Мишин Д. Е. Первые годы правления Ардашира Папакана

   (0 отзывов)

Saygo

Настоящая работа представляет собой попытку реконструкции первых лет по­литической деятельности основателя Сасанидской династии - Ардашира I Папакана (до падения Парфянского государства). Комплексное исследование источников по­зволяет скорректировать хронологию событий, понять смысл действий Ардашира и его современников.

 

ArdachirVictory01.JPG

 

Изучение истории Ардашира I Папакана следует начинать с восстановления ее хронологии. Это нелегко, так как хронология Сасанидов отличается крайней не­ясностью. Многочисленные расхождения в датах были отмечены уже в средние века [Hamzae Ispahanensis, 1844, p. 8, 9; Chronologie..., 1878, S. 118]. То же самое видим мы и в современной литературе, что показывает сравнительная таблица дат С. Х. Такизадэ и У. Б. Хеннинга, включенная в фундаментальную “Кембриджскую историю Ирана” как иллюстрация неразрешимости противоречий между различными хронологиями [Taqizadeh, Henning, 1957, p. 116; The Cambridge History of Iran..., 2006, p. 119]1.

 

Сасанидские анналы до нас не дошли, но, даже будь это так, проблемы с хроноло­гией были бы решены лишь отчасти. Официальная хронология не предполагала при­вязки к единому ориентиру; напротив, из одного замечания Бируни можно заключить, что новый царь, вступая на престол, начинал летосчисление с этого момента, отбрасы­вая прежние датировки [Chronologie..., 1878, S. 30]. Действительно, в передачах сасанидских хронологий в более поздних источниках мы обнаруживаем только указания на сроки правления царей, но не на конкретные даты. При этом даже в определении этих сроков источники сильно расходятся.

 

В этих условиях большое значение приобретают упоминания о Cасанидах в источ­никах, принадлежащих к другим политическим и культурным традициям. Несколько ценных указаний восходят к Мани, современнику первых Сасанидов. Они дошли до нас через посредство Бируни, который, заметим, был уверен в их достоверности, и сводятся к следующему: 1. Мани родился в 527 г. Александра Македонского (т. е. селевкидской эры) по летосчислению вавилонских звездочетов; к тому времени прошли четыре года правления последнего парфянского царя Ардавана, с победы над кото­рым началось царствование Ардашира. 2. В 539 г. того же летосчисления, когда Мани было тринадцать лет, на него впервые снизошло озарение; к тому времени Ардашир правил два года [Chronologie..., 1878, S. 118, 208].

 

Начнем с первого фрагмента. По наиболее распространенной и обоснованной трактовке, Мани родился 14 апреля 216 г. [Кефалайа..., 1998, с. 18; Виденгрен, 2001, с. 44]. Эта дата близка к началу нового года по вавилонскому летосчислению; оно на­ступило восемью днями ранее. Если теперь попытаться установить дату прихода к вла­сти Ардавана, можно либо отсчитывать назад годы его правления по селевкидской эре, либо искать время, когда Мани мог бы сказать, что с его вступления на престол не прошло и года. В первом случае Ардаван должен был прийти к власти между началом апреля 211 г. и двадцатыми числами апреля 212 г., во втором - между началом второй декады апреля 211 г. и концом апреля 212 г. При этом, однако, ясно, что дата начала правления Ардавана тем более вероятна, чем ближе она к апрелю 212 г. - иначе необ­ходимо объяснить, почему Мани говорит именно о четырех годах, отбрасывая месяцы.

 

Другое указание относительно Ардавана сохранилось в мусульманских источниках, согласно которым он царствовал 13 лет [Chronologie..., 1878, S. 116; Kitab at-Tanbih..., 1894, p. 96; The Book of Creation..., 1962, p. 152; Табакат-и-насири..., 1963/1964, с. 153; Annales..., 1964, p. 707, 710]2. Если считать, что Ардаван пришел к власти не­задолго до конца апреля 212 г., правление его должно было подойти к концу в апре­ле 225 г. Это предположение интересно сопоставить с данными “Арбельской хрони­ки”, согласно которой парфянская держава прекратила свое существование 27 нисана3 535 г. селевкидской эры, в среду [sources syriaques..., 1907, p. 29]. Этот год не соответ­ствует 225 г. н.э., однако уже первый издатель хроники, А. Мингана, с полным правом отметил, что 27 апреля приходится на среду только в 225 г. [sources syriaques..., 1907, p. 106]. Таким образом, можно предположить, что парфянское государство пало в ап­реле 225 г., когда закончилось тринадцатилетнее правление Ардавана.

 

Многие ученые, однако, полагают, что автор хроники ошибается не в годе, а в дате, и сражение между Ардаширом и Ардаваном, завершившееся гибелью последнего и падением его государства, состоялось 28 апреля 224 г. [Christensen, 1944, p. 88; Gage, 1964, p. 157]. В подтверждение этой теории можно выдвинуть ряд аргументов. Преж­де всего, 224-й год лучше соответствует правилам подсчета дат селевкидской эры, по которым в данном случае из 535 следует вычесть 311. Далее, как будет показано ниже, Ардашир и Ардаван договорились сразиться в последний день месяца михр по зороастрийскому календарю, который и в 224, и в 225 г. пришелся на 28 апреля, однако в первом случае это была среда (как в “Арбельской хронике”), а во втором - четверг. Кроме того, согласно Михаилу Сирийскому, Ардашир пришел к власти на третьем году правления Александра Севера, т. е. в 224 г. [Chronique..., 1963, p. 188].

 

Рассмотрим эту гипотезу в свете приведенных выше сведений Мани и мусульманских авторов. Для того чтобы Ардаван правил 13 лет, его царствование должно было начаться не позднее апреля 211 г. Но, как показано выше, наиболее ранняя дата начала правления Ардавана, согласующаяся со словами Мани - первая или вторая декада апреля 211 г. Получается крайне узкий временной отрезок, но и его можно принять только при нали­чии двух допущений. Если Ардаван пришел к власти в апреле 211 г., то к моменту рож­дения Мани прошло не четыре года, а самое меньшее четыре года и 11 месяцев, т.е. поч­ти пять лет, его правления. Мани, однако, о месяцах не упоминает. Это несоответствие можно парировать тем, что Мани имел в виду только полные годы, отбрасывая месяцы. Такую манеру определять длительность правления монархов мы действительно находим у древних и средневековых авторов4. Между тем в случае, если до конца года оставалось немного, округление делалось в большую сторону5. При этом в случае с 13 годами прав­ления Ардавана мы вынуждены предполагать обратное: никаких “полных лет” не может быть, так как если добавить хотя бы месяц, получится, что к моменту рождения Мани парфянский царь сидел на престоле уже пять лет, а не четыре года.

 

Другие аргументы в пользу 224 г. также не бесспорны. Сближение даты 27 ниса­на с последним днем месяца михр правомерно и важно для исторического исследова­ния6. Однако не следует забывать, что последний день михра - время, на которое было назначено решающее сражение, а 27 нисана - дата, когда оно действительно состоя­лось. Далеко не обязательно, чтобы эти даты совпадали7. Что же касается слов Михаи­ла Сирийского, то здесь мы располагаем источником, более ранним и авторитетным в том, что касается римской истории, - сообщением Агафия Миринейского, согласно которому Ардашир пришел к власти на четвертом году правления Александра Севера [Agathiae Myrinaei..., 1828, p. 259]. Этот год соответствует 225 г.

 

Важнейшим источником по хронологии ранних Сасанидов является бишапурская надпись Шапура I, сына и преемника Ардашира, в Бишапуре. Эта надпись, открытая Р. Гиршманом в 1935/1936 г., содержит датировку “в месяце фравардине пятьдесят восьмого года, на сороковом году огня Ардашира и двадцать четвертом году огня Шапура” [Nyberg, 1964, p. 124-125]. В литературе эти упоминания об огнях8 интерпрети­руются как указание на годы правления царей [The Cambridge History of Iran..., 2006, p. 118]. Это предположение кажется верным, по крайней мере в отношении Ардашира, бывшего глубоко религиозным человеком. В источниках мы не раз читаем, что Арда­шир устанавливал в своих владениях священные огни. Поэтому, хотя письменных ука­заний в источниках не встречается, вполне вероятно, что Ардашир, разгромив парфян, отметил это свершение установлением нового священного огня.

 

Согласно ат-Табари и ряду других авторов, Ардашир, разгромив Ардавана в ре­шающем сражении, принял титул шаханшаха (царя царей) [Histoire des Sassanides..., 1843, p. 176; Тарих-и-Балами, 1962/1963, с. 883, Annales..., 1964, p. 819; Mudjmal..., 2000, S. 50]. Если считать датой воцарения Ардашира 27 апреля 225 г., сороковой год его правления (по зороастрийскому календарю) начался 17 апреля 264 г. В этом временном отрезке первый день фравардина приходился на 21 сентября 264 г. Этот день мог быть и первым, и последним в двадцать четвертом году правления Шапура, которое, следовательно, должно укладываться в промежуток с 23 сентября 263 г. по 20 сентября 265 г. Если, пользуясь зороастрийским календарем, отступить на 24 года, мы попадаем в период с 29 сентября 239 г. по 26 сентября 241 г. Тогда должно было закончиться правление Ардашира.

 

Конечную дату правления Ардашира можно установить и точнее. Известны слова Мани о том, что он достиг двадцати четырех лет в год, когда войска Ардашира взяли го­род Хатру, а Шапур возложил на свою голову корону [The Cologne Mani Codex., 1979, p. 18-19]. Поскольку Мани пользовался календарем селевкидской эры в его “вавилон­ской” версии, речь идет о годе, который продолжался с начала второй декады апреля 240 г. по начало апреля 241 г., т.е. в апреле 240 г. Ардашир еще находился у власти. Этот вывод позволяет решить еще одну проблему в хронологии. Ибн ан-Надим, ссыла­ясь на манихеев, сообщает, что Мани выступил со своим вероучением в день коронации Шапура, первого нисана9, когда солнце стояло в созвездии Овна [Ал-Фихрист..., 1930, с. 457]. В литературе отмечается, что этой дате соответствует либо 12 апреля 240 г., либо 9 апреля 243 г. [Richter-Bernburg, 1993, p. 78]. При этом мы знаем из “Глав” (Кефалайа) самого Мани, что при коронации Шапура как царя он не присутствовал, так как еще в конце правления Ардашира ушел проповедовать на восток, откуда вернулся только после вступления на престол нового монарха [Кефалайа..., 1998, с. 65]. Сообще­ние Ибн ан-Надима поддается объяснению, только если предположить, что Мани имеет в виду коронацию Шапура как соправителя Ардашира, которая произошла при жизни последнего [Annales..., 1964, p. 820]. Можно заключить, что 12 апреля 240 г. Ардашир, будучи шаханшахом, короновал Шапура как соправителя, чтобы обеспечить преемст­венность власти. В это время Мани, видимо, находился неподалеку от двора и счел день церемонии лучшим моментом для начала распространения своего вероучения.

 

Здесь, однако, мы сталкиваемся с проблемами. Если Ардашир, короновав Шапура 12 апреля 240 г., правил вместе с ним какое-то время, его царствование длилось самое меньшее 15 лет. То же самое можно заключить из текста бишапурской надписи: раз­ница между первыми годами Ардашира и Шапура составляет 15-16 лет. Между тем в нарративных источниках время царствования Ардашира колеблется от 14 лет до 14 лет и 10 месяцев. Следует учитывать также второе из приведенных выше хронологических указаний Мани. По “летосчислению вавилонских звездочетов” 539 год селевкидской эры должен был начаться 26-27 марта 228 г. Если считать датой рождения Мани 14 ап­реля 216 г., в этом году ему было 12, а не 13 лет. Справедливо, видимо, предположение С. Х. Такизадэ, который, ссылаясь на Ибн ан-Надима (где озарение снисходит на Мани, когда ему было 12 лет), интерпретировал указание Бируни в том смысле, что 539 год селевкидской эры - 13-й год жизни вероучителя [Taqizadeh, Henning, 1957, p. 108].

 

Применительно к правлению Ардашира данное указание означает, что два его пер­вых года истекли между началом и концом 539 г. селевкидской эры, т.е между концом марта 228 г. и серединой апреля 229 г. Отступая на два года (по вавилонскому кален­дарю), мы приходим к выводу, что правление Ардашира должно было начаться между третьей декадой апреля 226 г. и началом апреля 227 г., т. е. значительно позже победы над Ардаваном.

 

Хотя указание Мани не соответствует другим источникам, его вряд ли следует счи­тать ошибочным. Едва ли вероучитель, выступавший поборником праведности, мог позволить себе указать неверные сведения об Ардашире в трактате, предназначенном для его сына. Чтобы объяснить указанное противоречие, мы можем только предпола­гать, вместе с С. Х. Такизадэ и У. Б. Хеннингом, что сроки правления Ардашира отсчитываются с разных событий - с победы над Ардаваном и объявлении о вступле­нии на престол в первый день зороастрийского года [Taqizadeh, Henning, 1957, p. 109]. Для промежутка времени с апреля 226 г. по апрель 227 г. зороастрийский год начался 1 октября 226 г.

 

Различие в точках отсчета интересно сопоставить с выделенным выше различием в оценках длительности правления Ардашира. В источниках она оценивается по-раз­ному: 14 лет, 14 лет и 6 месяцев, 14 лет и 10 месяцев. Первая из этих оценок явно учитывает только полные годы и потому не может служить основой для расчетов. Выбор между оставшимися нелегок, так как обе подкреплены авторитетными источниками10. Между тем, если принять за точку отсчета 1 октября 226 г., правление Ардашира должно было закончиться в конце марта 241 г. (если он правил 14 лет и 6 месяцев) или в конце июля 241 г. (если царствование продлилось 14 лет и 10 ме­сяцев). Ат-Табари дает две оценки длительности правления Шапура - 31 год, 6 ме­сяцев и 19 дней и 30 лет и 15 дней [Annales..., 1964, p. 831]11. Если и здесь один срок отсчитывается от фактического прихода царя к власти, а второй - от объявления об этом в первый день зороастрийского нового года, то между этими событиями - приблизительно полтора года. Следовательно, о воцарении Шапура должны были объ­явить в 242 г. По зороастрийскому календарю новый год в 242 г. начался 27 сентября, а правление Шапура (30 лет и от 15 дней до одного месяца) подошло к концу в октяб­ре 272 г. Если отступить от этой даты на 31 год, 6 месяцев и 19 дней, мы попадаем в март 241 г. Это соответствует выводу о том, что правление Ардашира закончилось между апрелем 240 г. и сентябрем 241 г. Более того, если Шапур вступил на престол в марте 241 г., предложенная дата надписи - сентябрь-октябрь (фравардин) 264 г. - попадет в 24-й год его правления и в 40-й год с начала царствования Ардашира.

 

На основе изложенного хронологию правления Ардашира можно восстановить так: незадолго до апреля 212 г. - приход к власти парфянского царя Ардавана, 27 ап­реля 225 г. - победа Ардашира над Ардаваном, 1 октября 226 г. - объявление о вступ­лении Ардашира на престол, 12 апреля 240 г. - коронация Шапура как соправителя Ардашира, март 241 г. - окончание правления Ардашира.

 

Эти данные можно дополнить. Согласно ат-Табари, который ссылается на христи­ан и книжников, Ардашир начал борьбу за власть в 523 г. селевкидской эры [Annales. , 1964, p. 813]. Если и здесь применяется вавилонское летосчисление, этот год продол­жался от начала третьей декады апреля 212 г. до начала второй декады апреля 213 г. В то же время некоторые авторы указывают, что от выступления Ардашира до гибели Ардавана прошло 12 лет [Histoire des Sassanides..., 1843, p. 176; Тарих-и-Гардизи..., 1984/1985, с. 44]. Неизвестно, какой календарь используется здесь, однако выступле­ние Ардашира следует отнести ближе к апрелю 213 г. Таким образом, Ардашир вы­ступил против Ардавана приблизительно через год после того, как последний пришел к власти. Этот вывод стоит сравнить с тем, что мы знаем о положении дел в Парфии. В рассказе о правлении Антонина Каракаллы Дион Кассий сообщает, что после смерти царя Вологеза (Валахш V) началась борьба за власть между его сыновьями Валахшем VI и Ардаваном причем император считал, что именно он инспирировал междо­усобицу. Далее пересказывается послание императора сенату о событиях в Парфии. По словам Антонина, междоусобица должна была нанести немалый ущерб Парфян­скому государству [Dio Cassius, 1955, p. 306-307], что указывает на размах конфликта. Заметим, что это еще один довод в пользу предложенной выше хронологии. Поскольку Антонин Каракалла пришел к власти после смерти отца, Септимия Севера, 4 февраля 211 г., Ардаван вряд ли мог вступить на престол уже в апреле 211 г., так как тогда вре­мени на широкомасштабную междоусобную войну практически не остается.

 

Междоусобица завершилась разделом государства. Под власть Валахша VI попа­ла столица Селевкия, где еще долго чеканились монеты с его именем [The Cambridge History of Iran., 2006, p. 96]. Но практически все остальные области признавали власть Ардавана. Согласно ас-Саалиби, он правил Ираком, Фарсом, а также всеми зем­лями от Мидии до Рея [Histoire des rois des Perses..., 1900, p. 473]. В “Книге деяний Ардашира Папакана” мы читаем, что к числу владений Ардавана относились Исфа­хан и Фарс [The Karnamak..., 1950, p. 1 (пехл. текст)]. Это подтверждает и Фирдо­уси, согласно которому Ардаван правил также Ширазом [Ferdowsi’s Shahname..., 1935, p. 1923]. Власть Ардавана признавали цари Адиабены12, Хузестана13, прикаспий­ских областей14. Интересно, что ни один источник не утверждает, что Ардавану при­надлежал и столичный город Селевкия. Единственное четкое упоминание о столице Ардавана содержится у Мирхонда, который приводит две различающиеся между собой версии. По одной Ардаван проводил лето в Исфахане, а зиму - в Хузестане, по дру­гой - его столицей был Рей [Histoire des Sassanides..., 1843, p. 174]. Видимо, в конце концов братья пришли к компромиссу и разделили владения отца. Валахшу VI отошли столичные города, Ардавану - все остальное. Фактически Ардаван получил львиную долю парфянских владений, и неудивительно, что в исторической памяти он остался как последний представитель династии Аршакидов.

 

Для настоящего исследования особое значение имеет вопрос о правлении Ардава­на в Фарсе - исконно персидских землях, откуда происходил Ардашир. Интересные сведения об этом обнаруживаются у ат-Табари, согласно которому “... говорят, что из всех Ашканидов15 он (Ардаван. - Д. М.) обладал наибольшими властью, могуществом, славой и господством над удельными правителями. Он подчинил себе область Истахра, так как она примыкала к Исфахану, а затем направился в Гур16 и другие земли Фарса и, в конце концов овладел ими. Их цари подчинились ему, потому что удельные пра­вители боялись его” [Annales..., 1964, p. 709-710]; (ср. [Histoire des rois des Perses..., 1900, p. 473; ал-Камил..., 1987, с. 227]). Едва ли слова ат-Табари относятся ко време­ни царствования Ардавана: тогда поход должен был состояться накануне выступления Ардашира и попасть в рассказ о нем. На интересные размышления наводит сообщение “Арбельской хроники” о восстании персов против парфянского царя Валахша IV. Пер­сы в союзе с мидийцами едва не разгромили парфян, тем с трудом удалось отбиться [sources syriaques, 1907, p. 21-22]. Примечательно, что в “Хронике” не говорится о восстановлении власти парфян в персидских землях (сражение, о котором идет речь, переносится в Хорасан). Можно предположить, что поход Ардавана явился контруда­ром Аршакидов, которые таким образом покончили со своими противниками в Фарсе. В этом случае Ардаван скорее всего действовал по приказу Валахша V.

 

Поход Ардавана имел более серьезные последствия, нежели восстановление фор­мального сюзеренитета Аршакидов в Фарсе. По рассказам источников видно, что пар­фяне попытались закрепиться в персидских землях. В “Книге деяний” сообщается, что Ардаван сделал своей резиденцией Истахр [The Karnamak..., 1950, p. 1 (пехл. текст)]. В трактате “Города Ираншахра” (Шахрастанха-йе-Ираншахр) утверждается, что ос­нователем Истахра был Ардаван, царь персов (парсиган-шах) [Nyberg, 1964, p. 116]. Если это верно, Ардаван, подчинив персидские земли, считался их царем, занимая по отношению к Валахшу V положение “вице-короля”. Впоследствии такую систе­му управления применял и Ардашир, который назначал членов своего рода царями подчиненных областей и народов. Сведения об Истахре нельзя, разумеется, понимать буквально. По всей вероятности, речь идет о том, что город был отстроен, чтобы слу­жить резиденцией Ардавана. Нетрудно представить себе, что Ардаван прибыл в Истахр не один; его должны были сопровождать двор, войско, чиновники и т.д. Присут­ствие парфян было заметным. Правда, речь скорее всего не шла о жесткой сасанидской политике, предполагавшей полное уничтожение сопротивлявшихся элит. Судя по тому, что к началу выступления Ардашира в Истахре правил представитель местного рода17, парфяне оставили удельных правителей Фарса на своих местах. Последние, однако, были подчинены Ардавану и находились в зависимости от него. Как мы увидим далее, назначить преемника местный царь мог только с санкции Ардавана.

 

Возврат к подчинению парфянам и страх перед их мощью вряд ли были приемле­мы для персидской знати. Но считать, что выступление Ардашира стало выражением ее стремления освободиться от власти парфян, не совсем правомерно. Лучшим момен­том для восстания являлось время междоусобицы, когда силы парфян были распылены. Однако рассказы о выступлении Ардашира и его отца Папака начинаются со времени, когда Ардаван уже стоял у власти. Действия Папака, заметим, заслуживают отдельного рассмотрения. Судя по рассказу ат-Табари, Папак был готов к борьбе за власть. Полу­чив от Ардашира письмо с увещеваниями выступить против правителя Истахра Гучихра, он так и сделал. Гучихр был убит, а его корона стала трофеем Папака. Но затем Папак написал Ардавану, прося разрешения назначить соправителем (и соответственно преемником) сына - Шапура [Annales..., 1964, p. 815-816]. Устремления Папака, та­ким образом, не шли дальше того, чтобы разгромить противников из числа персидской знати и основать новую династию под верховенством Аршакидов. Но Ардаван осудил действия Папака, после чего началось противостояние. Папак вскоре умер, однако Шапур продолжил линию отца. На его монетах на одной стороне изображался он сам, на другой - Папак; легенда гласит: “Бог Шапур, царь, сын бога Папака, царя” [Herzfeld, 1924, p. 36]. Тем самым отказ Ардавана одобрить назначение Шапура преемником Папака был проигнорирован, и новая династия начала утверждаться независимо от пар­фян. В этих событиях Ардашир принял самое непосредственное участие. Будучи еще в юности на службе у наместника Дарабгерда, он выдвинулся и после смерти последнего овладел городом. Подчинив некоторые сопредельные районы, Ардашир написал отцу, призывая его выступить против Гучихра. Законным преемником Папака Ардашир счи­тал только себя; после воцарения Шапура между братьями начался конфликт, вылив­шийся в вооруженное противостояние. В конце концов, братья Шапура, недовольные его возвышением (он не был старшим сыном Папака), свергли его и передали власть Ардаширу. Тот короновался и стал чеканить монеты, напоминавшие монеты Шапура. На одной стороне оставалось изображение Папака, но на другой был уже Ардашир [Mordtmann, 1853, S. 29-30; Valentine, 1921, p. 34].

 

Таким образом, в Фарсе начало формироваться независимое государство, которое самим фактом своего существования бросало вызов парфянам. Более того, под власть Ардашира попал Истахр - еще недавно центр парфянского влияния в персидских зем­лях. Не отреагировать Ардаван не мог, однако в описании его действий источники рас­ходятся. По ас-Саалиби, Ардаван после смерти Папака назначил правителем Истахра собственного сына - вопреки надеждам Ардашира, стремившегося стать преемником отца18. Сын Ардавана вошел в Истахр, но Ардаширу с помощью верных людей удалось изгнать его, и он вернулся к отцу [Histoire des rois des Perses..., 1900, p. 476-478]. Мотив столкновения Ардашира с сыном Ардавана встречается также в “Книге деяний” и Шах-намэ. Согласно им, после бегства Ардашира со двора Ардавана последний от­правил против него сына, который у Фирдоуси именуется Бахманом. Ардашир собрал верных людей и разгромил отряд Бахмана, который, получив несколько ранений, бежал [The Karnamak..., 1950, p. 16-18 (пехл. текст); Ferdowsis Shahname..., 1935, p. 1937­1941]. Хотя все указанные источники принадлежат к легендарной традиции, есть осно­вания считать, что они содержат рациональное зерно. Вполне вероятно, что Ардаван, вступив на престол, назначил “царем персов” сына. Воспроизводилась прежняя систе­ма, в которой Ардаван был “царем персов” при своем отце Валахше V. Судя по тому, что источники не сообщают о восстановлении власти парфян в Истахре, поход сына Ардавана закончился неудачей.

 

Для понимания дальнейшего хода событий стоит сравнить сведения персидской легендарной традиции, запечатленной в “Книге деяний”, Шах-намэ, трактате ас-Саалиби и повествовании ат-Табари. В “Книге деяний” последовательность событий такова: победа Ардашира над сыном Ардавана и укрепление в Истахре - подчинение Кермана, Мекрана и Фарса - окончательный триумф в противоборстве с Ардаваном - борьба с удельными правителями (Хафтанбут, Михрак и т. д.). [The Karnamak..., 1950, p. 18 (пехл текст)]. У ат-Табари изложение очень похоже: после утверждения в Истахре Ардашир подчиняет себе Керман, а затем прибрежные районы, где ему противостоят, в частно­сти, те же Хафтанбут19 и Михрак, а затем начинается борьба с Ардаваном [Annales..., 1964, p. 817]. Очевидное сходство показывает, что считать легендарную традицию не­достоверной неправильно. Изложение в “Книге деяний” является компиляцией двух сюжетных линий: общей истории Ардашира, заканчивающейся победой над Ардаваном, и механически присоединенного к ее окончанию рассказа о приключениях царя в Кермане и Фарсе, причем этот последний значительно подробнее. Видимо, “Книга деяний” опирается на рассказы ученых из Фарса, которые знали лишь основные вехи борьбы против Ардавана, но хранили предания о местных событиях.

 

С помощью уступок Ардаван прекратил войну, но впоследствии конфликт возоб­новился. Поводом стал отказ Ардавана выдать за Антонина дочь. Согласно Геродиану, Ардаван в конечном счете согласился, но, когда свадьба была подготовлена, римляне внезапно напали на ничего не подозревавших парфян и стали избивать их; царю чудом удалось бежать [Herodiani..., 1855, p. 116-117]. Этого эпизода нет у Диона Кассия, однако все источники сходятся в том, что после этого началась война. В 216 г. римские войска вторглись в Адиабену, где правил подчиненный парфянам удельный царь, и овладели его столицей - Арбелой20.

 

Парфяне отступили на восток, в горы. Видимо, их полководцы ставили своей целью прикрыть не Селевкию, бывшую под властью Валахша VI, а Рей, который, как мы виде­ли по некоторым сведениям, являлся столицей Ардавана. Сам царь вскоре собрал войско и двинулся на врага, но Антонин, узнав об этом, отступил. В следующем году Антонин намеревался предпринять новый поход, но был убит в результате покушения (6 апреля 217 г.). После этого Ардаван перешел в наступление и вместе с царем Адиабены Шахратом вторгся в римские владения. Около Нисибина произошло сражение между вой­сками Ардавана и преемника Антонина - императора Макрина. Под натиском парфян римляне отступили, хотя и не пустили врага в лагерь. В источниках эта битва считается победой парфян, но войско Ардавана было так потрепано, что он не смог продолжать войну [Herodiani., 1855, p. 125] и, удовлетворившись контрибуцией, отступил.

 

Временное отсутствие угрозы со стороны парфян дало Ардаширу возможность консолидировать свою власть. Он разгромил предположительно существовавший заго­вор братьев и подавил восстание в Дарабгерде. В обоих случаях Ардашир действовал весьма жестоко, истребляя всех, в ком видел противников. Очевидно, ситуация была такова, что единовластие Ардашира еще могло быть поставлено под сомнение. Укре­пившись в Истахре, Ардашир стал расширять границы своих владений, действуя как силой, так и с помощью дипломатии. До начала активных действий он писал удельным царям, предлагая покровительство и союз21. Но далеко не все правители присоедини­лись к Ардаширу. Персидская легендарная традиция показывает, что некоторые удель­ные правители вели против него упорную борьбу. Эпитеты, получаемые ими в источ­никах - “червь” (карм) или “перевертыш” (вартак-руван) - указывают на ненависть сторонников Ардашира к ним и соответственно на опасность, которую они представля­ли как противники. “Книга деяний” повествует о том, как Ардашир терпел поражения и был вынужден спасаться [The Karnamak..., 1950, p. 19, 21, 25 (пехл. текст)]. В один из таких трудных моментов Михрак, правитель города Джахром, поначалу бывший союзником Ардашира, повернул против него, захватил столицу и овладел казной. Но, в конце концов, Ардашир одержал верх. Средневековые авторы так увлекаются авантюр­ными подробностями борьбы, что выделить на основе их рассказов причины победы Ардашира сложно. Видимо, следует отдать должное военным и политическим способ­ностям Ардашира, его умению привлекать союзников и находить выход из трудных си­туаций. Во всяком случае, именно такой образ Ардашира формирует персидская леген­дарная традиция. Разгромив Михрака, Ардашир, согласно ат-Табари, двинулся в район Гура и основал там город [Annales..., 1964, p. 817], названный Ардашир-хоррэ. В вос­точной географии можно встретить утверждение, что новый город был построен по образу и подобию Дарабгерда - первой резиденции Ардашира [Compendium., 1967, p. 198]. Судя по описаниям Гура в средневековых географических произведениях, Ардашир строил город для того, чтобы чувствовать себя в безопасности как от внешнего, так и от внутреннего врага. Город был окружен крепостной стеной. В центре помещал­ся укрепленный дворец, построенный с таким расчетом, чтобы с его вершины мож­но было видеть все, что происходило в городе и предместьях. Специальный акведук обеспечивал подачу воды так, что она доходила до вершины дворца [Viae regnorum..., 1927, p. 124;Yaqut..., 1956, p. 181]. Закончив строительство, Ардашир перенес в Гур свою столицу [Viae regnorum., 1927, p. 123]. Туда свозили трофеи, взятые в борьбе с удельными правителями [The Karnamak., 1950, p. 36 (пехл. текст)]. Основание новой столицы ознаменовало собой утверждение власти Ардашира по крайней мере на части территории Фарса. Проводить строительство можно было, только не боясь нападения и располагая деньгами и войском, чтобы удерживать людей, согнанных на работы. Все это могло появиться лишь после победы над противниками. Некоторые детали сто­лицы выдавали далекоидущие устремления Ардашира. Из четырех ворот города три носили имена зороастрийских божеств - Митры, Варахрана (Бахрама) и Хормузда, но четвертые назывались в честь Ардашира [Viae regnorum., 1927, p. 124]. Послед­ний тем самым вставал в один ряд с наиболее почитаемыми божествами. По тому, чьи имена были избраны из обширного зороастрийского пантеона, можно сделать заключе­ние о приоритетах Ардашира: поклонение высшим силам (Хормузд), верность союзу с друзьями (Митра) и несокрушимая мощь в борьбе против врагов (Варахран).

 

О росте амбиций Ардашира говорят и другие данные. Согласно легенде, приво­димой у Хамзы ал-Исфахани, после утверждения Ардашира в Фарсе зороастрийские священнослужители рассказали ему, что для укрепления религии необходимо мощ­ное централизованное государство. Из этого разговора Ардашир заключил, что дол­жен объединить страну [Hamzae Ispahanensis..., 1844, p. 44-45]. По крайней мере, два момента кажутся здесь реалистичными. Ардашир, который укрепил зороастрийские устои и повысил роль духовенства в обществе, несомненно пользовался поддержкой мобедов; те, в свою очередь, желали распространения такого положения дел на весь Иран. В то же время и Ардашир, добившись успеха в Фарсе, вполне мог считать себя в силах присоединить и другие области.

 

За действиями Ардашира, несомненно, наблюдал Ардаван, который именно на этой стадии вновь появляется в источниках. Это легко объяснить: пока Ардашир вел не всегда успешную борьбу в Фарсе, парфяне едва ли видели в нем угрозу. Но когда Ардашир утвердился в Фарсе и приблизился к Хузестану и Исфахану (где, если верить Мирхонду, бывал Ардаван), парфянский царь понял, что надо действовать. Согласно ат-Табари, Ардаван направил Ардаширу письмо, в котором осудил его за подчинение Фарса и Кермана и постройку нового города и сообщил, что послал против него пра­вителя Хузестана22. Ардашир принял вызов. Его ответное письмо, если верить тому же источнику, было не менее резким [Annales., 1964, p. 818; Тарих-и-Балами, 1962/1963, с. 881]. Это сообщение косвенно подтверждается другим источником - греческим текстом истории Агафангела23. Согласно ему, Ардашир направил к Ардавану послов, которые осудили злоупотребления последнего [Agathangelos, 1762, p. 322].

 

Что позволило Ардаширу держаться столь уверенно? Как правило, ответ на та­кой вопрос дает оценка потенциала политических и социальных сил, поддерживавших того или иного деятеля. Сделать это в отношении Ардашира непросто. Казалось бы логичным видеть его опору в персидской знати. Этот мотив виден в “греческом Агафангеле”, где выступление Ардашира начинается с его обращения к персидской знати, которую он призывает на бой с парфянами [Agathangelos, 1762, p. 321]. Но средневеко­вым армянским авторам свойственно видение этих событий как борьбы “своих” - ар­мян и парфян - против “чужих” - персов, которые, естественно, предстают как союз­ники Ардашира. Но, как мы видели, даже среди родственников Ардашира отношение к власти парфян было неоднозначным. Некоторые персидские вельможи оставались с Ардаваном и в начале его противостояния с Ардаширом, о чем говорится в том же “греческом Агафангеле” [Agathangelos, 1762, p. 322]. Скорее Ардашир опирался на самых разных людей, примкнувших к нему по собственной воле - не в последнюю очередь из-за недовольства властью парфян. Согласно “Книге деяний”, за Ардаширом пошли те, кто был обижен парфянами [The Karnamak..., 1950, p. 16 (пехл. текст)]. В том же источнике мы находим историю некоего Бунака, который бежал от Ардавана, а затем с сыновьями и войском примкнул к Ардаширу и поклялся ему в верности [The Karnamak., 1950, p. 16-17 (пехл. текст)]24.

 

Правитель Хузестана намеревался взять Ардашир-хоррэ - такую цель, вероятнее всего, поставил Ардаван, возмущенный строительством города. Для отражения напа­дения требовались силы, однако ими Ардашир не располагал. По сообщению Геродиана, даже когда Ардашир уже объединил Иран под своей властью, постоянного вой­ска у персов не было: армия собиралась по особому призыву царя [Herodiani..., 1855, p. 152]. В этой обстановке Ардашир отступил в спокойное место, чтобы собрать вой­ско. Оставив в Гуре ближайшего сподвижника Абурсама25, он направился в Истахр. Приготовления к войне были прерваны донесением из Гура: Наргехуфар потерпел по­ражение под стенами столицы и отступил. Тем временем войско было собрано, сторон­ники Ардашира жаждали побед и добычи. Распустить войско Ардашир не мог: он дол­жен был быть победоносным вождем, слуги которого обогащаются трофеями. Нужен был поход, и именно это мы видим в источниках. Ардашир напал на Исфахан и одер­жал победу, местный правитель Шад-Шапур был взят в плен и казнен. Развивая успех, Ардашир начал войну против Наргехуфара. И в данном случае реконструкция событий проблематична, так как даже в источниках, принадлежащих к одной традиции, имеют­ся расхождения. Ат-Табари рассказывает о двух походах, Балами - об одном, причем описания их различаются. Сопоставляя эти сведения, мы можем заключить, что войско Ардашира, пройдя через Арраджан26, достигло Рамхурмуза и вышло к среднему тече­нию р. Карун. Повествуя об этом, ат-Табари не упоминает ни о каких боях, однако его молчание восполняется словами Балами о том, что Наргехуфар бежал [Annales., 1964, p. 818; Тарих-и-Балами, 1962/1963, с. 881-882]. На р. Карун Ардашир приказал построить27 новый город, который в арабоязычных источниках называется Сук ал-Ахваз (рынок Ахваза, т. е. Хузестана)28. Постройка нового города на границах Хузестана явно указывала на желание Ардашира закрепиться там. Согласно Балами, Ардашир оставил в городе большой гарнизон и приказал наместнику завершить строительство [Тарих-и-Балами, 1962/1963, с. 882]. Сам он вернулся в Фарс, однако вскоре предпринял новый поход на восток. Целью похода были земли Месены (Мейсан), расположенные к западу от Хузестана. События развивались так же, как и в других областях. Ардашир разгро­мил местного правителя Биндоя, а затем основал новый город - Астарабад-Ардашир, более известный как Карх Майсан29.

 

В описании войны между Ардаширом и Ардаваном источники расходятся. Дион Кассий и “греческий Агафангел” сообщают, что всего было три сражения [Agathangelos, 1762, p. 322-323; Dio Cassius, 1955, p. 482-483]. Мусульманские источники, независи­мо от того, опираются ли они на рассказ ат-Табари или на легендарную традицию, го­ворят только об одной битве. Согласно ат-Табари, после подчинения Месены Ардашир направил послов к Ардавану, вызывая его на бой. Ардаван принял вызов, и противники назначили время сражения - последний день зороастрийского месяца михр [Annales., 1964, p. 818; Тарих-и-Балами, 1962/1963, с. 882]30. Ат-Табари сразу говорит о конце противостояния, опуская его начальные этапы. Их можно восстановить по “греческо­му Агафангелу”, согласно которому война шла с перерывами и длилась около года [Agathangelos, 1762, p. 323]. Тем самым хронология событий такова: между апрелем 221 г. и апрелем 224 г. - победа Ардашира над Наргехуфаром, подчинение Хузестана и Месены, апрель 224 г. - апрель 225 г. - война с Ардаваном.

 

Перерыв в войне пришелся, очевидно, на зиму, когда активные боевые действия обычно не велись. Судя по тому, что в исторической памяти, запечатленной и у ат-Табари, и в персидской легендарной традиции осталось лишь последнее сражение, можно предполагать, что оно было отделено по времени от остальных. Тем самым логичнее всего считать, что первые два сражения произошли в 224 г., а третье, решающее, - в следующем году. По источникам можно восстановить некоторые подробности этой войны. Наиболее оригинальна версия ад-Динавари, согласно которому в решающей битве Ардаширу противостоял не Ардаван, а его сын Фаррохан [Ал-Ахбар..., 1960, с. 42]. То, что Ардаван поставил сына во главе войска, кажется вполне возможным. “Греческий Агафангел”, главный источник этих событий, указывает на участие Ардавана только в двух битвах - второй и третьей. Если оба источника отражают действи­тельность, Ардаван в ответ на письмо Ардашира выслал против него войско под ко­мандованием Фаррохана. Битва прошла с большими потерями для обеих сторон (судя по тексту ад-Динавари, погиб и сам Фаррохан), однако не принесла преимущества ни­кому. После этого Ардаван сам выступил против Ардашира. Несмотря на присутствие царя, сражение развивалось не в пользу парфян. В какой-то момент Ардаван обратился в бегство, хотя затем и вернулся на поле боя [Agathangelos, 1762, p. 323].

 

С приходом зимы в войне наступил перерыв. Но подспудно шел важнейший про­цесс, связанный с изменением настроений иранской знати. Мы видели, что перво­начально некоторые персидские вельможи были с Ардаваном. Но чем увереннее вел Ардашир боевые действия против парфян, тем более привлекательным казалось его по­кровительство персидским вельможам. Они начали переходить на сторону Ардашира [Agathangelos, 1762, p. 322-323]. Тот, согласно армянскому тексту Агафангела, вошел “в сговор с персидским войском, которое покинуло, оставило, отвергло и пренебрегло властью парфян и с радостью дало предпочтение правлению Арташира, сына Сасана” [Агатангелос, 2004, с. 29; ср. Deux historiens..., 1870, p. 249]. Эти сведения согласу­ются с сообщением “Книги деяний” о том, что на решающую битву Ардаван призвал войска из Рея, Демавенда, Дейлема и Падахшваргара [The Karnamak..., 1950, p. 18 (пехл. текст)]. Очевидно, к весне 225 г. Ардаван уже лишился поддержки персидской знати и мог рассчитывать только на войска из северных районов своего царства.

 

В списке областей, поддержавших Ардавана, отсутствуют Месопотамия и Мидия. Видимо, к тому времени правители этих земель тоже перешли на сторону Ардашира. Согласно “Арбельской хронике”, персы и мидийцы заключили союз с царями Адиабены и Кархи-з-Бет-Слох31 - Шахратом и Домицианом; весной они выступили про­тив парфян [sources syriaques..., 1907, p. 28-29]32. Примечательно, что парфяне оказа­лись не в состоянии помешать этому сближению. Сторону Ардашира принял даже царь Адиабены, ранее участвовавший в походах Ардавана против римлян. А ведь еще недав­но, после успехов Ардавана в Месопотамии, позиции парфян в регионе были весьма прочными33. Такую перемену лучше всего объяснять тем, что в ходе кампаний 224 г. войска Ардашира продвинулись на север и вышли к границам Мидии и Месопотамии, что сделало возможными дипломатические контакты. Источники не говорят о территориальных изменениях, но очевидно, что парфяне потеряли и Мидию, и Месопотамию.

 

Весной 225 г. противники, собрав войска, двинулись навстречу друг другу. По до­говоренности битва должна была состояться в пустынном месте Хормуздаган. Сведе­ния, позволяющие хотя бы приблизительно локализовать его, обнаруживаются только в трактате неизвестного автора “Собрание историй и рассказов” (Муджмал ат-таварих ва-л-кисас), где сообщается, что сражение состоялось недалеко от Нехавенда, так как там находился Ардаван [Mudjmal..., 2000, S. 51]. Это соответствует извести­ям о действиях Ардашира после победы. По ад-Динавари, Ардашир двинулся на Нехавенд [Ал-Ахбар..., 1960, с. 42], а по ат-Табари, - на Хамадан, т.е. дальше на север [Annales., 1964, p. 819; Тарих-и-Балами, 1962/1963, с. 883]34. Таким образом, место сражения следует искать в районе Нехавенда. Войско Ардашира прибыло на место сражения первым. Остановившись у источника воды, Ардашир приказал разбить лагерь и окружить его рвом. Лагерь стал крепостью, где можно было ждать неприятеля. Кроме того, парфяне, не имея источника воды, должны были атаковать, что давало персам преимущества обороняющейся стороны.

 

В решающем сражении Ардашир одержал победу. Источники особо выделяют роль Шапура. Он собственноручно зарубил Дар-Виндада, который у ат-Табари фигу­рирует как писец, а у Балами - как визирь35 Ардавана [Annales..., 1964, p. 819; Тарих-и-Балами, 1962/1963, с. 882]. Парфянский царь обратился в бегство, но был схвачен и доставлен к Ардаширу. В описании этого эпизода официальная сасанидская история расходится с преданиями. На фирузабадском рельефе Ардашир, изображенный в пер­сидской короне, копьем выбивает из седла парфянского царя. Рядом Шапур, которого можно узнать по характерным кудрям, берет в плен другого парфянского всадника, хватая его рукой за шею. Но предание, дошедшее до нас в Шах-намэ, дает иную кар­тину: Ардавана взял в плен воин по имени Хуррад, который привел его к Ардаширу; последний же увидел их издали. Затем Ардаван был казнен на глазах Ардашира и знати [Ferdowsi’s Shahname..., 1935, p. 1942-1943]. Но в любом случае, решающая победа была одержана. Покончив таким образом с главным врагом, он принял титул царя ца­рей (шаханшах). Началось время утверждения Сасанидской державы.

 

ПРИМЕЧАНИЯ

 

1. По С. Х. Такизадэ, Ардашир пришел к власти в 227 г., по У. Б. Хеннингу - в 224 г. Точку зрения Хеннинга оспаривал А. Марик, согласно которому годом установления власти Сасанидов стал год 226-227 [Maricq, 1958, p. 346-348]. Между тем и дата 223-224 г. встречается в современной литературе [Richter- Bernburg, 1993, p. 73].
2. Альтернативные оценки, согласно которым Ардаван правил 20, 31 или 55 лет [Hamzae Ispahanensis..., 1844, p. 14, 27; Chronologie..., 1878, p. 114, 115, 117], являются, очевидно, преувеличенными и в научной литературе не используются.
3. В данном случае под нисаном понимается апрель.
4. В частности, в рассказах о правлении Ардашира.
5. Например, ат-Табари определяет срок правления Ардашира в 14 лет и 10 месяцев [Annales., 1964, p. 821], а Агафий Миринейский, опиравшийся на выписки из сасанидских анналов, - в 15 лет без двух месяцев [Agathiae Myrinaei..., 1828, p. 259]. Упоминание о 15 годах встречается также у Иакова Эдесского
[syriac Chronicles, 1983, p. 78].
6. Именно из него мы заключаем, что под нисаном в “Арбельской хронике” понимается апрель, а не нисанну - первый месяц вавилонского года.
7. Отметим, что, согласно ад-Динавари, 1 михра парфяне только явились к месту сражения (Ардашир с войском прибыл ранее) [Ал-Ахбар..., 1960, с. 42]. Тем самым, для того, чтобы битва состоялась 1 михра, пар­фянам пришлось бы атаковать прямо с марша, без отдыха, что представляется маловероятным.
8. Имеются в виду священные для зороастрийцев огни.
9. В данном случае речь идет о вавилонском месяце нисанну.
10. О 14 годах и 6 месяцах говорят Ибн Кутайба (его передача хронологии Сасанидов - самая ран­няя в исламской литературе) [Kitab al-ma‘arif..., 1960, p. 654], Евтихий Александрийский [Eutychii..., 1906, p. 108], а также Хамза ал-Исфахани [Hamzae Ispahanensis..., 1844, р. 14]. Согласно Бируни, который опирал­ся на более подробный, нежели дошедший до нас, список труда ал-Исфахани, эта хронология была сверена по Авесте (видимо, по записям зороастрийских ученых) и являлась наиболее достоверной [Chronologie..., 1878, S. 129]. В пользу 14 лет и 10 месяцев свидетельствуют указания Агафия Миринейского (его пере­дача хронологии Сасанидов, самая старшая из дошедших до нас, основывалась на персидских дворцовых анналах и считалась очень достоверной; позже ее воспроизвели Синкелл [Agathiae Myrinaei..., 1828, p. 259; Georgii Syncelli..., 1984, p. 441], ат-Табари [Annales., 1964, p. 821] и один средневековый зороастрийский ученый, мобед Бахрам, сын Марданшаха, который, по его собственному утверждению, использовал более двадцати списков сасанидских анналов Хвадай-намак (Книга о повелителях) [Hamzae Ispahanensis..., 1844, p. 27; Chronologie... , 1878, S. 125].
11. Упоминание о 30 годах и 15 днях, впрочем, не бесспорно. Встречаются также оценки 30 лет и один месяц [Kitab al-ma‘arif..., 1960, p. 654], 30 лет и один месяц без двух дней [Hamzae Ispahanensis..., 1844, p. 15]. Тем самым при работе с этими данными следует допускать погрешность приблизительно в границах месяца.
12. На это определенно указывает тот факт, что Антонин Каракалла, начав поход против Ардавана, за­хватил столицу Адиабены - Арбелу (об этом см. ниже). Адиабена, следовательно, рассматривалась как вла­дение Ардавана.
13. На это указывает относящийся к 221 г. барельеф правителя Хузестана Наргехуфара, на котором он получает кольцо (инвеституру на царство) от Ардавана [Пигулевская, 1956, с. 153].
14. Как будет показано далее, Ардаван привлек для борьбы с Ардаширом войска из Дейлема и Пада- хшваргара.
15. Имеются в виду Аршакиды.
16. Ныне - Фирузабад. Поскольку город был отстроен Ардаширом (см. ниже), данное указание пред­ставляет собой очевидный анахронизм.
17. К этому роду принадлежала бабка Ардашира - Рамбехешт [Annales..., 1964, p. 814].
18. Следует иметь в виду, что ас-Саалиби придерживается персидской легендарной традиции, по кото­рой Папак был наместником парфянских царей в Фарсе.
19. У ат-Табари это имя встречается в форме Абтанбуд.
20. Эрбиль.
21. Фрагменты, которые в мусульманскую эпоху считались отрывками из таких писем, приводятся у Ибн Кутайбы и некоторых более поздних компиляторов [Kitab al-ma‘arif..., 1960, p. 653; Ал-Мунтазам..., 1992, с. 80; Нихайат ал-Араб..., 2004, с. 131]. Широкое употребление в них лексики исламского времени показыва­ет, что они подверглись переработке. Как источники они представляют собой отдельный объект исследования.
22. Ат-Табари и его персидский переводчик Балами приводят отрывки из этого письма, причем их тек­сты сильно расходятся [Annales., 1964, p. 817; Тарих-и-Балами, 1962/1963, с. 880-881]. Текстуальный ана­лиз этих отрывков не входит в предмет настоящей работы, но общую направленность письма они, видимо, передают точно. Во всяком случае, Ардаширу, как будет показано ниже, действительно пришлось воевать с Наргехуфаром.
23. Далее - “греческий Агафангел”.
24. Очень похожий сюжет встречается в Шах-намэ, хотя имя человека, о котором идет речь, пишется как Т.бак [Ferdowsi’s Shahname..., 1935, p. 1939 и дал.]. Но сообщаемые подробности (Т.бак первоначально нахо­дится в лагере сына Ардавана, но затем бежит к Ардаширу; тот принимает его настороженно, боясь измены, но затем подозрения рассеиваются) определенно в пользу идентичности этих персонажей. При этом в арабо­персидской графике написания Б.нак и Т. бак отличаются лишь несколькими точками. Видимо, в новоперсид­ском тексте имеется ошибка, которую следует исправить с помощью конъектуры.
25. Речь идет об Абурсаме Ардашир-фарре, упоминаемом в надписи Шапура I в Накш-и-Рустаме [Maricq, 1958, p. 322-324].
26. К северу от современного Бехбехана (Фарс).
27. Так, очевидно, следует понимать слова ат-Табари о том, что Ардашир построил Сук ал-Ахваз [Annal- es..., 1964, p. 818]. В надписи Шапура I в Накш-и-Рустаме мы читаем, что именно он дал городу название Хормузд-Ардашир [Maricq, 1958, p. 306-307]. Если Ардашир не дал городу имени, можно с уверенностью предполагать, что он его и не строил; речь идет о свершении Шапура. Название города может объясняться по-разному. Можно считать, что город был построен в честь сына и наследника Шапура - Хормузд-Ардашира, фигурирующего в указанной надписи [Maricq, 1958, p. 316-319]. Однако обычно наименование города не совпадало полностью с именем человека, в честь которого он был назван. По рассказу географа ал-Мукаддаси, Шапур построил город из двух частей (видимо, тех, о которых говорит ал-Исфахани, - см. след. прим.) и дал ему название, состоявшее из имени бога Хормузда и его собственного имени [Descriptio..., 1877, p. 406]. Но название города содержит имя Ардашира, а не Шапура. Тем самым слова ал-Мукаддаси следует толко­вать в том смысле, что в названии города соединились имена зороастрийского бога и царствовавшего мо­нарха. Это означает, что Шапур руководил постройкой города в правление Ардашира и, возможно, был тем наместником, о котором рассказывает Балами. Строго говоря, прямо связывать это с описываемым временем неправомерно: Шапур мог завершить строительство города и позже. Однако мысль о том, что строительство города было поручено именно Шапуру, нельзя отбрасывать. Судя по Керману и некоторым другим областям, Ардашир ставил “вице-королями” подчиненных земель своих родственников. Шапур, который впоследствии сыграл важную роль в борьбе против Ардавана и мог выполнять ответственные поручения, был идеальным кандидатом для управления Хузестаном.
28. Здесь нужна корректировка: согласно Хамзе ал-Исфахани, при Сасанидах город состоял из двух ча­стей. Одна, предназначенная для знати, называлась Хормузд-Ардашир, а другая, где обосновались купцы, - Хузестан-вачар, т.е. рынок Хузестана [Hamzae Ispahanensis..., 1844, p. 47].
29. В современной литературе этот город отождествляется с Джабал Хайабир в нижнем течении Тигра [Hansman, 1967, p. 21-58].
30. О дате сражения см. выше.
31. Ныне - Киркук.
32. Сходные сведения сообщает ат-Табари, согласно которому один из царей Ирака по имени Баб т.е. Пап, первоначально выступивший на стороне Ардавана, договорился с Ардаширом и вышел из войны [Annales..., 1964, p. 821].
33. Согласно той же “Арбельской хронике”, в этот период парфяне “были сильны, вели себя горделиво и похвалялись” [sources syriaques..., 1907, p. 28].
34. Это соответствие данных источников заставляет отвергнуть единственную альтернативную локализацию сражения - район Рея [The Ta’rikh-i-Guzida, 1910, p. 104 (перс. текст)]. Видимо, на Рея, оплот Аршакидов, Ардашир двинулся из Хамадана.
35. Данная форма, разумеется, арабизирована. Исходная парфянская форма не сообщается.

 

СПИСОК ЛИТЕРАТУРЫ

 

Агатенгелос. История Армении. Ереван: Наири, 2004.
Виденгрен Г. Мани и манихейство. СПб.: Евразия, 2001.
Кефалайа (“Главы”). М., 1998.
Пигулевская Н. Города Ирана в раннем средневековье. М.-Л.: Издательство АН СССР, 1956.
Agathangelos. Acta SS. Gregorii ep., Ripsimes V. et soc. MM. // Acta Sanctorum Septembris. Antverpen, 1762.
Agathiae Myrinaei Historiarum libri quinque. Bonn, 1828.
Annales quos scripsit Abu Djafar Mohammed Ibn Djarir at-Tabari. Prima series, II. Leiden: E.J. Brill, 1964.
Christensen A. L’Iran sous les Sassanides. Copenhague: Ejnar Munksgaard, 1944.
Chronique de Michel le Syrien. T. 1. Bruxelles: Culture et civilisation, 1963.
Chronologie orientalischer Volker von Alberuni. Leipzig, 1878.
Compendium libri Kitab al-Boldan auctore Ibn al-Fakih al-Hamadhani. Leiden: E.J. Brill, 1967.
Descriptio imperii moslemici auctore al-Mokaddasi. Lugduni Batavorum, 1877.
Deux historiens armeniens. Kirakos de Gantzac, XIIIeme s., Histoire d’Armenie; Oukhtanes d’Ourha, X s., Histoire en troisparties. St.-Petersbourg, 1870.
Dio Cassius. Roman History. Vol. IX. L.: William Heinemann Ltd., Cambridge, Massachusetts: Harvard University Press, 1955.
Eutychii Patriarchae Alexandrini Annales. Pars prior. Beirut-P., 1906.
Ferdowsi’s Shahname. 7th vol. Teheran: Beroukhim, 1935.
Gage J. La montee des Sassanides et l’heure de Palmyre. P.: Albin Michel, 1964.
Georgii Syncelli Ecloga chronographica. Leipzig: B.G. Teubner, 1984.
Hamzae Ispahanensis Annalium libri X. T. I. St. Petersburg-Leipzig, 1844.
Hansman J. Charax and the Karkheh // Iranica Antiqua. VII, 1967.
Herodiani ab excessu divi Marci libri octo. Leipzig, 1855.
Herzfeld E. Paikuli. Monument and Inscription of the Early History of the Sasanian Empire. B.: Dietrich Reimer / Ernst Vohsen, 1924.
Kitab al-ma‘arif d’Ibn Qutayba. Le Caire: Ministere de la culture et de l’education nationale, 1960.
Kitab at-Tanbih wa’l-Ishraf auctore al-Masudi. Lugduni Batavorum, 1894.
Maricq A. Classica et orientalia. 5. Res gestae divi Saporis // Syria. 1958. Vol. 35, No. 3.
Histoire des rois des Perses par Abou Mansour 'Abd al-Malik Ibn Mohammad Ibn Isma'il al-Tha'alibi. P., 1900.
Histoire des Sassanides par Mirkhond. P., 1843.
Mordtmann A.D. Erklarung der MUnzen mit Pehlvi-Legenden. Leipzig, 1853.
Mudjmal at-tawarJkh wa-l-qisas. Eine persische Geschichte aus dem 12 Jahrhundert. Edingen-Neckarhausen: Deux Mondes, 2000.
Nyberg H.S. A Manual of Pahlavi. Wiesbaden: Otto Harrassowitz, 1964. P. I.
Richter-Bernburg L. Mani’s Dodecads and Sasanian Chronology: Kephalaia, Shapuragan and Codex Manichaicus Coloniensis // Zeitschrift fur Papyrologie undEpigraphik. No. 95. 1993.
Sources syriaques. Vol. I. Leipzig, 1907.
Syriac Chronicles. Chronica minora III. Baghdad: Iraqi Academy, 1983.
Taqizadeh S.H., Henning W.B. The Dates of Mani’s Life // Asia Major. 1957. No. 6.
The Book of Creation and History by Motahhar b. Tahir al-Maqdisi. Vol. 3. Teheran: M.H. Asadi, 1962.
The Cambridge History of Iran. Vol. 3(1). The Seleucid, Partian and Sasanian Periods. Cambridge: University Press, 2006.
The Cologne Mani Codex (P. Colon. Inv. Nr. 4780) “Concerning the Origins of the Body”. S. l.: Scholars Press, 1979.
The Karnamak i Artakhshir i Papakan. Tehran: Danesh, 1950.
The Ta’rlkh-i - Guzida or “Select History” of Hamidu’ Uah Mustawfi-i - Qazwirn. Vol. I. London-Leyden,
1910.
Valentine A. Sassanian Coins. L.: Spink & Son. Ltd., 1921.
Viae regnorum. Descriptio ditionis moslemicae auctore Abu Ishak al-Farisi al-Istakhri. Leiden: E.J. Brill,
1927.
Yaqut al-Ruml. Mu‘djam al-Buldan. Tome II. Beyrouth: Dar Sader, Dar Beyrouth, 1956.
Ал-Ахбар ат-Тивал. Таалиф ... ад-Динавари (Долгие сообщения. Сочинение ... ад-Динавари). Каир: Виза- рат ас-сакафа ва-л-иршад ал-кауми, ал-Идара ал-амма ли-с-сакафа, 1960.
Ал-Камил фи-т-Тарих ли ... Ибн ал-Асир (Совершенное [изложение] истории ... Ибн ал-Асира). Т. 1. Бейрут: Дар ал-Кутуб ал-Илмиййа, 1987.
Ал-Мунтазам фи Тарих ал-Мулук ва-л-Умам ли ... Ибн ал-Джаузи (Упорядоченная история царей и на­родов... Ибн ал-Джаузи). Ч. 2. Бейрут: Дар ал-кутуб ал-илмиййа, 1992.
Нихайат ал-Араб фи Фунун ал-Адаб Таалиф... ан-Нувайри (Предел желаний в искусствах словесности. Сочинение... ан-Нувайри). Т. 15. Бейрут: Дар ал-кутуб ал-илмиййа, 2004.
Табакат-и-насири Таалиф... кади Минхадж Сирадж (Насирские разряды. Сочинение... судьи Минхад- жа Сираджа). Т. 1. Кабул: Анджоман-и-тарих-и-Афганистан, 1342 г.х. (1963/1964).
Тарих-и-Балами (История Балами). Тегеран: Чапханэ-и-данешкида, 1341 г.х. (1962/1963). Тарих-и-Гардизи (История Гардизи). Тегеран: Донйа-и-китаб, 1363 г.х. (1984/1985).
Ал-Фихрист ли Ибн ан-Надим (Каталог Ибн ан-Надима). Каир: ал-Матбаа ар-рахманиййа, 1930.




Отзыв пользователя

Нет отзывов для отображения.


  • Категории

  • Темы на форуме

  • Сообщения на форуме

    • Имджинская война 1592 - 1598 гг.
      Это помешало Японии: а) счесть этого достаточным? б) начхать на эмбарги и прочие постукивания кулачишком по столикам? И это помогло Японии одержать убедительную победу в Китае?
    • Имджинская война 1592 - 1598 гг.
      Сахалинская нефть в "нефтяном балансе" Японии на начало Тихоокеанской войны - что-то около 3-4%. Импорт, который подпадал под эмбарго - до 80%. Простая арифметика. 
    • Археологические находки
      Уникальная находка в Египте - бальзамировальная комната: https://news.mail.ru/society/34115399/?frommail=1  
    • Имджинская война 1592 - 1598 гг.
      А СССР продолжал поставлять нефть (концессия в Охе). И чхать японцы хотели на их эмбарги ... На ходе военных действий это не сказывается. Потому что трения трениями, а Япония делала то, что хотела. А потом и США показала, где в Перл-Харборе дно. А когда точно? ЕМНИП, 4 и 8 августа 1945 г. Как это влияет на все остальное (с 7 июля 1937 по 4 августа 1945 годов)? Более чем сахарные. Они были просто уникальными для Японии, а захватить Китай так и не смогли. Для завоевания этих территорий надо вести ничуть не менее продолжительные войны, если действовать так, как действовали японцы. С тем же Особым Районом было негласное соглашение о ненападении - НОАК не трогает японцев, японцы не трогают китайских коммунистов. Соглашение нарушено - война обеспечена. Логика действий у Тоётоми Хидэёси была только в одном случае - он хотел выставить своих противников на материк, под удар врага. Тогда это - логика. А нет - это клиника. У Нурхаци была ПРИНЦИПИАЛЬНО иная логика - он создавал свое, маньчжурское, государство. Китай активно мешал этому. Война явилась логичным продолжением политики собирания чжурчжэньских земель - в ее ходе Нурхаци разбил плохо обеспеченное наступление "400-тысячной армии" и даже влез в Ляодун. Но его завоевания закончились на Ляодуне. Кстати, его сын Хуантайцзи (aka Абахай по-нашенскому деревенскому обычаю) не претендовал на завоевание Китая. Он был согласен на договор с Китаем. Если и пишут, что это была уловка Хуантайцзи, то только потому, что внезапно все изменилось - погибла династия Мин и китайская знать решила впустить маньчжуров за ВКС для подавления повстанцев. Кругозор был ограничен соседним курятником, знаний не имел и не хотел получать. Но был хитер сверх меры и догадался сплавить врагов на материк - тогда поверю, что этот бредовый план что-то стоил вообще (тогда понятно, почему и исход был такой невнятный, и почему все ринулись домой, как узнали, что кампаку помер).
    • Имджинская война 1592 - 1598 гг.
      Так рейд основными силами. И Нобунага его лично возглавлял. А мог бы не рыпаться и просто изъявить покорность - "плетью обух не перешибешь". Однако - не изъявил и перешиб. Это я просто к тому, что Хидэеси - один из свиты Нобунаги. И, имхо, его предыдущий опыт как раз и мог говорить - "рискни".   И Поздняя Цзинь их вассал и клиент. То есть - в определенный период, де факто, получали выгоды со всего Северного Китая. Но пример не из этой серии. Они успеха добивались, когда в Китае был разлад. Потому мы про них и знаем. Чем те же тангуты в середине 11 века хуже чжурчженей в 12-м? Однако имеем что имеем.    И чем он тогда от Хидэеси отличается? Принципиально? Войну начал отнюдь не в период развала Китая на куски. Как раз то, о чем я и пишу. Варварские варлорды пробовали Китай "на зуб", когда умудрялись собрать в кулак какую-то силу. Если в этот период в Китае был разлад - читаем про очередную "чужеземную династию". Если нет - про то, как очередного шаньюя китайцы ловят по всей Монголии. И средний вариант - как с теми же тангутами. Читал немного, но сложилось впечатление, что у Ли Юаньхао амбиций было не меньше, чем у того же Агуды или Абаоцзи с Чингисом. Но "не взлетело".   Я про "вообще".    Так и не все с палками были, и в Японии были разные мнения насчет экспансии в Китай, смотря что триумфом считать... И так далее, и тому подобное.   Китай без Синцзяня, Монголии и Тибета меньше Японии по территории и населению?   Не они первые, не они последние.   В 41-м американцы "попросили" их "выйти вон" и ввели эмбарго. Трения обозначились еще раньше. В 1945-м на Японию падали атомные бомбы. ИМХО, какие-то не очень сахарные условия.    Обычные и вполне логичные действия варлорда с китайской периферии. Он всю жизнь воевал. Покорил Японию. Совершенно логично решил идти дальше. Как и куча персонажей до него. Однако вторжение в Корею закончилось невразумительным тупиком, на чем все и закончилось. Чем логика действий отличается от того же Нурхаци?
  • Файлы

  • Похожие публикации

    • Долгов В.В. Мстислав Великий
      Автор: Saygo
      Долгов В.В. Мстислав Великий // Вопросы истории. - 2018. - № 4. - С. 26-47.
      Работа посвящена князю Мстиславу Великому, старшему сыну Владимира Мономаха и английской принцессы Гиты Уэссекской. По мнению автора, этот союз имел, прежде всего, генеалогическое значение, а его политический эффект был невелик. В публикации дан анализ основным этапам биографии князя. Главные политические принципы, реализуемые в политике Мстислава — это последовательный легитимизм и строгое соответствие обычаю и моральным нормам. Неукоснительное соблюдение принципа справедливости дало князю дополнительные рычаги для управления общественным мнением и стало источником политического капитала, при помощи которого Мстислав удерживал Русь от распада.
      Князь Мстислав Великий, несмотря на свое горделивое прозвище, в отечественной историографии оказался обделен вниманием. Он находится в тени своего отца — Владимира Мономаха, биографии которого посвящена обширная литература. Между тем, деятельность Мстислава, хотя и уступает по масштабности свершениям Карла Великого, Оттона I Великого, Ивана III или Петра Великого, все же весьма интересна. Это был последний князь, при котором домонгольская Русь сохраняла некоторое подобие единства перед длительным периодом раздробленности.
      В древнерусской летописной традиции никакого прозвища за Мстиславом Владимировичем закреплено не было. Только один раз летописец, сравнивая Мстислава с его отцом Владимиром Мономахом, именует их обоих «великими»1. В поздних летописях Мстислав иногда называется «Манамаховым»2. Традиция добавления к его имени прозвища «Великий» заложена В.Н. Татищевым, который писал: «Он был великий правосудец, в воинстве храбр и доброразпорядочен, всем соседем его был страшен, к подданым милостив и разсмотрителен. Во время его все князи руские жили в совершенной тишине и не смел един другаго обидеть»3.
      При этом первый вариант труда Татищева, написанный на «древнем наречии», и являющийся, по сути, сводом имевшихся у историка летописных материалов, никаких упоминаний о прозвище не содержит4. Очевидно, Татищев ввел наименование «Великий», при подготовке «Истории» для широкого круга читающей публики, стремясь сделать повествование более ярким.
      Год рождения Мстислава Великого известен точно. Судя по всему, как ни странно, он позаботился об этом сам. Сообщение о его рождении было добавлено в погодную запись под 6584 (1076) г.5 в той редакции «Повести временных лет», которая была составлена при патронате самого Мстислава6.

      Мстислав Великий в Царском Титулярнике, 1672 г.

      Мстислав у смертного одра Христины (вверху слева). Из Лицевого летописного свода XVI в.

      Свадьба Мстислава с Любавой (вверху). Из Лицевого летописного свода XVI в.
      Отец Мстислава — князь Владимир Всеволодович Мономах был женат не единожды. Источники не дают возможности сказать наверняка, два или три раза. Однако личность матери Мстислава известна точно — это принцесса Гита Уэссекская, дочь последнего англосаксонского короля Гарольда II Годвинсона. Король Гарольд пал в битве при Гастингсе, которая стала решающим событием нормандского вторжения. Англия попала в руки герцога Вильгельма Завоевателя. Гита с братьями вынуждена была бежать.
      О браке английской принцессы с русским князем молчат и русские, и англо-саксонские источники, хотя и Повесть временных лет, и Англо-саксонская хроника излагают события той поры достаточно подробно. Но, видимо, глобальные исторические катаклизмы заслонили для русского и англосаксонского летописцев судьбы осиротевшей принцессы, оставшейся без королевства.
      Брак Гиты с Владимиром Мономахом остался бы неизвестен потомкам, если бы в его подготовке не были замешаны скандинавы, которым было свойственно повышенное внимание к брачно-семейным вопросам. Основной формой исторических сочинений у них долгое время оставались не летописи, а записи семейных историй — саги. Из саг семейные истории перекочевали в многотомную хронику Саксона Грамматика, написанную в XII—XIII веках.
      Саксон Грамматик сообщает, что дочь погибшего англо-саксонского короля вместе с братьями нашла убежище у датского короля Свена Эстридсена, приходившегося им родственником. Бабушка принцессы Гиты — тоже Гита (Торкельдоттир) — была сестрой Ульфа Торкельсона, ярла Дании, отца Свена. Таким образом, она приходилась королю Дании двоюродной племянницей.
      Саксон пишет, что король Свен принял сирот по-родственному, не стал вспоминать прежние обиды и устроил брак Гиты с русским королем Вольдемаром, «называемым ими самими Ярославом» (Quos Sueno, paterm eorum meriti oblitus, consanguineae pietaiis more excepit puellamaue Rutenorum regi Waldemara, qui et ipse Ianzlavus a suis est appellatus, nuptum dedit)7.
      Династические связи Рюриковичей с европейскими владетельными домами в XI в. были в порядке вещей. Дети князя киевского Ярослава Мудрого — дедушки и бабушки Мстислава — сочетались браком с представителями влиятельнейших королевских родов. Елизавета Ярославна вышла замуж за норвежского короля Харальда Сигурдарсона Сурового Правителя, Анастасия — за венгерского короля Андроша, Анна — за французского короля Генриха I. Иностранных невест получили и сыновья: Изяслав был женат на польской принцессе, Святослав — на немецкой графине. Однако самая аристократичная невеста досталась его деду — Всеволоду. Ею стала дочь византийского императора Константина Мономаха.
      Браки заключались с политическим прицелом: династические связи обретали значение политических союзов. Во второй половине XI в. на Руси разворачивалась борьба между сыновьями Ярослава, и международные союзы играли в этой борьбе не последнюю роль. По мнению А.В. Назаренко, целью женитьбы князя Святослава Ярославича на графине Оде Штаденской было обретение союзника в лице ее родственника — императора Генриха IV. Союзник был необходим для нейтрализации активности польского короля Болеслава II, поддерживавшего главного соперника Святослава — его брата, киевского князя Изяслава Ярославича. В рамках этих событий Назаренко рассматривает и брак Мономаха с английской принцессой.
      Не подвергая сомнению концепцию исследователя в целом, необходимо все-таки оговориться, что политические резоны этого брака выглядят весьма призрачно. Ведь Гита была принцессой без королевства. По мнению Назаренко, брак с Гитой мог стать «мостиком» для установления союзных отношений с королем Свеном, который выступал союзником императора Генриха в борьбе против восставших саксов, и, следовательно, теоретически тоже мог стать частью военно-политического консорциума, направленного против Болеслава. Это предположение логически непротиворечиво, и поэтому вполне вероятно.
      Однако версия, что юному князю просто нужна была жена, выглядит все же правдоподобней. В хронике Саксона Грамматика устройство брака представлено как чистая благотворительность со стороны Свена Эстридсена. Никаких серьезных признаков установления союзных отношений с ним нет. В события междоусобной борьбы на Руси он не вмешивался. Английские родственники принцессы лишились власти. То есть, Гита была невестой без политического приданого (а, возможно, и вовсе без приданого). Брак с ней был продиктован матримониальной необходимостью. Юному княжичу искали невесту знатного рода, а бесприютной принцессе — дом и прочное положение. Это, скорее всего, и свело Владимира Мономаха с Гитой Уэссекской.
      События, упомянутые в хронике Саксона Грамматика, нашли отражение и в Саге об Олафе Тихом: «На Гюде, дочери конунга Харальда женился конунг Вальдамар, сын конунга Ярицлейва в Хольмгарде и Ингигерд, дочери конунга Олава Шведского. Сыном Валвдамара и Гюды был конунг Харальд, который женился на Кристин, дочери конунга Инги Стейнкельссона»8. Подобные сведения содержатся и в ряде других саг9. Следует отметить, что в текст саг вкралась неточность: «конунг Вальдамамр» назван сыном «конунга Ярицлейва». Среди потомства князя Ярослава действительно был Владимир — один из старших его сыновей, князь новгородский. Но он скончался задолго до битвы при Гастингсе, а может быть еще и до рождения самой Гиты — в 1052 году10. Поэтому в данном случае, несомненно, имеется в виду внук Ярослава — Владимир Мономах.
      Саги дают еще одну интересную подробность: помимо своего славянского имени — Мстислав, крестильного — Фёдор11, князь имел еще и «западное» имя — Харальд, данное ему матерью, принцессой Гитой, очевидно, в честь его деда — англосаксонского короля.
      Основное имя, под которым он упоминается в исторических источниках — Мстислав — тоже было получено им неслучайно. Наречение было чрезвычайно важным делом в княжеской семье. Отдельные ветви княжеского рода имели свой излюбленный набор династических имен. Новорожденный князь мог получить и имя, характерное для рода матери или вовсе стороннее. Но в целом династические предпочтения прослеживаются достаточно ясно.
      «Владимир Мономах явно рассматривает себя как основателя новой династической ветви рода, свою семью — как некое обновление ветви Ярославичей. Возможно, он видит в самом себе прямое подобие своего прадеда Владимира Святого. По крайней мере, в имянаречении своих сыновей он явно возвращается именно к этому отрезку родовой истории», — отмечают исследователи древнерусского именослова А.Ф. Литвина и Ф.Б. Успенский12.
      До рождения героя настоящего исследования был известен только один князь с именем Мстислав — Мстислав Чермный, князь тмутараканский и черниговский, чей образ в Повести временных лет имеет черты эпического героя. Причем, Новгородская первая летопись, в которой, как считается, отразился Начальный свод, предшествовавший Повести временных лет, почти ничего не сообщает о Мстиславе тмутараканском кроме самого факта его рождения. Все героические подробности — единоборство с касожским князем Редедей, благородный отказ от борьбы с братом Ярославом Мудрым за киевский престол — появляются только в Повести, создание одной из редакций которой было осуществлено игуменом Сильвестром, близким Владимиру Мономаху13. Сам литературный образ Мстислава тмутараканского (особенно, отказ от междоусобной борьбы с братом) отчетливо перекликается с идейными принципами самого Мономаха, высказанными в его Поучении. Героизмом и благородством Мстислав тмутараканский вполне подходил на роль «династического прототипа» для старшего сына Мономаха.
      Кроме того, Мстислав, согласно одному из двух летописных перечней14, был одним из старших сыновей Владимира Святого от полоцкой княжны Рогнеды Рогволдовны. И в дальнейшем Мстиславами нарекали преимущественно старших сыновей в роду потомков Ярослава Мудрого.
      Рождение и раннее детство Мстислава пришлись на бурную эпоху. Его отец Владимир Мономах проводил жизнь в бесконечных походах и стремительно рос в княжеской иерархии, переходя от одного княжеского стола к другому. В год рождения своего первенца Владимир совершил поход в Чехию. В рассказе о своей жизни, являющемся частью «Поучения», Мономах пишет о стремительной смене городов во время походов: Ростов, Курск, Смоленск, Берестье, Туров и пр. Рассказ Мономаха не дает возможности понять, титульным князем какого города он был и где могла помещаться его семья. Под 1078 г. летопись упоминает его сидящим в Смоленске. Но 1078 г. был отмечен очередным витком междоусобной войны: в битве на Нежатиной ниве погиб великий князь Изяслав, дед Мстислава — Всеволод Ярославич — стал новым князем киевским, а Мономах сел в Чернигове. Где пребывал в то время двухлетний Мстислав с матерью — неизвестно. Учитывая опасную обстановку, в которой происходило обретение Мономахом нового престола, вряд ли семья была при нем неотлучно. Относительно безопасным убежищем могло быть родовое владение деда — город Переяславль-Южный.
      Как это было заведено в роду Рюриковичей, первый княжеский стол Мстислав получил еще ребенком. В 1088 г. его дядя Святополк Изяславич ушел из Новгорода на княжение в Туров15. Покинуть северную столицу ради относительно небольшого городка Святополка побудило, очевидно, желание занять более выгодную позицию в борьбе за киевское наследство, которое могло открыться после смерти великого князя Всеволода.
      По словам летописца, в период киевского княжения Всеволода одолевали «недузи»16. По закону «лествичного восхождения», Святополк был следующим по очереди претендентом на главный трон. Но времена были неспокойные. Русь раздирали междоусобные войны. Многочисленные родственники могли не посчитаться с законным правом, поэтому претендент решил себя обезопасить.
      Однако Всеволод прожил еще почти пять лет. Русь в то время представляла собой политическую шахматную доску, на которой разыгрывалась грандиозная партия. Это была сложная игра с замысловатой стратегией и тактикой. В освободившийся Новгород старый князь посадил своего двенадцатилетнего внука17. Возраст по меркам XI в. был вполне подходящим.
      Новгород неоднократно становился стартовой площадкой для княжеской карьеры. Однако в данном случае это событие оказалось малозначительным: автор Повести временных лет, отметив уход Святополка из Новгорода, не сообщил, кто пришел ему на смену. То, что это был именно Мстислав, мы узнаем из перечня новгородских князей, который был составлен значительно позже описываемых событий. Список этот читается в Новгородской первой летописи младшего извода. В Комиссионном списке летописи он повторяется два раза: перед основным текстом (этот вариант списка оканчивается Василием I Дмитриевичем)18 и внутри текста (там в качестве последнего новгородского князя фигурирует Василий II Васильевич Тёмный)19. Таким образом, списки эти, скорее всего, современны самой летописи, написанной в XIV веке. Откуда летописец XIV в. черпал информацию? Возможно, он ориентировался на какие-то не дошедшие до нашего времени перечни князей. Но не исключен вариант, что он сам составлял их, исходя из содержания летописи. Повесть временных лет содержит смысловую лакуну: кто был новгородским князем после ухода Святополка — не ясно. Поздний летописец вполне мог заполнить ее по своему усмотрению, поместив список князей прославленного Мстислава. Поэтому полной уверенности в том, что первым столом, который получил Мстислав, был именно новгородский — нет.
      На страницах Повести временных лет Мстислав как деятельная фигура впервые упоминается только под 1095 г. как князь Ростова20. В этом году княживший в Новгороде Давыд Святославич ушел на княжение в Смоленск. За год до этого брат Давыда — Олег Святославич, один из главных антигероев древнерусской истории, вернул себе родовой Чернигов. Святославичи объединялись на случай обострения борьбы за великокняжеский престол. Очевидно Давыд стремился утвердиться в Смоленске потому, что город был связан с Черниговом водной артерией — Днепром. Это открывало возможность быстро организовать совместное выступление на Киев: отец братьев — князь Святослав изгонял из Киева отца действовавшего великого князя Святополка II Изяславича. То, что Святополк делал со своим родным братом, то Олег и Давыд могли проделать с двоюродным. Располагая силами Черниговской, Смоленской и Новгородской земель, братья были способны побороться за главный стол.
      Однако их планам не суждено было сбыться. Самостоятельной силой проявила себя община Новгорода. Уход Давыда новгородцы расценили как предательство. Они обратились не просто к другому князю, но к представителю враждовавшего с предыдущим семейного клана — Мстиславу Владимировичу. «Иде Святославич из Новагорода кь Смоленьску. Новгородце же идоша Ростову по Мьстислава Володимерича», — сообщает летопись21. Конструкция противопоставления, оформленная при помощи частицы «же», показывает, что летописец считал обращение к Мстиславу как ответ на уход Давыда, а не просто замещение вакантного места. В «шахматной игре» князей фигуры нередко совершали самостоятельные ходы, сводя на нет княжеские планы и взаимные счеты. Самостоятельное обращение новгородцев к Мстиславу — дополнительный довод в пользу того, что молодой князь уже правил в волховской столице и хорошо зарекомендовал себя.
      В планы Давыда не входило терять Новгород. Но новгородцы «Давыдови рекоша “не ходи к нам”»22. Пришлось Святославичу довольствоваться Смоленском.
      Система пришла в относительное равновесие. Расстановка сил позволяла на время забыть об усобицах. Перед Русью стояла серьезная проблема — набеги кочевников-половцев. Противостояние им требовало консолидации сил всех русских земель. Главным организатором борьбы против кочевников выступил Владимир Всеволодович Мономах — на тот момент князь переяславский. Мономах действовал совместно с великим киевским князем Святополком II. Таким образом, две из трех ветвей потомков Ярослава Мудрого объединились в борьбе с внешней угрозой. Киев и Переяславль выступили единой силой.
      Но третья ветвь — черниговская — осталась в стороне. Более того, Олег Святославич, не имея сил бороться против братьев, наводил на Русь половецкие войска, за что и был назван автором «Слова о полку Игореве» Гориславичем. С половцами пришел Олег, и в 1094 г. войско не понадобилось — Владимир Мономах, видя разорение, которое несли с собой кочевники, фактически добровольно вернул Олегу его земли. Олег сел в Чернигове, но половецкие войска требовали оплаты. Олег разрешил им грабить родную черниговскую землю23.
      Несмотря на предательское, по сути, поведение Олега, Святополк II и Владимир Мономах были готовы начать с ним сотрудничество. Очевидно, они понимали, что Олег был доведен до крайности потерей отцовского наследства и не имел возможности выбрать другие средства для возращения утраченной отчины. Но теперь справедливость была восстановлена, и двоюродные братья в праве были рассчитывать на то, что Олег присоединится к ним в праведной борьбе.
      Однако не таков был Олег Гориславич. Примириться с двоюродными братьями в противостоянии, начатом еще их отцами, он не мог. В 1095 г. братья позвали его в поход на половцев. Это было первое предложение о совместных действиях, которое должно было положить конец вражде. Олег пообещал, но в итоге в поход не пошел. Святополку II и Владимиру Мономаху пришлось идти без него. Поход был удачный, русское войско вернулось с победой и богатой добычей. Но досада у братьев осталась. Они «начаста гневатися на Олга, яко не шедшю ему на поганыя с нима»24.
      В качестве компенсации за уклонение от похода Святополк II и Владимир Мономах потребовали у Олега Святославича выдать им сына половецкого хана Итларя, которого держал у себя черниговский князь. Но Олег не сделал и этого. «Бысть межи ими ненависть», — резюмировал летописец.
      Двойной отказ от сотрудничества привел к тому, что со стороны киевско-переяславской коалиции последовала санкция, пока относительно мягкая. Сын Мономаха — Изяслав Владимирович — занял город Олега Муром, изгнав оттуда княжеского наместника. Муром был небольшим городком, лежавшим на границе русских земель.
      Потеря Мурома, конечно же, не заставила Олега одуматься. Скорее, наоборот — еще больше разозлила и ожесточила его. Пружина вражды стала раскручиваться с новой силой.
      В 1096 г. Святополк и Владимир послали к Олегу предложение, которое выглядело как образец братской любви и добрых намерений: «Поиди Кыеву, ать рядъ учинимъ о Руской земьле предъ епископы, игумены, и предъ мужи отець нашихъ и перъд горожаны, дабы оборонили землю Русьскую от поганыхъ»25.
      Учитывая, что Муром в тот момент не был возвращен Олегу, понятно, что предложение братьев черниговский князь воспринял едва ли не как издевательство. Его реакция была резкой. Олег «усприемъ смыслъ буй и словеса величава» ответил: «Несть лепо судити епископомъ и черньцемъ или смердомъ»26. Категории населения, которые в послании Святослава и Владимира олицетворяли Русскую землю (высшее духовенство, старые дружинники, горожане), в устах Олега превращались в «низы», достойные лишь аристократического презрения. Игуменов он низводил до простых монахов-чернецов, а свободных горожан называл смердами. В композиции летописи дерзкая речь князя Олега обозначала его окончательный разрыв не только с великокняжеской коалицией, но и со всем установившимся общественным порядком. Олег, таким образом, выступил как носитель антикультурного, разрушительного начала.
      Соответственно, последующие действия братьев предстают не просто очередным ходом в междоусобной войне, а законным возмездием, восстановлением надлежащего порядка. Сначала они изгнали Олега из Чернигова. Олег затворился в Стародубе, но после ожесточенной осады был изгнан и оттуда. Затравленный Олег дал обещание уйти к своему брату Давыду в Смоленск, а затем вместе с ним явиться в Киев. Этим обещанием он спас себя от преследования. Но как только непосредственная опасность миновала — нарушил слово и продолжил свой поход. В Смоленск, правда, он зашел, но лишь за тем, чтобы взять у брата войско. Со смоленским отрядом Олег подошел к Мурому.
      Как ни плачевно было положение князя Олега, сначала он намеревался решить дело миром. Правда была на его стороне — Муром был отобран у него незаконно. Кроме того, юный Изяслав приходился ему племянником, и захватил Муром не своей волей. Поэтому он предложил Изяславу уйти в Ростов, принадлежавший их семье: «Иди у волость отца своего Ростову, а то есть волость отца моего. Да хочю, ту седя, порядъ положите съ отцемь твоимъ. Се бо мя выгналъ из города отца моего. Или ты ми зде не хощеши хлеба моего же вдати?»27
      Но Изяслав не хотел сдаваться. Узнав, что к Мурому идет дядя с войском, он позаботился о том, чтобы встретить опасность во всеоружии. К Мурому были стянуты ростовские, суздальские и белозерские полки, а на предложение оставить город он ответил отказом.
      Это решение оказалось для него роковым. Тактике обороны в крепости Изяслав предпочел открытую битву. Войска встретились в поле перед городом. В ходе битвы Изяслав был убит.
      Интересно, что именно в этом случае летописец сочувствует, скорее, Олегу, чем Изяславу. В произошедшей битве Изяслав возлагал надежду на «множество вой», а Олег — на «правду», которая в кои-то веки была на его стороне. Это обстоятельство отмечает летописец. Но правота Олега была очевидна не только ему. Дальнейшие события — отказ переяславского семейства от мести за Изяслава — объясняется не только миролюбивой доктриной Мономаха, но и тем обстоятельством, что правда действительно была на стороне Олега.
      Однако после праведной победы Олег вновь перешел к захватнической политике. Он пленил ростовцев, суздальцев и белозерцев, входивших в войско погибшего Изяслава. Затем захватил Суздаль, Ростов, ростовскую и муромскую земли. По закону ему принадлежала только муромская земля. Ростов был вотчиной Мономаха. Но во всех захваченных землях он располагался по-хозяйски: сажал посадников и начинал собирать «дани» (то есть налоги).
      Мстислав в ту пору был князем Великого Новгорода. К нему привезли тело убитого под Муромом брата Изяслава. Мстислав похоронил его в Софийском соборе. Хотя у него были все основания ненавидеть дядю, убившего его родного брата, он не стал отвечать несправедливостью на несправедливость. С первых самостоятельных политических шагов Мстислав явил собой образец сдержанности и справедливости. Он лишь указал Олегу на необходимость вернуться в принадлежавший ему Муром, «а в чюжей волосте не седи»28. Более того, он пообещал Олегу заступничество перед могущественным отцом — князем Владимиром Мономахом.
      Конец XI в. был переломным в отношении к мести. Не прошло и двух десятилетий с того момента, когда дед Мстислава — Всеволод — совместно с братьями отменил право мести в «Правде Ярославичен». Под влиянием христианской проповеди месть выходила из числа социально одобряемых способов поддержания общественного порядка. Но в аристократической военной среде смягчения нравов, очевидно, еще не произошло. Поэтому миролюбивый жест Мстислава был воспринят как пример беспрецедентного смирения и благородства.
      В «Поучении» отец Мстислава — Владимир Мономах — писал, что обратиться с предложением мира к Олегу его побудила именно инициатива сына Мстислава. При этом князь отмечал, что сын его юн, а смирение его называл неразумным. Однако он не мог не признать в нем моральной силы: «Да се ти написах, зане принуди мя сынъ мой, егоже еси хрстилъ, иже то седить близь тобе, прислалъ ко мне мужь свой и грамоту, река: “Ладимъся и смеримся, а братцю моему судъ пришелъ. А ве ему не будеве местника, но възложиве на Бога, а стануть си пред Богомь; а Русьскы земли не погубим”. И азъ видех смеренье сына своего, сжалихси, и Бога устрашихся, рекох: онъ въ уности своей и в безумьи сице смеряеться — на Бога укладаеть; азъ человекь грешенъ есмь паче всех человекъ»29.
      Текст «Поучения» перекликается с летописным. «Аще и брата моего убилъ еси, то есть недивно: в ратехъ бо цесари и мужи погыбають», — говорил, согласно летописи, Мстислав. «Дивно ли, оже мужь умерлъ в полку ти? Лепше суть измерли и роди наши», — писал в «Поучении» Мономах.
      Сложно сказать, было ли смирение Мстислава продуманной атакой против дяди или искренним порывом души. Но нет никакого сомнения, что в конечном итоге отказ от мести был в полной мере использован для пополнения «символического капитала» рода Мономахов. На фоне смирения Мстислава Олег выглядел аморальным чудовищем.
      При этом перенос смирения и всепрощения в плоскость практической политики совсем не был предрешен. Ведь отказ от мести вступал в действие только в том случае, если Олег вернет захваченное и возвратится в Муром. И Владимир Всеволодович, и Мстислав Владимирович хорошо знали своего родственника. Было понятно, что требование вернуть захваченное он не выполнит. И тогда на стороне Мстислава будет не только военная сила, но и моральный перевес.
      Морально-этический аспект был важен потому, что без поддержки городского общества князья могли располагать лишь небольшим отрядом верных лично им дружинников. Этого было мало для полномасштабного противостояния. Горожане же не всегда поддерживали князей в их междоусобных войнах. Если внешняя агрессия не оставляла им выбора — новгородцы, смоляне или киевляне становились под княжеские знамена для ее отражения, то для участия во внутренних войнах требовался дополнительный мотив.
      Олег захваченного не вернул. И, более того, проявил намерение завладеть Новгородом. Посовещавшись с новгородцами, Мстислав приступил к операции по выдворению князя Олега из захваченных областей.
      Для начала он отправил новгородского воеводу Добрыню Рагуиловича перехватить сборщиков дани, которых по покоренным землям разослал князь Олег. Очевидно новгородцы снабдили Добрыню серьезной военной силой, так как младший брат Олега — князь Ярослав Святославич, осуществлявший «сторожу» в покоренных землях, узнав о приближении Добрыни, вынужден был спасаться бегством. Олегу, который к тому времени уже успел выступить в поход, пришлось повернуть к Ростову.
      Мстислав, преследуя мятежного дядю, направился к Ростову. Олег убежал из Ростова в Суздаль. Мстислав двинулся туда. Олег, понимая, что и в Суздале ему не укрыться, сжег город и отправился в свою отчину — Муром.
      Мстислав, дойдя до сожженного Суздаля, преследование остановил. Он считал, что, находясь в Муроме, Олег правил не нарушал. Подчеркнуто скрупулезное соблюдение порядка отличало Мстислава. Поэтому он обращался с загнанным в угол дядей весьма предупредительно. Несмотря на то, что сила была на его стороне, он показывал смирение. Мстислав заявил: «Мни азъ есмь тебе; шлися ко отцю моему, а дружину вороти, юже еси заялъ, а язь тебе о всемь послушаю»30. Здесь и признание меньшего по сравнению с Олегом статуса («мни азъ есмь тебе»), и предложение решать проблему на более высоком уровне («шлися ко отцю моему»), и благородная готовность к послушанию.
      В сложившейся ситуации Олегу не оставалось ничего, кроме как ответить на мирную инициативу племянника. Он послал Мстиславу ответное предложение о мире. Летописец подчеркивает, что со стороны Олега это был обман — «лесть». Но Мстислав остался верен избранной линии поведения: он поверил дяде и распустил свою дружину.
      Этим не преминул воспользоваться князь Олег. Известие о его нападении застало Мстислава врасплох. Летописец рисует весьма подробную картину: шла первая неделя Великого поста, настала Фёдорова суббота, Мстислав сидел на неком обеде, когда ему пришла весть, что князь Олег уже на Клязьме, то есть, максимум, в тридцати километрах от Суздаля. Доверяя Олегу, Мстислав не выставил стражу, поэтому вероломный дядя смог подойти незамеченным довольно близко.
      Олег действовал неторопливо. Расположившись на Клязьме, он, видимо, считал свою позицию заведомо выигрышной, поэтому не переходил к решительным действиям. Расчет бы на то, что Мстислав, видя угрозу, сам оставит Суздаль. Но этого не произошло. Мстислав воспользовался передышкой и за два дня снова собрал дружину: «новгородце, и ростовце, и белозерьци»31. Силы сравнялись. Мстислав встал перед городом, но старался действовать неторопливо. Полки стояли друг перед другом четыре дня. Летописец считал это вполне нормальным явлением. Средневековые битвы нередко начинались, а иногда и заканчивались долгим стоянием друг против друга: спешить к гибели никому не хотелось.
      У Мстислава была дополнительная причина не форсировать события. К нему пришло известие, что отец послал ему на помощь брата Вячеслава с отрядом половцев.
      Вячеслав подошел в четверг. Очевидно, это заметили в стане Олега, но не знали, насколько велика подмога. Для того, чтобы усилить психологический эффект, Мстислав дал половчанину Куману стяг своего отца, пополнил его отряд пешими воинами и поставил его на правый фланг. Куман развернул стяг Владимира Мономаха. По словам летописца, «узри Олегъ стягь Володимерь, и вбояся, и ужась нападе на нь и на вой его»32. Несмотря на деморализацию, Олег все-таки повел свое войско в бой. Двинулся на врага и Мстислав. Началось сражение, вошедшее в историю как «битва на Колокше».
      Отряд Кумана стал заходить в тыл Олегу. Олег был окончательно деморализован и бежал с поля боя. Мстислав победил. Причем, в изложении летописца, основным действующим лицом выступил не столько половецкий отряд, сколько сам стяг: «поиде стягь Володимерь и нача заходити в тыль его»33. Не исключено, что под «стягом» в данном случае понимается боевое подразделение (аналогичное «стягу» или «хоругви» поздних источников). Но текстуальная связь с вручением стяга, понимаемого как предмет, позволяет думать, что в данном случае речь идет именно о психологическом воздействии самого знамени.
      Олег бежал к своему городу Мурому. Мстислав последовал за ним. Понимая, что в Муроме ему не укрыться от превосходящих сил племянника, Олег оставил («затворил») в Муроме брата Ярослава, а сам отправился к Рязани.
      Мстислав подошел к Мурому, освободил своих людей, заключил мир с муромцами и пошел к Рязани. Олегу пришлось бежать и оттуда. История повторилась: Мстислав подошел к Рязани, освободил своих людей, которые были перед тем заточены Олегом, и заключил мир с рязанцами. Понимая, что эта игра в догонялки может продолжаться долго, Мстислав обратился к дяде с благородным предложением: «Не бегай никаможе, но послися ко братьи своей с молбою не лишать тебе Русьской земли. А язь послю кь отцю молится о тобе»34.
      Война на уничтожение среди Рюриковичей была не принята. При самых тяжелых межкняжских спорах сохранялось понимание того, что все они члены одного рода и «братья». Христианское воспитание не позволяло им переходить грань убийства. Формально не запрещенные Священным Писанием формы насилия использовались широко: изгнание, заточение, ослепление и пр. Но убийства политических противников были редкостью. Их можно было оправдать только в случае открытого боевого столкновения (как это было в упомянутой выше трагической истории с князем Изяславом). В данном случае, смерь Олега не добавила бы клану Мономашичей политических дивидендов.
      Олег был вынужден согласиться на мир. Яростный противник всяческих компромиссов и коллективных действий, в следующем, 1097 г., он все-таки принял участие в Любеческом съезде. Если бы не твердая позиция Мстислава, которому удалось направить деятельность мятежного дяди в нужное отцу, Владимиру Мономаху, русло, проведение межкняжеского съезда было бы под вопросом.
      В сообщении о Любеческом съезде 1097 г. Мстислав не упомянут в числе основных его участников. Участие в советах было делом старших князей. От лица клана Мономашичей вещал его глава — сам Владимир Всеволодович. Ему принадлежала инициатива, в его замке состоялось собрание. Мстислав обеспечивал силовую поддержку политики отца. Причем, как видим, не бездумно. Мономах воспитал сына способным работать на общее дело без детальных инструкций.
      В это время Мстиславу уже исполнилось двадцать лет. По обычаям того времени он должен был быть женат. Татищев относит свадьбу к 1095 году. Он, впрочем, не указывает источник своих сведений и ошибочно называет его первую жену дочерью посадника35. Но сама по себе дата находится в пределах вероятного: обычно князья вступали в брак лет в пятнадцать-шестнадцать. Первой женой Мстислава, которая, как было сказано, известна по сагам, была Христина — дочь шведского короля Инге Стейнкельссона. О том, что жену Мстислава звали Христиной сообщает и Новгородская летопись36.
      События частной жизни князей редко попадали на страницы летописи. В некоторых, увы, редких, случаях недостаток сведений можно восполнить за счет источников иностранного происхождения. Интересные биографические сведения о Мстиславе Великом содержатся в латинском тексте, дошедшем до нас в двух списках — в составе двух сборников, создание которых было связано с монастырем св. Панетелеймона в Кёльне. В научный оборот этот текст был введен Назаренко. Им же осуществлен перевод следующего фрагмента: «Арольд (как было сказано, германским именем Мстислава было Харальд. — В.Д.), король народа Руси, который жив и сейчас, когда мы это пишем, подвергся нападению медведя, распоровшего ему чрево так, что внутренности вывалились на землю, и он лежал почти бездыханным, и не было надежды, что он выживет. Находясь в болотистом лесу и удалившись, не знаю, по какой причине, от своих спутников, он подвергся, как мы уже сказали, нападению медведя и был изувечен свирепым зверем, так как у него не оказалось под рукой оружия и рядом не было никого, кто мог бы прийти на помощь. Прибежавший на его крик, хотя и убил зверя, но помочь королю не смог, ибо было уже слишком поздно. С рыданиями донесли его на руках до ложа, и все ждали, что он испустит дух. Удалив всех, чтобы дать ему покой, одна мать осталась сидеть у постели, помутившись разумом, потому что, понятно, не могла сохранить трезвость мысли при виде таких ран своего сына. И вот, когда в течение нескольких дней, отчаявшись в выздоровлении раненого, ожидали его смерти, так как почти все его телесные чувства были мертвы и он не видел и не слышал ничего, что происходило вокруг, вдруг предстал ему красивый юноша, приятный на вид и с ясным ликом, который сказал, что он врач. Назвал он и свое имя — Пантелеймон, добавив, что любимый дом его находится в Кёльне. Наконец, он указал и причину, по какой пришел: “Сейчас я явился, заботясь о твоем здравии. Ты будешь здрав, и ныне твое телесное выздоровление уже близко. Я исцелю тебя, и страдание и смерть оставят тебя”. А надо сказать, что мать короля, которая тогда сидела в печали, словно на похоронах, уже давно просила сына, чтобы тот с миром и любовью отпустил ее в Иерусалим. И вот, как только тот, кто лежал все равно, что замертво, услышал в видении эти слова, глаза [его] тотчас же открылись, вернулась память, язык обрел движение, а гортань — звуки, и он, узнав мать, рассказал об увиденном и сказанном ему. Ей же и имя, и заслуги Пантелеймона были уже давно известны, и она, по щедротам своим, еще раньше удостоилась стать сестрою в той святой обители его имени, которая служит Христу в Кёльне. Когда она услышала это, дух ее ожил, и от голоса сына мать встрепенулась и в слезах радости воскликнула громким голосом: “Сей Пантелеймон, которого ты, сын мой, видел, — мой господин! Теперь и я отправлюсь в Иерусалим, потому что ты не станешь [теперь этому] препятствовать, и тебе Господь вернет вскоре здоровье, раз [у тебя] такой заступник”. И что же? В тот же день пришел некий юноша, совершенно схожий с тем, которого король узрел в своем сновидении, и предложил лечение. Применив его, он вернул мертвому — вернее, безнадежно больному — жизнь, а мать с радостью исполнила обет благочестивого паломничества»37.
      По мнению Назаренко, описанный «случай на охоте» мог произойти в промежуток между рождением старшего сына Мстислава — Всеволода и рождением Изяслава, который был крещен в честь св. Пантелеймона. Наиболее вероятной датой исследователь считает 1097— 1099 года. С этой датировкой необходимо согласиться, поскольку из летописного текста в этот период имя Мстислава, столь решительно вышедшего на историческую арену, на некоторое время исчезает!
      Возращение в большую княжескую политику произошло в 1102 году. 20 декабря Мстислав с новгородскими мужами пришел в Киев к великому князю Святополку II Изяславичу. У Святополка была договоренность с отцом Мстислава — Владимиром Мономахом, согласно которой Мстислав должен был уступить Новгород своему троюродному брату — сыну Святополка. Вместо Новгорода Мстиславу предлагалось сесть в г. Владимире.
      Произошедшее в дальнейшем позволяет думать, что такая рокировка на самом деле не входила в планы клана Мономаха. Не зря Мстислав пришел в Киев в сопровождении новгородцев — им отводилась важная роль. Причем, присутствовавшие при встрече дружинники Владимира подчеркнуто дистанцировались от происходившего: «и рекоша мужи Володимери: “Се приела Володимеръ сына своего, да се седять новгородце, да поемыпе сына твоего, вдуть Новугороду, а Мьстиславъ да вдеть Володимерю”».
      Настал час выйти на авансцену новгородскому посольству, которое напомнило великому князю, что Мстислав был дан новгородцам в князья его предшественником — Всеволодом Ярославичем, что они «вскормили» князя для себя и поэтому не намерены менять его на другого. Реплика новгородцев, удостоверившая их непреклонность, была коротка, но эффектна: «Аще ли две голове имееть сынъ твой, то поели Ми».
      Святополк пытался возражать, «многу име прю с ними», но успеха не достиг. Новгородцы вернулись в свой город с желанным им Мстиславом.
      Князь ценил преданность новгородцев. Он рассматривал Новгород не просто как очередную ступень на пути восхождения к киевскому престолу. В 1103 г. Мстиславом была заложена церковь Благовещения на Городище38, а через десять лет, в 1113 г., — Никольский собор на Ярославовом дворе. Архитектура Никольского собора в целом не характерна для XII в., когда основным типом храма стала одноглавая крестово-купольная постройка. Большой пятиглавый собор соперничал по масштабам с храмом Св. Софии, построенным в XI в. по заказу Ярослава Мудрого39. Правнук повторил «архитектурный текст» прадеда, сыгравшего важную роль в истории Новгорода. В 1113 г. отец Мстислава стал киевским князем. Интересно, что в «Степенной книге» описание этих событий объединено в одну главу, озаглавленную «Самодержавие Владимирово»40. Таким образом, закладка церкви выглядит как символический акт, отмечающий победу клана Мономашичей в очередном акте междоусобной войны.
      Кроме того в 1116 г. Мстислав увеличил протяженность городских укреплений: «заложи Новъгородъ болей перваго»41.
      Мстислав возглавлял военные походы новгородцев, выполняя тем самым основную княжескую функцию — военного организатора и вождя. В 1116 г. состоялся его поход с новгородцами на чудь. Поход был удачным: был взят город эстов — Оденпе («Медвежья Голова» в русской летописи)42. Об этом сообщает Новгородская Первая летопись старшего извода. В третьей редакции «Повести временных лет» (которая содержит дополнительные сведения о дате рождения Мстислава) добавлены подробности: «и погость бещисла взяша, и възвратишася въ свояси съ многомъ полономъ»43.
      Русь в это время переживала очередной виток противостояния со степным миром кочевников. Одной из ключевых фигур обороны по-прежнему оставался Владимир Мономах. Он выступил организатором княжеских съездов, главная цель которых заключалась в консолидировании противостояния степной угрозе. Результатом съездов были походы 1103, 1107 и 1111 гг., в ходе которых половцам был нанесен серьезный урон, снизивший остроту проблемы.
      Новгород в силу своего положения не был подвержен непосредственной опасности. Сложно сказать, участвовал ли в этой борьбе Мстислав. Новгородская летопись сообщает о походах, но участие в них новгородцев не уточняется. Летописец именует участников похода «вся братья князи Рускыя земли» (поход 1103 г.)44, или «вся земля просто русская» (поход 1111 г.).
      Как известно, слово «русь» имеет в летописях «широкое» и «узкое» значение. В широком смысле Русью именовали всю территорию, подвластную князьям из династии Рюриковичей. В узком — территорию среднего Поднепровья, с центром в Киеве. В каком же смысле использовал этот термин летописец?
      Во-первых, нужно сказать, что в средневековом Новгороде понятия «русский» и «новгородец» использовались как взаимозаменяемые. Пример этому находим в текстах того же XII в. — в договоре Новгорода с Готским берегом и немецкими городами 1189—1199 гг., заключенном князем Ярославом Владимировичем45.
      Во-вторых, сам факт помещения рассказа о походах в летописи показывает, что новгородцы воспринимали походы как нечто, имеющее к ним отношение. Более того, обращает на себя внимание стилистическая окраска рассказов об этих походах. Новгородский летописец в повествовании о важных победах над степными кочевниками переходит на патетический слог, в целом для него несвойственный и встречающийся в новгородской летописи достаточно редко.
      В-третьих, южный летописец, отводя определяющую роль в организации борьбы Мономаху, подчеркивает, что тот выступал не один, а «съ сынми»46.
      В свете этих соображений, возможно, следует пересмотреть атрибуцию имени «Мстислав» в перечне князей, принимавших участие в походе 1107 года. В Лаврентьевской и Ипатьевской летописях перечень этот имеет следующий вид: «Святополкъ же, и Володимеръ, и Олегь, Святославъ, Мьстиславъ, Вячьславь, Ярополкь идоша на половце»47. По мнению Д.С. Лихачёва, Мстислав, названный в перечне, это современник и тезка героя настоящей статьи — Мстислав, отчество которого нам не известно48. Этого Мстислава летописец характеризует по имени деда: «Игоревъ унукъ».
      Мнение Лихачёва основывалось, очевидно, на том, что в аналогичном перечне, помещенном в статье, рассказывающей о походе 1103 г., упомянут «Мьстиславъ, Игоревъ унукъ»49.
      Однако нужно помнить, что, во-первых, формальное совпадение списков не означает их семантического тождества. Так, например, место Вячеслава Ярополчича, участвовавшего в походе 1103 г. (и умершего в 1104 г.50), занял другой Вячеслав — сын Мономаха51. Во-вторых, для летописца, работавшего под покровительством князя Мстислава, Мстиславом, упоминаемым без уточняющих эпитетов, мог быть, скорее всего, князь-патрон. Другие же Мстиславы, современники Мстислава Великого — Мстислав Святополчич и Мстислав «Игорев внук» — упоминаются с необходимыми в контексте пояснениями. Так или иначе, имена обоих живых на тот момент Мстиславов одинаково могли отразиться в названном перечне.
      В 1113 г. на Руси произошли значительные перемены. Умер великий князь Святополк II Изяславич. После его смерти в Киеве вспыхнуло восстание, ставшее результатом давно назревавшего кризиса52. Горожане разграбили двор тысяцкого Путяты и живших в Киеве евреев53. Кризис был разрешен призванием на киевский стол Владимира Мономаха. Права Мономаха на престол не были бесспорными. Он был сыном младшего из сыновей Ярослава Мудрого, побывавших на киевском столе, — Всеволода. Весьма решительно настроенный сын среднего Ярославича — Олег Святославич Черниговский с формальной точки зрения имел больше прав на престол. Однако ситуация сложилась не в его пользу. Община города Киева стала на сторону Мономаха, пользовавшегося авторитетом как у народа, так и у представителей знати.
      Для Мстислава изменение статуса отца имело важные последствия. В 1117 г. Мономах перевел его из Новгорода в Белгород — то есть, по сути, в Киев (названый Белгород — княжеская резиденция под Киевом, на берегу р. Ирпень). Место Мстислава в Новгороде занял его сын Всеволод. Таким образом, Мономах усилил группировку сил в столице, обеспечивая устойчивость власти. В дальнейшем Владимир и Мстислав упоминались в летописи как единая сила. Когда на город Владимир-Волынский совершил нападение князь Ярослав Святополчич, летописец отметил, что помощь к нему не смогла подойти вовремя. Причем, «Володимеру не поспевшю ис Кыева съ Мстиславомъ сыномъ своимъ»54. Когда же помощь все-таки была оказана, действующими лицами снова оказались отец и сын. В то время Владимир Мономах достиг уже весьма преклонного по древнерусским меркам возраста: ему исполнилось семьдесят лет. Среди князей до столь преклонного возраста доживали немногие. Без помощи Мстислава Владимиру было бы сложно исполнять обязанности правителя в обществе, где от князя ждали личного участия во всех делах, особенно в делах военных.
      В 1125 г. Владимир Мономах скончался. Летописец отмечает его кончину приличествующей случаю хвалебной характеристикой князя. Похороны Мономаха собрали вместе его сыновей и внуков: «плакахуся по немъ вси людие и сынове его Мьстисла, Ярополкъ, Вячьславъ, Георгии, Андреи и внуци его»55. После похорон братья и внуки разошлись, а Мстислав остался на киевском столе. Начало его княжения в Киеве — 20 сентября 1126 года.
      Серьезных соперников в занятии киевского стола у Мстислаба не было. Позиции его были весьма прочны. Среди потомков Мономаха он был старейшим. Его брат Ярослав держал Переяславль, а сын Всеволод был князем Новгорода. Клан Святославичей на тот момент переживал не лучшие времена. Наиболее яркие его представители были уже в могиле, среди крупных владетелей остался лишь Ярослав Святославич (тот самый, который спасался бегством от новгородского воеводы Добрыни). Ярослав сидел в Чернигове, но по личным качествам своим не мог претендовать на престол. Мстислав же, напротив, считался продолжателем дела прославленного отца и пользовался среди горожан и знати большим авторитетом.
      В общем и целом ситуация на Руси, доставшейся в наследство Мстиславу, была спокойной. Насколько вообще может быть спокойной ситуация в стране, находящейся на грани политической раздробленности. Мстиславу приходилось прикладывать изрядные усилия для того, чтобы сохранить шаткое равновесие.
      Узнав о кончине Мономаха, половцы предприняли попытку набега на Русь. С этим Ярославу Владимировичу удалось справиться силами переяславцев.
      Сплоченность и единодушие клана Мономаховичей контрастировали с ситуацией в стане черниговских Святославичей. На черниговского князя Ярослава Святославича напал его племянник, сын Олега «Гориславича» — Всеволод. Племянник прогнал дядю с престола, а дружину его «исече и разъграби»56.
      Поначалу Мстислав намеревался поддержать законного черниговского владетеля — Ярослава. Он пресек попытку Всеволода Ольговича по примеру покойного родителя воспользоваться помощью половцев. Но дальше великий князь столкнулся с дилеммой: Ярослав сбежал в Муром и оттуда слал жалобные просьбы защитить его от разбушевавшегося племянника. Мстислав был связан с Ярославом крестным целованием и поэтому должен был взять на себя борьбу с Всеволодом.
      На другой чаше весов была текущая политическая ситуация: Всеволод прочно устроился в Чернигове. В отношении великого князя и его бояр он проявлял подчеркнутую лояльность: упрашивал самого князя, задаривал подарками его бояр и пр. То есть, всячески показывал, что, сидя в Чернигове, не принесет великому князю никаких неприятностей. Вместе с тем, для того, чтобы выгнать его оттуда пришлось бы развязать масштабную войну, которая неизбежно привела бы к массовым человеческим жертвам.
      Таким образом, Мстислав стоял перед выбором: сохранить ли верность своему слову и при этом пожертвовать жизнями многих людей, либо преступить крестное целование ради предотвращения кровопролития. Аристократическая честь вступала в противоречие с гуманистическим принципом.
      Мстислав обратился за помощью к церкви. Игумен монастыря св. Андрея Григорий, пользовавшийся высоким авторитетом еще у Мономаха, высказался в пользу мира. Собравшийся затем церковный собор тоже встал за сохранение жизней, пообещав взять грех клятвопреступления на себя. Мстислав решился — и прекратил преследование Всеволода. Летописец отмечает, что отказ от данного Ярославу слова лег тяжелым камнем на совесть Мстислава: «и плакася того вся дни живота своего»57. Но решения своего он не изменил.
      Решив проблему черниговского стола, в том же 1127 г. Мстислав взялся за наведение порядка на западных рубежах своих владений — в Полоцкой земле. Там княжили потомки Всеслава Владимировича, составившие отдельную ветвь Рюрикова рода, исключенного из лествичной системы, охватывавшей остальные русские земли.
      Между потомками Ярослава Мудрого и Всеслава Полоцкого существовала давняя вражда. Владимир Мономах писал, что захватил Минск, не оставив в нем «ни челядина, ни скотины»58. Сын его политику продолжил.
      Наступление на Полоцкую землю было задумано как масштабная операция. Мстислав отправил войска «четырьми путьми». Вернее, он наметил четыре первоначальных цели наступления. Первой был город Изяславль. К нему были посланы князья: Вячеслав из Турова, Андрей из Владимира-Волынского, Всеволодок из Городка и Вячеслав Ярославич из Клецка. Второй целью стал город Борисов. Туда были направлены Всеволод Ольгович с братьями. К Друцку отправился сын Ростислав со смолянами и воевода Иван Войтишич с торками59. И, наконец, четвертая цель — город Логожск. Туда с великокняжеским полком был отправлен сын Мстислава — Изяслав. Все отряды пробирались к назначенным им местам атаки порознь, но ударить должны были в один условленный день. Таким образом, вторжение в Полоцкую землю планировалось широким фронтом, между крайними точками которого — городами Йзяславлем и Друцком — было без малого семьсот километров. План сработал, атака увенчалась успехом.
      Полоцкие полки были застигнуты врасплох. Изяслав Мстиславич захватил своего зятя князя Брячислава с логожским полком на пути к отцу последнего — полоцкому князю Давыду Игоревичу. Таким образом, Логожск не имел возможности оказать сопротивление.
      Видя, что Брячислав с логожским отрядом оказались в плену, сдались князю Вячеславу и жители города Изяславля. Они хотели выговорить себе хотя бы относительно приемлемые условия сдачи. Вечером трагичного для них дня они обратились к князю Вячеславу Владимировичу с просьбой не отдавать город на разграбление («на щить»). Тысяцкий князя Андрея Воротислав и тысяцкий Вячеслава Иванко для предотвращения грабежа послали в город отроков. Но с рассветом увидели, что предотвратить разорение не удастся. С трудом удалось отстоять лишь имущество жены Брячислава — дочери Мстислава Великого. Воины возвратились из похода «съ многымъ полономъ»60.
      Видя, что ситуация складывается не в их пользу, жители Полоцка «сътьснувшеси» (И.И. Срезневский предлагал три значения этого слова: разгневаться, встревожиться, смириться61 — все они вполне подходят по смыслу в данном фрагменте) изгнали князя Давыда с сыновьями и призвали Рогволда.
      Судя по тому, что Рогволд после восхождения на полоцкий престол быстро исчез со страниц летописи и не упоминался больше в качестве действующего персонажа, прожил он недолго. Мстиславу приходилось возвращаться к полоцкой проблеме. Великий князь попытался привлечь полоцких князей к борьбе против половцев. Но получил дерзкий ответ: «Бонякови шелоудивомоу во здоровье» (то есть полочане пожелали главному врагу Руси половецкому хану Боняку здоровья). Князь разгневался, но проучить наглецов в то время не смог — война с половцами была в разгаре. Когда же война завершилась — припомнил полочанам их предательство. В 1129 г. он «посла по кривитьстеи князи» и выслал Давыда, Ростислава, Святослава и двух Рогволдовичей в Константинополь, где они пребывали в заточении. Видимо, судьба «кривических» (полоцких) князей сложилась в Константинополе нелегко — спустя семь лет на Русь смогли возвратиться только двое из них62.
      Внешняя политика Мстислава была продолжением политики его отца. Эта преемственность была отмечена летописцем: Мстислав выступает как наследник «пота» Мономаха. «Пот» этот был утерт в борьбе против половцев: «е бо Мьстиславъ великий и наследи отца своего потъ Володимера Мономаха великого. Володимиръ самъ собою постоя на Доноу, и многа пота оутеръ за землю Роускоую, а Мьстиславъ моужи свои посла, загна Половци за Донъ и за Волгу за Гиик, и тако избави Богъ Роускоую землю от поганых»63.
      При этом на внешнюю политику Мстислава наложила отпечаток молодость, проведенная в Новгороде. Новгородские проблемы по-прежнему волновали его. В 1131 г. князь послал сыновей Всеволода, Изяслава и Ростислава на чудь. Поход увенчался успехом. Чудь была побеждена и обложена данью. Из похода были приведены многочисленные пленники. В следующем, 1132 г., Мстислав организовал и возглавил поход на Литву. Поход бы удачный64. Хотя удача его была несколько омрачена тем, что на обратном пути литовцы смогли отомстить русскому войску, перебив много киян, полк которых отстал от великокняжеского отряда и шел отдельно65.
      Брачно-семейные дела Мстислава Великого освещены, по меркам древнерусских источников, весьма подробно. Как было сказано, согласно сагам и новгородской летописи первой женой князя была Христина — дочь шведского короля Инге Стейнкельссона. Она скончалась в 1122 году. В то же лето Мстислав женился снова — на дочери новгородского посадника Дмитрия Завидовича66. Имени ее летопись не сообщает, но вслед за Татищевым ее принято называть Любавой. Впрочем, известие Татищева и в этом случае выглядит не вполне надежно. Кроме имени Татищев снабдил свою «Историю» сюжетом, также не имеющим прямых аналогов в летописях и иных источниках. «Единою на вечер, беседуя он с вельможи своими и был весел. Тогда един от его евнух, приступи ему, сказал тихо: “Княже, се ты, ходя, земли чужия воюешь и неприятелей всюду побеждаешь, когда же в доме то или в суде и о разправе государства трудишься, а иногда с приятели твоими, веселясь, время препровождаешь, но не ведаешь, что у княгини твоей делается, Прохор бо Василевич часто со княгинею наедине бывает; если ныне пойдешь, то можешь сам увидеть, яко правду вам доношу”. Мстислав, выслушав, усмехнулся и сказал: “Рабе, не помниши ли, как княгиня Крестина вельми меня любила и мы жили в совершенной любви. И хотя я тогда, как молодой человек, не скупо чужих жен посесчал, но она, ведая то, нимало не оскорблялась и тех жен любовно принимала, показуя им, якобы ничего не знала, и тем наиболее меня к ея любви и почтению обязывала. Ныне же я состарелся, и многие труды и попечения о государстве уже мне о том думать не позволяют, а княгиня, как человек молодой, хочет веселиться и может при том учинить что и непристойное. Мне устеречь уже неудобно, но довольно того, когда о том никто не ведает и не говорят, для того и тебе лучше молчать, если не хочешь безумным быть. И впредь никому о том не говори, чтоб княгиня не уведала и тебя не погубила”. И хотя Мстислав тогда ничего противнаго не показал, но поворотил в безумную евнуху продерзость. Но по некоем времяни тиуна Прохора велел судить за то, якобы в судах не по законам поступал и людей грабил, за что его сослал в Полоцк, где вскоре в заточении умер»67.
      Эта жанровая сценка присутствует в обоих вариантах «Истории» Татищева, как написанной на «древнем наречии», так и в той, которая была подготовлена на современном автору языке. Состояние исторической науки не дает возможности ответить на вопрос, выдумал ли Татищев этот пассаж или добросовестно выписал из какого-нибудь не дошедшего до нас источника68. Можно лишь заметить, что стилистически повествование о семейной жизни князя Мстислава выглядит как произведение «демократической» литературы XVII в. со всеми характерными для нее чертами: развлекательной фабулой, отсутствием серьезного морального содержания, немудреным юмором. Противопоставление старого мужа и молодой жены — один из известных типов построения сюжета «бытовых повестей» XVII в., в которых впервые в русской литературе возникает тема сложностей любви и супружеских отношений69.
      В апреле 1132 г. Мстислав Великий скончался в Киеве. До возраста отца — Владимира Мономаха — ему дожить не удалось. Умер он в 55 лет.
      Первый брак со шведской принцессой Христиной был весьма многодетным. Летопись называет имена сыновей: Всеволода, Изяслава, Ростислава и Святополка70. Среди дочерей Мстислава из русских источников известно имя лишь одной из них — Рогнеды71. Скандинавские дают еще два: Ингибьерг и Маль(м)фрид72. Имена других дочерей летопись не называет, они выступают в летописи под отчеством «Мстиславовна». Известна Мстиславовна — жена Изяславского князя Брячислава Давыдовича и Мстиславовна — жена Всеволода Ольговича. Еще об одной из дочерей летопись сообщает: «Веде на Мьстиславна въ Грекы за царь»73.
      Сын от второго брака с дочерью новгородского посадника появился на свет перед смертью великого князя — в 1132 г. и наречен был Владимиром74. О его рождении и имянаречении летописец счел нужным оставить заметку в годовой статье. В качестве участника политических событий Владимир Мстиславич впервые упоминается в 1147 году75. Сообщает летопись еще об одном сыне Мстислава — Ярополке. Судя по тому, что в компании братьев он впервые появляется только в 1149 г.76, можно предположить, что он тоже был одним из поздних детей Мстислава. Возможно, он оказался младше Владимира и родился уже после смерти великого князя. Поэтому летописец и не стал упоминать об этом рождении.
      Согласно летописи, одна из дочерей Мстислава была замужем за венгерским королем77. Ее имя сообщает латиноязычный источник — дарственная грамота чешской княгини Елизаветы, дочери венгерской королевы, жены чешского князя Фридриха ордену Иоаннитов: «Ego Elisabem, ducis Bonemie Uxor, seauens vestigia Eurosine matris mee...»78 Таким образом, венгерская королева звалась Ефросиньей Мстиславной.
      Польский генеалог Витольд Бжезинский, ссылаясь на мнение Барбары Кржеменской, считает дочерью Мстислава Дурансию (Durancja)79, жену Оты III, князя Оломуца. Кроме того, Бжезинский со ссылкой на «Rodowód pierwszycn Piastów» Казимежа Ясинского, называет дочерью Мстислава жену великопольского князя Мешко III Старого — Евдокию80. Другой видный польский исследователь генеалогии Дариуш Домбровский возможности такой филиации не усматривает. Более того, Евдокия Киевская относится им к числу «мнимых Мстиславичей»81. В качестве возможных Домбровский указывает происхождение Евдокии от Изяслава Давыдовича, Ростислава Мстиславича, Изяслава Мстиславича. Самым вероятным отцом Евдокии он считает Юрия Долгорукого. Однако и построения Домбровского не лишены недочетов, обсуждению которых посвящена критическая рецензия А.В. Горовенко82. Поэтому вопрос о конфигурации родословного древа потомков Мстислава до сих пор остается открытым.
      Умирая, Мстислав оставил великое княжение своему брату Ярополку. Такой шаг соответствовал принципу «лествичного восхождения» и был вполне в духе князя, всю жизнь остававшегося человеком нормы и правила.
      Ярополк, видимо, следуя заветам старшего брата, сделает попытку приблизить его детей, своих старших племянников, Всеволода и Изяслава Мстиславичей, к узловым точкам южной Руси. Он попытался утвердить Всеволода в Переяславле-Южном, но наткнулся на активное сопротивление младшего брата Юрия Владимировича Долгорукого. Между племянниками Мстиславичами и оставшимися младшими дядьями вспыхнула междоусобица, которой не преминули воспользоваться черниговские Ольговичи. Приостановленный сильной рукой Владимира Мономаха распад древнерусского государства после смерти Мстислава Великого стал нарастать с новой силой.
      Примечания
      1. Полное собрание русских летописей (ПСРЛ). Т. 2. М. 1998, стб. 303.
      2. Там же, т. 37, с. 162.
      3. ТАТИЩЕВ В.Н. История Российская. Т. 2. М. 1963, с. 91, 143.
      4. Там же. Т. 4. М.-Л. 1964, с. 158, 188.
      5. ПСРЛ, т. 2, стб. 190.
      6. ШАХМАТОВ А.А. История русского летописания. Т. 1. Повесть временных лет и древнейшие русские летописные своды. Кн. 2. Раннее русское летописание XI— XII вв. СПб. 2003, с. 552-554.
      7. SAXO GRAMMATICUS. Gesta Danorum. Strassburg. 1886, p. 370. В русских реалиях датский хронист разбирался не очень хорошо: этим объясняется путаница с именем «русского короля».
      8. ДЖАКСОН Т.Н. Исландские королевские саги о Восточной Европе (середина XI — середина XIII в.). Тексты, перевод, комментарий. М. 2000, с. 167.
      9. Там же, с. 177.
      10. ПСРЛ, т. 1, стб. 160.
      11. ЛИТВИНА А.Ф., УСПЕНСКИЙ Ф.Б. Выбор имени у русских князей в X—XVI вв. В кн.: Династическая история сквозь призму антропонимики. М. 2006, с. 185.
      12. Там же, с. 13.
      13. ШАХМАТОВ А.А. Ук. соч., с. 545.
      14. ПСРЛ, т. 2, стб. 67.
      15. Там же, стб. 199.
      16. Там же, стб. 208.
      17. Там же, т. 3, с. 161.
      18. Там же, с. 470.
      19. Там же, с. 161.
      20. Там же, т. 2, стб. 219.
      21. Там же.
      22. Там же.
      23. Там же, стб. 217.
      24. Там же, стб. 219.
      25. Там же, стб. 220.
      26. Там же.
      27. Там же, стб. 226—227.
      28. Там же, стб. 227.
      29. Поучение Владимира Мономаха. Библиотека литературы Древней Руси (БЛ ДР), т. 1, XI—XII века. СПб. 1997, с. 473-475.
      30. ПСРЛ, т. 2, стб. 228.
      31. Там же, стб. 229.
      32. Там же.
      33. Там же.
      34. Там же, стб. 230.
      35. ТАТИЩЕВ В.Н. Ук. соч., т. 2, с. 157.
      36. ПСРЛ, т. 3, с. 21,205.
      37. НАЗАРЕНКО А.В. Неизвестный эпизод из жизни Мстислава Великого. — Отечественная история. 1993, № 2, с. 65—66.
      38. ПСРЛ, т. 3, с. 19.
      39. Новгородским князем в то время был сын Ярослава Владимир. Однако новгородский собор был одним из трех софийских соборов, последовательно построенных в главных политических центрах Руси (Киеве, Новгороде и Полоцке) одной строительной артелью. Из этого можно заключить, что строительство осуществлялось по плану великого князя, а не самостоятельно князьями названных городов.
      40. ПСРЛ, т. 21, с. 187.
      41. Там же, т. 3, с. 204.
      42. Там же, с. 20.
      43. Там же, т. 2, стб. 283.
      44. Там же, т. 3, с. 203.
      45. Договор Новгорода с Готским берегом и немецкими городами. Памятники русского права. М. 1953, с. 126.
      46. ПСРЛ, т. 2, стб. 264—265.
      47. Там же, т. 1, стб. 282; т. 2, стб. 258.
      48. Повесть временных лет. М.-Л. 1950, ч. 2, с. 449.
      49. ПСРЛ, т. 2, стб. 253.
      50. Там же, стб. 256.
      51. ТВОРОГОВ О.В. Повесть временных лет. Комментарии. БЛ ДР, т. 1, XI—XIII века. СПб. 1997, с. 521.
      52. ФРОЯНОВ И.Я. Древняя Русь. Опыт исследования истории социальной и политической борьбы. М.-СПб. 1995.
      53. ПСРЛ, т. 2, стб. 276.
      54. Там же, стб. 287.
      55. Там же, стб. 289.
      56. Там же, стб. 290.
      57. Там же, стб. 291.
      58. Поучение Владимира Мономаха. БЛ ДР, т. 1, XI—XII века. СПб. 1997, с. 456—475.
      59. ПСРЛ, т. 2, стб. 292. Впрочем, С.М. Соловьёв считал, что воевода шел к Борисову вместе с Всеволодом Ольговичем. См.: СОЛОВЬЁВ С.М. История России с древнейших времен; ЕГО ЖЕ. Сочинения в 18 кн. М. 1993. Кн. 1, т. 1—2, с. 392. Сомнение в правильности такого чтения вызывает тот факт, что фразы о посылке Ивана и Ростислава выстроены однотипно и соединены союзом «и».
      60. ПСРЛ, т. 2, стб. 292, 293.
      61. СРЕЗНЕВСКИЙ И.И. Материалы для словаря древнерусского языка по письменным памятникам. Т. III. СПб. 1912, с. 852.
      62. ПСРЛ, т. 2, стб. 303.
      63. Там же, стб. 303—304.
      64. Там же, стб. 294, 301.
      65. Там же, стб. 294.
      66. Там же, т. 3. с. 21, 205.
      67. ТАТИЩЕВ В.Н. Ук. соч., т. 2, с. 143.
      68. ЖУРАВЕЛЬ А.В. Новый Герострат, или у истоков модерной истории. Сб. РИО. Т. 10 (158). М. 2006, с. 522—544; ТОЛОЧКО А.П. «История Российская» Василия Татищева: источники и известия. М.-Киев. 2005, с. 486.
      69. Ср., например: Притча о старом муже и молодой девице. Русская бытовая повесть XV-XVII вв. М. 1991, с. 226-229.
      70. ПСРЛ, т. 2, стб. 294, 296.
      71. Там же, стб. 529, 531; ЛИТВИНА А.Ф., УСПЕНСКИЙ Ф.Б. Выбор имени у русских князей в X—XVI вв. Династическая история сквозь призму антропонимики. М. 2006, с. 260.
      72. ДЖАКСОН Т.Н. Исландские королевские саги о Восточной Европе. Тексты, перевод, комментарий. Издание второе, в одной книге, исправленное и дополненное. М. 2012, с. 34.
      73. ПСРЛ, т. 2, стб. 286.
      74. Там же, стб. 294.
      75. Там же, стб. 344.
      76. Там же, стб. 378.
      77. Там же, стб. 384.
      78. Цит. по: ГРОТ К. Из истории Угрии и славянства. Варшава. 1889, с. 94—95.
      79. BRZEZIŃSKI W. Pocnodzeme Ludmiły, zony Mieszka Platonogiego. Przyczynek do dziejów czesko-polskicn w drugiej połowie XII w. In: Europa Środkowa i Wschodnia w polityce Piastów. Toruń. 1997, s. 215.
      80. Ibid., s. 219.
      81. ДОМБРОВСКИЙ Д. Генеалогия Мстиславичей. Первые поколения (до начала XIV в.). СПб. 2015, с. 715-725.
      82. ГОРОВЕНКО А. В. Блеск и нищета генеалогии. Рецензия на кн.: ДОМБРОВСКИЙ Д. Генеалогия Мстиславичей. Первые поколения (до начала XIV в.). СПб. 2015. Valla. Т. 2, № 3 (2016), с. 110-134.
    • Ягю Мунэнори. Хэйхо Кадэн Сё. Переходящая в роду книга об искусстве меча
      Автор: foliant25
      Ягю Мунэнори. Хэйхо Кадэн Сё. Переходящая в роду книга об искусстве меча
      Просмотреть файл PDF, Сканированные страницы + оглавление

      "Хэйхо Кадэн Сё -- Переходящая в роду книга об искусстве меча", полный перевод которой составляет основу этой книги, содержит наблюдения трёх мастеров меча: Камиидзуми Хидэцуна (1508?-1588), Ягю Мунэёси (1529-1606) и Ягю Мунэнори (1571-1646), сына Мунэёси.
      В Приложении содержатся два трактата ("Фудоти Симмё Року -- Тайное писание о непоколебимой мудрости" и "Тайа ки -- Хроники меча Тайа") Такуан Сохо (1573-1645).
      Старояпонский текст оригинала переведён Хироаки Сато (Сато Хироаки) на английский (добавлены предисловие и примечания) и издан в 1985 году, и с этого английского Никитин А. Б. сделал русский перевод.
      Автор foliant25 Добавлен 27.04.2018 Категория Япония
    • Ягю Мунэнори. Хэйхо Кадэн Сё. Переходящая в роду книга об искусстве меча
      Автор: foliant25
      PDF, Сканированные страницы + оглавление

      "Хэйхо Кадэн Сё -- Переходящая в роду книга об искусстве меча", полный перевод которой составляет основу этой книги, содержит наблюдения трёх мастеров меча: Камиидзуми Хидэцуна (1508?-1588), Ягю Мунэёси (1529-1606) и Ягю Мунэнори (1571-1646), сына Мунэёси.
      В Приложении содержатся два трактата ("Фудоти Симмё Року -- Тайное писание о непоколебимой мудрости" и "Тайа ки -- Хроники меча Тайа") Такуан Сохо (1573-1645).
      Старояпонский текст оригинала переведён Хироаки Сато (Сато Хироаки) на английский (добавлены предисловие и примечания) и издан в 1985 году, и с этого английского Никитин А. Б. сделал русский перевод.
    • Сыма Цянь - Исторические записки (Ши цзи), III том (Памятники письменности Востока, XXXII,3), 1984
      Автор: foliant25
      Сыма Цянь - Исторические записки (Ши цзи), III том (Памятники письменности Востока, XXXII,3), 1984
      Просмотреть файл Сыма Цянь - Исторические записки (Ши цзи), III том (Памятники письменности Востока, XXXII,3), 1984, PDF Сканированные страницы + OCR + оглавление
      "Настоящий том продолжает публикацию научного перевода первой истории Китая, созданной выдающимся ученым древности Сыма Цянем. В том включено десять глав «Хронологических таблиц», дающих полную, синхронно составленную хронологию правлений всех царств и княжеств Китая в I тысячелетии до н. э."
      В отличии от гуляющего в Сети неполного варианта (без 798-799 стр.) это полный вариант III тома 
      Автор foliant25 Добавлен 30.04.2018 Категория Китай
    • Сыма Цянь - Исторические записки (Ши цзи), III том (Памятники письменности Востока, XXXII,3), 1984
      Автор: foliant25
      Сыма Цянь - Исторические записки (Ши цзи), III том (Памятники письменности Востока, XXXII,3), 1984, PDF Сканированные страницы + OCR + оглавление
      "Настоящий том продолжает публикацию научного перевода первой истории Китая, созданной выдающимся ученым древности Сыма Цянем. В том включено десять глав «Хронологических таблиц», дающих полную, синхронно составленную хронологию правлений всех царств и княжеств Китая в I тысячелетии до н. э."
      В отличии от гуляющего в Сети неполного варианта (без 798-799 стр.) это полный вариант III тома