Sign in to follow this  
Followers 0

Мишин Д. Е. Первые годы правления Ардашира Папакана

   (0 reviews)

Saygo

Настоящая работа представляет собой попытку реконструкции первых лет по­литической деятельности основателя Сасанидской династии - Ардашира I Папакана (до падения Парфянского государства). Комплексное исследование источников по­зволяет скорректировать хронологию событий, понять смысл действий Ардашира и его современников.

 

ArdachirVictory01.JPG

 

Изучение истории Ардашира I Папакана следует начинать с восстановления ее хронологии. Это нелегко, так как хронология Сасанидов отличается крайней не­ясностью. Многочисленные расхождения в датах были отмечены уже в средние века [Hamzae Ispahanensis, 1844, p. 8, 9; Chronologie..., 1878, S. 118]. То же самое видим мы и в современной литературе, что показывает сравнительная таблица дат С. Х. Такизадэ и У. Б. Хеннинга, включенная в фундаментальную “Кембриджскую историю Ирана” как иллюстрация неразрешимости противоречий между различными хронологиями [Taqizadeh, Henning, 1957, p. 116; The Cambridge History of Iran..., 2006, p. 119]1.

 

Сасанидские анналы до нас не дошли, но, даже будь это так, проблемы с хроноло­гией были бы решены лишь отчасти. Официальная хронология не предполагала при­вязки к единому ориентиру; напротив, из одного замечания Бируни можно заключить, что новый царь, вступая на престол, начинал летосчисление с этого момента, отбрасы­вая прежние датировки [Chronologie..., 1878, S. 30]. Действительно, в передачах сасанидских хронологий в более поздних источниках мы обнаруживаем только указания на сроки правления царей, но не на конкретные даты. При этом даже в определении этих сроков источники сильно расходятся.

 

В этих условиях большое значение приобретают упоминания о Cасанидах в источ­никах, принадлежащих к другим политическим и культурным традициям. Несколько ценных указаний восходят к Мани, современнику первых Сасанидов. Они дошли до нас через посредство Бируни, который, заметим, был уверен в их достоверности, и сводятся к следующему: 1. Мани родился в 527 г. Александра Македонского (т. е. селевкидской эры) по летосчислению вавилонских звездочетов; к тому времени прошли четыре года правления последнего парфянского царя Ардавана, с победы над кото­рым началось царствование Ардашира. 2. В 539 г. того же летосчисления, когда Мани было тринадцать лет, на него впервые снизошло озарение; к тому времени Ардашир правил два года [Chronologie..., 1878, S. 118, 208].

 

Начнем с первого фрагмента. По наиболее распространенной и обоснованной трактовке, Мани родился 14 апреля 216 г. [Кефалайа..., 1998, с. 18; Виденгрен, 2001, с. 44]. Эта дата близка к началу нового года по вавилонскому летосчислению; оно на­ступило восемью днями ранее. Если теперь попытаться установить дату прихода к вла­сти Ардавана, можно либо отсчитывать назад годы его правления по селевкидской эре, либо искать время, когда Мани мог бы сказать, что с его вступления на престол не прошло и года. В первом случае Ардаван должен был прийти к власти между началом апреля 211 г. и двадцатыми числами апреля 212 г., во втором - между началом второй декады апреля 211 г. и концом апреля 212 г. При этом, однако, ясно, что дата начала правления Ардавана тем более вероятна, чем ближе она к апрелю 212 г. - иначе необ­ходимо объяснить, почему Мани говорит именно о четырех годах, отбрасывая месяцы.

 

Другое указание относительно Ардавана сохранилось в мусульманских источниках, согласно которым он царствовал 13 лет [Chronologie..., 1878, S. 116; Kitab at-Tanbih..., 1894, p. 96; The Book of Creation..., 1962, p. 152; Табакат-и-насири..., 1963/1964, с. 153; Annales..., 1964, p. 707, 710]2. Если считать, что Ардаван пришел к власти не­задолго до конца апреля 212 г., правление его должно было подойти к концу в апре­ле 225 г. Это предположение интересно сопоставить с данными “Арбельской хрони­ки”, согласно которой парфянская держава прекратила свое существование 27 нисана3 535 г. селевкидской эры, в среду [sources syriaques..., 1907, p. 29]. Этот год не соответ­ствует 225 г. н.э., однако уже первый издатель хроники, А. Мингана, с полным правом отметил, что 27 апреля приходится на среду только в 225 г. [sources syriaques..., 1907, p. 106]. Таким образом, можно предположить, что парфянское государство пало в ап­реле 225 г., когда закончилось тринадцатилетнее правление Ардавана.

 

Многие ученые, однако, полагают, что автор хроники ошибается не в годе, а в дате, и сражение между Ардаширом и Ардаваном, завершившееся гибелью последнего и падением его государства, состоялось 28 апреля 224 г. [Christensen, 1944, p. 88; Gage, 1964, p. 157]. В подтверждение этой теории можно выдвинуть ряд аргументов. Преж­де всего, 224-й год лучше соответствует правилам подсчета дат селевкидской эры, по которым в данном случае из 535 следует вычесть 311. Далее, как будет показано ниже, Ардашир и Ардаван договорились сразиться в последний день месяца михр по зороастрийскому календарю, который и в 224, и в 225 г. пришелся на 28 апреля, однако в первом случае это была среда (как в “Арбельской хронике”), а во втором - четверг. Кроме того, согласно Михаилу Сирийскому, Ардашир пришел к власти на третьем году правления Александра Севера, т. е. в 224 г. [Chronique..., 1963, p. 188].

 

Рассмотрим эту гипотезу в свете приведенных выше сведений Мани и мусульманских авторов. Для того чтобы Ардаван правил 13 лет, его царствование должно было начаться не позднее апреля 211 г. Но, как показано выше, наиболее ранняя дата начала правления Ардавана, согласующаяся со словами Мани - первая или вторая декада апреля 211 г. Получается крайне узкий временной отрезок, но и его можно принять только при нали­чии двух допущений. Если Ардаван пришел к власти в апреле 211 г., то к моменту рож­дения Мани прошло не четыре года, а самое меньшее четыре года и 11 месяцев, т.е. поч­ти пять лет, его правления. Мани, однако, о месяцах не упоминает. Это несоответствие можно парировать тем, что Мани имел в виду только полные годы, отбрасывая месяцы. Такую манеру определять длительность правления монархов мы действительно находим у древних и средневековых авторов4. Между тем в случае, если до конца года оставалось немного, округление делалось в большую сторону5. При этом в случае с 13 годами прав­ления Ардавана мы вынуждены предполагать обратное: никаких “полных лет” не может быть, так как если добавить хотя бы месяц, получится, что к моменту рождения Мани парфянский царь сидел на престоле уже пять лет, а не четыре года.

 

Другие аргументы в пользу 224 г. также не бесспорны. Сближение даты 27 ниса­на с последним днем месяца михр правомерно и важно для исторического исследова­ния6. Однако не следует забывать, что последний день михра - время, на которое было назначено решающее сражение, а 27 нисана - дата, когда оно действительно состоя­лось. Далеко не обязательно, чтобы эти даты совпадали7. Что же касается слов Михаи­ла Сирийского, то здесь мы располагаем источником, более ранним и авторитетным в том, что касается римской истории, - сообщением Агафия Миринейского, согласно которому Ардашир пришел к власти на четвертом году правления Александра Севера [Agathiae Myrinaei..., 1828, p. 259]. Этот год соответствует 225 г.

 

Важнейшим источником по хронологии ранних Сасанидов является бишапурская надпись Шапура I, сына и преемника Ардашира, в Бишапуре. Эта надпись, открытая Р. Гиршманом в 1935/1936 г., содержит датировку “в месяце фравардине пятьдесят восьмого года, на сороковом году огня Ардашира и двадцать четвертом году огня Шапура” [Nyberg, 1964, p. 124-125]. В литературе эти упоминания об огнях8 интерпрети­руются как указание на годы правления царей [The Cambridge History of Iran..., 2006, p. 118]. Это предположение кажется верным, по крайней мере в отношении Ардашира, бывшего глубоко религиозным человеком. В источниках мы не раз читаем, что Арда­шир устанавливал в своих владениях священные огни. Поэтому, хотя письменных ука­заний в источниках не встречается, вполне вероятно, что Ардашир, разгромив парфян, отметил это свершение установлением нового священного огня.

 

Согласно ат-Табари и ряду других авторов, Ардашир, разгромив Ардавана в ре­шающем сражении, принял титул шаханшаха (царя царей) [Histoire des Sassanides..., 1843, p. 176; Тарих-и-Балами, 1962/1963, с. 883, Annales..., 1964, p. 819; Mudjmal..., 2000, S. 50]. Если считать датой воцарения Ардашира 27 апреля 225 г., сороковой год его правления (по зороастрийскому календарю) начался 17 апреля 264 г. В этом временном отрезке первый день фравардина приходился на 21 сентября 264 г. Этот день мог быть и первым, и последним в двадцать четвертом году правления Шапура, которое, следовательно, должно укладываться в промежуток с 23 сентября 263 г. по 20 сентября 265 г. Если, пользуясь зороастрийским календарем, отступить на 24 года, мы попадаем в период с 29 сентября 239 г. по 26 сентября 241 г. Тогда должно было закончиться правление Ардашира.

 

Конечную дату правления Ардашира можно установить и точнее. Известны слова Мани о том, что он достиг двадцати четырех лет в год, когда войска Ардашира взяли го­род Хатру, а Шапур возложил на свою голову корону [The Cologne Mani Codex., 1979, p. 18-19]. Поскольку Мани пользовался календарем селевкидской эры в его “вавилон­ской” версии, речь идет о годе, который продолжался с начала второй декады апреля 240 г. по начало апреля 241 г., т.е. в апреле 240 г. Ардашир еще находился у власти. Этот вывод позволяет решить еще одну проблему в хронологии. Ибн ан-Надим, ссыла­ясь на манихеев, сообщает, что Мани выступил со своим вероучением в день коронации Шапура, первого нисана9, когда солнце стояло в созвездии Овна [Ал-Фихрист..., 1930, с. 457]. В литературе отмечается, что этой дате соответствует либо 12 апреля 240 г., либо 9 апреля 243 г. [Richter-Bernburg, 1993, p. 78]. При этом мы знаем из “Глав” (Кефалайа) самого Мани, что при коронации Шапура как царя он не присутствовал, так как еще в конце правления Ардашира ушел проповедовать на восток, откуда вернулся только после вступления на престол нового монарха [Кефалайа..., 1998, с. 65]. Сообще­ние Ибн ан-Надима поддается объяснению, только если предположить, что Мани имеет в виду коронацию Шапура как соправителя Ардашира, которая произошла при жизни последнего [Annales..., 1964, p. 820]. Можно заключить, что 12 апреля 240 г. Ардашир, будучи шаханшахом, короновал Шапура как соправителя, чтобы обеспечить преемст­венность власти. В это время Мани, видимо, находился неподалеку от двора и счел день церемонии лучшим моментом для начала распространения своего вероучения.

 

Здесь, однако, мы сталкиваемся с проблемами. Если Ардашир, короновав Шапура 12 апреля 240 г., правил вместе с ним какое-то время, его царствование длилось самое меньшее 15 лет. То же самое можно заключить из текста бишапурской надписи: раз­ница между первыми годами Ардашира и Шапура составляет 15-16 лет. Между тем в нарративных источниках время царствования Ардашира колеблется от 14 лет до 14 лет и 10 месяцев. Следует учитывать также второе из приведенных выше хронологических указаний Мани. По “летосчислению вавилонских звездочетов” 539 год селевкидской эры должен был начаться 26-27 марта 228 г. Если считать датой рождения Мани 14 ап­реля 216 г., в этом году ему было 12, а не 13 лет. Справедливо, видимо, предположение С. Х. Такизадэ, который, ссылаясь на Ибн ан-Надима (где озарение снисходит на Мани, когда ему было 12 лет), интерпретировал указание Бируни в том смысле, что 539 год селевкидской эры - 13-й год жизни вероучителя [Taqizadeh, Henning, 1957, p. 108].

 

Применительно к правлению Ардашира данное указание означает, что два его пер­вых года истекли между началом и концом 539 г. селевкидской эры, т.е между концом марта 228 г. и серединой апреля 229 г. Отступая на два года (по вавилонскому кален­дарю), мы приходим к выводу, что правление Ардашира должно было начаться между третьей декадой апреля 226 г. и началом апреля 227 г., т. е. значительно позже победы над Ардаваном.

 

Хотя указание Мани не соответствует другим источникам, его вряд ли следует счи­тать ошибочным. Едва ли вероучитель, выступавший поборником праведности, мог позволить себе указать неверные сведения об Ардашире в трактате, предназначенном для его сына. Чтобы объяснить указанное противоречие, мы можем только предпола­гать, вместе с С. Х. Такизадэ и У. Б. Хеннингом, что сроки правления Ардашира отсчитываются с разных событий - с победы над Ардаваном и объявлении о вступле­нии на престол в первый день зороастрийского года [Taqizadeh, Henning, 1957, p. 109]. Для промежутка времени с апреля 226 г. по апрель 227 г. зороастрийский год начался 1 октября 226 г.

 

Различие в точках отсчета интересно сопоставить с выделенным выше различием в оценках длительности правления Ардашира. В источниках она оценивается по-раз­ному: 14 лет, 14 лет и 6 месяцев, 14 лет и 10 месяцев. Первая из этих оценок явно учитывает только полные годы и потому не может служить основой для расчетов. Выбор между оставшимися нелегок, так как обе подкреплены авторитетными источниками10. Между тем, если принять за точку отсчета 1 октября 226 г., правление Ардашира должно было закончиться в конце марта 241 г. (если он правил 14 лет и 6 месяцев) или в конце июля 241 г. (если царствование продлилось 14 лет и 10 ме­сяцев). Ат-Табари дает две оценки длительности правления Шапура - 31 год, 6 ме­сяцев и 19 дней и 30 лет и 15 дней [Annales..., 1964, p. 831]11. Если и здесь один срок отсчитывается от фактического прихода царя к власти, а второй - от объявления об этом в первый день зороастрийского нового года, то между этими событиями - приблизительно полтора года. Следовательно, о воцарении Шапура должны были объ­явить в 242 г. По зороастрийскому календарю новый год в 242 г. начался 27 сентября, а правление Шапура (30 лет и от 15 дней до одного месяца) подошло к концу в октяб­ре 272 г. Если отступить от этой даты на 31 год, 6 месяцев и 19 дней, мы попадаем в март 241 г. Это соответствует выводу о том, что правление Ардашира закончилось между апрелем 240 г. и сентябрем 241 г. Более того, если Шапур вступил на престол в марте 241 г., предложенная дата надписи - сентябрь-октябрь (фравардин) 264 г. - попадет в 24-й год его правления и в 40-й год с начала царствования Ардашира.

 

На основе изложенного хронологию правления Ардашира можно восстановить так: незадолго до апреля 212 г. - приход к власти парфянского царя Ардавана, 27 ап­реля 225 г. - победа Ардашира над Ардаваном, 1 октября 226 г. - объявление о вступ­лении Ардашира на престол, 12 апреля 240 г. - коронация Шапура как соправителя Ардашира, март 241 г. - окончание правления Ардашира.

 

Эти данные можно дополнить. Согласно ат-Табари, который ссылается на христи­ан и книжников, Ардашир начал борьбу за власть в 523 г. селевкидской эры [Annales. , 1964, p. 813]. Если и здесь применяется вавилонское летосчисление, этот год продол­жался от начала третьей декады апреля 212 г. до начала второй декады апреля 213 г. В то же время некоторые авторы указывают, что от выступления Ардашира до гибели Ардавана прошло 12 лет [Histoire des Sassanides..., 1843, p. 176; Тарих-и-Гардизи..., 1984/1985, с. 44]. Неизвестно, какой календарь используется здесь, однако выступле­ние Ардашира следует отнести ближе к апрелю 213 г. Таким образом, Ардашир вы­ступил против Ардавана приблизительно через год после того, как последний пришел к власти. Этот вывод стоит сравнить с тем, что мы знаем о положении дел в Парфии. В рассказе о правлении Антонина Каракаллы Дион Кассий сообщает, что после смерти царя Вологеза (Валахш V) началась борьба за власть между его сыновьями Валахшем VI и Ардаваном причем император считал, что именно он инспирировал междо­усобицу. Далее пересказывается послание императора сенату о событиях в Парфии. По словам Антонина, междоусобица должна была нанести немалый ущерб Парфян­скому государству [Dio Cassius, 1955, p. 306-307], что указывает на размах конфликта. Заметим, что это еще один довод в пользу предложенной выше хронологии. Поскольку Антонин Каракалла пришел к власти после смерти отца, Септимия Севера, 4 февраля 211 г., Ардаван вряд ли мог вступить на престол уже в апреле 211 г., так как тогда вре­мени на широкомасштабную междоусобную войну практически не остается.

 

Междоусобица завершилась разделом государства. Под власть Валахша VI попа­ла столица Селевкия, где еще долго чеканились монеты с его именем [The Cambridge History of Iran., 2006, p. 96]. Но практически все остальные области признавали власть Ардавана. Согласно ас-Саалиби, он правил Ираком, Фарсом, а также всеми зем­лями от Мидии до Рея [Histoire des rois des Perses..., 1900, p. 473]. В “Книге деяний Ардашира Папакана” мы читаем, что к числу владений Ардавана относились Исфа­хан и Фарс [The Karnamak..., 1950, p. 1 (пехл. текст)]. Это подтверждает и Фирдо­уси, согласно которому Ардаван правил также Ширазом [Ferdowsi’s Shahname..., 1935, p. 1923]. Власть Ардавана признавали цари Адиабены12, Хузестана13, прикаспий­ских областей14. Интересно, что ни один источник не утверждает, что Ардавану при­надлежал и столичный город Селевкия. Единственное четкое упоминание о столице Ардавана содержится у Мирхонда, который приводит две различающиеся между собой версии. По одной Ардаван проводил лето в Исфахане, а зиму - в Хузестане, по дру­гой - его столицей был Рей [Histoire des Sassanides..., 1843, p. 174]. Видимо, в конце концов братья пришли к компромиссу и разделили владения отца. Валахшу VI отошли столичные города, Ардавану - все остальное. Фактически Ардаван получил львиную долю парфянских владений, и неудивительно, что в исторической памяти он остался как последний представитель династии Аршакидов.

 

Для настоящего исследования особое значение имеет вопрос о правлении Ардава­на в Фарсе - исконно персидских землях, откуда происходил Ардашир. Интересные сведения об этом обнаруживаются у ат-Табари, согласно которому “... говорят, что из всех Ашканидов15 он (Ардаван. - Д. М.) обладал наибольшими властью, могуществом, славой и господством над удельными правителями. Он подчинил себе область Истахра, так как она примыкала к Исфахану, а затем направился в Гур16 и другие земли Фарса и, в конце концов овладел ими. Их цари подчинились ему, потому что удельные пра­вители боялись его” [Annales..., 1964, p. 709-710]; (ср. [Histoire des rois des Perses..., 1900, p. 473; ал-Камил..., 1987, с. 227]). Едва ли слова ат-Табари относятся ко време­ни царствования Ардавана: тогда поход должен был состояться накануне выступления Ардашира и попасть в рассказ о нем. На интересные размышления наводит сообщение “Арбельской хроники” о восстании персов против парфянского царя Валахша IV. Пер­сы в союзе с мидийцами едва не разгромили парфян, тем с трудом удалось отбиться [sources syriaques, 1907, p. 21-22]. Примечательно, что в “Хронике” не говорится о восстановлении власти парфян в персидских землях (сражение, о котором идет речь, переносится в Хорасан). Можно предположить, что поход Ардавана явился контруда­ром Аршакидов, которые таким образом покончили со своими противниками в Фарсе. В этом случае Ардаван скорее всего действовал по приказу Валахша V.

 

Поход Ардавана имел более серьезные последствия, нежели восстановление фор­мального сюзеренитета Аршакидов в Фарсе. По рассказам источников видно, что пар­фяне попытались закрепиться в персидских землях. В “Книге деяний” сообщается, что Ардаван сделал своей резиденцией Истахр [The Karnamak..., 1950, p. 1 (пехл. текст)]. В трактате “Города Ираншахра” (Шахрастанха-йе-Ираншахр) утверждается, что ос­нователем Истахра был Ардаван, царь персов (парсиган-шах) [Nyberg, 1964, p. 116]. Если это верно, Ардаван, подчинив персидские земли, считался их царем, занимая по отношению к Валахшу V положение “вице-короля”. Впоследствии такую систе­му управления применял и Ардашир, который назначал членов своего рода царями подчиненных областей и народов. Сведения об Истахре нельзя, разумеется, понимать буквально. По всей вероятности, речь идет о том, что город был отстроен, чтобы слу­жить резиденцией Ардавана. Нетрудно представить себе, что Ардаван прибыл в Истахр не один; его должны были сопровождать двор, войско, чиновники и т.д. Присут­ствие парфян было заметным. Правда, речь скорее всего не шла о жесткой сасанидской политике, предполагавшей полное уничтожение сопротивлявшихся элит. Судя по тому, что к началу выступления Ардашира в Истахре правил представитель местного рода17, парфяне оставили удельных правителей Фарса на своих местах. Последние, однако, были подчинены Ардавану и находились в зависимости от него. Как мы увидим далее, назначить преемника местный царь мог только с санкции Ардавана.

 

Возврат к подчинению парфянам и страх перед их мощью вряд ли были приемле­мы для персидской знати. Но считать, что выступление Ардашира стало выражением ее стремления освободиться от власти парфян, не совсем правомерно. Лучшим момен­том для восстания являлось время междоусобицы, когда силы парфян были распылены. Однако рассказы о выступлении Ардашира и его отца Папака начинаются со времени, когда Ардаван уже стоял у власти. Действия Папака, заметим, заслуживают отдельного рассмотрения. Судя по рассказу ат-Табари, Папак был готов к борьбе за власть. Полу­чив от Ардашира письмо с увещеваниями выступить против правителя Истахра Гучихра, он так и сделал. Гучихр был убит, а его корона стала трофеем Папака. Но затем Папак написал Ардавану, прося разрешения назначить соправителем (и соответственно преемником) сына - Шапура [Annales..., 1964, p. 815-816]. Устремления Папака, та­ким образом, не шли дальше того, чтобы разгромить противников из числа персидской знати и основать новую династию под верховенством Аршакидов. Но Ардаван осудил действия Папака, после чего началось противостояние. Папак вскоре умер, однако Шапур продолжил линию отца. На его монетах на одной стороне изображался он сам, на другой - Папак; легенда гласит: “Бог Шапур, царь, сын бога Папака, царя” [Herzfeld, 1924, p. 36]. Тем самым отказ Ардавана одобрить назначение Шапура преемником Папака был проигнорирован, и новая династия начала утверждаться независимо от пар­фян. В этих событиях Ардашир принял самое непосредственное участие. Будучи еще в юности на службе у наместника Дарабгерда, он выдвинулся и после смерти последнего овладел городом. Подчинив некоторые сопредельные районы, Ардашир написал отцу, призывая его выступить против Гучихра. Законным преемником Папака Ардашир счи­тал только себя; после воцарения Шапура между братьями начался конфликт, вылив­шийся в вооруженное противостояние. В конце концов, братья Шапура, недовольные его возвышением (он не был старшим сыном Папака), свергли его и передали власть Ардаширу. Тот короновался и стал чеканить монеты, напоминавшие монеты Шапура. На одной стороне оставалось изображение Папака, но на другой был уже Ардашир [Mordtmann, 1853, S. 29-30; Valentine, 1921, p. 34].

 

Таким образом, в Фарсе начало формироваться независимое государство, которое самим фактом своего существования бросало вызов парфянам. Более того, под власть Ардашира попал Истахр - еще недавно центр парфянского влияния в персидских зем­лях. Не отреагировать Ардаван не мог, однако в описании его действий источники рас­ходятся. По ас-Саалиби, Ардаван после смерти Папака назначил правителем Истахра собственного сына - вопреки надеждам Ардашира, стремившегося стать преемником отца18. Сын Ардавана вошел в Истахр, но Ардаширу с помощью верных людей удалось изгнать его, и он вернулся к отцу [Histoire des rois des Perses..., 1900, p. 476-478]. Мотив столкновения Ардашира с сыном Ардавана встречается также в “Книге деяний” и Шах-намэ. Согласно им, после бегства Ардашира со двора Ардавана последний от­правил против него сына, который у Фирдоуси именуется Бахманом. Ардашир собрал верных людей и разгромил отряд Бахмана, который, получив несколько ранений, бежал [The Karnamak..., 1950, p. 16-18 (пехл. текст); Ferdowsis Shahname..., 1935, p. 1937­1941]. Хотя все указанные источники принадлежат к легендарной традиции, есть осно­вания считать, что они содержат рациональное зерно. Вполне вероятно, что Ардаван, вступив на престол, назначил “царем персов” сына. Воспроизводилась прежняя систе­ма, в которой Ардаван был “царем персов” при своем отце Валахше V. Судя по тому, что источники не сообщают о восстановлении власти парфян в Истахре, поход сына Ардавана закончился неудачей.

 

Для понимания дальнейшего хода событий стоит сравнить сведения персидской легендарной традиции, запечатленной в “Книге деяний”, Шах-намэ, трактате ас-Саалиби и повествовании ат-Табари. В “Книге деяний” последовательность событий такова: победа Ардашира над сыном Ардавана и укрепление в Истахре - подчинение Кермана, Мекрана и Фарса - окончательный триумф в противоборстве с Ардаваном - борьба с удельными правителями (Хафтанбут, Михрак и т. д.). [The Karnamak..., 1950, p. 18 (пехл текст)]. У ат-Табари изложение очень похоже: после утверждения в Истахре Ардашир подчиняет себе Керман, а затем прибрежные районы, где ему противостоят, в частно­сти, те же Хафтанбут19 и Михрак, а затем начинается борьба с Ардаваном [Annales..., 1964, p. 817]. Очевидное сходство показывает, что считать легендарную традицию не­достоверной неправильно. Изложение в “Книге деяний” является компиляцией двух сюжетных линий: общей истории Ардашира, заканчивающейся победой над Ардаваном, и механически присоединенного к ее окончанию рассказа о приключениях царя в Кермане и Фарсе, причем этот последний значительно подробнее. Видимо, “Книга деяний” опирается на рассказы ученых из Фарса, которые знали лишь основные вехи борьбы против Ардавана, но хранили предания о местных событиях.

 

С помощью уступок Ардаван прекратил войну, но впоследствии конфликт возоб­новился. Поводом стал отказ Ардавана выдать за Антонина дочь. Согласно Геродиану, Ардаван в конечном счете согласился, но, когда свадьба была подготовлена, римляне внезапно напали на ничего не подозревавших парфян и стали избивать их; царю чудом удалось бежать [Herodiani..., 1855, p. 116-117]. Этого эпизода нет у Диона Кассия, однако все источники сходятся в том, что после этого началась война. В 216 г. римские войска вторглись в Адиабену, где правил подчиненный парфянам удельный царь, и овладели его столицей - Арбелой20.

 

Парфяне отступили на восток, в горы. Видимо, их полководцы ставили своей целью прикрыть не Селевкию, бывшую под властью Валахша VI, а Рей, который, как мы виде­ли по некоторым сведениям, являлся столицей Ардавана. Сам царь вскоре собрал войско и двинулся на врага, но Антонин, узнав об этом, отступил. В следующем году Антонин намеревался предпринять новый поход, но был убит в результате покушения (6 апреля 217 г.). После этого Ардаван перешел в наступление и вместе с царем Адиабены Шахратом вторгся в римские владения. Около Нисибина произошло сражение между вой­сками Ардавана и преемника Антонина - императора Макрина. Под натиском парфян римляне отступили, хотя и не пустили врага в лагерь. В источниках эта битва считается победой парфян, но войско Ардавана было так потрепано, что он не смог продолжать войну [Herodiani., 1855, p. 125] и, удовлетворившись контрибуцией, отступил.

 

Временное отсутствие угрозы со стороны парфян дало Ардаширу возможность консолидировать свою власть. Он разгромил предположительно существовавший заго­вор братьев и подавил восстание в Дарабгерде. В обоих случаях Ардашир действовал весьма жестоко, истребляя всех, в ком видел противников. Очевидно, ситуация была такова, что единовластие Ардашира еще могло быть поставлено под сомнение. Укре­пившись в Истахре, Ардашир стал расширять границы своих владений, действуя как силой, так и с помощью дипломатии. До начала активных действий он писал удельным царям, предлагая покровительство и союз21. Но далеко не все правители присоедини­лись к Ардаширу. Персидская легендарная традиция показывает, что некоторые удель­ные правители вели против него упорную борьбу. Эпитеты, получаемые ими в источ­никах - “червь” (карм) или “перевертыш” (вартак-руван) - указывают на ненависть сторонников Ардашира к ним и соответственно на опасность, которую они представля­ли как противники. “Книга деяний” повествует о том, как Ардашир терпел поражения и был вынужден спасаться [The Karnamak..., 1950, p. 19, 21, 25 (пехл. текст)]. В один из таких трудных моментов Михрак, правитель города Джахром, поначалу бывший союзником Ардашира, повернул против него, захватил столицу и овладел казной. Но, в конце концов, Ардашир одержал верх. Средневековые авторы так увлекаются авантюр­ными подробностями борьбы, что выделить на основе их рассказов причины победы Ардашира сложно. Видимо, следует отдать должное военным и политическим способ­ностям Ардашира, его умению привлекать союзников и находить выход из трудных си­туаций. Во всяком случае, именно такой образ Ардашира формирует персидская леген­дарная традиция. Разгромив Михрака, Ардашир, согласно ат-Табари, двинулся в район Гура и основал там город [Annales..., 1964, p. 817], названный Ардашир-хоррэ. В вос­точной географии можно встретить утверждение, что новый город был построен по образу и подобию Дарабгерда - первой резиденции Ардашира [Compendium., 1967, p. 198]. Судя по описаниям Гура в средневековых географических произведениях, Ардашир строил город для того, чтобы чувствовать себя в безопасности как от внешнего, так и от внутреннего врага. Город был окружен крепостной стеной. В центре помещал­ся укрепленный дворец, построенный с таким расчетом, чтобы с его вершины мож­но было видеть все, что происходило в городе и предместьях. Специальный акведук обеспечивал подачу воды так, что она доходила до вершины дворца [Viae regnorum..., 1927, p. 124;Yaqut..., 1956, p. 181]. Закончив строительство, Ардашир перенес в Гур свою столицу [Viae regnorum., 1927, p. 123]. Туда свозили трофеи, взятые в борьбе с удельными правителями [The Karnamak., 1950, p. 36 (пехл. текст)]. Основание новой столицы ознаменовало собой утверждение власти Ардашира по крайней мере на части территории Фарса. Проводить строительство можно было, только не боясь нападения и располагая деньгами и войском, чтобы удерживать людей, согнанных на работы. Все это могло появиться лишь после победы над противниками. Некоторые детали сто­лицы выдавали далекоидущие устремления Ардашира. Из четырех ворот города три носили имена зороастрийских божеств - Митры, Варахрана (Бахрама) и Хормузда, но четвертые назывались в честь Ардашира [Viae regnorum., 1927, p. 124]. Послед­ний тем самым вставал в один ряд с наиболее почитаемыми божествами. По тому, чьи имена были избраны из обширного зороастрийского пантеона, можно сделать заключе­ние о приоритетах Ардашира: поклонение высшим силам (Хормузд), верность союзу с друзьями (Митра) и несокрушимая мощь в борьбе против врагов (Варахран).

 

О росте амбиций Ардашира говорят и другие данные. Согласно легенде, приво­димой у Хамзы ал-Исфахани, после утверждения Ардашира в Фарсе зороастрийские священнослужители рассказали ему, что для укрепления религии необходимо мощ­ное централизованное государство. Из этого разговора Ардашир заключил, что дол­жен объединить страну [Hamzae Ispahanensis..., 1844, p. 44-45]. По крайней мере, два момента кажутся здесь реалистичными. Ардашир, который укрепил зороастрийские устои и повысил роль духовенства в обществе, несомненно пользовался поддержкой мобедов; те, в свою очередь, желали распространения такого положения дел на весь Иран. В то же время и Ардашир, добившись успеха в Фарсе, вполне мог считать себя в силах присоединить и другие области.

 

За действиями Ардашира, несомненно, наблюдал Ардаван, который именно на этой стадии вновь появляется в источниках. Это легко объяснить: пока Ардашир вел не всегда успешную борьбу в Фарсе, парфяне едва ли видели в нем угрозу. Но когда Ардашир утвердился в Фарсе и приблизился к Хузестану и Исфахану (где, если верить Мирхонду, бывал Ардаван), парфянский царь понял, что надо действовать. Согласно ат-Табари, Ардаван направил Ардаширу письмо, в котором осудил его за подчинение Фарса и Кермана и постройку нового города и сообщил, что послал против него пра­вителя Хузестана22. Ардашир принял вызов. Его ответное письмо, если верить тому же источнику, было не менее резким [Annales., 1964, p. 818; Тарих-и-Балами, 1962/1963, с. 881]. Это сообщение косвенно подтверждается другим источником - греческим текстом истории Агафангела23. Согласно ему, Ардашир направил к Ардавану послов, которые осудили злоупотребления последнего [Agathangelos, 1762, p. 322].

 

Что позволило Ардаширу держаться столь уверенно? Как правило, ответ на та­кой вопрос дает оценка потенциала политических и социальных сил, поддерживавших того или иного деятеля. Сделать это в отношении Ардашира непросто. Казалось бы логичным видеть его опору в персидской знати. Этот мотив виден в “греческом Агафангеле”, где выступление Ардашира начинается с его обращения к персидской знати, которую он призывает на бой с парфянами [Agathangelos, 1762, p. 321]. Но средневеко­вым армянским авторам свойственно видение этих событий как борьбы “своих” - ар­мян и парфян - против “чужих” - персов, которые, естественно, предстают как союз­ники Ардашира. Но, как мы видели, даже среди родственников Ардашира отношение к власти парфян было неоднозначным. Некоторые персидские вельможи оставались с Ардаваном и в начале его противостояния с Ардаширом, о чем говорится в том же “греческом Агафангеле” [Agathangelos, 1762, p. 322]. Скорее Ардашир опирался на самых разных людей, примкнувших к нему по собственной воле - не в последнюю очередь из-за недовольства властью парфян. Согласно “Книге деяний”, за Ардаширом пошли те, кто был обижен парфянами [The Karnamak..., 1950, p. 16 (пехл. текст)]. В том же источнике мы находим историю некоего Бунака, который бежал от Ардавана, а затем с сыновьями и войском примкнул к Ардаширу и поклялся ему в верности [The Karnamak., 1950, p. 16-17 (пехл. текст)]24.

 

Правитель Хузестана намеревался взять Ардашир-хоррэ - такую цель, вероятнее всего, поставил Ардаван, возмущенный строительством города. Для отражения напа­дения требовались силы, однако ими Ардашир не располагал. По сообщению Геродиана, даже когда Ардашир уже объединил Иран под своей властью, постоянного вой­ска у персов не было: армия собиралась по особому призыву царя [Herodiani..., 1855, p. 152]. В этой обстановке Ардашир отступил в спокойное место, чтобы собрать вой­ско. Оставив в Гуре ближайшего сподвижника Абурсама25, он направился в Истахр. Приготовления к войне были прерваны донесением из Гура: Наргехуфар потерпел по­ражение под стенами столицы и отступил. Тем временем войско было собрано, сторон­ники Ардашира жаждали побед и добычи. Распустить войско Ардашир не мог: он дол­жен был быть победоносным вождем, слуги которого обогащаются трофеями. Нужен был поход, и именно это мы видим в источниках. Ардашир напал на Исфахан и одер­жал победу, местный правитель Шад-Шапур был взят в плен и казнен. Развивая успех, Ардашир начал войну против Наргехуфара. И в данном случае реконструкция событий проблематична, так как даже в источниках, принадлежащих к одной традиции, имеют­ся расхождения. Ат-Табари рассказывает о двух походах, Балами - об одном, причем описания их различаются. Сопоставляя эти сведения, мы можем заключить, что войско Ардашира, пройдя через Арраджан26, достигло Рамхурмуза и вышло к среднему тече­нию р. Карун. Повествуя об этом, ат-Табари не упоминает ни о каких боях, однако его молчание восполняется словами Балами о том, что Наргехуфар бежал [Annales., 1964, p. 818; Тарих-и-Балами, 1962/1963, с. 881-882]. На р. Карун Ардашир приказал построить27 новый город, который в арабоязычных источниках называется Сук ал-Ахваз (рынок Ахваза, т. е. Хузестана)28. Постройка нового города на границах Хузестана явно указывала на желание Ардашира закрепиться там. Согласно Балами, Ардашир оставил в городе большой гарнизон и приказал наместнику завершить строительство [Тарих-и-Балами, 1962/1963, с. 882]. Сам он вернулся в Фарс, однако вскоре предпринял новый поход на восток. Целью похода были земли Месены (Мейсан), расположенные к западу от Хузестана. События развивались так же, как и в других областях. Ардашир разгро­мил местного правителя Биндоя, а затем основал новый город - Астарабад-Ардашир, более известный как Карх Майсан29.

 

В описании войны между Ардаширом и Ардаваном источники расходятся. Дион Кассий и “греческий Агафангел” сообщают, что всего было три сражения [Agathangelos, 1762, p. 322-323; Dio Cassius, 1955, p. 482-483]. Мусульманские источники, независи­мо от того, опираются ли они на рассказ ат-Табари или на легендарную традицию, го­ворят только об одной битве. Согласно ат-Табари, после подчинения Месены Ардашир направил послов к Ардавану, вызывая его на бой. Ардаван принял вызов, и противники назначили время сражения - последний день зороастрийского месяца михр [Annales., 1964, p. 818; Тарих-и-Балами, 1962/1963, с. 882]30. Ат-Табари сразу говорит о конце противостояния, опуская его начальные этапы. Их можно восстановить по “греческо­му Агафангелу”, согласно которому война шла с перерывами и длилась около года [Agathangelos, 1762, p. 323]. Тем самым хронология событий такова: между апрелем 221 г. и апрелем 224 г. - победа Ардашира над Наргехуфаром, подчинение Хузестана и Месены, апрель 224 г. - апрель 225 г. - война с Ардаваном.

 

Перерыв в войне пришелся, очевидно, на зиму, когда активные боевые действия обычно не велись. Судя по тому, что в исторической памяти, запечатленной и у ат-Табари, и в персидской легендарной традиции осталось лишь последнее сражение, можно предполагать, что оно было отделено по времени от остальных. Тем самым логичнее всего считать, что первые два сражения произошли в 224 г., а третье, решающее, - в следующем году. По источникам можно восстановить некоторые подробности этой войны. Наиболее оригинальна версия ад-Динавари, согласно которому в решающей битве Ардаширу противостоял не Ардаван, а его сын Фаррохан [Ал-Ахбар..., 1960, с. 42]. То, что Ардаван поставил сына во главе войска, кажется вполне возможным. “Греческий Агафангел”, главный источник этих событий, указывает на участие Ардавана только в двух битвах - второй и третьей. Если оба источника отражают действи­тельность, Ардаван в ответ на письмо Ардашира выслал против него войско под ко­мандованием Фаррохана. Битва прошла с большими потерями для обеих сторон (судя по тексту ад-Динавари, погиб и сам Фаррохан), однако не принесла преимущества ни­кому. После этого Ардаван сам выступил против Ардашира. Несмотря на присутствие царя, сражение развивалось не в пользу парфян. В какой-то момент Ардаван обратился в бегство, хотя затем и вернулся на поле боя [Agathangelos, 1762, p. 323].

 

С приходом зимы в войне наступил перерыв. Но подспудно шел важнейший про­цесс, связанный с изменением настроений иранской знати. Мы видели, что перво­начально некоторые персидские вельможи были с Ардаваном. Но чем увереннее вел Ардашир боевые действия против парфян, тем более привлекательным казалось его по­кровительство персидским вельможам. Они начали переходить на сторону Ардашира [Agathangelos, 1762, p. 322-323]. Тот, согласно армянскому тексту Агафангела, вошел “в сговор с персидским войском, которое покинуло, оставило, отвергло и пренебрегло властью парфян и с радостью дало предпочтение правлению Арташира, сына Сасана” [Агатангелос, 2004, с. 29; ср. Deux historiens..., 1870, p. 249]. Эти сведения согласу­ются с сообщением “Книги деяний” о том, что на решающую битву Ардаван призвал войска из Рея, Демавенда, Дейлема и Падахшваргара [The Karnamak..., 1950, p. 18 (пехл. текст)]. Очевидно, к весне 225 г. Ардаван уже лишился поддержки персидской знати и мог рассчитывать только на войска из северных районов своего царства.

 

В списке областей, поддержавших Ардавана, отсутствуют Месопотамия и Мидия. Видимо, к тому времени правители этих земель тоже перешли на сторону Ардашира. Согласно “Арбельской хронике”, персы и мидийцы заключили союз с царями Адиабены и Кархи-з-Бет-Слох31 - Шахратом и Домицианом; весной они выступили про­тив парфян [sources syriaques..., 1907, p. 28-29]32. Примечательно, что парфяне оказа­лись не в состоянии помешать этому сближению. Сторону Ардашира принял даже царь Адиабены, ранее участвовавший в походах Ардавана против римлян. А ведь еще недав­но, после успехов Ардавана в Месопотамии, позиции парфян в регионе были весьма прочными33. Такую перемену лучше всего объяснять тем, что в ходе кампаний 224 г. войска Ардашира продвинулись на север и вышли к границам Мидии и Месопотамии, что сделало возможными дипломатические контакты. Источники не говорят о территориальных изменениях, но очевидно, что парфяне потеряли и Мидию, и Месопотамию.

 

Весной 225 г. противники, собрав войска, двинулись навстречу друг другу. По до­говоренности битва должна была состояться в пустынном месте Хормуздаган. Сведе­ния, позволяющие хотя бы приблизительно локализовать его, обнаруживаются только в трактате неизвестного автора “Собрание историй и рассказов” (Муджмал ат-таварих ва-л-кисас), где сообщается, что сражение состоялось недалеко от Нехавенда, так как там находился Ардаван [Mudjmal..., 2000, S. 51]. Это соответствует извести­ям о действиях Ардашира после победы. По ад-Динавари, Ардашир двинулся на Нехавенд [Ал-Ахбар..., 1960, с. 42], а по ат-Табари, - на Хамадан, т.е. дальше на север [Annales., 1964, p. 819; Тарих-и-Балами, 1962/1963, с. 883]34. Таким образом, место сражения следует искать в районе Нехавенда. Войско Ардашира прибыло на место сражения первым. Остановившись у источника воды, Ардашир приказал разбить лагерь и окружить его рвом. Лагерь стал крепостью, где можно было ждать неприятеля. Кроме того, парфяне, не имея источника воды, должны были атаковать, что давало персам преимущества обороняющейся стороны.

 

В решающем сражении Ардашир одержал победу. Источники особо выделяют роль Шапура. Он собственноручно зарубил Дар-Виндада, который у ат-Табари фигу­рирует как писец, а у Балами - как визирь35 Ардавана [Annales..., 1964, p. 819; Тарих-и-Балами, 1962/1963, с. 882]. Парфянский царь обратился в бегство, но был схвачен и доставлен к Ардаширу. В описании этого эпизода официальная сасанидская история расходится с преданиями. На фирузабадском рельефе Ардашир, изображенный в пер­сидской короне, копьем выбивает из седла парфянского царя. Рядом Шапур, которого можно узнать по характерным кудрям, берет в плен другого парфянского всадника, хватая его рукой за шею. Но предание, дошедшее до нас в Шах-намэ, дает иную кар­тину: Ардавана взял в плен воин по имени Хуррад, который привел его к Ардаширу; последний же увидел их издали. Затем Ардаван был казнен на глазах Ардашира и знати [Ferdowsi’s Shahname..., 1935, p. 1942-1943]. Но в любом случае, решающая победа была одержана. Покончив таким образом с главным врагом, он принял титул царя ца­рей (шаханшах). Началось время утверждения Сасанидской державы.

 

ПРИМЕЧАНИЯ

 

1. По С. Х. Такизадэ, Ардашир пришел к власти в 227 г., по У. Б. Хеннингу - в 224 г. Точку зрения Хеннинга оспаривал А. Марик, согласно которому годом установления власти Сасанидов стал год 226-227 [Maricq, 1958, p. 346-348]. Между тем и дата 223-224 г. встречается в современной литературе [Richter- Bernburg, 1993, p. 73].
2. Альтернативные оценки, согласно которым Ардаван правил 20, 31 или 55 лет [Hamzae Ispahanensis..., 1844, p. 14, 27; Chronologie..., 1878, p. 114, 115, 117], являются, очевидно, преувеличенными и в научной литературе не используются.
3. В данном случае под нисаном понимается апрель.
4. В частности, в рассказах о правлении Ардашира.
5. Например, ат-Табари определяет срок правления Ардашира в 14 лет и 10 месяцев [Annales., 1964, p. 821], а Агафий Миринейский, опиравшийся на выписки из сасанидских анналов, - в 15 лет без двух месяцев [Agathiae Myrinaei..., 1828, p. 259]. Упоминание о 15 годах встречается также у Иакова Эдесского
[syriac Chronicles, 1983, p. 78].
6. Именно из него мы заключаем, что под нисаном в “Арбельской хронике” понимается апрель, а не нисанну - первый месяц вавилонского года.
7. Отметим, что, согласно ад-Динавари, 1 михра парфяне только явились к месту сражения (Ардашир с войском прибыл ранее) [Ал-Ахбар..., 1960, с. 42]. Тем самым, для того, чтобы битва состоялась 1 михра, пар­фянам пришлось бы атаковать прямо с марша, без отдыха, что представляется маловероятным.
8. Имеются в виду священные для зороастрийцев огни.
9. В данном случае речь идет о вавилонском месяце нисанну.
10. О 14 годах и 6 месяцах говорят Ибн Кутайба (его передача хронологии Сасанидов - самая ран­няя в исламской литературе) [Kitab al-ma‘arif..., 1960, p. 654], Евтихий Александрийский [Eutychii..., 1906, p. 108], а также Хамза ал-Исфахани [Hamzae Ispahanensis..., 1844, р. 14]. Согласно Бируни, который опирал­ся на более подробный, нежели дошедший до нас, список труда ал-Исфахани, эта хронология была сверена по Авесте (видимо, по записям зороастрийских ученых) и являлась наиболее достоверной [Chronologie..., 1878, S. 129]. В пользу 14 лет и 10 месяцев свидетельствуют указания Агафия Миринейского (его пере­дача хронологии Сасанидов, самая старшая из дошедших до нас, основывалась на персидских дворцовых анналах и считалась очень достоверной; позже ее воспроизвели Синкелл [Agathiae Myrinaei..., 1828, p. 259; Georgii Syncelli..., 1984, p. 441], ат-Табари [Annales., 1964, p. 821] и один средневековый зороастрийский ученый, мобед Бахрам, сын Марданшаха, который, по его собственному утверждению, использовал более двадцати списков сасанидских анналов Хвадай-намак (Книга о повелителях) [Hamzae Ispahanensis..., 1844, p. 27; Chronologie... , 1878, S. 125].
11. Упоминание о 30 годах и 15 днях, впрочем, не бесспорно. Встречаются также оценки 30 лет и один месяц [Kitab al-ma‘arif..., 1960, p. 654], 30 лет и один месяц без двух дней [Hamzae Ispahanensis..., 1844, p. 15]. Тем самым при работе с этими данными следует допускать погрешность приблизительно в границах месяца.
12. На это определенно указывает тот факт, что Антонин Каракалла, начав поход против Ардавана, за­хватил столицу Адиабены - Арбелу (об этом см. ниже). Адиабена, следовательно, рассматривалась как вла­дение Ардавана.
13. На это указывает относящийся к 221 г. барельеф правителя Хузестана Наргехуфара, на котором он получает кольцо (инвеституру на царство) от Ардавана [Пигулевская, 1956, с. 153].
14. Как будет показано далее, Ардаван привлек для борьбы с Ардаширом войска из Дейлема и Пада- хшваргара.
15. Имеются в виду Аршакиды.
16. Ныне - Фирузабад. Поскольку город был отстроен Ардаширом (см. ниже), данное указание пред­ставляет собой очевидный анахронизм.
17. К этому роду принадлежала бабка Ардашира - Рамбехешт [Annales..., 1964, p. 814].
18. Следует иметь в виду, что ас-Саалиби придерживается персидской легендарной традиции, по кото­рой Папак был наместником парфянских царей в Фарсе.
19. У ат-Табари это имя встречается в форме Абтанбуд.
20. Эрбиль.
21. Фрагменты, которые в мусульманскую эпоху считались отрывками из таких писем, приводятся у Ибн Кутайбы и некоторых более поздних компиляторов [Kitab al-ma‘arif..., 1960, p. 653; Ал-Мунтазам..., 1992, с. 80; Нихайат ал-Араб..., 2004, с. 131]. Широкое употребление в них лексики исламского времени показыва­ет, что они подверглись переработке. Как источники они представляют собой отдельный объект исследования.
22. Ат-Табари и его персидский переводчик Балами приводят отрывки из этого письма, причем их тек­сты сильно расходятся [Annales., 1964, p. 817; Тарих-и-Балами, 1962/1963, с. 880-881]. Текстуальный ана­лиз этих отрывков не входит в предмет настоящей работы, но общую направленность письма они, видимо, передают точно. Во всяком случае, Ардаширу, как будет показано ниже, действительно пришлось воевать с Наргехуфаром.
23. Далее - “греческий Агафангел”.
24. Очень похожий сюжет встречается в Шах-намэ, хотя имя человека, о котором идет речь, пишется как Т.бак [Ferdowsi’s Shahname..., 1935, p. 1939 и дал.]. Но сообщаемые подробности (Т.бак первоначально нахо­дится в лагере сына Ардавана, но затем бежит к Ардаширу; тот принимает его настороженно, боясь измены, но затем подозрения рассеиваются) определенно в пользу идентичности этих персонажей. При этом в арабо­персидской графике написания Б.нак и Т. бак отличаются лишь несколькими точками. Видимо, в новоперсид­ском тексте имеется ошибка, которую следует исправить с помощью конъектуры.
25. Речь идет об Абурсаме Ардашир-фарре, упоминаемом в надписи Шапура I в Накш-и-Рустаме [Maricq, 1958, p. 322-324].
26. К северу от современного Бехбехана (Фарс).
27. Так, очевидно, следует понимать слова ат-Табари о том, что Ардашир построил Сук ал-Ахваз [Annal- es..., 1964, p. 818]. В надписи Шапура I в Накш-и-Рустаме мы читаем, что именно он дал городу название Хормузд-Ардашир [Maricq, 1958, p. 306-307]. Если Ардашир не дал городу имени, можно с уверенностью предполагать, что он его и не строил; речь идет о свершении Шапура. Название города может объясняться по-разному. Можно считать, что город был построен в честь сына и наследника Шапура - Хормузд-Ардашира, фигурирующего в указанной надписи [Maricq, 1958, p. 316-319]. Однако обычно наименование города не совпадало полностью с именем человека, в честь которого он был назван. По рассказу географа ал-Мукаддаси, Шапур построил город из двух частей (видимо, тех, о которых говорит ал-Исфахани, - см. след. прим.) и дал ему название, состоявшее из имени бога Хормузда и его собственного имени [Descriptio..., 1877, p. 406]. Но название города содержит имя Ардашира, а не Шапура. Тем самым слова ал-Мукаддаси следует толко­вать в том смысле, что в названии города соединились имена зороастрийского бога и царствовавшего мо­нарха. Это означает, что Шапур руководил постройкой города в правление Ардашира и, возможно, был тем наместником, о котором рассказывает Балами. Строго говоря, прямо связывать это с описываемым временем неправомерно: Шапур мог завершить строительство города и позже. Однако мысль о том, что строительство города было поручено именно Шапуру, нельзя отбрасывать. Судя по Керману и некоторым другим областям, Ардашир ставил “вице-королями” подчиненных земель своих родственников. Шапур, который впоследствии сыграл важную роль в борьбе против Ардавана и мог выполнять ответственные поручения, был идеальным кандидатом для управления Хузестаном.
28. Здесь нужна корректировка: согласно Хамзе ал-Исфахани, при Сасанидах город состоял из двух ча­стей. Одна, предназначенная для знати, называлась Хормузд-Ардашир, а другая, где обосновались купцы, - Хузестан-вачар, т.е. рынок Хузестана [Hamzae Ispahanensis..., 1844, p. 47].
29. В современной литературе этот город отождествляется с Джабал Хайабир в нижнем течении Тигра [Hansman, 1967, p. 21-58].
30. О дате сражения см. выше.
31. Ныне - Киркук.
32. Сходные сведения сообщает ат-Табари, согласно которому один из царей Ирака по имени Баб т.е. Пап, первоначально выступивший на стороне Ардавана, договорился с Ардаширом и вышел из войны [Annales..., 1964, p. 821].
33. Согласно той же “Арбельской хронике”, в этот период парфяне “были сильны, вели себя горделиво и похвалялись” [sources syriaques..., 1907, p. 28].
34. Это соответствие данных источников заставляет отвергнуть единственную альтернативную локализацию сражения - район Рея [The Ta’rikh-i-Guzida, 1910, p. 104 (перс. текст)]. Видимо, на Рея, оплот Аршакидов, Ардашир двинулся из Хамадана.
35. Данная форма, разумеется, арабизирована. Исходная парфянская форма не сообщается.

 

СПИСОК ЛИТЕРАТУРЫ

 

Агатенгелос. История Армении. Ереван: Наири, 2004.
Виденгрен Г. Мани и манихейство. СПб.: Евразия, 2001.
Кефалайа (“Главы”). М., 1998.
Пигулевская Н. Города Ирана в раннем средневековье. М.-Л.: Издательство АН СССР, 1956.
Agathangelos. Acta SS. Gregorii ep., Ripsimes V. et soc. MM. // Acta Sanctorum Septembris. Antverpen, 1762.
Agathiae Myrinaei Historiarum libri quinque. Bonn, 1828.
Annales quos scripsit Abu Djafar Mohammed Ibn Djarir at-Tabari. Prima series, II. Leiden: E.J. Brill, 1964.
Christensen A. L’Iran sous les Sassanides. Copenhague: Ejnar Munksgaard, 1944.
Chronique de Michel le Syrien. T. 1. Bruxelles: Culture et civilisation, 1963.
Chronologie orientalischer Volker von Alberuni. Leipzig, 1878.
Compendium libri Kitab al-Boldan auctore Ibn al-Fakih al-Hamadhani. Leiden: E.J. Brill, 1967.
Descriptio imperii moslemici auctore al-Mokaddasi. Lugduni Batavorum, 1877.
Deux historiens armeniens. Kirakos de Gantzac, XIIIeme s., Histoire d’Armenie; Oukhtanes d’Ourha, X s., Histoire en troisparties. St.-Petersbourg, 1870.
Dio Cassius. Roman History. Vol. IX. L.: William Heinemann Ltd., Cambridge, Massachusetts: Harvard University Press, 1955.
Eutychii Patriarchae Alexandrini Annales. Pars prior. Beirut-P., 1906.
Ferdowsi’s Shahname. 7th vol. Teheran: Beroukhim, 1935.
Gage J. La montee des Sassanides et l’heure de Palmyre. P.: Albin Michel, 1964.
Georgii Syncelli Ecloga chronographica. Leipzig: B.G. Teubner, 1984.
Hamzae Ispahanensis Annalium libri X. T. I. St. Petersburg-Leipzig, 1844.
Hansman J. Charax and the Karkheh // Iranica Antiqua. VII, 1967.
Herodiani ab excessu divi Marci libri octo. Leipzig, 1855.
Herzfeld E. Paikuli. Monument and Inscription of the Early History of the Sasanian Empire. B.: Dietrich Reimer / Ernst Vohsen, 1924.
Kitab al-ma‘arif d’Ibn Qutayba. Le Caire: Ministere de la culture et de l’education nationale, 1960.
Kitab at-Tanbih wa’l-Ishraf auctore al-Masudi. Lugduni Batavorum, 1894.
Maricq A. Classica et orientalia. 5. Res gestae divi Saporis // Syria. 1958. Vol. 35, No. 3.
Histoire des rois des Perses par Abou Mansour 'Abd al-Malik Ibn Mohammad Ibn Isma'il al-Tha'alibi. P., 1900.
Histoire des Sassanides par Mirkhond. P., 1843.
Mordtmann A.D. Erklarung der MUnzen mit Pehlvi-Legenden. Leipzig, 1853.
Mudjmal at-tawarJkh wa-l-qisas. Eine persische Geschichte aus dem 12 Jahrhundert. Edingen-Neckarhausen: Deux Mondes, 2000.
Nyberg H.S. A Manual of Pahlavi. Wiesbaden: Otto Harrassowitz, 1964. P. I.
Richter-Bernburg L. Mani’s Dodecads and Sasanian Chronology: Kephalaia, Shapuragan and Codex Manichaicus Coloniensis // Zeitschrift fur Papyrologie undEpigraphik. No. 95. 1993.
Sources syriaques. Vol. I. Leipzig, 1907.
Syriac Chronicles. Chronica minora III. Baghdad: Iraqi Academy, 1983.
Taqizadeh S.H., Henning W.B. The Dates of Mani’s Life // Asia Major. 1957. No. 6.
The Book of Creation and History by Motahhar b. Tahir al-Maqdisi. Vol. 3. Teheran: M.H. Asadi, 1962.
The Cambridge History of Iran. Vol. 3(1). The Seleucid, Partian and Sasanian Periods. Cambridge: University Press, 2006.
The Cologne Mani Codex (P. Colon. Inv. Nr. 4780) “Concerning the Origins of the Body”. S. l.: Scholars Press, 1979.
The Karnamak i Artakhshir i Papakan. Tehran: Danesh, 1950.
The Ta’rlkh-i - Guzida or “Select History” of Hamidu’ Uah Mustawfi-i - Qazwirn. Vol. I. London-Leyden,
1910.
Valentine A. Sassanian Coins. L.: Spink & Son. Ltd., 1921.
Viae regnorum. Descriptio ditionis moslemicae auctore Abu Ishak al-Farisi al-Istakhri. Leiden: E.J. Brill,
1927.
Yaqut al-Ruml. Mu‘djam al-Buldan. Tome II. Beyrouth: Dar Sader, Dar Beyrouth, 1956.
Ал-Ахбар ат-Тивал. Таалиф ... ад-Динавари (Долгие сообщения. Сочинение ... ад-Динавари). Каир: Виза- рат ас-сакафа ва-л-иршад ал-кауми, ал-Идара ал-амма ли-с-сакафа, 1960.
Ал-Камил фи-т-Тарих ли ... Ибн ал-Асир (Совершенное [изложение] истории ... Ибн ал-Асира). Т. 1. Бейрут: Дар ал-Кутуб ал-Илмиййа, 1987.
Ал-Мунтазам фи Тарих ал-Мулук ва-л-Умам ли ... Ибн ал-Джаузи (Упорядоченная история царей и на­родов... Ибн ал-Джаузи). Ч. 2. Бейрут: Дар ал-кутуб ал-илмиййа, 1992.
Нихайат ал-Араб фи Фунун ал-Адаб Таалиф... ан-Нувайри (Предел желаний в искусствах словесности. Сочинение... ан-Нувайри). Т. 15. Бейрут: Дар ал-кутуб ал-илмиййа, 2004.
Табакат-и-насири Таалиф... кади Минхадж Сирадж (Насирские разряды. Сочинение... судьи Минхад- жа Сираджа). Т. 1. Кабул: Анджоман-и-тарих-и-Афганистан, 1342 г.х. (1963/1964).
Тарих-и-Балами (История Балами). Тегеран: Чапханэ-и-данешкида, 1341 г.х. (1962/1963). Тарих-и-Гардизи (История Гардизи). Тегеран: Донйа-и-китаб, 1363 г.х. (1984/1985).
Ал-Фихрист ли Ибн ан-Надим (Каталог Ибн ан-Надима). Каир: ал-Матбаа ар-рахманиййа, 1930.


Sign in to follow this  
Followers 0


User Feedback

There are no reviews to display.




  • Categories

  • Files

  • Темы на форуме

  • Similar Content

    • Военные столкновения русских и Цинов (1652-1689)
      By Kryvonis
      Предлагаю обсудить проблему приграничных конфликтов в 50-80-х гг. 17 в. Особенно меня интересуют китайские и корейские данные о войнах. Прошу сообщите онлайн-ссылки на материалы. Меня также интересует статья А. Пастухова о поселениях приамурских народов. Думаю Чжан Геда поможет. 
    • Станков К. Н. Патрик Гордон и партия якобитов в России в конце XVII в.
      By Saygo
      Станков К. Н. Патрик Гордон и партия якобитов в России в конце XVII в. // Вопросы истории. - 2011. - № 10. - С. 108-121.
      В 1688 - 1689 гг. в Англии в ходе Славной революции был свергнут последний монарх-католик - Яков II Стюарт (1685 - 1688). Однако, несмотря на легкую и сравнительно бескровную победу революции, у детронизированного короля осталось в Британии немало сторонников, которые начали борьбу за его возвращение на престол. По имени своего формального лидера представители данного политического движения получили название "якобитов". После смерти Якова II в эмиграции в 1701 г. его приверженцы не сложили оружия. Провозгласив своим королем сначала сына, а затем внука низложенного монарха, якобиты активно действовали в течение почти всего XVIII века.
      Якобитское движение является одной из самых ярких Страниц британской истории нового времени. На данную тему написано множество исследований как учеными Великобритании, так и их коллегами в США, Франции, Ирландии, Италии и других странах. Тем не менее, отдельные аспекты этой проблемы все еще остаются неизученными, в частности - возникновение и деятельность партии якобитов в России. Частично эта проблема затронута в коллективной монографии шотландских историков П. Дьюкса, Г. П. Хэрда и Дж. Котилэна "Стюарты и Романовы: становление и крушение особых отношений". Проблеме эмиграции якобитов в Россию посвящены также работы их соотечественников Р. Уиллс и М. Брюса, однако оба автора касаются более позднего периода в развитии движения, последовавшего за поражением якобитского восстания 1715 года1.
      В отечественной историографии деятельность "русских якобитов" в первое десятилетие после Славной революции является практически неизученной. Во второй половине XIX в. историк А. Брикнер, основываясь на изданном М. Ф. Поссельтом сокращенном варианте "Дневника"2 находившегося на русской службе генерала Патрика Гордона, высказал предположение о том, что большая часть британских подданных, проживавших в Московском государстве, после Славной революции продолжала поддерживать низложенного Якова II3. Решительный прорыв в этом направлении был сделан в последние десятилетия старшим научным сотрудником ИВИ РАН Д. Г. Федосовым. Главной заслугой российского ученого стала публикация обширного "Дневника" П. Гордона, хранящегося в Российском государственном военно-историческом архиве, продолжающаяся и в настоящее время. На данный момент изданы сохранившиеся части дневниковых записей генерала, охватывающие период с 1635 по 1689 годы4. Основываясь на этих материалах, Федосов пришел к выводу, что Патрик Гордон стал главным представителем якобитского движения при русском дворе в конце XVII века. Историк обращает особое внимание на то, что в 1686 г. Яков II назначил П. Гордона чрезвычайным посланником Британии в России, и вплоть до своей смерти в 1699 г. шотландский генерал отстаивал интересы своего сюзерена перед русским правительством5. Автор высказывают глубокую благодарность Д. Г. Федосову за предоставление уникальных документов, помощь в переводе архивных материалов и многократные консультации при написании настоящей статьи.
      Настоящее исследование основывается на материалах отечественных архивов: неопубликованных пятом и шестом томах "Дневника" и переписке П. Гордона, посвященных событиям 1690 - 1699 г. и хранящихся в РГВИА, а также дипломатических документах, касающиеся русско-британских и русско-нидерландских отношений, представленных в фондах N 35 ("Отношения России с Англией") и N 50 ("Отношения России с Голландией") Российского государственного архива древних актов.
      Первый вопрос, которым задается историк при изучении поставленной проблемы, - почему в нашей стране вообще стало возможным появление подобной партии? При поверхностном взгляде возникает недоумение, почему британцы, оторванные от своей родины и проживавшие практически на другом краю Европы, столь остро восприняли события Славной революции 1688- 1689 гг. и продолжали считать своим законным монархом Якова II, в то время как в самой Британии основная масса населения предпочла остаться в стороне от политической борьбы. Примечательно, что если в других европейских странах основу якобитской эмиграции составили лица, бежавшие с Британских островов непосредственно после свержения Якова II и поражения якобитского восстания 1689 - 1691 гг., и их политические мотивы остаются достаточно ясными, то в нашей стране якобитскую партию составили британцы, покинувшие свою родину задолго до событий 1688 - 1689 годов. Кроме того, некоторые, как, например, Джеймс Гордон, родились уже в Московии и по своему происхождению были британцами лишь наполовину.
      Возникновение якобитской партии в России, на мой взгляд, можно объяснить несколькими факторами. Из ряда источников известно, что ее основу составили военные. Среди британских офицеров, поступавших на русскую службу во второй половине XVII в. в связи с формированием полков "иноземного строя", было много лиц, покинувших "Туманный Альбион" во время или после Английской буржуазной революции 1640 - 1658 годов. Для многих из них главным мотивом эмиграции стала верность династии Стюартов и католической церкви. Роялисты не приняли Славную революцию, поскольку рассматривали ее в качестве своеобразного продолжения революционных событий 1640 - 1658 гг. и воспринимали Вильгельма Оранского как "нового Кромвеля". Католики поддерживали Якова II, поскольку он был их единоверцем, и справедливо опасались, что с его свержение и приходом к власти кальвиниста Вильгельма III Оранского может серьезно ухудшиться положение их братьев по вере, оставшихся в Британии6.

      Главным местопребыванием "русских якобитов" была находившаяся недалеко от Москвы Немецкая слобода, а руководителем партии являлся Патрик Гордон (1635 - 1699). Он был выходцем из Шотландии и принадлежал к одному из самых знатных кланов - Гордонам.
      Еще в юности Патрик покинул родину. В 1655 - 1661 гг. он был наемником в шведской и польской армиях, а в 1661 г. поступил на службу к русскому царю Алексею Михайловичу. "Русский шотландец" принял участие во многих важнейших событиях истории Московского государства второй половины XVII в.: в подавлении Медного бунта 1662 г. и стрелецкого восстания 1698 г., государственном перевороте 1689 г., в Чигиринских (1677 - 1678 гг.), Крымских (1687 и 1689 гг.) и Азовских (1695 и 1696 гг.) походах. В России Гордон дослужился до звания генерала пехоты и контр-адмирала флота. Отечественный историк А. Брикнер отмечал, что "едва ли кто-нибудь из иностранцев, находившихся в России в XVII столетии, имел столь важное значение, как Патрик Гордон", а современный канадский исследователь Э. Б. Пэрнел подчеркивает, что Гордон стал "наперсником царя Петра Великого" и был, "без сомнения, одним из самых влиятельных иностранцев в России"7.
      Патрик Гордон не случайно занял положение фактического главы партии якобитов в России в 1689 - 1699 годах. Он был ревностным католиком и принадлежал к клану, широко известному в Шотландии своими роялистскими традициями. Во время гражданских смут в Шотландии в середине XVII в. почти все Гордоны выступили на стороне короля. Отец будущего петровского генерала одним из первых взялся за оружие. Во время Славной революции глава клана Гордонов и личный патрон Патрика, герцог Гордон (1649 - 1716), в течение нескольких месяцев удерживал от имени Якова II одну из главных крепостей Шотландии - Эдинбургский замок. П. Гордон вполне разделял политические убеждения своего клана. Оливера Кромвеля он считал "архиизменником". Брикнер предполагает, что Гордон в 1657 г. принимал участие в заговоре британских роялистов, служивших наемниками в шведкой армии и намеревавшихся убить посла английской республики, направлявшегося в Россию через оккупированную шведами территорию. В 1685 г. во время службы в Киеве Гордон назвал один из островов Днепра "Якобиной" в честь своего единоверца и наследника британского престола Якова, герцога Йорка. Первое знакомство шотландского офицера со своим будущим покровителем произошло несколько ранее - во время его визита в Лондон в 1666 - 1667 гг. в качестве дипломатического представителя России. В дневниковой записи за 19 января 1667 г. Гордон отмечает, что "с большой милостью" был принят герцогом Йорком8.
      Важным этапом в жизни Патрика Гордона стал 1686 год. После смерти родителей и старшего брата шотландский генерал стал единственным наследником небольшого имения. В связи с необходимостью вступить в права наследования Гордон просил русское правительство предоставить ему временный отпуск на родину. Однако в стремлении шотландского генерала посетить Британию, вероятно, был еще один мотив. Получив в 1685 г. известие о восшествии на британский престол Якова II, Гордон надеялся получить при монархе-католике высокий пост на родине9. В январе 1686 г. разрешение на поездку было получено. Хотя в этот раз шотландский генерал прибыл в пределы монархии Стюартов как частное лицо, Яков II принял его с таким почетом, который оказывался далеко не всем иностранным послам. Если отдельные дипломаты порой месяцами дожидались в Лондоне приема при дворе, то Патрику Гордону уже на второй день была предоставлена королевская аудиенция.
      В течение месяца, проведенного в Лондоне, "московитекий шотландец" почти ежедневно встречался с королем, сопровождал его в поездках по Англии, на богослужениях, торжественных обедах и при посещениях театра. Яков II лично представил Гордона королеве Марии Моденской. Кроме того, Гордон был удостоен высокой чести сопровождать короля во время прогулок по паркам Лондона и Виндзора. Из "Дневника" шотландского "солдата удачи" известно, что Яков II имел с ним продолжительные беседы и особенно интересовался военной карьерой Гордона и, в частности, подробно расспрашивал "о деле при Чигирине"10. Федосов полагает, что Яков II "очевидно, был немало впечатлен его (Гордона - К. С.) военным опытом и кругозором"11. Из текста "Дневника" следует, что Яков II высоко оценил военный талант и преданность Гордона и наметил его в качестве одного из лиц, из которых король формировал новую опору престола. При отъезде шотландского генерала из Лондона Яков II удостоил его личной аудиенции, во время которой объявил Гордону, что будет просить русское правительство о его возвращении на родину.
      Поскольку в России не было постоянного британского дипломатического представителя, грамоту английского короля русскому правительству передал нидерландский посол в Лондоне Аорнуот ван Ситтерс через голландского резидента в Москве Йохана Биллем ван Келлера. Яков II просил самодержцев "Великия, Малыя и Белыя России" уволить со службы и отпустить на родину генерал-лейтенанта Патрика Гордона ввиду того, что тот является его подданным и в настоящее время король нуждается в опытных военных специалистах. Хотя формально послание Якова II было адресовано малолетним царям Ивану и Петру, в действительности рассмотрением дела занялись царевна Софья, которая в 1682 - 1689 гг. фактически правила Россией, и ее главный фаворит князь В. В. Голицын, которые не желали предоставить Гордону увольнение, так как Патрик Гордон был лучшим генералом русской армии, и в Москве не хотели лишиться столь опытного полководца.
      Получив отказ русского правительства, Яков II не оставил намерения использовать такого преданного и способного соратника как Гордон в интересах британского престола. В ответ на просьбу князя Голицына прислать в Россию "посла или посланника" Яков II 25 октября 1686 г. назначил Гордона британским чрезвычайным посланником в Москве. Хотя в начале февраля 1687 г. в Лондоне уже были готовы "верительные грамоты, инструкции и снаряжение" для чрезвычайного посланника Якова II в Москве, в России Гордона не утвердили в новой должности12. Тем не менее, отечественный исследователь Федосов отмечает, что "и без формального дипломатического ранга он на высоком уровне представлял интересы своего законного сюзерена в России"13. С 1686 г. вплоть до своей смерти в 1699 г. Гордон выполнял традиционные дипломатические функции: пытался урегулировать торговые отношения между двумя странами, информировал правительство Якова II о внутренней и внешней политике России, направлял в Лондон инструкции о приеме русских послов14. В то же время, Патрик Гордон регулярно информировал русский двор о положении в Англии. В 1689 г. французский дипломат де Ла Невиль, побывавший в Москве, был изумлен информированностью князя Голицына о положении дел на Британских островах. Отечественный историк А. Б. Соколов полагает, что главным источником сведений для него явился дьяк Василий Постников, побывавший в 1687 г. с миссией в Лондоне, однако А. Брикнер доказывает, что "Голицын своим знанием английских дел был обязан главным образом Гордону"15. Таким образом, важнейшим итогом бурных событий 1686 г. явилось то, что Патрик Гордон фактически стал главным доверенным лицом и агентом Якова II в России.
      На дипломатическом поприще генерал Гордон выступил уже в первые месяцы своего пребывания в России. В частности, он использовал регулярные контакты с влиятельным князем Голицыным, чтобы смягчить "дурное мнение о нашем короле", сложившееся при русском дворе, где о Якове II говорили, что "он горделив выше всякой меры".
      Славная революция 1688 - 1689 гг. предоставила Гордону возможность активнее проявить себя в роли дипломата, поскольку ему пришлось защищать при русском дворе права своего государя на потерянный им престол. В деятельности Парика Гордона в России в качестве агента и представителя Якова II ключевое значение имели четыре фактора: роль, которую он играл в Немецкой слободе, личное влияние на царя Петра I, широкие связи с русской аристократией и, наконец, тот факт, что благодаря своим обширным знакомствам по всей Европе и интенсивной переписке, Гордон, "по праву считался одним из самых" информированных людей в России16.
      Благодаря своему опыту, талантам и быстрому усвоению местных обычаев, Гордон выдвинулся на первое место среди иноземцев, проживавших в Московском государстве. В качестве неофициального главы Немецкой слободы он, с одной стороны, мог оказывать влияние на политическую позицию других британских подданных и вступать в переговоры с дипломатическими представителями европейских дворов, пребывавших в Москве, с другой, высокое положение Гордона, занимаемое им среди иностранцев, повышало его вес в глазах политической элиты России17.
      Важнейшим каналом влияния Гордона при русском дворе являлись его близкие отношения с Петром I. Брикнер и Федосов убедительно доказывают, что из числа иноземцев ближайшим соратником первого русского императора был именно Патрик Гордон, а не женевец Франц Лефорт18. Поворотным пунктом в военной и дипломатической карьере Гордона в России стал переворот 1689 г., в результате которого была низложена правительница Софья и началось единоличное царствование Петра I. Согласно данным источников, в конце 1689 - 1690 г. шотландский генерал вошел в круг ближайшего окружения молодого русского царя, на которое тот опирался в первые годы своего единовластного правления. По всей видимости, подобной чести Гордон был обязан, прежде всего, тому, что в сентябре 1689 г. сыграл ключевую роль в переходе на сторону Петра иноземных офицеров и, в целом, Немецкой слободы, что оказалось немаловажным фактором в конечной победе молодого царевича в его противоборстве с партией Милославских.
      О повышении политического статуса Гордона в России после прихода к власти Петра I свидетельствуют следующие факты. Согласно данным архивных и опубликованных источников с января 1690 г. он участвовал в обсуждении важных государственных дел в официальном кругу приближенных Петра I. С мая того же года по личному приглашению государя он принимал участие в крупнейших торжествах при русском дворе, на которых шотландский генерал чествовал молодого царя в кругу виднейших бояр и русских сановников. Кроме того, главный якобитский агент в России был удостоен чести присутствовать на приеме Петром I послов иностранных держав.
      С сентября 1689 г. Гордон получил возможность ежедневно бывать в обществе царя на военных учениях и парадах. Дневниковые записи генерала свидетельствуют, что с декабря 1689 г. он регулярно бывал во дворце. Наконец, 30 апреля 1690 г. во время первого в русской истории посещения царем Немецкой слободы Петр I остановился именно в доме Гордона. Впоследствии такие визиты стали регулярными. "Шкоцкий" генерал сопровождал будущего русского императора во время Кожуховского и Азовских походов. Гордон был ближайшим соратником Петра I не только в военных и государственных делах: они часто вместе проводили часы досуга.
      Постоянное нахождение в обществе Петра I давало "чрезвычайному посланнику" Якова II в России возможность обсуждать важнейшие события, в том числе - политическое положение Британии после Славной революции и планы Якова II и его сторонников по реставрации. В письмах своим коммерческим агентам в Лондоне Гордон просил приобрести для него "книги или документы, призывающие к поддержке короля Якова". Современные шотландские историки полагают, что, опираясь на эти политические трактаты, Гордон в беседах с Петром I отстаивал права своего сюзерена на британский престол. Возможно, не в последнюю очередь благодаря влиянию своего шотландского наставника, Петр I не решился направить в Лондон посольство с целью поздравить Вильгельма III с капитуляцией в 1691 г. последней крупной крепости, удерживаемой якобитами на Британских островах, - ирландского порта Лимерика.
      В немалой степени повышению авторитета и влияния Гордона при русском дворе способствовало его высокое положение в составе новой, создаваемой Петром I, армии. О статусе генерала Гордона в вооруженных силах России свидетельствует ряд фактов. 23 февраля 1690 г. командование военным парадом по случаю рождения наследника русского престола было поручено шотландскому якобиту (а не кому-либо из русских воевод или офицеров-иноземцев), и именно Гордон "от имени всего войска" обратился к царю с поздравительной речью. "Московитский шотландец" командовал одним из первых регулярных полков русской армии - Бутырским. В 1699 г. Патрик Гордон получил исключительное право назначать офицеров.
      Глава якобитской партии располагал широкими связями среди русской знати. В 1689 - 1699 гг. шотландский генерал часто наносил визиты или, напротив, принимал у себя в доме членов нового русского правительства: дядю царя боярина Л. К. Нарышкина, возглавлявшего правительство в начале единоличного правления Петра I, князей Ф. Ю. Ромодановского (фактического правителя России во время "Великого посольства" 1697 - 1698 гг.), Б. А. Голицына, И. В. Троерукова, Ф. С. Урусова, М. И. Лыкова, бояр Т. Н. Стрешнева и П. В. Шереметьева, думного дьяка Е. И. Украинцева, ставшего в 1689 г. начальником Посольского приказа. Шотландский генерал поддерживал близкие отношения и с новыми фаворитами молодого царя: русским дипломатом А. А. Матвеевым, ставшим с конца 1690-х гг. послом России в Нидерландах, боярином А. П. Салтыковым, генеральным писарем Преображенского полка И. Т. Инеховым, стольником В. Ю. Леонтьевым, спальником A. M. Черкасским, ставшим во время "Великого посольства" градоначальником Москвы, будущим президентом Юстиц-коллегии П. М. Апраксиным. Таким образом, генерал Гордон располагал широкими связями в среде русской политической элиты, что усиливало его влияние и авторитет при дворе.
      Политической деятельности Гордона в России в значительной степени способствовала его прекрасная информированность о положении дел в Британии и в Европе в целом. Он имел своих корреспондентов в крупнейших городах Европы и переписывался даже с представителями иезуитской миссии в Китае. Шотландский генерал получал выпуски "Курантов" и следил за всеми иностранными газетами, поступавшими в Москву. Кроме того, Патрик Гордон, будучи корреспондентом "Лондонской газеты" в России, располагал сводками британских и европейских новостей19.
      Дневниковые записи и личные письма "московитского" шотландца свидеельствуют, что Славная революция 1688 - 1689 гг. стала для Патрика Гордона тяжелой личной трагедией и означала "крах его надежд на достойную службу на родине"20. В письме главе своего клана герцогу Гордону он признавался: "Прискорбная революция в нашей стране и несчастья короля, кои Ваша С[ветлость] во многом разделяет, причинили мне великое горе, что привело меня к болезни и даже почти к вратам смерти". В письме графу Мелфорту от 8 мая 1690 г. Гордон заявлял, что готов "отдать жизнь ... в защиту законного права Его Величества".
      События 1688 - 1689 гг. Гордон характеризовал как ""великий замысел" голландцев", "новое завоевание [Британии] сборищем иноземных народов", "злосчастную революцию", "смуту". Главную причину революции "московитский якобит" видел в доверии Якова II к "недовольным и злонамеренным лицам", коим он поручил "высокие посты", и вероломстве "английских подданных". Установившийся после 1688 г. в стране режим Патрик Гордон именовал не иначе как "иноземное иго". Нового британского монарха Вильгельма III Оранского петровский генерал именовал "Голландским Зверем" (явно сопоставляя его с образом Антихриста) и "узурпатором". В то же время Якова II он неизменно называл "Его Священным Величеством" и после его свержения.
      Гордон надеялся, что в Англии и Шотландии "со временем возникнет сильная партия и станет решительно действовать для реставрации Его В[еличест]ва" и полагал, что Вильгельм III недолго продержится на британском престоле. Патрик Гордон был уверен в прочности позиций Якова II в Шотландии. В своих письмах единомышленникам "русский якобит" выражал уверенность в скорых политических "переменах в Шотландии, ибо, несомненно, правительство там не может долго существовать". Гордон с прискорбием отмечал в своем дневнике, что после смерти британской королевы Марии II в конце 1694 г. "английский парламент принял решение признать и сохранить Вильгельма (королем - К. С.)"21.
      Генерал Гордон сожалел, что в 1686 г. Яков II отпустил его в Россию и не позволил остаться в Шотландии, "хотя бы даже без должности". В этом случае, полагал петровский генерал, его военный опыт чрезвычайно пригодился бы в кампании ноября-декабря 1688 г. против войск Вильгельма Оранского22. Федосов считает, что если бы в распоряжении Якова II было несколько "генералов уровня Гордона", английский король "мог бы разбить голландцев после их высадки"23.
      Якобитизм Патрика Гордона (в отличие от многих его единомышленников) не ограничивался одними эмоциями и высказываниями, а выражался в конкретных действиях. Гордон планировал начать в России вербовку офицеров из иностранцев, находившихся на русской службе, для "защиты законного права Его Величества (Якова II - К. С.)". С целью участия в подготовке реставрации Якова II Гордон собирался самовольно покинуть Россию и в письме к графу Мелфорту просил о получении разрешения короля на свой приезд в Париж24.
      После 1688 г. сложилась своеобразная ситуация, когда Британию при московском дворе одновременно представляли два агента: генерал Патрик Гордон отстаивал интересы находившегося в эмиграции Якова II, а нидерландский резидент барон ван Келлер - действующего короля Вильгельма III. Йохам Виллем ван Келлер (ум. в 1698) был опытным дипломатом и первым постоянным представителем Нидерландов в Московском государстве. В 1689 г. Вильгельм Оранский назначил его дипломатическим представителем Британии. "Протестант, враг иезуитов и католиков" - так характеризует ван Келлера отечественный историк М. И. Белов. Келлер рассматривал "московитского якобита" в качестве опасного политического противника. Назначение Гордона в Лондоне чрезвычайным британским посланником в Россию в 1686 г. нидерландский резидент прокомментировал следующим образом: "Теперь у нас на шее - злостные и пагубные иезуиты".
      Голландский резидент располагал обширной сетью информаторов, которая действовала в Посольском приказе, "самых различных учреждениях Москвы, вплоть до царских покоев" и за рубежом. Как и Патрик Гордон барон ван Келлер имел широкие связи среди русской политической элиты. В его лице после 1689 г. Патрик Гордон обрел достойного и опасного противника25.
      Перед русским правительством возникла непростая дилемма: кого же из двух британских правительств - в Лондоне или в Сен-Жермен - считать законным. Согласно отчетам Патрика Гордона о своей деятельности, русское правительство в течение 1690 г. не без его влияния отвечало отказом на все попытки Келлера вручить царям грамоту от Вильгельма III, в которой тот извещал "всея Великия и Малыя и Белыя России" самодержцев о том, что "прошением и челобитьем всех чинов" английского народа "изволил есть великий неба и земли Бог ... нас и нашу королевскую супругу королеву на престол Великобритании, Франции, Ирландии возвести". В первый раз предлогом для отклонения "любительной грамоты" Вильгельма Оранского послужило неточное написание титулов русских царей, во второй - грамота не была "удостоена ... внимания под предлогом, что в ней" не было указано имя британского резидента - барона Й. В. ван Келлера. По всей видимости, Гордон, располагая широкими связями при русском дворе, нашел каналы, чтобы воспользоваться щепетильностью дьяков Посольского приказа в подобных вопросах. Чрезвычайный посланник Якова II сделал в своем "Дневнике" следующее заключение: "Итак, кажется, они (правительство в Лондоне - К. С.) должны обзавестись третьей (грамотой - К. С.), да и тогда вопрос, будет ли она принята", и, намекая на свою роль в этой интриге, лаконично добавил: "по разным причинам".
      В ходе "дипломатической дуэли" с Гордоном барон ван Келлер смог добиться принятия грамоты лишь в конце января следующего года, и только 5 марта 1691 г. получил на нее ответ. Примечательно, что ответную "любительную грамоту" новому английскому послу вручили не сами цари (как это полагалось по дипломатическому этикету), а "думный дьяк". На запрос Келлера в Посольском приказе ему ответили, что ввиду наступления времени Великого поста "великих Государей пресветлых очей видеть ему, резиденту, ныне невозможно". Велика вероятность, что и в данном случае не обошлось без вмешательства Патрика Гордона. Из текста ответной грамоты русских царей следует еще одна любопытная деталь: в Посольском приказе, несмотря на то, что барон ван Келлер еще два года назад был официально назначен дипломатическим представителем Британии в Москве, его продолжали именовать "голландским резидентом". Таким образом, в результате активной деятельности Гордона при дворе Петра I Вильгельм III был признан Россией законным правителем Англии лишь спустя два года после своего фактического прихода к власти.
      Гордон пользовался любой возможностью, чтобы заявить о своей позиции как дипломатического представителя Якова II. 22 ноября 1688 г. Патрик Гордон "имел долгую беседу" со вторым фаворитом Софьи - окольничим Ф. Л. Шакловитым и несколькими русскими сановниками о положении дел в Англии ввиду начавшейся там революции. 18 декабря того же года на обеде у В. В. Голицына, где присутствовали Шакловитый "и прочие" представители русской политической элиты, Гордон выступил с заявлением "об английских делах" и говорил "даже со страстью". 25 ноября и 16 декабря по этому же вопросу чрезвычайный посланник Якова II встречался с польским резидентом Е. Д. Довмонтом. 1 и 13 января 1689 г. Гордон, вероятно, обсуждал этот вопрос с тайным агентом иезуитов в России Ф. Гаускони. Чтобы обратить внимание русского правительства на то, что революция в действительности носит характер вооруженной иностранной интервенции, Гордон 10 декабря 1688 г. приказал перевести на русский язык полученную им из редакции "Лондонской газеты" сводку, где происходящие события подавались именно в таком ключе, и передал данное сообщение русскому правительству. В 1696 г. на пиру, устроенном Ф. Лефортом в честь Петра I в Воронеже, был провозглашен тост за английского короля Вильгельма III. Однако Гордон демонстративно отказался пить здравицу за "узурпатора британского престола" и вместо этого поднял свой кубок "за доброе здравие короля Якова".
      Как глава якобитской партии в России Гордон вел постоянную и активную переписку с главными соратниками Якова II - шотландским фаворитом низложенного короля графом Мелфортом, знатью своего клана (герцогом Гордоном, графами Абердином, Эрроллом, Нетемюром), архиепископом Глазго и сэром Джорджем Баркли, который в 1696 г. возглавил заговор якобитов с целью убийства Вильгельма III. В своей корреспонденции Патрик Гордон пытался воодушевить своих единомышленников, оставшихся в Шотландии и претерпевавших различные притеснения от правительства26.
      Один из документов, хранящихся в архиве г.Абердина и изданный историком П. Дьюксом, позволяет установить канал связи между якобитами в Британии и России. Из Шотландии письма поступали в Лондон на имя давнего друга Патрика Гордона коммерсанта С. Меверелла. Он отправлял их доверенным лицам "московитского шотландца" в Роттердам, Данциг или Гамбург, а оттуда они попадали к шотландским купцам Дж. Фрейзеру, Т. Лофтусу и Т. Мору, проживавшим в Прибалтике. Далее через Псков корреспонденция переправлялась в Москву и Немецкую Слободу. В обратном направлении письма уходили по тем же каналам27.
      Гордон каждый год (за редким исключением) 14 октября на свои средства устраивал торжественные празднования дня рождения Якова II, причем однажды он хлопотал о сообщении о подобных мероприятиях в "Лондонской газете". Среди якобитов в России эта традиция продолжалась и после Славной революции. В "Дневнике" Патрика Гордона упоминается о присутствии в отдельные годы на этом празднестве британских подданных "высшего звания" и послов иностранных государств. Примечательно, что в 1696 г. "в пятом часу утра" на "пирушку" британцев-якобитов пожаловал сам Петр I. На одном из таких пиров, даваемых Гордоном, польский резидент Довмонт заметил: "счастлив король, чьи подданные столь сердечно поминают его на таком расстоянии".
      Патрик Гордон тщательно следил за ходом первого якобитского восстания и успехами армии Людовика XIV, поддерживавшего своего кузена Якова II против войск Аугсбургской лиги. Сведения о восстании петровский генерал частично получал от своего сына Джеймса, принимавшего в нем личное участие. В одном из писем Гордон-отец просил последнего регулярно сообщать ему, "каковы надежды в деле его старого господина (Якова II - К. С.)". В мае 1691 г. Патрик Гордон в письме одному из своих знакомых в северо-восточной Шотландии просил дать ему подробный "отчет о том, что происходило [с моего отъезда] в нашей стране, и кто впутался в партии, а кто остался нейтрален". В своих посланиях за 1690 - 1691 гг. Гордон выказывает неплохую осведомленность о событиях в Ирландии и справедливо указывает одну из главных причин неудач якобитов: "недостаток достойного поведения и бдительности". Известие о поражении войск Якова II при р. Войн Патрик Гордон отметил краткой и полной горечи заметкой: "Печальные вести о свержении короля Якова в Ирландии". После поражения якобитского выступления 1689 - 1691 гг. Гордон внимательно следил за общественными настроениями в Англии и Шотландии и отмечал любые признаки проявления недовольства британцев существующим режимом. Одновременно он следил за составом и численностью войск Вильгельма III и его союзников и сопоставлял их с военным потенциалом Франции.
      В отличие от Патрика Гордона сведений о других представителях якобитской партии в России и о ее численности сохранилось чрезвычайно мало. Однако ряд опубликованных и архивных документов позволяет ответить на вопрос, что представляла собой партия сторонников Якова II в России в конце XVII века. Ядро якобитской партии в России образовывала группа британских офицеров, входивших в ближайшее окружение генерала Гордона.
      Среди соратников Патрика Гордона "по якобитскому делу" следует выделить, прежде всего, его среднего сына - Джеймса (1668 - 1727). Как и отец он был строгим католиком и получил образование в нескольких иезуитских колледжах в Европе. Весной 1688 г. Патрик Гордон отправил Джеймса в Англию на службу Якову II, причем поручил его заботам своего давнего друга - графа Мидлтона. Благодаря влиянию последнего, Джеймсу удалось поступить в гвардию Якова II под командование известного в будущем якобита Дж. Баркли. Однако через несколько месяцев грянула революция, и Джеймс был вынужден вслед за своим монархом эмигрировать во Францию, а оттуда прибыл на "Изумрудный остров", где участвовал в восстании ирландских якобитов. В июле 1689 г. вместе с другими шотландскими офицерами по приказу Якова II капитан Джеймс Гордон был переброшен в Горную Шотландию в составе полка А. Кэннона и, таким образом, оказался в повстанческой армии виконта Данди. Московский уроженец шотландских кровей принял участие в знаменитой битве при Килликрэнки (27 июля 1689 г.), в которой горцы-якобиты наголову разбили правительственные войска, однако сам был тяжело ранен. В течение 1688 - 1690 гг. Патрик Гордон через своих родственников в Шотландии и друзей в Лондоне пытался узнать о судьбе своего сына в охваченной "бедствиями и раздорами" Британии.
      Переписка Патрика Гордона со своим сыном-якобитом является уникальным источником, дошедшим до наших дней, повествующим о трудностях и опасностях, которым подвергались участники якобитского восстания 1689- 1691 гг., пытавшиеся после его поражения выбраться из британских владений Вильгельма III в различные концы Европы. Ввиду разветвленной агентурной сети принца Оранского, бывшие повстанцы не могли чувствовать себя в безопасности даже на европейском континенте, особенно в странах, входивших в Аугсбургскую лигу. В немецких землях и на шведской территории Патрик Гордон рекомендовал своему сыну "раздобыть проезжую грамоту" от местных властей, дабы не вызвать подозрений. Однако лучшим "пропуском" опытный шотландский генерал считал "шпагу ... и пару добрых французских пистолетов". Гордон-отец настоятельно советовал Джеймсу всячески скрывать то, что он - бывший участник якобитского восстания, и выдавать себя за армейского вербовщика, который по случайности был арестован шотландскими властями. В своих письмах Патрик Гордон недоумевает и, порой, возмущается поспешностью своего сына, который с такой быстротой покидал один европейский город за другим, что не успевал получать писем от отца. Однако, вероятно, причиной такой спешки Джеймса была опасность быть арестованным.
      В сентябре 1690 г. Джеймс прибыл в Россию и, по ходатайству отца, был принят офицером в русскую армию. Он отличился в боях во время Азовского похода 1695 г. и Северной войны 1700 - 1721 годов. За военные заслуги был произведен Петром I в бригадиры. Как и отец, Джеймс в течение 1690-х гг. питал надежду на скорую реставрацию Якова II. В 1691 г. в письме двоюродному деду Джеймс Гордон подчеркивал свою убежденность в том, что приверженцы Якова II вскоре увидят "дело его Величества [короля] Великобритании в лучшем положении", а о неудачах якобитов говорил, чти они "лишь временные". В 1693 г. в одном из частных писем Патрик Гордон отмечает, что средний сын не хочет связывать себя женитьбой в России, "ожидая перемен в Шотландии". Джеймс состоял в постоянной переписке со многими якобитами в России, Англии и Шотландии.
      Благодаря связям и влиянию отца, Джеймс Гордон был приближен к Петру I, был лично знаком с молодым русским-государем, являвшимся почти его сверстником. Джеймс Гордон нес службу в Кремлевском дворце, принимал участие в опытах юного Петра I по устройству фейерверков и не единожды был приглашен на торжественные пиры, устраиваемые царем или его дядей - боярином Нарышкиным. Таким образом, Джеймс пользовался определенным политическим влиянием (хотя, конечно, более ограниченным, чем отец) на русского царя и в среде офицерства русской армии.
      Другим видным соратником Патрика Гордона был генерал-лейтенант Дэвид Уильям, граф Грэм. Он был первым британцем со столь высоким титулом, принятым на русскую службу. Граф также принадлежал к шотландскому клану, известному своими роялистскими традициями, и являлся одним из лидеров католической общины в России. Вместе с Гордоном граф Грэм в 1684 г. подписал челобитную об открытии первого костела в России. Грэм был профессиональным "солдатом удачи" и до поступления на службу к русскому царю в 1682 г. воевал в составе армий германского императора, шведской, испанской и польской корон. Основным его местопребыванием в Московии в рассматриваемый период был белгородский гарнизон. В марте 1691 г. Патрик Гордон с негодованием писал графу Грэму, что "этот п[ретендент] на к[оролевский] трон, У[ильям], совещается и сговаривается со своими приспешниками в Гааге", между тем как в самой Британии "прелаты подобно королю требуют деньги ... с низшего духовенства" на войну против Людовика XIV - главного союзника их низложенного сюзерена Якова II. В том же письме глава якобитской партии в России выражал надежду, что "король Франции готовит давно задуманную кампанию, которую стоит ожидать в ближайшее время" и которая разрушит все планы "Голландского Зверя".
      Согласно косвенным данным, к якобитской партии принадлежали друзья и давние сослуживцы П. Гордона - шотландцы генерал-майор Пол Мензис, прибывший в Россию вместе с Патриком Гордоном в 1661 г., и полковник Александр Ливингстон. Оба отличились в военных кампаниях России против Турции: участвовали в Чигиринских и Крымских походах. Ливинстон погиб во время второго Азовского похода. Мензис известен также тем, что пользовался особым доверием при русском дворе. В 1672 - 1674 гг. царь Алексей Михайлович отправил его с важной дипломатической миссией в Рим, Венецию и германские земли с целью создания военного союза против Османской империи.
      Сопоставительный анализ писем Патрика Гордона, хранящихся в РГВИА, с архивными документами из городского архива г. Абердина, опубликованными шотландским историком П. Дьюксом, позволяет установить принадлежность к якобитской парии любопытной фигуры - капитана Уильяма Гордона. По сравнению со всеми вышеперечисленными офицерами, он имел самый низкий чин, однако сохранившиеся источники позволяют утверждать, что как приверженец Якова II он был наиболее активен. У. Гордон был связан тесными родственными узами со всеми ведущими якобитами в России: приходился родственником П. Гордону, а П. Мензис называл его своим племянником. Капитан У. Гордон обладал широкими связями и в Шотландии. В частности, в "Дневнике" П. Гордона упоминается, что он состоял в переписке с главой их клана - герцогом Гордоном.
      Главной функцией Уильяма Гордона была курьерская деятельность. В начале 1690-х гг. он служил своеобразным связующим звеном между якобитами в России и Британии. Дважды, в конце лета - начале осени 1691 г. и в начале 1692 г., он предпринимал поездки на "Туманный Альбион" из Москвы с поручениями от Пола Мензиса, Патрика Гордона и его сына Джеймса. Однако "якобитская" карьера Уильяма Гордона оказалась недолгой. Во время второго путешествия по неизвестным причинам он скончался. Миссии "капитана Гордона" (так он обозначался в документах сторонников Якова II) носили столь секретный характер, что в своих письмах якобиты (как в Шотландии, так и в России) не упоминали ни его имени, ни страны, откуда он ехал, ни места прибытия. В шотландской корреспонденции не указывались даже имя отправителя и место отправления письма. В 1691 г. У. Гордон встречался в Лондоне с полковником Джорджем Баркли. Главной задачей "капитана Гордона" было передать последнему "подробный отчет" о положении и деятельности в России Патрика Гордона. Во время поездки Уильяма Гордона в Шотландию в следующем году он также должен был встретиться с видными якобитами - графами Абердином и Нетемюром. Однако следы курьера теряются по пути на Британские острова в Прибалтике.
      Ближайшее окружение П. Гордона постоянно расширялось в результате его активной деятельности по приглашению в Россию военных специалистов из Европы, в первую очередь, со своей родины, среди которых было немало членов его собственного клана. В 1691 - 1695 гг. в Россию прибыли родственники Патрика: Эндрю, Френсис, Джордж, Хэрри и Александр Гордоны. В документах РГВИА и в ряде опубликованных материалов имеются данные, позволяющие утверждать, что, по крайней мере, последние двое принадлежали к якобитской партии.
      Обширная корреспонденция генерала Гордона помогает выявить еще несколько лиц, верных Якову II, находившихся в 1690-е гг. на русской службе. Так, в письме архиепископу Глазго "московитский шотландец" отмечает, что его нарочный, прибывший в Шотландию из России, (имя и фамилию которого, как и во всех подобных случаях, Патрик Гордон, опасающийся, что послания могут быть перехвачены правительственными агентами, не упоминает) "разделяет Вашу скорбь" о низложенном короле. В письмах Гордон несколько раз упоминает о том, как помог устроиться на службу в России родственникам якобитов или лицам, рекомендованным ему видными сторонниками Якова II в Шотландии - герцогом Гордоном и архиепископом Глазго. Учитывая клановую солидарность шотландцев, а также тот факт, что и шотландские патроны этих лиц, и их московский ходатай были ярыми якобитами, можно предположить, что и сами протеже являлись сторонниками Якова II28.
      Следует отметить, что среди "русских якобитов" были не только англичане и шотландцы, но и выходцы с "Изумрудного острова". Самым известным из них был Питер Лейси. Свою военную карьеру он начал в тринадцатилетнем возрасте знаменосцем одного из полков гарнизона г. Лимерик - последнего оплота якобитов в Ирландии, осажденного в 1691 г. войсками Вильгельма III. Проведя несколько лет наемником в составе французских войск, в 1700 г. Лейси предложил свою шпагу Петру I. Якобит-ирландец верно служил России в течение полувека и был удостоен звания фельдмаршал29.
      Сторонниками Якова II среди британских эмигрантов в России были не только военные. По мнению А. Брикнера, их было немало и среди гражданских лиц. К сожалению, на протяжении всего своего "Дневника", упоминая о ежегодных празднованиях дня рождения Якова II, Гордон ни разу не указывает состав собравшихся и не называет даже наиболее выдающихся имен. Однако в источнике имеются две заметки, позволяющие пролить некоторый свет если не на состав, то, по крайней мере, на численность якобитской партии в России. 14 октября 1696 г. Патрик Гордон пишет, что послал приглашения на празднование дня рождения Якова II всем своим "соотечественникам", которые в этот момент находились в Немецкой слободе. 14 октября 1692 г. Гордон отмечает, что праздновал день рождения короля в Немецкой слободе "со столькими земляками, сколько могли собрать". В дневниковой записи за 28 мая 1690 г. имеется заметка: "... англичане ужинали у меня"30. Учитывая немногословность автора, можно предположить, что в данном случае речь шла о якобитах, тем более что друзья Гордона собрались накануне 30-летней годовщины Реставрации Стюартов в Англии и были представлены, как следует из источника, исключительно британцами. Можно только сожалеть о том, что автор дневника не указывает имен хотя бы наиболее именитых гостей.
      В конце 1690-х гг. стало очевидным, что все надежды якобитов на поддержку Россией реставрации Якова II на британском престоле являются тщетными. В ходе "Великого посольства" 1697 - 1698 гг. состоялось несколько дружественных встреч между Петром I и Вильгельмом III сначала в Утрехте, а затем в Лондоне. "Похититель британского престола" подарил русскому царю яхту и устроил в его честь морские военные учения. "Любительную грамоту", направленную Петру I в 1700 г., Вильгельм III начинал с того, что подчеркивал особую "к вашему царскому величеству дружбу"31.
      Таким образом, согласно данным архивных и опубликованных источников, большинство проживавших в России в конце XVII - начале XVIII в. британских подданных принадлежало к партии якобитов - сторонников низложенного после Славной революции последнего короля-католика Якова II Стюарта. Главой якобитской партии и де-факто дипломатическим представителем низложенного британского монарха в нашей стране был выдающийся полководец и один из реформаторов русской армии генерал Патрик Гордон. "Шкоцкий" фаворит Петра Великого заложил при русском дворе основы влияния партии якобитов, которое длилось до середины XVIII века. Находившиеся вдали от родины сторонники Якова II делали все возможное для защиты его интересов. В частности, "русским якобитам" и, в первую очередь, Патрику Гордону удалось на два года задержать признание Россией Вильгельма III Оранского законным монархом Британии. Некоторые косвенные данные позволяют утверждать, что влияние этой партии в среде тогдашней политической элиты России стало одной из причин, удерживавших Петра I от открытых демаршей в сторону нового английского короля в первой половине 1690-х годов. Группа сторонников низложенного Стюарта, проживавшая в России, не была изолированной общиной, она поддерживала интенсивные контакты со своими единомышленниками как в самой Британии, так и в крупнейших центрах якобитской эмиграции - Париже и Риме.
      Примечания
      1. BRUCE M. Jacobite Relations with Peter the Great. - The Slavonic and East European Review, vol. XIV, 1936, N 41, p. 343 - 362; DUKES P., HERD G.P., KOTILAINE J. Stuarts and Romanovs. The Rise and Fall of a Special Relationship. Dundee. 2008; WILLS R. The Jacobites and Russia, 1715 - 1750. East Linton. 2002.
      2. Tagebuch des Generals Patrick Gordon. Bd.I. Moskau. 1849; Bd. II-III. St. Petersburg. 1851 - 1853.
      3. БРИКНЕР А. Патрик Гордон и его дневник. СПб. 1878, с. 123.
      4. ГОРДОН П. Дневник, 1635 - 1659. М. 2000; 1659 - 1667. М. 2003; 1677 - 1678. М. 2005; 1684 - 1689. М. 2009.
      5. ФЕДОСОВ Д. Г. Летопись русского шотландца. ГОРДОН П. Дневник, 1635 - 1659, с. 231.
      6. ФЕДОСОВ Д. Г. От Киева до Преображенского. ГОРДОН П. Дневник, 1684 - 1689, с. 241; DUKES P., HERD G.P., KOTILAINE J. Op. cit., p. 168 - 169.
      7. Послужной список Патрика Гордона в России. ГОРДОН П. Дневник, 1677 - 1678, с. 100- 101; БРИКНЕР А. Ук. соч., с. 1; PERNAL A.B. The London Gazette as a primary source for the biography of General Patrick Gordon - Canadian Journal of History. 2003 (April).
      8. Российский государственный военно-исторический архив (РГВИА), ф. 846, оп. 15, N 5, л. 225; ГОРДОН П. Дневник, 1684 - 1689, с. 62, 191; БРИКНЕР А. Ук. соч., с. 54, 56.
      9. ФЕДОСОВ Д. Г. От Киева до Преображенского, с. 242.
      10. ГОРДОН П. Дневник, 1684 - 1689, с. 86 - 110. Во врем осады Чигирина турками в 1678 г. Гордон руководил всеми инженерными работами по обороне города.
      11. ФЕДОСОВ Д. Г. От Киева до Преображенского, с. 243.
      12. Российский государственный архив древних актов (РГАДА), ф. 35, оп. 2, N 113, л. 2 - 2об., 4; ф. 50, оп. 1 (1678 г.), N 1, л. 34 - 41; ГОРДОН П. Дневник, 1684 - 1689, с. 110, 128 - 132, 136, 217 - 218, 220, 299 - 300.
      13. ФЕДОСОВ Д. Г. От Киева до Преображенского, с. 248.
      14. РГВИА, ф. 846, оп. 15, N 5, л. 48, 140 об.; ГОРДОН П. Дневник, 1684 - 1689, с. 218 - 230.
      15. БРИКНЕР А. Ук. соч., с. 157; СОКОЛОВ А. Б. Навстречу друг другу: Россия и Англия в XVI и XVII вв. Ярославль. 1992, с. 135.
      16. ГОРДОН П. Дневник, 1684 - 1689, с. 129, 174, 217, 222 - 223; ФЕДОСОВ Д. Г. От Киева до Преображенского, с. 255.
      17. РГВИА, ф. 846, оп. 15, N 5, л. 1об. -4об., 7 - 8, 11об., 16, 17, 18 - 18об., 20, 22об., 25, 26, 28, 29об., 32 - 32об., 33об., 37об., 63об., 66, 67об. -69об., 73, 75, 76, 77об. -78об., 81 - 81об., 83 - 83об., 85, 86об. -87, 88 - 88об., 92, 93об. -94об., 97 - 97об., 98об., 101, 103, 104, 106- 106об., 107 - 107об., 108об., 272об.
      18. БРИКНЕР А. Ук. соч., с. 75 - 76, 79, 88, 90 - 94, 97; ФЕДОСОВ Д. Г. Летопись русского шотландца, с. 231; ЕГО ЖЕ. От Киева до Преображенского, с. 256.
      19. РГВИА, ф. 846, оп. 15, N 5, л. 1 - 7об., 9об., 10об. -14, 15 - 16, 17об., 18об. -19, 20 - 21об., 23, 25 - 25об., 26об. -27, 28об., 29об. -30об., 31об. -32, 33 - 34, 35 - 36об., 37 об. -38, 51, 58, 59, 63 - 66 67 - 67об., 68об., 69об., 70об. -71, 72 - 73об., 75об., 76об., 78, 79 - 81, 82, 84об., 86 об. -87об., 88об., 89, 90об., 92об. -93об., 94об., 96 - 103об., 104об. -105, 106об. -108, 109об., 131, 136, 168, 193об., 221об., 225, 264 - 264об., 268, 281 - 281об., 320об.; БЕЛОВ М. И. Россия и Голландия в последней четверти XVII в. Международные связи России в XVII- XVIII вв. М. 1966, с. 82; ФЕДОСОВ Д. Г. Летопись русского шотландца, с. 242; DUKES P., HERD G.P., KOTILAINE J. Op. cit., p. 181; WILLS R. Op. cit., p. 39. Каждую пятницу П. Гордон получал сводку, включавшую сообщения от примерно пятидесяти корреспондентов, находившихся в различных частях Англии, официальные уведомления о новых назначениях в правительстве и при дворе, заседаниях английского парламента и сведения, подаваемые государственными секретариатами, о важнейших событиях в других странах Европы.
      20. ФЕДОСОВ Д. Г. От Киева до Преображенского, с. 258.
      21. Вильгельм Оранский во многом занял британский престол благодаря наследственным правам своей жены, которая была родной дочерью Якова II, и таким образом прямая линия наследования Стюартов формально не нарушалась. Поэтому в связи со смертью Марии II якобиты активизировали свои попытки по возвращению британской короны ее отцу. Из этой заметки следует, что в 1695 г. надежды на благоприятный исход дела для Якова II в Англии разделял и Патрик Гордон.
      22. РГВИА, ф. 846, оп. 15, N 5, л. 6, 15об., 25об., 37, 47об., 48об. -49, 50, 52, 55, 57, 58об., 59об., 134об., 135об. -136, 140об., 144, 225, 460об.; ГОРДОН П. Дневник, 1684 - 1689, с. 181 - 182, 185.
      23. ФЕДОСОВ Д. Г. От Киева до Преображенского, с. 258.
      24. РГВИА, ф. 846, оп. 15, N 5, л. 52, 56об.
      25. РГАДА, ф. 50, оп. 1 (1678 г.), N 1, л. 34 - 41; БЕЛОВ И. М. Письма Иоганна ван Келлера в собрании нидерландских дипломатических документов. Исследования по отечественному источниковедению. М. -Л. 1964, с. 376; ЕГО ЖЕ. Россия и Голландия в последней четверти XVII в., с. 73; EEKMAN Т. Muscovy's International Relations in the Late Seventeenth Century. Johan van Keller's Observations. California Slavic Studies. 1992, vol. XIV, p. 45, 50.
      26. РГАДА, ф. 35, оп. 1, N 259, л. 2 - 3, 6, 18 - 22, 24, 30; ф. 50, оп. 1. 1691 г., N 2, л. 1 - 15; РГВИА, ф. 846, оп. 15, N 5, л. 3, 5, 11об., 25об., 29об., 33, 37, 46 - 47об., 52, 58об. -59об., 65 - 65об., 68об., 79, 80, 85об., 87, 90, 98, 107об. -108об., 140об., 144, 156, 224об. -225об.; N 6, л. 6об.; ГОРДОН П. Дневник, 1684 - 1689, с. 181 - 185.
      27. DUKES P. Patrick Gordon and His Family Circle: Some Unpublished Letters - Scottish Slavonic Review. 1988, N 10, p. 49.
      28. РГВИА, ф. 490, оп. 2, N 50, л. 11; ф. 846, оп. 15, N 5, л. 3, 6, 10об., 15, 19об., 21, 22, 26 - 27об., 29об., 30об., 32об., 36, 37об., 48 - 48об., 50, 51об., 53 - 54, 55об., 57 - 57об., 58об., 59об., 60об. -61, 64об., 69об., 72, 77об., 79, 81об., 87, 88, 134об. -135, 136, 137 - 139, 140об., 144, 196 - 196об., 262 - 262об., 265об., 271об., 274об., 281об., 350 - 351об., 439; N 6, л. 6об., 79об.; ГОРДОН П. Дневник, 1684 - 1689, с. 29, 77, 81 - 82, 93, 107 - 108, 128, 165, 178, 182, 188, 199, 229 - 230; Памятники дипломатических сношений древней России с державами иностранными. Т. VII. СПб. 1864, с. 946 - 947; DUKES P. Op. cit., p, 19 - 49; БРИКНЕР А. Ук. соч., с. 13 - 14; ЦВЕТАЕВ Д. В. История сооружения первого костела в Москве. М. 1885, с. 26, 28, 32 - 33, 36, 59; The Caledonian Phalanx: Scots in Russia. Edinburgh. 1987, p. 18.
      29. Kings in Conflict. The Revolutionary War in Ireland and its Aftermath, 1689 - 1750. Belfast. 1990, p. 91; WILLS R. Op. cit., p. 38.
      30. РГВИА, ф. 846, оп. 15, N 5., л. 13об., 196об.; N 6, л. 79об.; БРИКНЕР А. Ук. соч., с. 123.
      31. РГАДА, ф. 35, оп. 1, N 271, л. 1 об.; оп. 4, N 9, л. 4об. -5.
    • Патрик Гордон и партия якобитов в России
      By Saygo
      Станков К. Н. Патрик Гордон и партия якобитов в России в конце XVII в. // Вопросы истории. - 2011. - № 10. - С. 108-121.
    • Анисимов Е. В. Петр I: рождение империи
      By Saygo
      Анисимов Е. В. Петр I: рождение империи // Вопросы истории. - 1989. - № 7. - С. 3-20.
      Мы, люди конца XX века, не можем в полной мере оценить взрывной эффект петровских реформ в России. Люди прошлого, XIX века, чувствовали это иначе: острее, глубже, нагляднее. Вот что писал о значении Петра современник Пушкина историк М. Н. Погодин в 1841 г., то есть спустя почти полтора столетия после великих реформ первой четверти XVIII в.: "В руках [Петра] концы всех наших нитей соединяются в одном узле. Куда мы ни оглянемся, везде встречаемся с этою колоссальною фигурою, которая бросает от себя длинную тень на все наше прошедшее и даже застит нам древнюю историю, которая в настоящую минуту все еще как будто держит свою руку над нами и которой, кажется, никогда не потеряем мы из виду, как бы далеко ни ушли мы в будущее"1.
      То, что создал в России Петр, пережило поколение Погодина, как и следующие поколения. Напомню, что последний рекрутский набор состоялся в 1874 г. - через 170 лет после первого (1705 г.), Сенат просуществовал с 1711 по декабрь 1917 г., то есть 206 лет; синодальное устройство православной церкви оставалось неизменным в течение 197 лет (с 1721 по 1918 г.); система подушной подати была отменена лишь в 1887 г., когда минуло 163 года после ее введения в 1724 году.
      Иначе говоря, в истории России мы найдем не много сознательно созданных человеком институтов, которые просуществовали бы так долго, оказав столь сильное воздействие на все стороны жизни народа. Более того, некоторые принципы и стереотипы политического сознания, выработанные или окончательно закрепленные при Петре, живы до сих пор. Подчас в новых словесных одеждах они существуют как традиционные элементы нашего мышления и общественного поведения. Медный всадник еще не раз тяжко скакал по нашим улицам. Попытаемся вослед поколениям историков вновь рассмотреть феномен петровских реформ, сделаем попытку приблизиться к пониманию их значения для судеб России.
      Из многих привычных символов петровской эпохи, ставших достоянием литературы и искусства, нужно особо выделить корабль под парусами со шкипером на мостике. Помните, у Пушкина: "Сей шкипер был тот шкипер славный, кем наша двигнулась земля, кто придал мощно бег державный рулю родного корабля". Корабль - и для самого Петра - символ организованной, рассчитанной до дюйма структуры, материальное воплощение человеческой мысли, сложного движения по воле разумного человека. Более того, корабль - это модель идеального общества, лучшая из организаций, придуманных человеком в извечной борьбе со слепой стихией. За этим символом целый пласт культуры XVI-XVII веков. Здесь сразу слились многие идеи так называемого века Рационализма - XVII века. Системой эти идеи стали в творениях знаменитых философов того времени - Бэкона, Гассенди, Спинозы, Локка, Лейбница. Этими идеями был как бы пронизан воздух, которым дышали ученые, писатели, государственные деятели - современники Петра. Новые концепции утверждали, что наука, опытное знание есть вернейшее средство господства человека над силами природы, что государство - чисто человеческое установление, которое разумный человек может изменить по собственному усмотрению, совершенствовать в зависимости от целей, которые он перед собой ставит.
      Государство строят как дом, утверждал Гоббс. Как корабль, добавим мы. Идея о человеческой, а не богоданной природе государства порождала представление о том, что государство - это и есть тот идеальный инструмент преобразования общества, воспитания добродетельного подданного, идеальный институт, с помощью которого можно достичь "всеобщего блага" - желанной, но постоянно уходящей, как линия горизонта, цели человечества. Совершенствование общества возможно, по мысли тогдашних философов и государствоведов, лишь с помощью организации и законов - рычагов государства. Совершенствуя право, добиваясь с помощью учреждений реализации законов, можно достичь всеобщего процветания.
      Человечеству, еще недавно вышедшему из Средневековья, казалось, что найден ключ к счастью, стоит только сформулировать законы и провести их в жизнь. Не случайно появление и распространение в XVIII в. дуализма - учения, отводящего богу роль первотолчка, зачинателя мира, который, однако, далее развивается по присущим ему естественным законам; нужно только обнаружить их, записать и добиться точного и всеобщего исполнения. Отсюда и поразительный оптимизм людей XVII-XVIII вв., наивная вера в неограниченные силы человека, возводящего по чертежам, на "разумных" началах свой корабль, дом, город, общество, государство. XVII век - это время Робинзона Крузо, не столько литературного героя, сколько символа "эпохи рационализма", героя, верящего в себя и преодолевающего невзгоды и несчастья силой своих знаний.
      Достоин внимания и известный механицизм мышления людей петровских времен. Выдающиеся успехи точных, естественных наук побуждали трактовать и общественную жизнь как процесс, близкий к механическому. Учение Декарта о всеобщей математике - единственно достоверной и лишенной мистики отрасли знания - делало свое дело: образ некоей "махины", действующей подобно точному часовому механизму, стал любимым образом государствоведов и политиков, врачей и биологов XVII - начала XVIII века.
      Все эти идеи и образы с разной степенью абстракции и упрощения имели хождение в европейском обществе, и они вместе с идеями реформ (а некоторые даже раньше) достигли России, где, преломляясь в соответствии с местными условиями, стали элементами политического сознания. Конечно, было бы преувеличением утверждать, что Петр начал возводить свою империю на основе концепций Декарта и Спинозы. Речь идет о сильном влиянии этих идей на практическую государственную деятельность великого реформатора. Невозможно сбросить со счетов и личное знакомство царя с Лейбницем, хорошее знание Петром трудов Г. Гроция и С. Пуфендорфа. Книгу последнего "О должности человека и гражданина" царь приказал перевести на русский язык. Без учета всех этих обстоятельств трудно дать адекватную оценку петровским преобразованиям, самой личности царя-реформатора.

      Пётр I в иноземном наряде перед матерью своей царицей Натальей, патриархом Андрианом и учителем Зотовым. Неврев Н. В., 1903
      В годы его царствования в России произошел резкий экономический скачок. Промышленное строительство велось невиданными темпами: за первую четверть XVIII в. возникло не менее 200 своеобразных мануфактур вместо тех 15 - 20, которые имелись в конце XVII века. Характернейшая черта этого процесса состояла в выдающейся роли самодержавного государства в экономике, его активном проникновении во все сферы хозяйственной жизни. Такая роль была обусловлена многими факторами.
      Экономические концепции меркантилизма, широко распространенные в Европе и России, предполагали как условие существования государства накопление денег за счет активного баланса внешней торговли, вывоза товаров на чужие рынки и препятствования ввозу иностранных товаров на свой. Уже это само по себе требовало вмешательства государства в сферу экономики. Поощрение одних - "полезных", "нужных" видов производства, промыслов и товаров, сочеталось с запрещением, ограничением других - "неполезных" и "ненужных" с точки зрения государства. Петр, мечтавший о могуществе своей страны, не был равнодушен к идеям меркантилизма. Идеи принуждения в экономической политике совпадали с общими принципами "насильственного прогресса", которые он практиковал в ходе своих реформ.
      Но важнее другое - в российских условиях концепция меркантилизма послужила для обоснования характерного направления внутренней политики. Неудачное начало Северной войны сильнейшим образом стимулировало государственное промышленное строительство и в целом - вмешательство государства в экономическую сферу. Строительство многочисленных мануфактур, преимущественно оборонного значения, предпринималось не из абстрактных представлений о необходимости развития и пользе экономики или расчета получить доходы, а было непосредственно и жестко детерминировано задачей обеспечить армию и флот. Экстремальная обстановка после поражения под Нарвой в 1700 г. с потерей артиллерии вызвала потребность перевооружить и увеличить армию, определила характер, темпы и специфику промышленного роста и, шире, всю экономическую политику Петра.
      В основу ее легла идея о руководящей роли государства в жизни общества вообще, и в экономике в частности. Обладая огромными финансовыми и материальными ресурсами, монопольным правом пользоваться землей и ее недрами, не считаясь при этом с владельческими правами различных сословий, государство взяло на себя инициативу необходимой в тех условиях индустриализации. Исходя из четко осознаваемых интересов и целей, государство диктовало все, что было связано с производством и сбытом продукции. В системе созданной за короткое время государственной промышленности отрабатывались принципы и приемы управления экономикой, характерные для последующих лет и незнакомые России предшествующей поры.
      Сходная ситуация возникла и в торговле. Насаждая собственную промышленность, государство создавало (точнее, резко усиливало) и собственную торговлю, стремясь получить максимум прибыли с ходовых товаров внутри страны и экспортных товаров при продаже их за границей. Государство захватывало торговлю примитивным, но очень эффективным способом - введением монополий на заготовку и сбыт определенных товаров, причем круг таких товаров (соль, лен, юфть, пенька, хлеб, сало, воск и другие) постоянно расширялся.
      Установление государственных монополий вело к волюнтаристскому повышению цен на эти товары внутри страны, а самое главное - к ограничению, регламентации торговой деятельности купцов. Следствием стало расстройство, дезорганизация свободного торгового предпринимательства, основанного на рыночной конъюнктуре. В подавляющем большинстве случаев введение государственных монополий означало передачу права продажи монополизированного товара конкретному откупщику, который выплачивал в казну сразу крупную сумму денег, а затем стремился с лихвой вернутъ их за счет потребителя или поставщика сырья, вздувая цены и уничтожая на корню своих возможных конкурентов.
      Петровская эпоха оказалась подлинным лихолетьем в истории русского купечества. Резкое усиление прямых налогов и различных казенных служб с купцов как наиболее состоятельной части горожан, насильственное сколачивания торговых компаний (форма организации торговли, казавшаяся Петру наиболее подходящей в российских условиях) - только часть средств и способов принуждения, которые он в значительных масштабах применил к купечеству, ставя главной целью получить как можно больше денег для казны. В русле подобных мероприятий следует рассматривать и принудительные переселения купцов (причем из числа наиболее состоятельных) в Петербург - неблагоустроенный, долгое время в сущности прифронтовой город, а также административное регулирование грузопотоков, когда купцам указывалось, в каких портах и какими товарами они могут торговать, а где - категорически запрещено.
      Исследования Н. И. Павленко и А. И. Аксенова свидетельствуют, что в первой четверти XVIII в. произошло разорение именно наиболее состоятельной группы купечества - "гостинной сотни", после чего имена многих владельцев традиционных торговых фирм исчезли из списка состоятельных людей. Грубое вмешательство государства в сферу торговли привело к разрушению зыбкой основы, на которой в значительной степени держалось благосостояние многих богатых купцов, а именно: ссудного и ростовщического капитала2. Не является преувеличением констатация регламента Главного магистрата 1721 г.: "Купеческие и ремесленные тяглые люди во всех городах обретаются не токмо в каком призрении, но паче ото всяких обид, нападков и отягощений несносных едва не все разорены, от чего оных весьма умалилось и уже то есть не без важного государственного вреда"3. Осознание этого факта пришло довольно поздно, когда жизнеспособность купеческого капитала была существенно подорвана.
      Это была цена, которую заплатили русские предприниматели за военную победу, но стоимость ее горожане поделили с остальным населением. На плечи русского крестьянства пала наибольшая тяжесть войны. Бремя десятков денежных, натуральных платежей, рекрутчина, сборы работных, лошадей, тяжелые подводные и постойные повинности дестабилизировали народное хозяйство, привели к обнищанию, бегству сотен тысяч крестьян. Усиление разбоев, вооруженных выступлений, наконец, восстание К. Булавина на Дону стали следствием безмерного податного давления на крестьян.
      К 20-м годам XVIII в., когда военная гроза окончательно отодвинулась на запад и в успешном для России завершении войны не могло быть сомнений, Петр значительно изменил торгово-промышленную политику. Осенью 1719 г. были ликвидированы фактически все монополии на вывоз товаров за границу. Претерпела изменения и промышленная политика: усилилось поощрение частного предпринимательства. Введенная в 1719 г. Берг-привилегия разрешила искать полезные ископаемые и строить заводы всем без исключения жителям страны и иностранцам, даже если это было сопряжено с нарушением феодального права на землю, где обнаружены руды.
      Получила распространение практика передачи государственных предприятий (в особенности признанных убыточными для казны) частным владельцам или специально созданным для этого компаниям. Новые владельцы получали от государства многочисленные льготы: беспроцентные ссуды, право беспошлинной продажи товаров и так далее. Существенную помощь предпринимателям оказывал и утвержденный в 1724 г. таможенный тариф, облегчавший вывоз продукции отечественных мануфактур и одновременно затруднявший ввоз из-за границы товаров, производившихся на русских мануфактурах.
      Может показаться, что наступившие в конце Северной войны перемены в экономической политике самодержавия - своеобразный "нэп" с характерными для него принципами большей экономической свободы. Но эта иллюзия быстро рассеивается, как только мы обращаемся к фактам. Нет никаких оснований думать, что, изменяя экономическую политику, Петр намеревался ослабить влияние государства на народное хозяйство или, допустим, неосознанно способствовал развитию капиталистических форм и приемов производства, получивших в это время в Западной Европе широкое распространение. Суть происшедшего состояла в смене не принципов, а акцентов промышленно-торговой политики. Мануфактуры передавались компаниям или частным предпринимателям фактически на арендных условиях, которые четко определялись и при надобности изменялись государством, имевшим право в случае неисполнения их конфисковать предприятия. Главной обязанностью владельцев было своевременное выполнение казенных заказов; только излишки сверх того, что соответствовало бы нынешнему понятию "госзаказа", предприниматель мог реализовать на рынке.
      Созданные органы управления торговлей и промышленностью, Берг-, Мануфактур-, Коммерц-коллегии и Главный магистрат отвечали сути происшедших перемен. Эти бюрократические учреждения являлись институтами государственного регулирования экономики, органами торгово-промышленной политики самодержавия на основе меркантилизма. В Швеции, чьи государственные учреждения послужили образцом для петровской реформы, подобные коллегии проводили политику королевской власти в целом на тех же теоретических основах. Условия России отличались от шведских не только масштабами страны:, но и принципиальными особенностями политических порядков и культуры, интенсивностью промышленного строительства силами и на средства государства, но прежде всего - необыкновенной жесткостью регламентации, разветвленной системой ограничений, сугубой опекой и надзором за торгово-промышленной деятельностью подданных.
      Давая "послабление" мануфактуристам и купцам, государство не собиралось устраняться из экономики или хотя бы ослаблять свое воздействие на нее. После 1718 - 1719 гг. вступила в действие как бы новая редакция прежней политики. Раньше государство воздействовало на экономику через систему запретов, монополий, пошлин и налогов, то есть через открытые формы принуждения. Теперь, когда чрезвычайная военная ситуация миновала, все усилия были перенесены на создание и деятельность административно-контрольной бюрократической машины, которая с помощью уставов, регламентов, привилегий, отчетов, проверок стремилась направлять экономическую (и не только) жизнь страны через систему своеобразных шлюзов и каналов в нужном государству направлении.
      Административное воздействие сочеталось с экономическими мерами. Частное предпринимательство было жестоко привязано к государственной колеснице системой правительственных заказов преимущественно оборонного значения. С одной стороны, это обеспечивало устойчивость доходов мануфактуристов, которые могли быть уверены, что сбыт продукции казне гарантирован, но с другой - закрывало перспективы технического совершенствования, резко принижало значение конкуренции как вечного движителя предпринимательства. Именно поэтому впоследствии оказались тщетными попытки вывести примитивное производство на современный уровень: интереса его наращивать и совершенствовать - при обеспеченности заказов и сбыта через казну - не было. Привилегированное положение части предпринимателей влияло в том же направлении, ибо устраняло конкуренцию.
      Активное воздействие государства на экономическую жизнь страны - это лишь один аспект проблемы. Социальные отношения, проводником которых служило государство, были фактически перенесены на мануфактуры, во многом деформируя их черты как потенциально капиталистических предприятий. Речь идет прежде всего об особенностях использования рабочей силы. Практически все годы Северной войны (время бурного экономического строительства) способы обеспечения предприятий рабочими руками были разнообразными: государство и владельцы мануфактур использовали и приписных крестьян, отрабатывавших на заводах свои государственные налоги, и преступников, и вольнонаемных. Проблемы найма не существовало. Наличие в обществе множества нетяглых мелких прослоек, многочисленность беглых (в том числе - помещичьих) крестьян, существование вполне легальных путей выхода из служилого или податного сословия - все это создавало в стране контингент "вольных и гулящих", откуда и черпалась рабочая сила. Власти сквозь пальцы смотрели на такое использование труда беглых.
      Однако к началу 20-х годов были проведены важные социальные мероприятия: усилена борьба с побегами крестьян, которых возвращали прежним владельцам; в ходе детальной ревизии наличного населения (в рамках начатой податной реформы) крестьяне все поголовно подлежали прикреплению навечно к месту записи в налоговый кадастр, а "вольные и гулящие" приравнивались к беглым преступникам и считались объявленными вне закона.
      Поворот в политике правительства тотчас отразился на промышленности. Владельцы мануфактур и управляющие казенными заводами жаловались на катастрофическое положение, созданное вывозом беглых и запрещением впредь, под страхом штрафов, принимать их на работы. Под сомнение ставилось исполнение поставок казне. Тогда-то и появился закон, имевший самые серьезные последствия. Указом 18 января 1721 г. Петр в видах государственной пользы разрешил частным мануфактуристам покупать крестьян для использования их на заводских работах4. Тем самым делался решительный шаг к превращению промышленных предприятий, где, казалось бы, зарождался капиталистический уклад, в крепостническую вотчинную мануфактуру.
      Действовавшие нормы феодального права с его критериями сословности, как и отраженное в них общественное сознание не считались с новой социальной реальностью - появлением мануфактуристов и рабочих. В устоявшихся социальных порядках новым группам населения не было места. Новое в экономике воспринималось лишь как разновидность старого. Указом 28 мая 1723 г. регулировался порядок приема на работу людей, не принадлежавших владельцу или не "приписанных" к заводу5. Всем им приходилось либо получить у своего помещика разрешение работать временно ("отходник" с паспортом), либо попасть в число беглых, "беспашпортных", подлежавших аресту и немедленному возвращению туда, где они записаны в подушный кадастр.
      С тех пор промышленность не могла развиваться по иному, чем крепостнический, пути; доля вольного труда в промышленности сокращалась, казенные предприятия перешли на труд "приписных", образовался институт "рекрут" - пожизненных "промышленных солдат". Даже те рабочие частных заводов, которые не являлись ничьей собственностью, в дальнейшем были объявлены крепостными ("вечноотданные"). Целые отрасли промышленности перешли почти исключительно на труд крепостных. Победа подневольного труда в промышленности предопределила нараставшее с начала XIX в. экономическое отставание России.
      Крепостничество деформировало и процесс образования буржуазии. Получаемые от государства льготы носили феодальный характер. Мануфактуристу было легче и выгодней выпросить "крестьянишек", чем искать рабочие руки на свободном рынке. К тому же покупная рабочая сила приводила к "омертвлению" капиталов, повышению непроизводительных затрат, ибо реально деньги уходили на покупку земли и крепостных, из которых на заводских работах можно было использовать не больше половины6. В этих условиях не могло идти и речи о расширении и совершенствовании производства. Монополии заводчиков на производство, преимущественный сбыт каких-то определенных товаров или право скупки сырья - эти и иные льготы также не являлись по существу капиталистическими, а были лишь вариантом средневековых "жалованных грамот".
      Крепостническая деформация коснулась и сферы общественного сознания. Мануфактуристы - владельцы крепостных - не ощущали своего социального своеобразия, у них не возникало корпоративного, сословного сознания. В то время как в развитых странах Западной Европы буржуазия уже громко заявила о своих претензиях к монархам и дворянству, в России наблюдалось иное: став душевладельцами, худородные мануфактуристы стремились повысить свой социальный статус путем получения дворянства, жаждали слиться с могущественным привилегированным сословием, разделить его судьбу. Превращение наиболее состоятельных предпринимателей, Строгановых и Демидовых, в аристократов - наиболее яркий пример.
      Таким образом, активное государственное промышленное строительство создавало экономическую базу, столь необходимую развивающейся нации, и одновременно сдерживало тенденции, влекущие ее на путь капиталистического развития, на который другие европейские народы уже встали. Естествен вопрос, а была ли альтернатива тому, что свершилось с экономикой при Петре, были ли другие пути и средства ее подъема, кроме избранных в то время.
      Если принять завоевание Россией берегов Балтийского моря как обязательное условие для полноценного развития государства и признать, что мирная уступка Швецией выхода к Балтике была исключена, то многое, что предпринимал Петр, было вызвано необходимостью, в том числе и создание промышленности в предельно сжатые сроки. Но все же пройденный исторический путь не кажется единственным даже для того времени.
      Указ 1721 г., как и последующие акты, разрешавшие покупать крестьян к заводам или эксплуатировать в различных формах чужих крепостных, имел, как теперь принято говорить, судьбоносное значение. Альтернативой ему могла быть только отмена крепостного права. Существовала ли в принципе при Петре такая возможность? Его старший современник, шведский король Карл XI, провел в 80-х годах XVII в. так называемую редукцию земель: появились государственные имения, отдаваемые в аренду, а крестьян при этом освобождали от крепостной зависимости. Для Петра подобной альтернативы не существовало. Крепостничество, утвердившееся в России задолго до рождения Петра, пропитало всю жизнь страны, сознание людей; в России в отличие от Западной Европы оно играло особую, всеобъемлющую роль. Разрушение правовых структур нижнего этажа подорвало бы основу самодержавной власти, увенчивавшей собой пирамиду холопов и их разновидностей. Таким образом, указатель 1721 г. стоял на развилке, но звал на главную, столбовую дорогу русской истории, в конце которой просматривался указатель "1861 год".
      Продолжая сравнение петровской России с кораблем, рассмотрим теперь, каким было его верхнее строение, выше ватерлинии, под которой скрыта экономическая основа общества.
      Преобразования государственного управления проводились с конца XVII - начала XVIII века. Подготовка к Северной войне, создание новой армии, строительство флота - все это привело к резкому увеличению объема работы правительственных ведомств. Приказный аппарат, унаследованный Петром от предшественников, не справлялся с усложнившимися задачами управления. Потребовались новые приказы, появились канцелярии. Но в их организации и функционировании нового было весьма мало, и уже в начале войны стало ясно, что обороты механизма государственного управления, главными элементами которого были приказы и уезды на местах, не поспевали за нарастающей скоростью маховика самодержавной инициативы. Это проявилось в нехватке для армии и флота денег, людей, провианта и других припасов.
      Последовала областная реформа 1707 - 1710 гг.: появились губернии, объединявшие несколько прежних уездов, с институтом кригс-комиссаров, причем главной целью было руками последних навести порядок в обеспечении армии, установив прямую связь губерний с полками, расписанными по губерниям. Областная реформа не только отвечала острым потребностям самодержавной власти, но и развивала бюрократическую тенденцию, столь характерную уже для предшествующего периода. Именно с помощью усиления бюрократического элемента в управлении Петр намеревался решать все государственные вопросы. Реформа привела не только к сосредоточению финансовых и административных полномочий в руках нескольких губернаторов - представителей центральной власти, но и к созданию на местах разветвленной единообразной, иерархичной сети бюрократических учреждений с большим штатом чиновников. Дальнейшее развитие бюрократическая система получила в ходе новой реформы местного управления 1719 года.
      Подобная же схема была заложена в идею организации Сената. Тенденции бюрократизации управления, возникшие задолго до Петра, при нем получили окончательное оформление. В начале XVIII в. фактически прекращаются заседания Боярской думы - традиционного совета высших представителей знати, функции Боярской думы по управлению центральным и местным аппаратом переходят к так называемой Консилии министров - временному совету начальников важнейших ведомств. Уже в деятельности этого временного органа отчетливо проявляется стремление к бюрократической регламентации. Именно с желанием Петра добиться успеха в делах путем усиления бюрократического начала связан указ 7 октября 1707 г., которым царь повелел всем членам совета оставлять под рассмотренным делом подписи, "ибо сим всякого дурость явлена будет"7.
      Есть один аспект, без учета которого подчас трудно понять суть многих явлений в истории России, Это огромная роль государства, когда не общественное мнение определяет законодательство, а наоборот, законодательство сильнейшим образом формирует (и деформирует) общественное мнение и общественное сознание. Петр, исходя из концепций рационалистической философии и из традиционных представлений о роли самодержца в России, придавал огромное значение писаному законодательству, веря, что "правильный" закон, вовремя изданный и последовательно исполняемый в жизни, может сделать почти все, начиная со снабжения народа хлебом и кончая исправлением нравов. Точное исполнение закона Петр считал панацеей от всех трудностей жизни. Сомнений в адекватности закона действительности почти никогда у него не возникало.
      Закон реализовывался лишь через систему бюрократических учреждений. Можно говорить о создании при Петре подлинного культа учреждения, административной инстанции. Мысль великого реформатора России была направлена, во-первых, на создание такого законодательства, которым была бы охвачена и регламентирована по возможности вся жизнь подданных - от торговли до церкви, от солдатской казармы до частного дома. Во-вторых, Петр мечтал о создании совершенной и точной как часы государственной структуры, через которую могло бы реализовываться законодательство. Идею создания такого аппарата Петр вынашивал давно, но только когда произошел перелом в войне со Швецией, он решился сделать это. На рубеже двух первых десятилетий XVIII в. Петр во многих сферах внутренней политики начал отходить от неприкрытого насилия к регулированию с помощью бюрократической машины.
      Образцом для реформы Петр избрал шведское государственное устройство, основанное по функциональному принципу, с разделением властей, единообразием иерархичной структуры аппарата. В обобщении и систематизации административного права он пошел гораздо дальше европейских апологетов камерализма. Обобщив шведский опыт с учетом некоторых специфических сторон русской действительности, Петр создал, помимо целой иерархии регламентов, не имевший в тогдашней Европе аналогов регламент регламентов - Генеральный регламент 1719 - 1724 годов. Регламент Адмиралтейской коллегии, в частности, устанавливал 56 должностей чиновников от президента коллегии до почти анекдотической "должности профоса" ("Должен смотреть, чтоб в Адмиралтействе никто кроме определенных мест не испражнялся. А ежели кто мимо указных мест будет испражняться, того бить кошками и велеть вычистить")8.
      Особенно важной, ключевой была реформа Сената. Он сосредоточивал судебные, административные и законосовещательные функции, ведал коллегиями и губерниями. Назначение и утверждение чиновников также составляло важную прерогативу Сената. Неофициальным его главой был генерал-прокурор, наделенный особыми полномочиями и подчиненный только монарху. Созданием должности генерал-прокурора было положено основание целому институту прокуратуры (по французскому образцу). Прокуроры разных рангов контролировали соблюдение законности и правильность ведения дел практически во всех центральных и многих местных учреждениях. Пирамида явного государственного надзора, выведенная из-под контроля административных органов, дублировалась пирамидой надзора тайного - фискальского, также имевшего разветвленную и иерархичную структуру. Важно, что, стремясь достичь своих целей, Петр освободил фискалов, профессия которых - донос, от ответственности за ложные обвинения, что расширяло для них возможности злоупотребления. С петровских времен в русском народе фискальство стало синонимом гнусного доносительства.
      Создание бюрократической машины, пришедшей на смену системе средневекового управления, в основе которого лежал обычай, - естественный процесс. Бюрократия - необходимый элемент структуры государств нового времени. Однако в российских условиях, когда ничем и никем не ограниченная воля монарха служила единственным источником права, и чиновник не отвечал ни перед кем, кроме своего начальника, создание бюрократической машины стало и своеобразной "бюрократической революцией", в ходе которой был запущен вечный двигатель бюрократии, ставящий конечной целью упрочение ее положения, успешно достигаемое вне зависимости от того, какой властитель сидел на троне - умный или глупый, деловой или бездеятельный. Многие из этих черт и принципов сделали сплоченную касту бюрократов неуязвимой и до сего дня.
      Пристально рассматривая государственный корабль Петра, мы, конечно, не можем не заметить, что это прежде всего военное судно. Для мировоззрения Петра было характерно отношение к государственному учреждению как к воинскому подразделению. И дело не в особой воинственности Петра или войнах, ставших привычными для царя, который из 36 лет царствования (1689 - 1725 гг.) провоевал 28 лет. Дело в убеждении, что армия - наиболее совершенная общественная структура, модель, достойная увеличения до масштабов всего общества, проверенная опасным опытом сражений. Воинская дисциплина - это то, с помощью чего можно привить людям любовь к порядку, трудолюбие, сознательность, христианскую нравственность. Перенесение военных принципов на гражданскую сферу проявлялось в распространении военного законодательства на систему государственных учреждений, а также в придании законам, определяющим их работу, значения и силы воинских уставов.
      В 1716 г. основной военный закон - Воинский устав по прямому указу Петра был принят как основополагающий законодательный акт, обязательный для учреждений всех уровней. Так как для гражданской сферы ие все нормы военного законодательства были приемлемы, то использовались специально составленные выборки из воинских законов. В результате на гражданских служащих распространялись воинские меры наказания за преступления против присяги; ни до, ни после Петра в истории России не было издано такого огромного количества указов, суливших смертную казнь за преступления по должности. В 1723 г. Петр разделил все преступления на две группы: "частные" и "государственные", как именовались преступления, совершаемые "по должности". Петр считал, что преступление чиновника наносит государству даже больший ущерб, чем измена, воина на поле боя.
      Выпестованная великим реформатором регулярная армия заняла выдающееся место в жизни русского общества, став его важнейшим элементом. Не является преувеличением высказанное в литературе утверждение, что в России XVIII-XIX вв. не армия была при государстве, а наоборот, - государство при армии, и Петербург превратился бы в пустырь, если бы в столице вдруг исчезли все памятники, здания, сооружения, так или иначе связанные с армией, воинским искусством, военными победами. Веком "дворцовых переворотов" XVIII век стал во многом благодаря гипертрофированному значению военного элемента, прежде всего гвардии, в общественной жизни империи.
      Петровские реформы ознаменовались распространением практики участия профессиональных военных в государственном управлении. Часто военные, особенно гвардейцы, использовались в качестве эмиссаров царя с чрезвычайными полномочиями. Даже такое мероприятие, как "ревизия" (перепись населения), было проведено в течение ряда лет также силами военных, для чего потребовалось занять почти половину офицерского корпуса; к подобной практике правительство прибегало не раз и впоследствии. После этой переписи был установлен новый порядок содержания и размещения войск. В итоге части армии размещались практически в каждом уезде (за исключением окраин), причем постойная повинность, ранее временная, становилась для большинства крестьян постоянной.
      Этот порядок, заимствованный Петром из практики "поселенной" системы Швеции и приспособленный к условиям России, был весьма тяжелым для народа. Впоследствии наиболее эффективным средством наказания непокорных крестьян стало как раз размещение в их домах солдат, и, напротив, освобождение от постоя рассматривалось как привилегия, которой за особые заслуги удостаивались редкие селяне и горожане.
      Законы о поселении полков - "Плакат" 1724 г. - регулировали взаимоотношения населения с войсками. Однако власть командира полка превосходила власть местной гражданской администрации. Военное командование не только следило за сбором подушной подати в районе размещения полка, в успехе чего оно было непосредственно заинтересовано, но и исполняло разнообразные полицейские функции (пресечение побегов крестьян, подавление сопротивления народа, надзор за перемещением населения, согласно введенной тогда же системе паспортов).
      Петровская эпоха примечательна попыткой теоретически обосновать самодержавие. Феофан Прокопович, развивая концепцию неограниченной власти государя, опирался как на традицию Московского царства, так и на учения западноевропейских теоретиков "естественного права". Произведения Феофана - это эклектическая компиляция (отрывки из Священного писания, выписки из новейших трудов в духе "договорной" концепции образования государства), ставившая целью убедить русского читателя в праве самодержца повелевать как на основе божественного, так и "естественного" права. Обращение к разуму, характерное для последнего направления мысли, - несомненно, новая черта в идеологии самодержавия, дополнявшаяся концепцией "образцовой" службы царя на троне.
      Впервые в русской политической мысли были сформулированы понятия "долга", "обязанности" монарха, очерчены пределы (точнее, признана беспредельность) его власти - необходимейшее условие для эффективного исполнения "царской работы". Идеи рационализма, начала "разума", "порядка" во многом владели умом Петра. Говоря о своеобразном демократизме, работоспособности, самоотверженности великого реформатора, нельзя забывать одного принципиального различия между "службой" царя и службой его подданных: для последних это была служба государю, с которой сливалась служба государству. Иначе говоря, своим каждодневным трудом Петр показывал пример служения себе, российскому самодержцу.
      Конечно, служение Отечеству, России - важнейший элемент политической культуры петровского времени с ее традициями патриотизма. Но основной, определяющей оказалась иная, также идущая из средневековья, традиция отождествления власти и личности самодержца с государством. Слияние представлений о государственности, Отечестве - понятии, священном для каждого гражданина и символизирующем независимое национальное существование, с представлением о носителе государственности - вполне реальном и далеко не безгрешном, смертном человеке, распространяло на него, в силу занимаемого им положения, священные понятия и нормы государственности. (В новейшей истории наиболее яркое отождествление личности правителя с государством, Родиной и даже народом проявилось в культе личности Сталина: "Сталин - воля и ум миллионов".)
      Для политической истории России в дальнейшем это, как известно, имело самые серьезные последствия, ибо любое выступление против носителя власти, кто бы он ни был - верховный повелитель или мелкий чиновник - трактовалось как выступление против персонифицируемых в его личности государственности, России, народа, а значит, могло привести к обвинению в измене, признанию врагом Отечества, народа. Мысль о тождественности наказания за оскорбление личности монарха и оскорбление государства прослеживается в Соборном уложении 1649 г., апофеоз этой идеи наступил при Петре, когда понятие "отечество", не говоря уже о "земле", исчезает из воинской и гражданской присяги, оставляя место лишь самодержцу, персонифицирующему государственность.
      Важнейшим элементом политически доктрины Петра была идея патернализма, образно воплощаемая в виде разумного, дальновидного монарха - отца отечества и народа. В "Правде воли монаршей" сформулирован парадоксальный на первый взгляд, но логичный в системе патернализма вывод, что если государь, "по высочайшей власти своей", и отцу своему - отец, то сын-государь уже этим самым всем своим подданным - отец. Важно отметить, что идея патернализма смыкается с идеей "харизматического лидера" по М. Веберу, лидера промежуточного типа - между традиционным и демократическим. Он может вести себя демократично, пренебрегать материальными интересами, отвергать прошлое и в этом смысле являться "специфической революционной силой". При этом "отец отечества", "отец нации" может быть только один, ибо харизматический авторитет носит сугубо личный характер и не передается, как трон, по наследству.
      Несомненно, Петру, присвоившему себе официальный титул "отца отечества", были не чужды многие черты харизматической личности, опирающейся не столько на божественность происхождения своей власти, сколько на признание исключительности личных качеств, демонстративно-педагогическую "образцовость" в исполнении "должности". Простота в личной жизни, демократизм в общении с людьми разных сословий сочетались у него с откровенным пренебрежением к многим традиционным формам почитания самодержца и с постоянным стремлением к коренной ломке общественных институтов и стереотипов. Правда, остается открытым вопрос о направленности "революционной ломки" (вспомним недавнюю победу исламского фундаментализма в Иране). В России времени Петра такая ломка привела в конечном счете к упрочению крепостнических и производных из системы крепостничества политических структур.
      Реформы, труд воспринимались Петром как постоянная школа, учение, что естественно отвечало рационалистическому восприятию мира, характерному для него. В обстановке бурных перемен, нестабильности, общей неуверенности (явлении, столь характерном для переломных моментов истории), когда цели преобразований, кроме самых общих, не были видны и понятны многим и даже встречали открытое, а чаще скрытое сопротивление, в сознании Петра укреплялась идея разумного Учителя и неразумных, часто упорствующих в своей косности учеников-подданных, которых можно приучить к делу только с помощью насилия, из-под палки.
      Мысль о насилии как универсальном и наиболее действенном способе управления не была нова. Но Петр, пожалуй, первым с такой последовательностью использовал принуждение, "педагогику дубинки". Современник вспоминает, как Петр сказал однажды своим приближенным: "Говорят чужестранцы, что я повелеваю рабами, как невольниками. Я повелеваю подданными, повинующимися моим указам. Сии указы содержат в себе добро, а не вред государству. Английская вольность здесь не у места, как к стене горох. Надлежит знать народ, как оным управлять... Недоброхоты и злодеи мои и отечеству не могут быть довольны, узда им - закон. Тот свободен, кто не творит зла и послушен добру"9.
      Этот гимн режиму единовластия (а в сущности, завуалированной тирании) подкрепляется и симпатиями Петра к Ивану Грозному, и многочисленными высказываниями царя, говорящими, что путь насилия - единственный, который в условиях России принесет успех. В указе Мануфактур-коллегии в 1723 г. по поводу трудностей в распространении мануфактурного производства в стране Петр писал: "Что мало охотников и то правда, понеже наш народ, яко дети неучения ради, которые никогда за азбуку не примутся, когда от мастера не приневолены бывают, которым сперва досадно кажется, но когда выучатся, потом благодарят, что явно из всех дел не все ль неволею сделано, и уже за многое благодарение слышится, от чего уже плод произошел"10.
      Петровское царствование показало, что многочисленные призывы и угрозы не могли заставить людей делать так, как - требовал Петр: точно, быстро, инициативно. Мало кто из сподвижников царя-реформатора чувствовал себя уверенно, когда ему приходилось действовать без указки Петра, на свой страх и риск. Это было неизбежно, ибо Петр поставил перед собой невыполнимую задачу. Он, как писал В. О. Ключевский, "надеялся грозою власти вызвать самодеятельность в порабощенном обществе и через рабовладельческое дворянство водворить в России европейскую науку, народное просвещение, как необходимое условие общественной самодеятельности, хотел, чтобы раб, оставаясь рабом, действовал сознательно и свободно. Совместное действие деспотизма и свободы, просвещения и рабства - это политическая квадратура круга, загадка, разрешавшаяся у нас со времен Петра два века и доселе неразрешенная"11.
      Читая письма сподвижников, испытывавших ощущение беспомощности и даже отчаяния, когда они не имели точных распоряжений царя, Петр имел все основания полагать, что без него все дела встанут. Вместе с этим чувством исключительности Петром, далеким от самолюбования и пустого тщеславия, должно было владеть, особенно в последние годы его жизни, чувство одиночества, сознания того, что его боятся, но не понимают.
      Итак, перед нами не просто корабль, а галера, по галерее которой расхаживает одетое в военную форму дворянство, а к банкам прикованы другие сословия. Петр, без сомнения, реформировал не только государственную, военную, экономическую, но и социальную структуру. Речь идет не только о косвенных социальных последствиях различных преобразований, но и о непосредственных социальных изменениях, ставших прямым результатом сословной реформы.
      В петровскую эпоху распалось некогда единое сословие "служилых людей". Верхушка его - служилые "по отечеству", то есть по происхождению, - превратилась в дворян, известных нам по позднейшей эпохе, однако низы сословия служилых "по отечеству" (главным образом поселенные на южной окраине "однодворцы"), равно как все служилые "по прибору", то есть по набору, стали государственными крестьянами.
      Образование сословия дворян, пользовавшихся впоследствии исключительными правами душе- и землевладения, было результатом не только постепенного расслоения на верхи и низы, но и сознательной деятельности властей. Суть перемен в положении верхушки служилого сословия состояла во введении нового критерия их службы. Вместо принципа происхождения, позволявшего знатным служилым занимать сразу высокое место в обществе, армии и на службе, был введен принцип личной выслуги. Это, казалось бы, демократичное начинание открывало путь наверх наиболее способным людям; новый принцип, отраженный в известной Табели о рангах 1722 г., усилил дворянство за счет притока выходцев из других сословий. Но не это было конечной целью преобразования. С помощью принципа личной выслуги, строго оговоренных в Табели о рангах условий повышения по лестнице чинов (важнейшим из этих условий была обязательность начала службы с рядового солдата или канцеляриста) Петр превращал довольно аморфную массу служилых людей "по отечеству" в военно-бюрократический корпус, полностью ему подчиненный и зависимый только от него.
      Конечно, оформление сословия дворянства следует рассматривать и как образование корпорации, наделенной особыми правами и привилегиями, с корпоративным сознанием, принципами и обычаями. Но вместе с тем Петр стремился как можно теснее связать понятие о дворянском достоинстве с обязательной, постоянной службой, требующей знаний и практических навыков; все дворяне определялись в различные учреждения и полки, их детей отдавали в школы, посылали учиться за границу, царь запрещал жениться тем, кто не хотел учиться, а укрывающихся от службы лишал имений.
      В целом политика самодержавия в отношении дворянства была очень строгой, и бюрократизированное, зарегламентированное дворянство, обязанное учиться, чтобы затем служить, служить и служить, лишь с натяжкой можно назвать господствующим классом. К тому же его собственность, так же как служба, регламентировалась законом: в 1714 г., чтобы вынудить дворян думать о службе как главном источнике благосостояния, был введен майорат, запрещено продавать и закладывать земельные владения; поместья дворян, в том числе родовые, могли быть конфискованы, что и случалось на практике. Трудно представить себе, каким было бы русское дворянство, если бы принципы Петра последовательно проводились после его смерти. Подлинная эмансипация и развитие корпоративного сознания дворянства проходили под знаком его "раскрепощения" в 30 - 60-х годах XVIII в., когда вначале был отменен майорат, ограничен срок службы, а затем последовал манифест 1762 г., название которого говорит само за себя: "О даровании вольности и свободы российскому дворянству". В петровское же время дворяне рассматривались прежде всего как бюрократическое и военное сословие, тесно привязанное к государственной колеснице.
      Сословие государственных крестьян возникало как бы по задуманному царем плану: в одно податное сословие объединялись разнообразные категории некрепостного населения России. В него вошли однодворцы Юга, черносошные крестьяне Севера, ясачные крестьяне - инородцы Поволжья, всего не менее 18% податного населения. Важнейшим отличительным признаком однодворцев, вчерашних служилых "по отечеству" и "по прибору", стало признание их тяглыми, навсегда закрывшее им дорогу в дворянство, хотя часть их владела крепостными, а землей - на поместном праве. Вообще с тех пор принадлежность к тяглым сословиям означала непривилегированность, и политика Петра в отношении категорий, вошедших в сословие государственных крестьян, была направлена на ограничение их возможностей пользоваться теми преимуществами, которыми они располагали как люди, лично свободные от крепостной неволи.
      Петр решил преобразовать и социальную структуру города, насаждая такие институты, как магистраты, цеха и гильдии, имевшие в западноевропейском средневековом городе глубокие корни. Русские же ремесленники, купцы, вообще большинство горожан в одно прекрасное утро проснулись членами гильдий и цехов. Остальные горожане подлежали поголовной проверке с целью выявления среди них беглых крестьян и возвращения их на прежние места жительства.
      Деление на гильдии оказалось чистейшей фикцией, ибо проводившие его военные ревизоры думали прежде всего об увеличении численности плательщиков подушной подати. Фискальные цели, а не активизация торгово-промышленной деятельности, выступили на первый план. Крайне важно, что Петр оставил неизменной прежнюю систему распределения налогов по "животам", когда наиболее состоятельные горожане были вынуждены платить за десятки и сотни своих неимущих сограждан. Этим самым в городах закреплялись средневековые социальные порядки, что в свою очередь мешало развитию капиталистических отношений.
      Столь же формальной стала и система управления в городах. Местные магистраты Петр подчинил Главному магистрату и все они ни по существу, ни по ряду формальных признаков не имели сходства с магистратами западноевропейских городов - действительными органами самоуправления. Представители посада, входившие в состав магистратов, рассматривались, в сущности, как чиновники централизованной системы управления городами, и их должности были даже включены в Табель о рангах.
      Судопроизводство, сбор налогов и наблюдение порядка в городе - вот и все основные функции, предоставленные магистратам.
      Преобразования коснулись и той части населения России, с которой, казалось бы, и так все было ясно, - крепостных крестьян: они и холопы слились в единое сословие. Холопство имело тысячелетнюю историю и развитое право. Распространение холопьего права на крепостных послужило общей платформой для их слияния, усилившегося после Уложения 1649 г., юридически оформившего крепостничество. Но все же к петровскому времени сохранялись известные различия: холопы, работая на господина на барской запашке и в его хозяйстве в качестве домашних рабов, не были обложены государственными налогами, а, кроме того, значительная часть их - кабальные холопы - имели согласно традиции право выйти на свободу после смерти своего господина.
      При Петре вначале были резко сужены возможности выхода холопов на свободу - на них распространялась, согласно указам, воинская повинность. Кроме того развернулась борьба с побегами; суровыми указами была фактически ликвидирована группа "вольных и гулящих" - главный источник, откуда выходили холопы и куда они возвращались в случае освобождения. Наконец, в 1719 - 1724 гг. холопы были поименно переписаны и навсегда положены в подушный оклад, Утратив признак бестяглости, холопы стали разновидностью крепостных крестьян, потеряв какое бы то ни было право на свободу. Тысячелетний институт холопства одним росчерком пера был уничтожен, что повлекло за собой далеко идущие последствия: заметное усиление барщины в середине XVIII в., отмеченное в литературе, в немалой степени связано с исчезновением холопства: тяжесть работ на барском поле теперь полностью легла на плечи крепостных крестьян.
      То, что происходило в социальном строе России петровского времени (к описанным сюжетам следует прибавить введение штатов церковнослужителей, в результате чего не попавшие в штаты церковники признавались тяглыми; суровые "разборы" разночинцев с последующим распределением их в службы, оклады или богадельни; слияние монастырских, церковных и патриарших крестьян), свидетельствует об унификации сословной структуры общества, сознательно направляемой рукой реформатора, ставившего целью создание так называемого регулярного государства, которое можно охарактеризовать как тоталитарное, военно-бюрократическое и полицейское.
      Создававшемуся внутреннему режиму был свойствен ряд ограничений: передвижения по стране, выбора занятий, перехода из одного "чина" в другой. Все эти ограничения, особенно социальной направленности, были традиционными в сословной политике государства и до Петра. В сохранении и упрочении монополии сословных занятий, пресечении попыток представителей низших сословий приобщиться к привилегиям высших усматривалась основа правопорядка, справедливости, процветания народа. Но в допетровское время сильно сказывалось влияние обычаев, сословные границы были размыты, пестрота средневекового общества давала его членам, особенно тем, кто не был связан службой, тяглом или крепостью, неизмеримо большие возможности реализации личности, чем регулярность общества Петра. Законодательство его отличалось более четкой регламентацией прав и обязанностей каждого сословия и, соответственно, более суровой системой запретов, касающихся вертикального перемещения.
      Огромное значение имела в этом процессе податная реформа. С введением подушной подати, которой предшествовала перепись душ мужского пола, установился порядок жесткого прикрепления каждого плательщика к тяглу в том месте, где его записали в оклад, в платежную общину. Уже это само по себе затрудняло изменение статуса. Чтобы не парализовать хозяйственную жизнь городов, правительство указом от 13 апреля 1722 г. разрешило помещичьему крестьянину, уплатив огромный налог, записываться в посад, сохраняя, однако, его зависимость от помещика. Закон, разрешая крестьянину торговать, гарантировал помещику власть над крепостным. Тем самым он как бы удлинял цепь, на которую был посажен так называемый торгующий крестьянин. Подобное же произошло с крестьянами-отходниками, работавшими на мануфактурах. Социально-экономическое значение подобного "соломонова" решения очевидно: такой отходник, эксплуатируемый на промышленном предприятии, получив зарплату, превращал ее в оброк, который отдавал своему помещику. Это был тупиковый вариант развития.
      Петровское время характерно проведением крупных полицейских мер долговременного характера. Наиболее серьезной из них следует признать размещение в 1724 - 1725 гг. на постоянные квартиры армейских полков в местах, где для них собиралась подушная подать, и наделение армейских командиров соответствующими полицейскими функциями. Другой полицейской акцией было введение паспортной системы. Без паспорта ни один крестьянин или горожанин не имел права покинуть место жительства. Нарушение паспортного режима (утеря, просрочка, уход за пределы территории, разрешенной для посещения) автоматически означало превращение человека в преступника, подлежащего аресту и отправке на прежнее место жительства.
      Всевозможные ограничения были непосредственно продиктованы не столько особой подозрительностью царя, сколько своеобразным преломлением в его сознании рационалистических идей. По мысли реформатора, конкретное приложение их к России требовало усилить всяческую опеку над обществом, расширить функции государства в жизни страны, сословий, каждого отдельного человека. Это все придавало государству Петра полицейский характер, если понимать под термином "полиция" не только некую репрессивную организацию, но, главным образом, налаживание во всех отношениях "регулярной" жизни подданных, начиная с устройства их домов по утвержденному чертежу и кончая тщательным контролем за их нравственностью и даже душевными движениями.
      Здесь нет преувеличения или иронии. Петр провел, как известно, церковную реформу, выразившуюся в создании коллегиального (синодального) управления церковью. Уничтожение патриаршества отражало стремление Петра ликвидировать немыслимую при системе самодержавия "княжескую" (удельную) систему церковной власти. Объявив себя фактическим главой церкви, Петр уничтожил ее автономию. Более того, он широко использовал институты церкви для проведения полицейской политики. Подданные, под страхом крупных штрафов, были обязаны посещать церковь и каяться на исповеди священнику в своих грехах. Священник, также согласно закону, был обязан доносить властям обо всем противозаконном, что услышал на исповеди.
      Столь грубое вторжение государства в дела церкви и веры самым пагубным образом отразилось на духовном развитии общества и на истории самой церкви. Превращение церкви в бюрократическую контору, охраняющую интересы самодержавия, обслуживающую его запросы, означало господство этатизма, уничтожение для народа духовной альтернативы режиму и идеям, идущим от государства. Церковь с ее тысячелетними традициями защиты униженных и поверженных государством, церковь, иерархи которой "печаловались" за казнимых, публично осуждали тиранов, стала послушным орудием власти и тем самым во многом потеряла уважение народа, впоследствии так равнодушно смотревшего на ее гибель под обломками самодержавия, а позже - на разрушение ее храмов.
      Таков был экипаж корабля Петра. Теперь последний вопрос: куда же плывет этот корабль? Каковы цели царственного шкипера?
      Внешнеполитическая концепция России в ходе Северной войны претерпела существенные изменения. Полтавское сражение четко делило войну на два этапа: с 1700 по 1709 г. и с 1709 по 1721 год. На первом этапе, ставшем ввиду поражения под Нарвой оборонительным, военной инициативой владела Швеция, чьи полки заняли Польшу, Саксонию, вторглись в Россию. Поэтому Петр решал проблему сохранения и преобразования армии, накопления военного потенциала страны. Предпринимались также безуспешные попытки оживить парализованный победами Карла XII Северный союз (Дания, Саксония, Россия). На первом этапе войны Петр, воспользовавшись отсутствием крупных шведских сил в Восточной Прибалтике, сумел занять Ингрию и основать Петербург и Кронштадт.
      Полтавская победа позволила Петру перехватить инициативу, которую он развил, укрепив свое положение в Ингрии, Карелии, заняв Лифляндию и Эстляндию, а затем вступив в Германию, где при содействии Дании, Саксонии, отчасти Пруссии и Ганновера было начато наступление на шведские владения в Померании. В течение неполных шести лет союзники вытеснили шведов из всех их заморских владений. В 1716 г. с их империей было навсегда покончено. Но в ходе раздела шведских владений отчетливо проявились изменившиеся под влиянием блистательных побед на суше и на море претензии России.
      Во-первых, Петр отказался от прежних обязательств, данных союзникам, ограничиться старыми русскими территориями, отторгнутыми шведами после Смуты начала XVII в., - Ингрией и Карелией. Занятые силой русского оружия Эстляндия и Лифляндия уже в 1710 г. были включены в состав России. Резко усилившиеся армия и флот стали гарантией этих завоеваний. Во-вторых, начиная с 1712 г. Петр стал вмешиваться в германские дела. Поначалу это было связано с борьбой против шведов в Померании, Голштинии и Мекленбурге, а затем, после изгнания их из Германии, Петр стал поддерживать (в том числе вооруженной рукой) претендовавшего на абсолютистскую власть мекленбургского герцога Карла-Леопольда, вступил в переговоры с Голштинией - соседним и враждебным Дании государством.
      "Мекленбургский", "голштинский, а также "курляндский" вопросы стали источником повышенной напряженности на заключительной стадии Северной войны и даже после ее окончания, ибо Петр, властно вмешиваясь в германские дела, борясь с чуждыми ему влияниями Англии, Франции и Дании, с 1709 г. повел своеобразное "брачное наступление" в Европе: в 1709 г. племянница Петра Анна Ивановна стала герцогиней Курляндской, а ее сестра Екатерина - герцогиней Мекленбургской, сын Алексей был женат на принцессе Шарлотте-Софии Вольфенбюттельской; старшая дочь Петра стала невестой, а после смерти Петра - женой голштинского герцога Карла-Фридриха.
      Ништадтский мир 1721 г. юридически оформил не только победу России в Северной войне, приобретения России в Прибалтике, но и рождение новой империи: очевидна связь между празднованием Ништадтского мира и принятием Петром императорского титула. Возросшую военную мощь царское правительство использовало для усиления влияния на Балтике. Несомненным дипломатическим успехом стало заключение союзного договора со Швецией, а использование "голштинского вопроса" позволяло влиять как на положение Швеции, чья королевская династия была связана с голштинскими владетелями, так и на Данию, от которой Россия добивалась отмены зундской пошлины при проходе кораблей через проливы. После смерти Петра продолжавшееся усиление притязаний России в Голштинии поставило ее на грань войны с Данией.
      Петром двигали не только политические мотивы, стремление добиться влияния в Балтийском регионе, но и экономические интересы. Меркантилистские концепции, которые он разделял, требовали активизации торгового баланса; можно говорить о доминанте торговых задач в общей системе внешней политики России после Ништадтского мира. Своеобразное сочетание военно-политических и торговых интересов Российской империи вызвало русско-персидскую войну 1722 - 1723 гг., дополненную попытками проникнуть в Среднюю Азию. Знание конъюнктуры международной торговли побуждало Петра захватить транзитные пути торговли редкостями Индии и Китая. Завоевание южного побережья Каспия мыслилось отнюдь не как временная мера. Присоединив к России значительные территории Персии (1723 г.), построив там крепости, Петр вынашивал проекты депортации мусульман и заселения прикаспийских провинций православными. Создание плацдарма на Каспии свидетельствовало о подготовке похода на Индию; своеобразный "индийский синдром", владевший многими завоевателями (ибо нет подлинной империи без богатств Индии), не миновал Петра. С той же целью была предпринята авантюристическая попытка присоединить к империи Мадагаскар, для чего в 1723 г. секретно готовилась экспедиция адмирала Д. Вильстера.
      В целом за время петровского царствования произошла серьезная метаморфоза внешней политики России: от решения насущных задач национальной политики она перешла к постановке и решению типично имперских проблем. Петровские реформы привели к образованию военно-бюрократического государства с сильной централизованной самодержавной властью, опиравшейся на крепостническую экономику, сильную армию (численность которой продолжала возрастать после войны). То, что державный корабль Петра плыл в Индию, естественно вытекало из внутреннего развития империи. При Петре были заложены основания имперской политики России XVIII-XIX вв., начали формироваться имперские стереотипы.
      ПРИМЕЧАНИЕ
      1. Погодин М. Н. Петр Великий. М. 1841, с. 2.
      2. Павленко Н. И. Торгово-промышленная политика правительства России в первой четверти XVIII века. - История СССР, 1978, N 3; Аксенов А. И. Генеалогия московского купечества XVIII в. М. 1988, с. 44 - 45.
      3. Полное собрание законов Российской империи. Собрание первое (ПСЗ). Т. 6. СПб. 1830, с. 296.
      4. ПСЗ. Т. 5. СПб. 1830, с. 311 - 312.
      5. ПСЗ. Т. 7, с. 73.
      6. Павленко Н. И. Ук. соч., с 67.
      7. Законодательные акты Петра Первого. Т. 1, М. - Л, 1945, с. 196.
      8. ПСЗ. Т. 6, с. 591.
      9. Майков Л. Н. Рассказы Нартова о Петре Великом. СПб. 1891, с. 82.
      10. ПСЗ. Т. 7, с. 150.
      11. Ключевский В. О. Собр. соч. Т. 4. М. 1958, с. 221.
    • Сюжет на серебряном блюде
      By Mukaffa
      Кони то местные, слишком здоровые для тюрок.