нашем отъезде, уже составлен доклад и учреждение его предполагается 19 февраля.[Горемыкин] возражал против последнего предположения, что необходимо дождаться конца наших работ. Возражение было принято с изъявлением желания, чтобы работы пришли в результате к положительным предположениям (выделено Шамшиным. - A. M.), которые послужили бы материалом для работ комиссий..."83 "...Работа организационная начнется с Вашим возвращением, - сообщал 30 января 1881 г. М. Е. Ковалевскому Каханов. - Способ производства их будет до того времени подготовлен в возможно удовлетворительной форме"84.
      Все это позволяет предположить, что замысел механизма дальнейшей разработки реформ (ревизии - подготовительные комиссии - выборные - Государственный совет), изложенный в докладе 28 января 1881 г., в общих чертах сложился еще в августе 1880 г., когда, став министром, Лорис-Меликов убедил императора направить в ряд губерний сенаторские ревизии с целью "усмотреть общие неудобства нашего провинциального правительственного порядка". В дневнике Половцова глухо говорится о том, каким тогда виделся Лорис-Меликову исход ревизий. «...Он стал мне высказывать свои предположения о том, чтобы по возвращении всех нас, ревизующих сенаторов, собрать в одно совещание, свести итоги привезенных нами сведениям. "И тогда, — сказал он, - эти заключения я представлю государю и его припру. Не хотите, так отпустите меня; я служу государю и обществу только до тех пор, пока считаю, что могу быть полезным"»85. Заботясь о том, чтобы ревизии дали достаточный материал для подготовки задуманных преобразований, Лорис-Меликов беспокоился о масштабности сенаторских расследований. "...Граф Мих[аил] Тар[иелович] все опасается, чтобы ревизии не впали в мелочность, - предупреждал Каханов осенью 1880 г. Ковалевского и от себя добавлял, - но оснований к такому опасению пока нет"86.
      Что же по существу предлагалось Лорис-Меликовым в докладе? В 1881 г. подготовительные комиссии должны были на основе "положительных предположений" сенаторов составить законопроекты о "преобразовании местного губернского управ-ления", дополнении Положений 19 февраля 1861 г., пересмотре земского и городового положения, об организации системы народного продовольствия87. В январе (1882 г.?) намечалось собрать Общую комиссию, которой, что важно, предлагалось предоставить возможность корректировать составленные проекты, поступавшие затем в Государственный совет88. Председателем Общей комиссии предстояло стать цесаревичу, его помощниками были бы Д. А. Милютин и Лорис-Меликов, который признавался, что "боялся кому-либо вверить председательство и хотел фактически быть им сам"89. Но даже номинальное председательство наследника престола (не говоря уже о фактическом - министра внутренних дел) напрочь лишало комиссию какой-либо конституционной окраски и, вместе с тем, ставило ее мнение не ниже мнения Государственного совета.
      «...Государь (Александр II), - рассказывал Лорис-Меликов Л. Ф. Пантелееву о своем проекте, - говорил мне, что это найдут недостаточным, а я отвечал: "Поверьте, государь, по крайней мере на три года этого хватит. Будет сделан опыт, который покажет, насколько в России есть достаточно политически развитой класс"»90. Таким образом, предложения, выдвинутые 28 января 1881 г. (в годовщину приезда из Харькова), Лорис-Меликов рассчитывал осуществить за 3 года. Было ли у него намерение провести через 3 года более радикальную или даже конституционную реформу? Едва ли. Лорис-Меликов не раз и не только в официальных докладах высказывал свое убеждение в том, что какое-либо конституционное учреждение в России не будет иметь под собою почвы. "...Гр[аф] Лор[ис]-Мел[иков] и на словах, и на письме всегда был против конституции и ограничения самодержавной власти", - уже в мае 1881 г., после отставки Лориса, писал в доверительном письме к своему брату Борису В. М. Юзефович91.
      "...Я знаю, - говорил Лорис отправляемым на ревизию сенаторам, - что есть люди, мечтающие о парламентах, о центральной земской думе, но я не принадлежу к их числу. Эта задача достанется на дело наших сыновей и внуков, а нам надо лишь приготовить к тому почву"92. Александр II, одобрив 1 марта 1881 г. проект правительственного сообщения, которое доводило до сведения подданных о готовящихся реформах, также сказал сыновьям (великим князьям Александру и Владимиру Александровичам): "Я дал свое согласие на это представление, хотя и не скрываю от себя, что мы идем по пути к конституции". Однако та легкость, с которой царь поддержал план Лорис-Меликова, еще в январе дав на него принципиальное согласие, заставляет думать, что и он полагался на длительность пути, которого хватит и на сыновей, и на внуков.
      Характеристично, что Д. А. Милютин, записавший в дневнике рассказ вел. кн. Владимира Александровича о словах отца, с недоумением отметил: "...Затрудняюсь объяснить, что именно в предложениях Лорис-Меликова могло показаться царю зародышем конституции..."93
      Действительно, проект Лорис-Меликова, направленный на продолжение преобразований 1860-х гг., не столько приближал к конституции, сколько возвращал самодержавие к концепции инициативной монархии94. Разработка и осуществление по инициативе и под контролем правительства масштабных реформ, намеченных программой Лорис-Меликова, надолго снимали бы и сам вопрос об ограничении самодержавия.
      "...Скажу более, - писал Лорис-Меликов А. А. Скальковскому уже в октябре 1881 г., - чем тверже и яснее будет поставлен вопрос о всесословном земстве, приноровленном к современным условиям нашей жизни, и чем скорее распространят земские учреждения на остальные губернии империи, тем более мы будем гарантированы от стремлений известной, хотя и весьма незначительной, части общества к конституционному строю, столь непригодному для России. Широкое применение земских учреждений оградит нас также и от утопических мечтаний любителей московской старины, Аксакова и его сторонников, желающих облагодетельствовать отечество земским собором со всеми его атрибутами..."95
      Вместе с тем, видя в поддержке и содействии "общества" условие sine qua поп успеха правительственной политики, Лорис-Меликов вовсе не был склонен переоценивать "общественные силы". Неэффективность общественных учреждений отмечалась им и в докладе 11 апреля 1880 г., и в инструкции для сенаторских ревизий, назначенных по инициативе графа в августе 1880 г.96 "...Будучи харьковским генерал-губернатором, - говорил он посылаемым на ревизию сенаторам, - я убедился, что население недовольно земством, которое дорого ему стоит и мало делает дела, а здесь я увидел, что земство просто презренно в глазах главных органов власти..." Сенаторам следовало установить, "заслужена ли земством такая репутация и нельзя ли его деятельность сделать более плодотворною"97. Характеризуя во всеподданнейшем докладе "ожидания русского общества", граф не мог не обратить внимания на их пестроту и разобщенность, констатируя, что "ожидания эти самого разного свойства и основываются, более или менее, на личных воззрениях и заветных желаниях каждого"98.
      В самом общественном недовольстве и оппозиционных настроениях интеллигенции графу виделось не притязание на власть той или иной общественной силы, но свидетельство внутренней слабости общества и его неблагополучного состояния. Именно поэтому в его докладах речь шла не о сделке с той или иной частью общества, не о том, чтобы опереться на земство в борьбе с революционно настроенной молодежью, а об исправлении недостатков пореформенного строя, ослабляющих страну и вызывающих оппозиционные настроения, о том, чтобы преодолеть эти настроения, демонстрируя желание и готовность правительства улучшать положение подданных и привлекая само общество через его представителей к участию в правительственной политике.
      Образование Общей комиссии в тех формах, которые рекомендовал Лорис-Меликов, способствовало бы появлению так и не появившегося лояльного власти "политически развитого класса". Доклад 28 января 1881 г. фактически предлагал решение той задачи, которую еще в конце 1861 г. ставил Н. А. Милютин, говоря о необходимости создать сверху вокруг программы далеко не конституционных реформ "правительственную партию", способную противостоять в обществе оппозиции "крайне правых и крайне левых". "...Такая оппозиция, - предупреждал Милютин, - бессильна в смысле положительном, но она бесспорно может сделаться сильною отрицательно"99.
      Программа реформ, развиваемая Лорис-Меликовым, требовала усиленной деятельности, а не ограничения самодержавной власти, и Михаил Тариелович вполне отдавал себе в этом отчет, не находя иной силы, способной сохранить страну и провести необходимые для этого преобразования. Уже находясь в отставке, за границей, граф заявил И. А. Шестакову: "Все Романовы гроша не стоят, но необходимы для России"100. При всей хлесткости такой характеристики, она отражала и положение дел в стране, и уровень государственных способностей членов императорской фамилии того времени. "...Я смотрю на дело практически, не ссылаясь на науку и Европу, - излагал Михаил Тариелович в марте 1881 г. свое видение политического развития страны А. И. Фаресову. - Для моего непосредственного ума ясно, что при Николае Павловиче общество состояло из Фамусовых, а не из декабристов; что и в 1861 году реформы застали нас беззаконниками и их легко было отнять и что в настоящее время, каково бы ни было правительство, но приходится делать русскую историю с этим правительством, а не выписывать его из Англии..."101
      Катастрофа 1 марта 1881 г. нанесла сокрушительный удар по планам Лорис-Меликова. Убийство Александра II стало для него и личным потрясением. Тем не менее ни сам граф, ни поддержавшие его министры (в первую очередь, Милютин и Абаза) не считали необходимым вносить принципиальные изменения в программу, которую успел одобрить Александр II и поддерживал, будучи наследником, Александр III. Цареубийство не устраняло потребности в преобразованиях. Как выразил взгляд сторонников Лорис-Меликова А. А. Абаза: "Не следует бить нигилистов по спине всей России"102.
      Были ли обречены предложения графа Лорис-Меликова после 1 марта? Такое впечатление может сложиться, если знать исход борьбы в правительственных сферах весной 1881 г.103 Однако вплоть до появления манифеста 29 апреля 1881 г. исход этой борьбы для ее участников не был очевиден. На заседании Совета министров 8 марта Победоносцеву удалось сорвать одобрение проекта правительственного сообщения о предстоящем создании подготовительных и Общей комиссий, однако он не смог добиться от императора ни удаления Лориса, ни прямого отклонения его программы. Александр III занял уклончивую позицию. Более того, из немногих сановников, выступивших 8 марта против Лорис-Меликова, - Л. С. Маков был уволен уже через неделю (в связи с упразднением Министерства почт и телеграфов), престарелый граф С. Г. Строганов никогда более в совещания не призывался, а К. Н. Посьет не имел никакого влияния в правительственных делах.
      Свое одиночество Победоносцев почувствовал, видимо, уже 8 марта, что и подтолкнуло его написать Лорис-Меликову любезно-лицемерное письмо с просьбой не переводить принципиальный спор в "роковую минуту" на личности (тогда как сам он еще 6 марта в письме к императору ставил вопрос именно о "личностях"104). Влияние обер-прокурора на Александра III было отнюдь не безусловным. Во всяком случае, после отставки в конце марта А. А. Сабурова (выбор которого, кстати, принадлежал Д. А. Толстому и уже зимой 1880-1881 гг. признавался Лорис Меликовым неудачным) Победоносцев не сумел отстоять кандидатуру И. Д. Делянова, неприемлемую для министра внутренних дел. Проведенное же им назначение Н. М. Баранова петербургским градоначальником трудно было считать удачным. Ноты отчаяния звучат в частных письмах Победоносцева все чаще и резче. "...Положение ужасное, - жалуется он Е. Ф. Тютчевой 18 апреля, - и я не вижу человеческого выхода. Все это испорченные, исковерканные люди, но спросите меня, кого дать на их место, и я не умею назвать цельного человека"105.
      Лорис-Меликов находился в не менее мрачном настроении, все чаще заговаривая об отставке и сетуя на "бездействие высшей власти и принимаемое ею ложное направление"106. Тем не менее понимание того, что направление еще окончательно не выбрано и не принято, оставляло известную надежду и заставляло Лорис-Меликова и его сторонников "оставаться в выжидательном положении, пока не выяснится, который из двух противоположных путей будет выбран императором"107. "...В окружающем пока тумане трудно оглядеться и неверно произносить суждения, - писал 5 апреля Каханов М. Е. Ковалевскому. - Лорис задержан, но надолго ли, тоже не знаю. Наш К. П. [Победоносцев] чадит страшно, но долго ли будет от него чад стоять - неизвестно... Как видите, главное - это неопределенность. К ней присоединяются миллионы интриг, миллионы всякого рода предположений, более или менее диких. Выводить что-либо из этих общих черт положительно преждевременно..."108
      Казалось, Лорис-Меликову есть что противопоставить влиянию Победоносцева. Ему удалось заручиться поддержкой вел. кн. Владимира Александровича и кн. И. И. Воронцова-Дашкова - людей, наиболее близких в то время к молодому монарху. На стороне графа было большинство министров. Наконец, преимуществом Лорис-Меликова являлось наличие у него ясной программы правительственной политики, 12 апреля 1881 г. вновь представленной во всеподданнейшем докладе императору109. Победоносцев мог противопоставить ей лишь общие рассуждения о том, чего делать не следует. Со всей очевидностью это проявилось 21 апреля на совещании у Александра III. Итог этого совещания, завершившегося взаимным обещанием министров, не исключая и Победоносцева, действовать сообща и поручением императора вновь обсудить подробности правительственной программы, был расценен Лорис-Меликовым как победа. Александр III, напротив, сделал вывод, что "Лорис, Милютин и Абаза положительно продолжают ту же политику и хотят так или иначе довести нас до представительного правительства"110.
      Манифест о незыблемости самодержавия, подготовленный Победоносцевым втайне от министров, заподозренных в конституционных стремлениях, и изданный 29 апреля 1881 г., резко менял ситуацию. Он не содержал какой-либо позитивной программы, однако самим фактом своего неожиданного появления не только означал отказ от соглашений 21 апреля, не только указывал, с кем именно намерен теперь советоваться самодержец, но и служил знаком монаршего недоверия министрам, которым было отказано участвовать в подготовке манифеста. Логическим следствием выражения недоверия в столь грубой и почти оскорбительной, по представлениям того времени, форме стали добровольные отставки М. Т. Лорис-Меликова, А. А. Абазы и Д. А. Милютина.
      Примечания
      1. Ковалевский М. М. Конституция графа Лорис-Меликова. Лондон, 1893; Тихомиров Л. А. Конституционалисты в эпоху 1881 г. М., 1895; Самодержавие и земство. Конфиденциальная записка министра финансов статс-секретаря С. Ю. Витте. Stuttgart. 1901; Ульянов В. И. (В. Ленин) Гонители земства и аннибалы либерализма // Ленин В. И. ПСС. Т. 5. М., 1979. С. 21-72.
      2. Белоголовый Н. А. Граф М. Т. Лорис-Меликов // Белоголовый Н. А. Воспоминания и статьи. М., 1898. С. 182-224; Кони А. Ф. Граф М. Т. Лорис-Меликов // Кони А. Ф. Собр. соч. В 8 т. Т. 5. М., 1968. С. 184—216; Пантелеев Л. Ф. Мои встречи с гр. М. Т. Лорис-Меликовым // Голос минувшего. 1914. № 8. С. 97-109; Скальковский К. А. Наши государственные и общественные деятели. СПб., 1890. С. 201-214; Фаресов А. И. Две встречи с графом М.Т. Лорис-Меликовым // Исторический вестник. 1905. № 2. С. 490-500.
      3. Всеподданнейший доклад гр. П. А. Валуева и документы к Верховной распорядительной комиссии касательные // Русский Архив. 1915. № 11-12. С. 216-248; Гр. Лорис-Меликов и Александр II о положении России в сентябре 1880 г. // Былое. 1917. № 4. С. 34-38; Голицын Н. В. Конституция гр. М. Т. Лорис-Меликова. Материалы для ее истории // Былое. 1918. №4-5. С. 125-186; "Исповедь графа Лорис-Меликова"(письмо Лорис-Меликова к А. А. Скальковскому 14 октября 1881 г.) // Каторга и ссылка. 1925. № 2. С. 118-125; Переписка Александра III с гр. М. Т. Лорис-Меликовым (1880-1881) // Красный архив. 1925. № 1. С. 101-131; Дневник Е. А. Перетца (1880-1883). М.; Л., 1927; Письма К. П. Победоносцева к Александру III. Т. 1. М., 1925.
      4. 3айончковский П. А. Кризис самодержавия в России на рубеже 1870-1880-х годов. М., 1964.
      5. Захарова Л. Г. Земская контрреформа 1890 г. М., 1968; Твардовская В. А. Александр III // Российские самодержцы. М., 1993. С. 216—306; Чернуха В. Г. Внутренняя политика царизма с середины 50-х до начала 80-х годов XIX века. Л., 1978.
      6. Эйдельман Н. Я. "Революция сверху" в России. М., 1989; Литвак Б. Г. Переворот 1861 г. в России: почему не реализовалась реформаторская альтернатива? М., 1991.
      7. См., в частности: Российские самодержцы. М., 1993; Российские реформаторы. М., 1995; Российские консерваторы. М., 1997.
      8. Ленин В.И. Указ. соч. С. 43.
      9. Степанов В. Л. Н. Х. Бунге. Судьба реформатора. М., 1998. С. 111; Чернуха В. Г. Внутренний кризис: 1878-1881 гг. // Власть и реформы. От самодержавной к советской России. СПб., 1996. С. 364.
      10. О предшествующей деятельности Лорис-Меликова см.: Ибрагимова З. Х. Терская область под управлением М. Т. Лорис-Меликова (1863-1875). М., 1998.
      11. ОР РГБ, ф. 169, к. 62, д. 36, л. 7-8.
      12. Кони А. Ф. Указ. соч. С. 204; Пантелеев Л. Ф. Указ. соч. С. 104.
      13. РГАЛИ, ф. 472, оп. 1, д. 83, л. 40; Скальковский А. А. Воспоминания о графе Лорис-Меликове // Новое время. 1889. № 4622, 10(23) января.
      14. ОР РНБ, ф. 856, оп. 1, д. 6, л. 572; Милютин Д. А. Дневник. Т. 3. М.,1950. С. 112-113.
      15. РГАЛИ, ф. 472, оп. I, д. 83, л. 18-19, 40; Милютин Д. А. Указ. соч. Т. 3. С. 112-113.
      16. П. А. Валуев. Письма к М. Т. Лорис-Меликову (1878-1880) // Россия и реформы. Вып. 3. М., 1995. С. 100-109.
      17. РГИА, ф. 908, оп. 1, д. 572, л. 1-2.
      18. РГАЛИ, ф. 472, оп. 1, д. 83, л. 18; Клеинмихель М. Э. Из потонувшего мира. Берлин, [Б.г.] С. 84-85.
      19. РГАЛИ, ф. 472, оп. 1, д. 83, л. 18.
      20. Отголоски. 1879. № 7.
      21. РГИА, ф. 908, on. I, д. 572, л. 2-5.
      22. Отголоски. 1879. № 7.
      23. Милютин Д. А. Указ. соч. Т. 3. С. 134.
      24. ГА РФ, ф. 109, секретный архив, оп. 3, д. 163, л. 4.
      25. Там же, ф. 569, оп. 1, д. 16, л. 9; д. 26; л. 28; Скальковскии А. А. Указ. соч.
      26. ГА РФ, ф. 569, оп. 1, д. 140; РГИА, ф. 866, оп. 1, д. 125, л. 2-3; П. А. Валуев. Письма к М. Т. Лорис-Меликову. С. 109-115.
      27. ГА РФ, ф. 583, оп. 1, д. 14, л. 9-10. Подробнее о проекте П. А. Валуева см.: Захарова Л. Г. Земская контрреформа 1890 г. С. 44-52; Чернуха В. Г. Внутренняя политика царизма...
      28. Программа эта хорошо известна благодаря книге П. А. Зайончковского, однако с его оценкой предложений Лорис-Меликова далеко не во всем можно согласиться. См.: Зайончковский П. А. Указ. соч. С. 116-119.
      29. ГА РФ, ф. 109, секретный архив, оп. 3, д. 163, л. 4-5. 30 Скальковский А.А. Указ. соч.
      31. ИРЛИ, ф. 274, д. 16, л. 129-131, 165-166; ГА РФ, ф. 1718, оп. 1,д. 8, л. 53; ОР РГБ, ф. 120, к. 12, д. 21, л. 24.
      32. ИРЛИ, ф. 274, д. 16, л. 557-559.
      33. ОР РНБ, ф. 856, оп. 1, д. 6, л. 673-675.
      34. Собрание распоряжений и узаконений правительства. 1880. № 15.
      35. Пантелеев Л. Ф. Указ. соч. С. 106-107.
      36. ГА РФ, ф. 583, оп. 1, д. 15, с. 201-202.
      37. Валуев П. А. Дневник (1877-1884). Пг., 1919. С. 61-62.
      38. ИРЛИ, ф. 274, д. 16, л. 557-559.
      39. Валуев П. А. Дневник (1877-1884). С. 67.
      40. ГА РФ, ф. 678, оп. 1, д. 334, л. 16-52.
      41. ИРЛИ, ф. 274, д. 16, л. 164.
      42. Былое. 1918. №4-5. С. 154-161.
      43. Переписка Александра III с ф. М. Т. Лорис-Меликовым... С. 107-108.
      44. Валуев П. А. Дневник (1877-1884). С. 92.
      45. Дневник Е. А. Перетца (1880-1883). С. 8.
      46. ГА РФ, ф. 583, оп. 1, д. 17, с. 156-157.
      47. Там же. С. 169-170.
      48. Кони А. Ф. Указ. соч. С. 193.
      49. Там же. С. 157-158.
      50. Фаресов А. И. Указ. соч. С. 495.
      51. Там же. С. 499.
      52. "Исповедь графа Лорис-Меликова"... С. 121.
      53. Пантелеев Л. Ф. Указ. соч. С. 102.
      54. Былое. 1918. № 4-5. С. 163.
      55. "Исповедь графа Лорис-Меликова"... С. 119-121.
      56. ГА РФ,ф. 583, оп. 1,д. 17, с. 14-17.
      57. РГИА, ф. 1250, оп. 2, д. 37, л. 51-52.
      58. Там же,ф. 1642, оп. 1,д. 189,л. 16-17.
      59. ОР РНБ, ф. 1004, оп. 1,д. 42, л. 1-2.
      60. Исповедь графа Лорис-Меликова"... С. 124; ГА РФ, ф. 583, оп. 1, д. 17, с. 94; Дневник Е. А. Перетца (1880-1883). С. 14.
      61. РГАЛИ, ф. 459, оп. 1, д. 3919, л. 11.
      62. Былое. 1918. № 4-5. С. 160-164, 182.
      63. ГА РФ, ф. 569, оп. 1, д. 96, л. 25-26.
      64. Белоголовый Н. А. Указ. соч. С. 209-210.
      65. Кони А. Ф. Указ. соч. С. 201.
      66. Пантелеев Л. Ф. Указ. соч. С. 102-103.
      67. Валуев П. А. Дневник (1877-1884). С. 62, 145, 157; Кони А. Ф. Указ. соч. С. 194.
      68. Кони А. Ф. Указ. соч. С. 197.
      69. ГА РФ, ф. 583, оп. 1, д. 17, с. 166; ОРРНБ, ф. 1004, оп. 1,д. 19.
      70. РГИА, ф. 919, оп. 2, д. 2454, л. 4-8, 31-32. Письмо К. Д. Кавелина к М. Т. Лорис-Меликову // Русская мысль. 1905. № 5. С. 30-37; Записки А. И. Кошелева. М., 1991. С. 190-191; Кони А. Ф. Указ. соч. С. 188, 197.
      71. Былое. 1918. №4-5. С. 160.
      72. ГА РФ, ф. 583, оп. 1, д. 17, с. 142-143.
      73. Былое. 1918. № 4-5. С. 160.
      74. РГАЛИ, ф. 459, оп. 1, д. 3919. См. также: Луночкин А. В. Газета "Голос" и режим М. Т. Лорис-Меликова // Вестник Волгоградского университета. 1996. Сер. 4 (история, философия). Вып. 1. С. 49-56.
      75. ГА РФ, ф. 583, оп. 1, д. 17, с. 156-157.
      76. Былое. 1917. № 4. С. 36-37; "Исповедь графа Лорис-Меликова"... С. 123.
      77. Письма К. П. Победоносцева к Александру III. Т. 1. С. 302-303.
      78. ОР РНБ, ф. 1004, оп. 1, д. 19, л. 2-3.
      79. 3айончковский П. А. Указ. соч. С. 232-233.
      80. ОР РНБ, ф. 1004, оп. 1, д. 42, л. 1-2.
      81. "Исповедь графа Лорис-Меликова"... С. 121.
      82. ИРЛИ, ф. 359, д. 525, л. 12.
      83. ОР РНБ, ф. 600, оп. 1, д. 198, л. 7.
      84. Там же. ф. 1004, оп. 1,д. 19, л. 2-3.
      85. ГА РФ, ф. 583, оп. 1,д. 17, с. 137.
      86. ОР РНБ, ф. 1004, оп. 1, д. 19, л. 7-8.
      87. Былое. 1918. № 4-5. С. 164.
      88. Пантелеев Л. Ф. Указ. соч. С. 101-102.
      89. Кони А. Ф. Указ. соч. Т. 5. С. 197.
      90. Пантелеев Л. Ф. Указ. соч. С. 102.
      91. ОР РНБ, ф. 1004, оп. 1, д. 42, л. 5.
      92. ГА РФ, ф. 583, оп. 1,д. 17, с. 12-17.
      93. Милютин Д. А. Указ. соч. Т. 4. С. 62.
      94. Подробнее см.: Захарова Л. Г. Самодержавие и реформы в России. 1861-1874. (К вопросу о выборе пути развития) // Великие реформы в России. 1856-1874. М., 1992. С. 24-43.
      95. "Исповедь графа Лорис-Меликова"... С. 120.
      96. Былое. 1918. № 4-5. С. 157; Русский архив. 1912. № 11. С. 421 - 422.
      97. ГА РФ, ф. 583, оп. 1, д. 17, с. 16-17.
      98. Былое. 1918. № 4-5. С. 158-159.
      99. Письмо Н. А. Милютина к Д. А. Милютину (публикация Л. Г. Захаровой) // Российский архив. История Отечества в свидетельствах и документах XVIII-XX вв. Вып. 1. М., 1995. С. 97.
      100. ОР РНБ, ф. 856, оп. 1,д. 7, л. 101.
      101. Фаресов А. И. Указ. соч. С. 500.
      102. ГА РФ, ф. 583, оп. 1, д. 18, с. 204-205.
      103. Подробнее см.: Зайончковский П. А. Указ. соч. С. 300-378.
      104. Былое. 1918. № 4-5. С. 180. Письма Победоносцева Александру III. Т. 1. С. 315-318.
      105. ОР РГБ, ф. 230, п. 4410, д. 1, л. 50.
      106. Милютин Д. А. Указ. соч. Т. 4. С. 54.
      107. Там же. С. 40-41.
      108. ОР РНБ,ф. 1004, оп. 1,д. 19, л. 4-5.
      109. Былое. 1918. № 4-5. С. 180-185.
      110. К. П. Победоносцев и его корреспонденты. Письма и записки. Т. 1. Полутом 1. М.; Пг., 1923. С. 49.