Мишин Д. Е. Первые годы правления Ардашира Папакана

   (0 отзывов)

Saygo

Настоящая работа представляет собой попытку реконструкции первых лет по­литической деятельности основателя Сасанидской династии - Ардашира I Папакана (до падения Парфянского государства). Комплексное исследование источников по­зволяет скорректировать хронологию событий, понять смысл действий Ардашира и его современников.

 

ArdachirVictory01.JPG

 

Изучение истории Ардашира I Папакана следует начинать с восстановления ее хронологии. Это нелегко, так как хронология Сасанидов отличается крайней не­ясностью. Многочисленные расхождения в датах были отмечены уже в средние века [Hamzae Ispahanensis, 1844, p. 8, 9; Chronologie..., 1878, S. 118]. То же самое видим мы и в современной литературе, что показывает сравнительная таблица дат С. Х. Такизадэ и У. Б. Хеннинга, включенная в фундаментальную “Кембриджскую историю Ирана” как иллюстрация неразрешимости противоречий между различными хронологиями [Taqizadeh, Henning, 1957, p. 116; The Cambridge History of Iran..., 2006, p. 119]1.

 

Сасанидские анналы до нас не дошли, но, даже будь это так, проблемы с хроноло­гией были бы решены лишь отчасти. Официальная хронология не предполагала при­вязки к единому ориентиру; напротив, из одного замечания Бируни можно заключить, что новый царь, вступая на престол, начинал летосчисление с этого момента, отбрасы­вая прежние датировки [Chronologie..., 1878, S. 30]. Действительно, в передачах сасанидских хронологий в более поздних источниках мы обнаруживаем только указания на сроки правления царей, но не на конкретные даты. При этом даже в определении этих сроков источники сильно расходятся.

 

В этих условиях большое значение приобретают упоминания о Cасанидах в источ­никах, принадлежащих к другим политическим и культурным традициям. Несколько ценных указаний восходят к Мани, современнику первых Сасанидов. Они дошли до нас через посредство Бируни, который, заметим, был уверен в их достоверности, и сводятся к следующему: 1. Мани родился в 527 г. Александра Македонского (т. е. селевкидской эры) по летосчислению вавилонских звездочетов; к тому времени прошли четыре года правления последнего парфянского царя Ардавана, с победы над кото­рым началось царствование Ардашира. 2. В 539 г. того же летосчисления, когда Мани было тринадцать лет, на него впервые снизошло озарение; к тому времени Ардашир правил два года [Chronologie..., 1878, S. 118, 208].

 

Начнем с первого фрагмента. По наиболее распространенной и обоснованной трактовке, Мани родился 14 апреля 216 г. [Кефалайа..., 1998, с. 18; Виденгрен, 2001, с. 44]. Эта дата близка к началу нового года по вавилонскому летосчислению; оно на­ступило восемью днями ранее. Если теперь попытаться установить дату прихода к вла­сти Ардавана, можно либо отсчитывать назад годы его правления по селевкидской эре, либо искать время, когда Мани мог бы сказать, что с его вступления на престол не прошло и года. В первом случае Ардаван должен был прийти к власти между началом апреля 211 г. и двадцатыми числами апреля 212 г., во втором - между началом второй декады апреля 211 г. и концом апреля 212 г. При этом, однако, ясно, что дата начала правления Ардавана тем более вероятна, чем ближе она к апрелю 212 г. - иначе необ­ходимо объяснить, почему Мани говорит именно о четырех годах, отбрасывая месяцы.

 

Другое указание относительно Ардавана сохранилось в мусульманских источниках, согласно которым он царствовал 13 лет [Chronologie..., 1878, S. 116; Kitab at-Tanbih..., 1894, p. 96; The Book of Creation..., 1962, p. 152; Табакат-и-насири..., 1963/1964, с. 153; Annales..., 1964, p. 707, 710]2. Если считать, что Ардаван пришел к власти не­задолго до конца апреля 212 г., правление его должно было подойти к концу в апре­ле 225 г. Это предположение интересно сопоставить с данными “Арбельской хрони­ки”, согласно которой парфянская держава прекратила свое существование 27 нисана3 535 г. селевкидской эры, в среду [sources syriaques..., 1907, p. 29]. Этот год не соответ­ствует 225 г. н.э., однако уже первый издатель хроники, А. Мингана, с полным правом отметил, что 27 апреля приходится на среду только в 225 г. [sources syriaques..., 1907, p. 106]. Таким образом, можно предположить, что парфянское государство пало в ап­реле 225 г., когда закончилось тринадцатилетнее правление Ардавана.

 

Многие ученые, однако, полагают, что автор хроники ошибается не в годе, а в дате, и сражение между Ардаширом и Ардаваном, завершившееся гибелью последнего и падением его государства, состоялось 28 апреля 224 г. [Christensen, 1944, p. 88; Gage, 1964, p. 157]. В подтверждение этой теории можно выдвинуть ряд аргументов. Преж­де всего, 224-й год лучше соответствует правилам подсчета дат селевкидской эры, по которым в данном случае из 535 следует вычесть 311. Далее, как будет показано ниже, Ардашир и Ардаван договорились сразиться в последний день месяца михр по зороастрийскому календарю, который и в 224, и в 225 г. пришелся на 28 апреля, однако в первом случае это была среда (как в “Арбельской хронике”), а во втором - четверг. Кроме того, согласно Михаилу Сирийскому, Ардашир пришел к власти на третьем году правления Александра Севера, т. е. в 224 г. [Chronique..., 1963, p. 188].

 

Рассмотрим эту гипотезу в свете приведенных выше сведений Мани и мусульманских авторов. Для того чтобы Ардаван правил 13 лет, его царствование должно было начаться не позднее апреля 211 г. Но, как показано выше, наиболее ранняя дата начала правления Ардавана, согласующаяся со словами Мани - первая или вторая декада апреля 211 г. Получается крайне узкий временной отрезок, но и его можно принять только при нали­чии двух допущений. Если Ардаван пришел к власти в апреле 211 г., то к моменту рож­дения Мани прошло не четыре года, а самое меньшее четыре года и 11 месяцев, т.е. поч­ти пять лет, его правления. Мани, однако, о месяцах не упоминает. Это несоответствие можно парировать тем, что Мани имел в виду только полные годы, отбрасывая месяцы. Такую манеру определять длительность правления монархов мы действительно находим у древних и средневековых авторов4. Между тем в случае, если до конца года оставалось немного, округление делалось в большую сторону5. При этом в случае с 13 годами прав­ления Ардавана мы вынуждены предполагать обратное: никаких “полных лет” не может быть, так как если добавить хотя бы месяц, получится, что к моменту рождения Мани парфянский царь сидел на престоле уже пять лет, а не четыре года.

 

Другие аргументы в пользу 224 г. также не бесспорны. Сближение даты 27 ниса­на с последним днем месяца михр правомерно и важно для исторического исследова­ния6. Однако не следует забывать, что последний день михра - время, на которое было назначено решающее сражение, а 27 нисана - дата, когда оно действительно состоя­лось. Далеко не обязательно, чтобы эти даты совпадали7. Что же касается слов Михаи­ла Сирийского, то здесь мы располагаем источником, более ранним и авторитетным в том, что касается римской истории, - сообщением Агафия Миринейского, согласно которому Ардашир пришел к власти на четвертом году правления Александра Севера [Agathiae Myrinaei..., 1828, p. 259]. Этот год соответствует 225 г.

 

Важнейшим источником по хронологии ранних Сасанидов является бишапурская надпись Шапура I, сына и преемника Ардашира, в Бишапуре. Эта надпись, открытая Р. Гиршманом в 1935/1936 г., содержит датировку “в месяце фравардине пятьдесят восьмого года, на сороковом году огня Ардашира и двадцать четвертом году огня Шапура” [Nyberg, 1964, p. 124-125]. В литературе эти упоминания об огнях8 интерпрети­руются как указание на годы правления царей [The Cambridge History of Iran..., 2006, p. 118]. Это предположение кажется верным, по крайней мере в отношении Ардашира, бывшего глубоко религиозным человеком. В источниках мы не раз читаем, что Арда­шир устанавливал в своих владениях священные огни. Поэтому, хотя письменных ука­заний в источниках не встречается, вполне вероятно, что Ардашир, разгромив парфян, отметил это свершение установлением нового священного огня.

 

Согласно ат-Табари и ряду других авторов, Ардашир, разгромив Ардавана в ре­шающем сражении, принял титул шаханшаха (царя царей) [Histoire des Sassanides..., 1843, p. 176; Тарих-и-Балами, 1962/1963, с. 883, Annales..., 1964, p. 819; Mudjmal..., 2000, S. 50]. Если считать датой воцарения Ардашира 27 апреля 225 г., сороковой год его правления (по зороастрийскому календарю) начался 17 апреля 264 г. В этом временном отрезке первый день фравардина приходился на 21 сентября 264 г. Этот день мог быть и первым, и последним в двадцать четвертом году правления Шапура, которое, следовательно, должно укладываться в промежуток с 23 сентября 263 г. по 20 сентября 265 г. Если, пользуясь зороастрийским календарем, отступить на 24 года, мы попадаем в период с 29 сентября 239 г. по 26 сентября 241 г. Тогда должно было закончиться правление Ардашира.

 

Конечную дату правления Ардашира можно установить и точнее. Известны слова Мани о том, что он достиг двадцати четырех лет в год, когда войска Ардашира взяли го­род Хатру, а Шапур возложил на свою голову корону [The Cologne Mani Codex., 1979, p. 18-19]. Поскольку Мани пользовался календарем селевкидской эры в его “вавилон­ской” версии, речь идет о годе, который продолжался с начала второй декады апреля 240 г. по начало апреля 241 г., т.е. в апреле 240 г. Ардашир еще находился у власти. Этот вывод позволяет решить еще одну проблему в хронологии. Ибн ан-Надим, ссыла­ясь на манихеев, сообщает, что Мани выступил со своим вероучением в день коронации Шапура, первого нисана9, когда солнце стояло в созвездии Овна [Ал-Фихрист..., 1930, с. 457]. В литературе отмечается, что этой дате соответствует либо 12 апреля 240 г., либо 9 апреля 243 г. [Richter-Bernburg, 1993, p. 78]. При этом мы знаем из “Глав” (Кефалайа) самого Мани, что при коронации Шапура как царя он не присутствовал, так как еще в конце правления Ардашира ушел проповедовать на восток, откуда вернулся только после вступления на престол нового монарха [Кефалайа..., 1998, с. 65]. Сообще­ние Ибн ан-Надима поддается объяснению, только если предположить, что Мани имеет в виду коронацию Шапура как соправителя Ардашира, которая произошла при жизни последнего [Annales..., 1964, p. 820]. Можно заключить, что 12 апреля 240 г. Ардашир, будучи шаханшахом, короновал Шапура как соправителя, чтобы обеспечить преемст­венность власти. В это время Мани, видимо, находился неподалеку от двора и счел день церемонии лучшим моментом для начала распространения своего вероучения.

 

Здесь, однако, мы сталкиваемся с проблемами. Если Ардашир, короновав Шапура 12 апреля 240 г., правил вместе с ним какое-то время, его царствование длилось самое меньшее 15 лет. То же самое можно заключить из текста бишапурской надписи: раз­ница между первыми годами Ардашира и Шапура составляет 15-16 лет. Между тем в нарративных источниках время царствования Ардашира колеблется от 14 лет до 14 лет и 10 месяцев. Следует учитывать также второе из приведенных выше хронологических указаний Мани. По “летосчислению вавилонских звездочетов” 539 год селевкидской эры должен был начаться 26-27 марта 228 г. Если считать датой рождения Мани 14 ап­реля 216 г., в этом году ему было 12, а не 13 лет. Справедливо, видимо, предположение С. Х. Такизадэ, который, ссылаясь на Ибн ан-Надима (где озарение снисходит на Мани, когда ему было 12 лет), интерпретировал указание Бируни в том смысле, что 539 год селевкидской эры - 13-й год жизни вероучителя [Taqizadeh, Henning, 1957, p. 108].

 

Применительно к правлению Ардашира данное указание означает, что два его пер­вых года истекли между началом и концом 539 г. селевкидской эры, т.е между концом марта 228 г. и серединой апреля 229 г. Отступая на два года (по вавилонскому кален­дарю), мы приходим к выводу, что правление Ардашира должно было начаться между третьей декадой апреля 226 г. и началом апреля 227 г., т. е. значительно позже победы над Ардаваном.

 

Хотя указание Мани не соответствует другим источникам, его вряд ли следует счи­тать ошибочным. Едва ли вероучитель, выступавший поборником праведности, мог позволить себе указать неверные сведения об Ардашире в трактате, предназначенном для его сына. Чтобы объяснить указанное противоречие, мы можем только предпола­гать, вместе с С. Х. Такизадэ и У. Б. Хеннингом, что сроки правления Ардашира отсчитываются с разных событий - с победы над Ардаваном и объявлении о вступле­нии на престол в первый день зороастрийского года [Taqizadeh, Henning, 1957, p. 109]. Для промежутка времени с апреля 226 г. по апрель 227 г. зороастрийский год начался 1 октября 226 г.

 

Различие в точках отсчета интересно сопоставить с выделенным выше различием в оценках длительности правления Ардашира. В источниках она оценивается по-раз­ному: 14 лет, 14 лет и 6 месяцев, 14 лет и 10 месяцев. Первая из этих оценок явно учитывает только полные годы и потому не может служить основой для расчетов. Выбор между оставшимися нелегок, так как обе подкреплены авторитетными источниками10. Между тем, если принять за точку отсчета 1 октября 226 г., правление Ардашира должно было закончиться в конце марта 241 г. (если он правил 14 лет и 6 месяцев) или в конце июля 241 г. (если царствование продлилось 14 лет и 10 ме­сяцев). Ат-Табари дает две оценки длительности правления Шапура - 31 год, 6 ме­сяцев и 19 дней и 30 лет и 15 дней [Annales..., 1964, p. 831]11. Если и здесь один срок отсчитывается от фактического прихода царя к власти, а второй - от объявления об этом в первый день зороастрийского нового года, то между этими событиями - приблизительно полтора года. Следовательно, о воцарении Шапура должны были объ­явить в 242 г. По зороастрийскому календарю новый год в 242 г. начался 27 сентября, а правление Шапура (30 лет и от 15 дней до одного месяца) подошло к концу в октяб­ре 272 г. Если отступить от этой даты на 31 год, 6 месяцев и 19 дней, мы попадаем в март 241 г. Это соответствует выводу о том, что правление Ардашира закончилось между апрелем 240 г. и сентябрем 241 г. Более того, если Шапур вступил на престол в марте 241 г., предложенная дата надписи - сентябрь-октябрь (фравардин) 264 г. - попадет в 24-й год его правления и в 40-й год с начала царствования Ардашира.

 

На основе изложенного хронологию правления Ардашира можно восстановить так: незадолго до апреля 212 г. - приход к власти парфянского царя Ардавана, 27 ап­реля 225 г. - победа Ардашира над Ардаваном, 1 октября 226 г. - объявление о вступ­лении Ардашира на престол, 12 апреля 240 г. - коронация Шапура как соправителя Ардашира, март 241 г. - окончание правления Ардашира.

 

Эти данные можно дополнить. Согласно ат-Табари, который ссылается на христи­ан и книжников, Ардашир начал борьбу за власть в 523 г. селевкидской эры [Annales. , 1964, p. 813]. Если и здесь применяется вавилонское летосчисление, этот год продол­жался от начала третьей декады апреля 212 г. до начала второй декады апреля 213 г. В то же время некоторые авторы указывают, что от выступления Ардашира до гибели Ардавана прошло 12 лет [Histoire des Sassanides..., 1843, p. 176; Тарих-и-Гардизи..., 1984/1985, с. 44]. Неизвестно, какой календарь используется здесь, однако выступле­ние Ардашира следует отнести ближе к апрелю 213 г. Таким образом, Ардашир вы­ступил против Ардавана приблизительно через год после того, как последний пришел к власти. Этот вывод стоит сравнить с тем, что мы знаем о положении дел в Парфии. В рассказе о правлении Антонина Каракаллы Дион Кассий сообщает, что после смерти царя Вологеза (Валахш V) началась борьба за власть между его сыновьями Валахшем VI и Ардаваном причем император считал, что именно он инспирировал междо­усобицу. Далее пересказывается послание императора сенату о событиях в Парфии. По словам Антонина, междоусобица должна была нанести немалый ущерб Парфян­скому государству [Dio Cassius, 1955, p. 306-307], что указывает на размах конфликта. Заметим, что это еще один довод в пользу предложенной выше хронологии. Поскольку Антонин Каракалла пришел к власти после смерти отца, Септимия Севера, 4 февраля 211 г., Ардаван вряд ли мог вступить на престол уже в апреле 211 г., так как тогда вре­мени на широкомасштабную междоусобную войну практически не остается.

 

Междоусобица завершилась разделом государства. Под власть Валахша VI попа­ла столица Селевкия, где еще долго чеканились монеты с его именем [The Cambridge History of Iran., 2006, p. 96]. Но практически все остальные области признавали власть Ардавана. Согласно ас-Саалиби, он правил Ираком, Фарсом, а также всеми зем­лями от Мидии до Рея [Histoire des rois des Perses..., 1900, p. 473]. В “Книге деяний Ардашира Папакана” мы читаем, что к числу владений Ардавана относились Исфа­хан и Фарс [The Karnamak..., 1950, p. 1 (пехл. текст)]. Это подтверждает и Фирдо­уси, согласно которому Ардаван правил также Ширазом [Ferdowsi’s Shahname..., 1935, p. 1923]. Власть Ардавана признавали цари Адиабены12, Хузестана13, прикаспий­ских областей14. Интересно, что ни один источник не утверждает, что Ардавану при­надлежал и столичный город Селевкия. Единственное четкое упоминание о столице Ардавана содержится у Мирхонда, который приводит две различающиеся между собой версии. По одной Ардаван проводил лето в Исфахане, а зиму - в Хузестане, по дру­гой - его столицей был Рей [Histoire des Sassanides..., 1843, p. 174]. Видимо, в конце концов братья пришли к компромиссу и разделили владения отца. Валахшу VI отошли столичные города, Ардавану - все остальное. Фактически Ардаван получил львиную долю парфянских владений, и неудивительно, что в исторической памяти он остался как последний представитель династии Аршакидов.

 

Для настоящего исследования особое значение имеет вопрос о правлении Ардава­на в Фарсе - исконно персидских землях, откуда происходил Ардашир. Интересные сведения об этом обнаруживаются у ат-Табари, согласно которому “... говорят, что из всех Ашканидов15 он (Ардаван. - Д. М.) обладал наибольшими властью, могуществом, славой и господством над удельными правителями. Он подчинил себе область Истахра, так как она примыкала к Исфахану, а затем направился в Гур16 и другие земли Фарса и, в конце концов овладел ими. Их цари подчинились ему, потому что удельные пра­вители боялись его” [Annales..., 1964, p. 709-710]; (ср. [Histoire des rois des Perses..., 1900, p. 473; ал-Камил..., 1987, с. 227]). Едва ли слова ат-Табари относятся ко време­ни царствования Ардавана: тогда поход должен был состояться накануне выступления Ардашира и попасть в рассказ о нем. На интересные размышления наводит сообщение “Арбельской хроники” о восстании персов против парфянского царя Валахша IV. Пер­сы в союзе с мидийцами едва не разгромили парфян, тем с трудом удалось отбиться [sources syriaques, 1907, p. 21-22]. Примечательно, что в “Хронике” не говорится о восстановлении власти парфян в персидских землях (сражение, о котором идет речь, переносится в Хорасан). Можно предположить, что поход Ардавана явился контруда­ром Аршакидов, которые таким образом покончили со своими противниками в Фарсе. В этом случае Ардаван скорее всего действовал по приказу Валахша V.

 

Поход Ардавана имел более серьезные последствия, нежели восстановление фор­мального сюзеренитета Аршакидов в Фарсе. По рассказам источников видно, что пар­фяне попытались закрепиться в персидских землях. В “Книге деяний” сообщается, что Ардаван сделал своей резиденцией Истахр [The Karnamak..., 1950, p. 1 (пехл. текст)]. В трактате “Города Ираншахра” (Шахрастанха-йе-Ираншахр) утверждается, что ос­нователем Истахра был Ардаван, царь персов (парсиган-шах) [Nyberg, 1964, p. 116]. Если это верно, Ардаван, подчинив персидские земли, считался их царем, занимая по отношению к Валахшу V положение “вице-короля”. Впоследствии такую систе­му управления применял и Ардашир, который назначал членов своего рода царями подчиненных областей и народов. Сведения об Истахре нельзя, разумеется, понимать буквально. По всей вероятности, речь идет о том, что город был отстроен, чтобы слу­жить резиденцией Ардавана. Нетрудно представить себе, что Ардаван прибыл в Истахр не один; его должны были сопровождать двор, войско, чиновники и т.д. Присут­ствие парфян было заметным. Правда, речь скорее всего не шла о жесткой сасанидской политике, предполагавшей полное уничтожение сопротивлявшихся элит. Судя по тому, что к началу выступления Ардашира в Истахре правил представитель местного рода17, парфяне оставили удельных правителей Фарса на своих местах. Последние, однако, были подчинены Ардавану и находились в зависимости от него. Как мы увидим далее, назначить преемника местный царь мог только с санкции Ардавана.

 

Возврат к подчинению парфянам и страх перед их мощью вряд ли были приемле­мы для персидской знати. Но считать, что выступление Ардашира стало выражением ее стремления освободиться от власти парфян, не совсем правомерно. Лучшим момен­том для восстания являлось время междоусобицы, когда силы парфян были распылены. Однако рассказы о выступлении Ардашира и его отца Папака начинаются со времени, когда Ардаван уже стоял у власти. Действия Папака, заметим, заслуживают отдельного рассмотрения. Судя по рассказу ат-Табари, Папак был готов к борьбе за власть. Полу­чив от Ардашира письмо с увещеваниями выступить против правителя Истахра Гучихра, он так и сделал. Гучихр был убит, а его корона стала трофеем Папака. Но затем Папак написал Ардавану, прося разрешения назначить соправителем (и соответственно преемником) сына - Шапура [Annales..., 1964, p. 815-816]. Устремления Папака, та­ким образом, не шли дальше того, чтобы разгромить противников из числа персидской знати и основать новую династию под верховенством Аршакидов. Но Ардаван осудил действия Папака, после чего началось противостояние. Папак вскоре умер, однако Шапур продолжил линию отца. На его монетах на одной стороне изображался он сам, на другой - Папак; легенда гласит: “Бог Шапур, царь, сын бога Папака, царя” [Herzfeld, 1924, p. 36]. Тем самым отказ Ардавана одобрить назначение Шапура преемником Папака был проигнорирован, и новая династия начала утверждаться независимо от пар­фян. В этих событиях Ардашир принял самое непосредственное участие. Будучи еще в юности на службе у наместника Дарабгерда, он выдвинулся и после смерти последнего овладел городом. Подчинив некоторые сопредельные районы, Ардашир написал отцу, призывая его выступить против Гучихра. Законным преемником Папака Ардашир счи­тал только себя; после воцарения Шапура между братьями начался конфликт, вылив­шийся в вооруженное противостояние. В конце концов, братья Шапура, недовольные его возвышением (он не был старшим сыном Папака), свергли его и передали власть Ардаширу. Тот короновался и стал чеканить монеты, напоминавшие монеты Шапура. На одной стороне оставалось изображение Папака, но на другой был уже Ардашир [Mordtmann, 1853, S. 29-30; Valentine, 1921, p. 34].

 

Таким образом, в Фарсе начало формироваться независимое государство, которое самим фактом своего существования бросало вызов парфянам. Более того, под власть Ардашира попал Истахр - еще недавно центр парфянского влияния в персидских зем­лях. Не отреагировать Ардаван не мог, однако в описании его действий источники рас­ходятся. По ас-Саалиби, Ардаван после смерти Папака назначил правителем Истахра собственного сына - вопреки надеждам Ардашира, стремившегося стать преемником отца18. Сын Ардавана вошел в Истахр, но Ардаширу с помощью верных людей удалось изгнать его, и он вернулся к отцу [Histoire des rois des Perses..., 1900, p. 476-478]. Мотив столкновения Ардашира с сыном Ардавана встречается также в “Книге деяний” и Шах-намэ. Согласно им, после бегства Ардашира со двора Ардавана последний от­правил против него сына, который у Фирдоуси именуется Бахманом. Ардашир собрал верных людей и разгромил отряд Бахмана, который, получив несколько ранений, бежал [The Karnamak..., 1950, p. 16-18 (пехл. текст); Ferdowsis Shahname..., 1935, p. 1937­1941]. Хотя все указанные источники принадлежат к легендарной традиции, есть осно­вания считать, что они содержат рациональное зерно. Вполне вероятно, что Ардаван, вступив на престол, назначил “царем персов” сына. Воспроизводилась прежняя систе­ма, в которой Ардаван был “царем персов” при своем отце Валахше V. Судя по тому, что источники не сообщают о восстановлении власти парфян в Истахре, поход сына Ардавана закончился неудачей.

 

Для понимания дальнейшего хода событий стоит сравнить сведения персидской легендарной традиции, запечатленной в “Книге деяний”, Шах-намэ, трактате ас-Саалиби и повествовании ат-Табари. В “Книге деяний” последовательность событий такова: победа Ардашира над сыном Ардавана и укрепление в Истахре - подчинение Кермана, Мекрана и Фарса - окончательный триумф в противоборстве с Ардаваном - борьба с удельными правителями (Хафтанбут, Михрак и т. д.). [The Karnamak..., 1950, p. 18 (пехл текст)]. У ат-Табари изложение очень похоже: после утверждения в Истахре Ардашир подчиняет себе Керман, а затем прибрежные районы, где ему противостоят, в частно­сти, те же Хафтанбут19 и Михрак, а затем начинается борьба с Ардаваном [Annales..., 1964, p. 817]. Очевидное сходство показывает, что считать легендарную традицию не­достоверной неправильно. Изложение в “Книге деяний” является компиляцией двух сюжетных линий: общей истории Ардашира, заканчивающейся победой над Ардаваном, и механически присоединенного к ее окончанию рассказа о приключениях царя в Кермане и Фарсе, причем этот последний значительно подробнее. Видимо, “Книга деяний” опирается на рассказы ученых из Фарса, которые знали лишь основные вехи борьбы против Ардавана, но хранили предания о местных событиях.

 

С помощью уступок Ардаван прекратил войну, но впоследствии конфликт возоб­новился. Поводом стал отказ Ардавана выдать за Антонина дочь. Согласно Геродиану, Ардаван в конечном счете согласился, но, когда свадьба была подготовлена, римляне внезапно напали на ничего не подозревавших парфян и стали избивать их; царю чудом удалось бежать [Herodiani..., 1855, p. 116-117]. Этого эпизода нет у Диона Кассия, однако все источники сходятся в том, что после этого началась война. В 216 г. римские войска вторглись в Адиабену, где правил подчиненный парфянам удельный царь, и овладели его столицей - Арбелой20.

 

Парфяне отступили на восток, в горы. Видимо, их полководцы ставили своей целью прикрыть не Селевкию, бывшую под властью Валахша VI, а Рей, который, как мы виде­ли по некоторым сведениям, являлся столицей Ардавана. Сам царь вскоре собрал войско и двинулся на врага, но Антонин, узнав об этом, отступил. В следующем году Антонин намеревался предпринять новый поход, но был убит в результате покушения (6 апреля 217 г.). После этого Ардаван перешел в наступление и вместе с царем Адиабены Шахратом вторгся в римские владения. Около Нисибина произошло сражение между вой­сками Ардавана и преемника Антонина - императора Макрина. Под натиском парфян римляне отступили, хотя и не пустили врага в лагерь. В источниках эта битва считается победой парфян, но войско Ардавана было так потрепано, что он не смог продолжать войну [Herodiani., 1855, p. 125] и, удовлетворившись контрибуцией, отступил.

 

Временное отсутствие угрозы со стороны парфян дало Ардаширу возможность консолидировать свою власть. Он разгромил предположительно существовавший заго­вор братьев и подавил восстание в Дарабгерде. В обоих случаях Ардашир действовал весьма жестоко, истребляя всех, в ком видел противников. Очевидно, ситуация была такова, что единовластие Ардашира еще могло быть поставлено под сомнение. Укре­пившись в Истахре, Ардашир стал расширять границы своих владений, действуя как силой, так и с помощью дипломатии. До начала активных действий он писал удельным царям, предлагая покровительство и союз21. Но далеко не все правители присоедини­лись к Ардаширу. Персидская легендарная традиция показывает, что некоторые удель­ные правители вели против него упорную борьбу. Эпитеты, получаемые ими в источ­никах - “червь” (карм) или “перевертыш” (вартак-руван) - указывают на ненависть сторонников Ардашира к ним и соответственно на опасность, которую они представля­ли как противники. “Книга деяний” повествует о том, как Ардашир терпел поражения и был вынужден спасаться [The Karnamak..., 1950, p. 19, 21, 25 (пехл. текст)]. В один из таких трудных моментов Михрак, правитель города Джахром, поначалу бывший союзником Ардашира, повернул против него, захватил столицу и овладел казной. Но, в конце концов, Ардашир одержал верх. Средневековые авторы так увлекаются авантюр­ными подробностями борьбы, что выделить на основе их рассказов причины победы Ардашира сложно. Видимо, следует отдать должное военным и политическим способ­ностям Ардашира, его умению привлекать союзников и находить выход из трудных си­туаций. Во всяком случае, именно такой образ Ардашира формирует персидская леген­дарная традиция. Разгромив Михрака, Ардашир, согласно ат-Табари, двинулся в район Гура и основал там город [Annales..., 1964, p. 817], названный Ардашир-хоррэ. В вос­точной географии можно встретить утверждение, что новый город был построен по образу и подобию Дарабгерда - первой резиденции Ардашира [Compendium., 1967, p. 198]. Судя по описаниям Гура в средневековых географических произведениях, Ардашир строил город для того, чтобы чувствовать себя в безопасности как от внешнего, так и от внутреннего врага. Город был окружен крепостной стеной. В центре помещал­ся укрепленный дворец, построенный с таким расчетом, чтобы с его вершины мож­но было видеть все, что происходило в городе и предместьях. Специальный акведук обеспечивал подачу воды так, что она доходила до вершины дворца [Viae regnorum..., 1927, p. 124;Yaqut..., 1956, p. 181]. Закончив строительство, Ардашир перенес в Гур свою столицу [Viae regnorum., 1927, p. 123]. Туда свозили трофеи, взятые в борьбе с удельными правителями [The Karnamak., 1950, p. 36 (пехл. текст)]. Основание новой столицы ознаменовало собой утверждение власти Ардашира по крайней мере на части территории Фарса. Проводить строительство можно было, только не боясь нападения и располагая деньгами и войском, чтобы удерживать людей, согнанных на работы. Все это могло появиться лишь после победы над противниками. Некоторые детали сто­лицы выдавали далекоидущие устремления Ардашира. Из четырех ворот города три носили имена зороастрийских божеств - Митры, Варахрана (Бахрама) и Хормузда, но четвертые назывались в честь Ардашира [Viae regnorum., 1927, p. 124]. Послед­ний тем самым вставал в один ряд с наиболее почитаемыми божествами. По тому, чьи имена были избраны из обширного зороастрийского пантеона, можно сделать заключе­ние о приоритетах Ардашира: поклонение высшим силам (Хормузд), верность союзу с друзьями (Митра) и несокрушимая мощь в борьбе против врагов (Варахран).

 

О росте амбиций Ардашира говорят и другие данные. Согласно легенде, приво­димой у Хамзы ал-Исфахани, после утверждения Ардашира в Фарсе зороастрийские священнослужители рассказали ему, что для укрепления религии необходимо мощ­ное централизованное государство. Из этого разговора Ардашир заключил, что дол­жен объединить страну [Hamzae Ispahanensis..., 1844, p. 44-45]. По крайней мере, два момента кажутся здесь реалистичными. Ардашир, который укрепил зороастрийские устои и повысил роль духовенства в обществе, несомненно пользовался поддержкой мобедов; те, в свою очередь, желали распространения такого положения дел на весь Иран. В то же время и Ардашир, добившись успеха в Фарсе, вполне мог считать себя в силах присоединить и другие области.

 

За действиями Ардашира, несомненно, наблюдал Ардаван, который именно на этой стадии вновь появляется в источниках. Это легко объяснить: пока Ардашир вел не всегда успешную борьбу в Фарсе, парфяне едва ли видели в нем угрозу. Но когда Ардашир утвердился в Фарсе и приблизился к Хузестану и Исфахану (где, если верить Мирхонду, бывал Ардаван), парфянский царь понял, что надо действовать. Согласно ат-Табари, Ардаван направил Ардаширу письмо, в котором осудил его за подчинение Фарса и Кермана и постройку нового города и сообщил, что послал против него пра­вителя Хузестана22. Ардашир принял вызов. Его ответное письмо, если верить тому же источнику, было не менее резким [Annales., 1964, p. 818; Тарих-и-Балами, 1962/1963, с. 881]. Это сообщение косвенно подтверждается другим источником - греческим текстом истории Агафангела23. Согласно ему, Ардашир направил к Ардавану послов, которые осудили злоупотребления последнего [Agathangelos, 1762, p. 322].

 

Что позволило Ардаширу держаться столь уверенно? Как правило, ответ на та­кой вопрос дает оценка потенциала политических и социальных сил, поддерживавших того или иного деятеля. Сделать это в отношении Ардашира непросто. Казалось бы логичным видеть его опору в персидской знати. Этот мотив виден в “греческом Агафангеле”, где выступление Ардашира начинается с его обращения к персидской знати, которую он призывает на бой с парфянами [Agathangelos, 1762, p. 321]. Но средневеко­вым армянским авторам свойственно видение этих событий как борьбы “своих” - ар­мян и парфян - против “чужих” - персов, которые, естественно, предстают как союз­ники Ардашира. Но, как мы видели, даже среди родственников Ардашира отношение к власти парфян было неоднозначным. Некоторые персидские вельможи оставались с Ардаваном и в начале его противостояния с Ардаширом, о чем говорится в том же “греческом Агафангеле” [Agathangelos, 1762, p. 322]. Скорее Ардашир опирался на самых разных людей, примкнувших к нему по собственной воле - не в последнюю очередь из-за недовольства властью парфян. Согласно “Книге деяний”, за Ардаширом пошли те, кто был обижен парфянами [The Karnamak..., 1950, p. 16 (пехл. текст)]. В том же источнике мы находим историю некоего Бунака, который бежал от Ардавана, а затем с сыновьями и войском примкнул к Ардаширу и поклялся ему в верности [The Karnamak., 1950, p. 16-17 (пехл. текст)]24.

 

Правитель Хузестана намеревался взять Ардашир-хоррэ - такую цель, вероятнее всего, поставил Ардаван, возмущенный строительством города. Для отражения напа­дения требовались силы, однако ими Ардашир не располагал. По сообщению Геродиана, даже когда Ардашир уже объединил Иран под своей властью, постоянного вой­ска у персов не было: армия собиралась по особому призыву царя [Herodiani..., 1855, p. 152]. В этой обстановке Ардашир отступил в спокойное место, чтобы собрать вой­ско. Оставив в Гуре ближайшего сподвижника Абурсама25, он направился в Истахр. Приготовления к войне были прерваны донесением из Гура: Наргехуфар потерпел по­ражение под стенами столицы и отступил. Тем временем войско было собрано, сторон­ники Ардашира жаждали побед и добычи. Распустить войско Ардашир не мог: он дол­жен был быть победоносным вождем, слуги которого обогащаются трофеями. Нужен был поход, и именно это мы видим в источниках. Ардашир напал на Исфахан и одер­жал победу, местный правитель Шад-Шапур был взят в плен и казнен. Развивая успех, Ардашир начал войну против Наргехуфара. И в данном случае реконструкция событий проблематична, так как даже в источниках, принадлежащих к одной традиции, имеют­ся расхождения. Ат-Табари рассказывает о двух походах, Балами - об одном, причем описания их различаются. Сопоставляя эти сведения, мы можем заключить, что войско Ардашира, пройдя через Арраджан26, достигло Рамхурмуза и вышло к среднему тече­нию р. Карун. Повествуя об этом, ат-Табари не упоминает ни о каких боях, однако его молчание восполняется словами Балами о том, что Наргехуфар бежал [Annales., 1964, p. 818; Тарих-и-Балами, 1962/1963, с. 881-882]. На р. Карун Ардашир приказал построить27 новый город, который в арабоязычных источниках называется Сук ал-Ахваз (рынок Ахваза, т. е. Хузестана)28. Постройка нового города на границах Хузестана явно указывала на желание Ардашира закрепиться там. Согласно Балами, Ардашир оставил в городе большой гарнизон и приказал наместнику завершить строительство [Тарих-и-Балами, 1962/1963, с. 882]. Сам он вернулся в Фарс, однако вскоре предпринял новый поход на восток. Целью похода были земли Месены (Мейсан), расположенные к западу от Хузестана. События развивались так же, как и в других областях. Ардашир разгро­мил местного правителя Биндоя, а затем основал новый город - Астарабад-Ардашир, более известный как Карх Майсан29.

 

В описании войны между Ардаширом и Ардаваном источники расходятся. Дион Кассий и “греческий Агафангел” сообщают, что всего было три сражения [Agathangelos, 1762, p. 322-323; Dio Cassius, 1955, p. 482-483]. Мусульманские источники, независи­мо от того, опираются ли они на рассказ ат-Табари или на легендарную традицию, го­ворят только об одной битве. Согласно ат-Табари, после подчинения Месены Ардашир направил послов к Ардавану, вызывая его на бой. Ардаван принял вызов, и противники назначили время сражения - последний день зороастрийского месяца михр [Annales., 1964, p. 818; Тарих-и-Балами, 1962/1963, с. 882]30. Ат-Табари сразу говорит о конце противостояния, опуская его начальные этапы. Их можно восстановить по “греческо­му Агафангелу”, согласно которому война шла с перерывами и длилась около года [Agathangelos, 1762, p. 323]. Тем самым хронология событий такова: между апрелем 221 г. и апрелем 224 г. - победа Ардашира над Наргехуфаром, подчинение Хузестана и Месены, апрель 224 г. - апрель 225 г. - война с Ардаваном.

 

Перерыв в войне пришелся, очевидно, на зиму, когда активные боевые действия обычно не велись. Судя по тому, что в исторической памяти, запечатленной и у ат-Табари, и в персидской легендарной традиции осталось лишь последнее сражение, можно предполагать, что оно было отделено по времени от остальных. Тем самым логичнее всего считать, что первые два сражения произошли в 224 г., а третье, решающее, - в следующем году. По источникам можно восстановить некоторые подробности этой войны. Наиболее оригинальна версия ад-Динавари, согласно которому в решающей битве Ардаширу противостоял не Ардаван, а его сын Фаррохан [Ал-Ахбар..., 1960, с. 42]. То, что Ардаван поставил сына во главе войска, кажется вполне возможным. “Греческий Агафангел”, главный источник этих событий, указывает на участие Ардавана только в двух битвах - второй и третьей. Если оба источника отражают действи­тельность, Ардаван в ответ на письмо Ардашира выслал против него войско под ко­мандованием Фаррохана. Битва прошла с большими потерями для обеих сторон (судя по тексту ад-Динавари, погиб и сам Фаррохан), однако не принесла преимущества ни­кому. После этого Ардаван сам выступил против Ардашира. Несмотря на присутствие царя, сражение развивалось не в пользу парфян. В какой-то момент Ардаван обратился в бегство, хотя затем и вернулся на поле боя [Agathangelos, 1762, p. 323].

 

С приходом зимы в войне наступил перерыв. Но подспудно шел важнейший про­цесс, связанный с изменением настроений иранской знати. Мы видели, что перво­начально некоторые персидские вельможи были с Ардаваном. Но чем увереннее вел Ардашир боевые действия против парфян, тем более привлекательным казалось его по­кровительство персидским вельможам. Они начали переходить на сторону Ардашира [Agathangelos, 1762, p. 322-323]. Тот, согласно армянскому тексту Агафангела, вошел “в сговор с персидским войском, которое покинуло, оставило, отвергло и пренебрегло властью парфян и с радостью дало предпочтение правлению Арташира, сына Сасана” [Агатангелос, 2004, с. 29; ср. Deux historiens..., 1870, p. 249]. Эти сведения согласу­ются с сообщением “Книги деяний” о том, что на решающую битву Ардаван призвал войска из Рея, Демавенда, Дейлема и Падахшваргара [The Karnamak..., 1950, p. 18 (пехл. текст)]. Очевидно, к весне 225 г. Ардаван уже лишился поддержки персидской знати и мог рассчитывать только на войска из северных районов своего царства.

 

В списке областей, поддержавших Ардавана, отсутствуют Месопотамия и Мидия. Видимо, к тому времени правители этих земель тоже перешли на сторону Ардашира. Согласно “Арбельской хронике”, персы и мидийцы заключили союз с царями Адиабены и Кархи-з-Бет-Слох31 - Шахратом и Домицианом; весной они выступили про­тив парфян [sources syriaques..., 1907, p. 28-29]32. Примечательно, что парфяне оказа­лись не в состоянии помешать этому сближению. Сторону Ардашира принял даже царь Адиабены, ранее участвовавший в походах Ардавана против римлян. А ведь еще недав­но, после успехов Ардавана в Месопотамии, позиции парфян в регионе были весьма прочными33. Такую перемену лучше всего объяснять тем, что в ходе кампаний 224 г. войска Ардашира продвинулись на север и вышли к границам Мидии и Месопотамии, что сделало возможными дипломатические контакты. Источники не говорят о территориальных изменениях, но очевидно, что парфяне потеряли и Мидию, и Месопотамию.

 

Весной 225 г. противники, собрав войска, двинулись навстречу друг другу. По до­говоренности битва должна была состояться в пустынном месте Хормуздаган. Сведе­ния, позволяющие хотя бы приблизительно локализовать его, обнаруживаются только в трактате неизвестного автора “Собрание историй и рассказов” (Муджмал ат-таварих ва-л-кисас), где сообщается, что сражение состоялось недалеко от Нехавенда, так как там находился Ардаван [Mudjmal..., 2000, S. 51]. Это соответствует извести­ям о действиях Ардашира после победы. По ад-Динавари, Ардашир двинулся на Нехавенд [Ал-Ахбар..., 1960, с. 42], а по ат-Табари, - на Хамадан, т.е. дальше на север [Annales., 1964, p. 819; Тарих-и-Балами, 1962/1963, с. 883]34. Таким образом, место сражения следует искать в районе Нехавенда. Войско Ардашира прибыло на место сражения первым. Остановившись у источника воды, Ардашир приказал разбить лагерь и окружить его рвом. Лагерь стал крепостью, где можно было ждать неприятеля. Кроме того, парфяне, не имея источника воды, должны были атаковать, что давало персам преимущества обороняющейся стороны.

 

В решающем сражении Ардашир одержал победу. Источники особо выделяют роль Шапура. Он собственноручно зарубил Дар-Виндада, который у ат-Табари фигу­рирует как писец, а у Балами - как визирь35 Ардавана [Annales..., 1964, p. 819; Тарих-и-Балами, 1962/1963, с. 882]. Парфянский царь обратился в бегство, но был схвачен и доставлен к Ардаширу. В описании этого эпизода официальная сасанидская история расходится с преданиями. На фирузабадском рельефе Ардашир, изображенный в пер­сидской короне, копьем выбивает из седла парфянского царя. Рядом Шапур, которого можно узнать по характерным кудрям, берет в плен другого парфянского всадника, хватая его рукой за шею. Но предание, дошедшее до нас в Шах-намэ, дает иную кар­тину: Ардавана взял в плен воин по имени Хуррад, который привел его к Ардаширу; последний же увидел их издали. Затем Ардаван был казнен на глазах Ардашира и знати [Ferdowsi’s Shahname..., 1935, p. 1942-1943]. Но в любом случае, решающая победа была одержана. Покончив таким образом с главным врагом, он принял титул царя ца­рей (шаханшах). Началось время утверждения Сасанидской державы.

 

ПРИМЕЧАНИЯ

 

1. По С. Х. Такизадэ, Ардашир пришел к власти в 227 г., по У. Б. Хеннингу - в 224 г. Точку зрения Хеннинга оспаривал А. Марик, согласно которому годом установления власти Сасанидов стал год 226-227 [Maricq, 1958, p. 346-348]. Между тем и дата 223-224 г. встречается в современной литературе [Richter- Bernburg, 1993, p. 73].
2. Альтернативные оценки, согласно которым Ардаван правил 20, 31 или 55 лет [Hamzae Ispahanensis..., 1844, p. 14, 27; Chronologie..., 1878, p. 114, 115, 117], являются, очевидно, преувеличенными и в научной литературе не используются.
3. В данном случае под нисаном понимается апрель.
4. В частности, в рассказах о правлении Ардашира.
5. Например, ат-Табари определяет срок правления Ардашира в 14 лет и 10 месяцев [Annales., 1964, p. 821], а Агафий Миринейский, опиравшийся на выписки из сасанидских анналов, - в 15 лет без двух месяцев [Agathiae Myrinaei..., 1828, p. 259]. Упоминание о 15 годах встречается также у Иакова Эдесского
[syriac Chronicles, 1983, p. 78].
6. Именно из него мы заключаем, что под нисаном в “Арбельской хронике” понимается апрель, а не нисанну - первый месяц вавилонского года.
7. Отметим, что, согласно ад-Динавари, 1 михра парфяне только явились к месту сражения (Ардашир с войском прибыл ранее) [Ал-Ахбар..., 1960, с. 42]. Тем самым, для того, чтобы битва состоялась 1 михра, пар­фянам пришлось бы атаковать прямо с марша, без отдыха, что представляется маловероятным.
8. Имеются в виду священные для зороастрийцев огни.
9. В данном случае речь идет о вавилонском месяце нисанну.
10. О 14 годах и 6 месяцах говорят Ибн Кутайба (его передача хронологии Сасанидов - самая ран­няя в исламской литературе) [Kitab al-ma‘arif..., 1960, p. 654], Евтихий Александрийский [Eutychii..., 1906, p. 108], а также Хамза ал-Исфахани [Hamzae Ispahanensis..., 1844, р. 14]. Согласно Бируни, который опирал­ся на более подробный, нежели дошедший до нас, список труда ал-Исфахани, эта хронология была сверена по Авесте (видимо, по записям зороастрийских ученых) и являлась наиболее достоверной [Chronologie..., 1878, S. 129]. В пользу 14 лет и 10 месяцев свидетельствуют указания Агафия Миринейского (его пере­дача хронологии Сасанидов, самая старшая из дошедших до нас, основывалась на персидских дворцовых анналах и считалась очень достоверной; позже ее воспроизвели Синкелл [Agathiae Myrinaei..., 1828, p. 259; Georgii Syncelli..., 1984, p. 441], ат-Табари [Annales., 1964, p. 821] и один средневековый зороастрийский ученый, мобед Бахрам, сын Марданшаха, который, по его собственному утверждению, использовал более двадцати списков сасанидских анналов Хвадай-намак (Книга о повелителях) [Hamzae Ispahanensis..., 1844, p. 27; Chronologie... , 1878, S. 125].
11. Упоминание о 30 годах и 15 днях, впрочем, не бесспорно. Встречаются также оценки 30 лет и один месяц [Kitab al-ma‘arif..., 1960, p. 654], 30 лет и один месяц без двух дней [Hamzae Ispahanensis..., 1844, p. 15]. Тем самым при работе с этими данными следует допускать погрешность приблизительно в границах месяца.
12. На это определенно указывает тот факт, что Антонин Каракалла, начав поход против Ардавана, за­хватил столицу Адиабены - Арбелу (об этом см. ниже). Адиабена, следовательно, рассматривалась как вла­дение Ардавана.
13. На это указывает относящийся к 221 г. барельеф правителя Хузестана Наргехуфара, на котором он получает кольцо (инвеституру на царство) от Ардавана [Пигулевская, 1956, с. 153].
14. Как будет показано далее, Ардаван привлек для борьбы с Ардаширом войска из Дейлема и Пада- хшваргара.
15. Имеются в виду Аршакиды.
16. Ныне - Фирузабад. Поскольку город был отстроен Ардаширом (см. ниже), данное указание пред­ставляет собой очевидный анахронизм.
17. К этому роду принадлежала бабка Ардашира - Рамбехешт [Annales..., 1964, p. 814].
18. Следует иметь в виду, что ас-Саалиби придерживается персидской легендарной традиции, по кото­рой Папак был наместником парфянских царей в Фарсе.
19. У ат-Табари это имя встречается в форме Абтанбуд.
20. Эрбиль.
21. Фрагменты, которые в мусульманскую эпоху считались отрывками из таких писем, приводятся у Ибн Кутайбы и некоторых более поздних компиляторов [Kitab al-ma‘arif..., 1960, p. 653; Ал-Мунтазам..., 1992, с. 80; Нихайат ал-Араб..., 2004, с. 131]. Широкое употребление в них лексики исламского времени показыва­ет, что они подверглись переработке. Как источники они представляют собой отдельный объект исследования.
22. Ат-Табари и его персидский переводчик Балами приводят отрывки из этого письма, причем их тек­сты сильно расходятся [Annales., 1964, p. 817; Тарих-и-Балами, 1962/1963, с. 880-881]. Текстуальный ана­лиз этих отрывков не входит в предмет настоящей работы, но общую направленность письма они, видимо, передают точно. Во всяком случае, Ардаширу, как будет показано ниже, действительно пришлось воевать с Наргехуфаром.
23. Далее - “греческий Агафангел”.
24. Очень похожий сюжет встречается в Шах-намэ, хотя имя человека, о котором идет речь, пишется как Т.бак [Ferdowsi’s Shahname..., 1935, p. 1939 и дал.]. Но сообщаемые подробности (Т.бак первоначально нахо­дится в лагере сына Ардавана, но затем бежит к Ардаширу; тот принимает его настороженно, боясь измены, но затем подозрения рассеиваются) определенно в пользу идентичности этих персонажей. При этом в арабо­персидской графике написания Б.нак и Т. бак отличаются лишь несколькими точками. Видимо, в новоперсид­ском тексте имеется ошибка, которую следует исправить с помощью конъектуры.
25. Речь идет об Абурсаме Ардашир-фарре, упоминаемом в надписи Шапура I в Накш-и-Рустаме [Maricq, 1958, p. 322-324].
26. К северу от современного Бехбехана (Фарс).
27. Так, очевидно, следует понимать слова ат-Табари о том, что Ардашир построил Сук ал-Ахваз [Annal- es..., 1964, p. 818]. В надписи Шапура I в Накш-и-Рустаме мы читаем, что именно он дал городу название Хормузд-Ардашир [Maricq, 1958, p. 306-307]. Если Ардашир не дал городу имени, можно с уверенностью предполагать, что он его и не строил; речь идет о свершении Шапура. Название города может объясняться по-разному. Можно считать, что город был построен в честь сына и наследника Шапура - Хормузд-Ардашира, фигурирующего в указанной надписи [Maricq, 1958, p. 316-319]. Однако обычно наименование города не совпадало полностью с именем человека, в честь которого он был назван. По рассказу географа ал-Мукаддаси, Шапур построил город из двух частей (видимо, тех, о которых говорит ал-Исфахани, - см. след. прим.) и дал ему название, состоявшее из имени бога Хормузда и его собственного имени [Descriptio..., 1877, p. 406]. Но название города содержит имя Ардашира, а не Шапура. Тем самым слова ал-Мукаддаси следует толко­вать в том смысле, что в названии города соединились имена зороастрийского бога и царствовавшего мо­нарха. Это означает, что Шапур руководил постройкой города в правление Ардашира и, возможно, был тем наместником, о котором рассказывает Балами. Строго говоря, прямо связывать это с описываемым временем неправомерно: Шапур мог завершить строительство города и позже. Однако мысль о том, что строительство города было поручено именно Шапуру, нельзя отбрасывать. Судя по Керману и некоторым другим областям, Ардашир ставил “вице-королями” подчиненных земель своих родственников. Шапур, который впоследствии сыграл важную роль в борьбе против Ардавана и мог выполнять ответственные поручения, был идеальным кандидатом для управления Хузестаном.
28. Здесь нужна корректировка: согласно Хамзе ал-Исфахани, при Сасанидах город состоял из двух ча­стей. Одна, предназначенная для знати, называлась Хормузд-Ардашир, а другая, где обосновались купцы, - Хузестан-вачар, т.е. рынок Хузестана [Hamzae Ispahanensis..., 1844, p. 47].
29. В современной литературе этот город отождествляется с Джабал Хайабир в нижнем течении Тигра [Hansman, 1967, p. 21-58].
30. О дате сражения см. выше.
31. Ныне - Киркук.
32. Сходные сведения сообщает ат-Табари, согласно которому один из царей Ирака по имени Баб т.е. Пап, первоначально выступивший на стороне Ардавана, договорился с Ардаширом и вышел из войны [Annales..., 1964, p. 821].
33. Согласно той же “Арбельской хронике”, в этот период парфяне “были сильны, вели себя горделиво и похвалялись” [sources syriaques..., 1907, p. 28].
34. Это соответствие данных источников заставляет отвергнуть единственную альтернативную локализацию сражения - район Рея [The Ta’rikh-i-Guzida, 1910, p. 104 (перс. текст)]. Видимо, на Рея, оплот Аршакидов, Ардашир двинулся из Хамадана.
35. Данная форма, разумеется, арабизирована. Исходная парфянская форма не сообщается.

 

СПИСОК ЛИТЕРАТУРЫ

 

Агатенгелос. История Армении. Ереван: Наири, 2004.
Виденгрен Г. Мани и манихейство. СПб.: Евразия, 2001.
Кефалайа (“Главы”). М., 1998.
Пигулевская Н. Города Ирана в раннем средневековье. М.-Л.: Издательство АН СССР, 1956.
Agathangelos. Acta SS. Gregorii ep., Ripsimes V. et soc. MM. // Acta Sanctorum Septembris. Antverpen, 1762.
Agathiae Myrinaei Historiarum libri quinque. Bonn, 1828.
Annales quos scripsit Abu Djafar Mohammed Ibn Djarir at-Tabari. Prima series, II. Leiden: E.J. Brill, 1964.
Christensen A. L’Iran sous les Sassanides. Copenhague: Ejnar Munksgaard, 1944.
Chronique de Michel le Syrien. T. 1. Bruxelles: Culture et civilisation, 1963.
Chronologie orientalischer Volker von Alberuni. Leipzig, 1878.
Compendium libri Kitab al-Boldan auctore Ibn al-Fakih al-Hamadhani. Leiden: E.J. Brill, 1967.
Descriptio imperii moslemici auctore al-Mokaddasi. Lugduni Batavorum, 1877.
Deux historiens armeniens. Kirakos de Gantzac, XIIIeme s., Histoire d’Armenie; Oukhtanes d’Ourha, X s., Histoire en troisparties. St.-Petersbourg, 1870.
Dio Cassius. Roman History. Vol. IX. L.: William Heinemann Ltd., Cambridge, Massachusetts: Harvard University Press, 1955.
Eutychii Patriarchae Alexandrini Annales. Pars prior. Beirut-P., 1906.
Ferdowsi’s Shahname. 7th vol. Teheran: Beroukhim, 1935.
Gage J. La montee des Sassanides et l’heure de Palmyre. P.: Albin Michel, 1964.
Georgii Syncelli Ecloga chronographica. Leipzig: B.G. Teubner, 1984.
Hamzae Ispahanensis Annalium libri X. T. I. St. Petersburg-Leipzig, 1844.
Hansman J. Charax and the Karkheh // Iranica Antiqua. VII, 1967.
Herodiani ab excessu divi Marci libri octo. Leipzig, 1855.
Herzfeld E. Paikuli. Monument and Inscription of the Early History of the Sasanian Empire. B.: Dietrich Reimer / Ernst Vohsen, 1924.
Kitab al-ma‘arif d’Ibn Qutayba. Le Caire: Ministere de la culture et de l’education nationale, 1960.
Kitab at-Tanbih wa’l-Ishraf auctore al-Masudi. Lugduni Batavorum, 1894.
Maricq A. Classica et orientalia. 5. Res gestae divi Saporis // Syria. 1958. Vol. 35, No. 3.
Histoire des rois des Perses par Abou Mansour 'Abd al-Malik Ibn Mohammad Ibn Isma'il al-Tha'alibi. P., 1900.
Histoire des Sassanides par Mirkhond. P., 1843.
Mordtmann A.D. Erklarung der MUnzen mit Pehlvi-Legenden. Leipzig, 1853.
Mudjmal at-tawarJkh wa-l-qisas. Eine persische Geschichte aus dem 12 Jahrhundert. Edingen-Neckarhausen: Deux Mondes, 2000.
Nyberg H.S. A Manual of Pahlavi. Wiesbaden: Otto Harrassowitz, 1964. P. I.
Richter-Bernburg L. Mani’s Dodecads and Sasanian Chronology: Kephalaia, Shapuragan and Codex Manichaicus Coloniensis // Zeitschrift fur Papyrologie undEpigraphik. No. 95. 1993.
Sources syriaques. Vol. I. Leipzig, 1907.
Syriac Chronicles. Chronica minora III. Baghdad: Iraqi Academy, 1983.
Taqizadeh S.H., Henning W.B. The Dates of Mani’s Life // Asia Major. 1957. No. 6.
The Book of Creation and History by Motahhar b. Tahir al-Maqdisi. Vol. 3. Teheran: M.H. Asadi, 1962.
The Cambridge History of Iran. Vol. 3(1). The Seleucid, Partian and Sasanian Periods. Cambridge: University Press, 2006.
The Cologne Mani Codex (P. Colon. Inv. Nr. 4780) “Concerning the Origins of the Body”. S. l.: Scholars Press, 1979.
The Karnamak i Artakhshir i Papakan. Tehran: Danesh, 1950.
The Ta’rlkh-i - Guzida or “Select History” of Hamidu’ Uah Mustawfi-i - Qazwirn. Vol. I. London-Leyden,
1910.
Valentine A. Sassanian Coins. L.: Spink & Son. Ltd., 1921.
Viae regnorum. Descriptio ditionis moslemicae auctore Abu Ishak al-Farisi al-Istakhri. Leiden: E.J. Brill,
1927.
Yaqut al-Ruml. Mu‘djam al-Buldan. Tome II. Beyrouth: Dar Sader, Dar Beyrouth, 1956.
Ал-Ахбар ат-Тивал. Таалиф ... ад-Динавари (Долгие сообщения. Сочинение ... ад-Динавари). Каир: Виза- рат ас-сакафа ва-л-иршад ал-кауми, ал-Идара ал-амма ли-с-сакафа, 1960.
Ал-Камил фи-т-Тарих ли ... Ибн ал-Асир (Совершенное [изложение] истории ... Ибн ал-Асира). Т. 1. Бейрут: Дар ал-Кутуб ал-Илмиййа, 1987.
Ал-Мунтазам фи Тарих ал-Мулук ва-л-Умам ли ... Ибн ал-Джаузи (Упорядоченная история царей и на­родов... Ибн ал-Джаузи). Ч. 2. Бейрут: Дар ал-кутуб ал-илмиййа, 1992.
Нихайат ал-Араб фи Фунун ал-Адаб Таалиф... ан-Нувайри (Предел желаний в искусствах словесности. Сочинение... ан-Нувайри). Т. 15. Бейрут: Дар ал-кутуб ал-илмиййа, 2004.
Табакат-и-насири Таалиф... кади Минхадж Сирадж (Насирские разряды. Сочинение... судьи Минхад- жа Сираджа). Т. 1. Кабул: Анджоман-и-тарих-и-Афганистан, 1342 г.х. (1963/1964).
Тарих-и-Балами (История Балами). Тегеран: Чапханэ-и-данешкида, 1341 г.х. (1962/1963). Тарих-и-Гардизи (История Гардизи). Тегеран: Донйа-и-китаб, 1363 г.х. (1984/1985).
Ал-Фихрист ли Ибн ан-Надим (Каталог Ибн ан-Надима). Каир: ал-Матбаа ар-рахманиййа, 1930.




Отзыв пользователя

Нет отзывов для отображения.




  • Категории

  • Файлы

  • Темы на форуме

  • Похожие публикации

    • Флудилка о Китае
      Автор: Dezperado
      Я вижу, что под огнем моей критики вы не нашли ничего другого, как закрыть тему. Ню-ню.
      Провалы в памяти, они такие провалы! Я же вам уже указал, что Фу Вэйлинь дает данные по численности китайских подразделений, и на основании их и реконструирует общую численность китайских войск. Но я вижу, что вы так и не нашли эти данные. Это численность вэй и со. А их надо корректировать  другими данными, а не слепо им следовать.
      Да, давайте выкинем Ваши не на чем не основанные расчеты в топку. Я опираюсь на работы по логистике Дональда Энгельса и Джона Шина, в отличие от Вас, который ни на что вообще не опирается. 
      А китайский обоз в эпоху Мин формировался из верблюдов? Даже когда армия формировалась под Нанкином? А можно данные посмотреть?
      То есть никаких расчетов по движению китайских 300-тысячных армий у Вас нет. Что и требовалось доказать. Итак, 300-тысячных армий нет в природе и логистических обоснований их движения тоже нет.
      И да, радость у Вас великая! Я же Вам говорил, что с листа переводить династийные истории нельзя. А вы перевели Гу Интая, сверив с "Мин ши", и решили, что в "Мин ши" ничего нет. А в династийных историях все подробности спрятаны в биографиях, а Вы смотрели только "Основные записи".
      Ну а я посмотрел биографии тоже. И нашел, наконец-то то нашел, что искал. Ключ к критике китайской историографии средствами самой китайской историографии. Кто хочет, сам может найти.
      Далее, я нашел биографию Ли Цзинлуна, что было сложно, так как она спрятана в биографию его отца. И там есть замечательные фразы! Да! Например, цз.126 : 乃以景隆代炳文为大将军,将兵五十万北伐 . То есть "Тогда вместо Гэн Бинвэня назначили Ли Цзинлуна дацзянцзюнем, который, возглавив 500 тысяч солдат, направился походом на север". То есть у Ли Цзинлуна уже в Нанкине было 500 тысяч солдат! И далее говорится, что после объединения с армией У Цзэ  合军六十万, т.е. "объединенного войска было 600 тысяч человек". То есть вам теперь не надо больше доказывать, что 300-тысячное войско могло дойти от Нанкина до Дэчжоу. Надо доказывать, что дошло 500-тысячное войско. Ну и найти верблюдов в Цзяннани.
      Мое сообщение опирается на источники и исследования? Более чем.
      Это Вы про минский обоз из верблюдов?
    • Численность войск в период Мин (1368-1644) 2
      Автор: Чжан Гэда
      Тема про численность минских войск - часть 2.
      В этой теме будут сохраняться только те сообщения, которые опираются на источники и исследования.
    • Описания древних сражений и оценка их достоверности
      Автор: Lion
      Ну чтож, с позволения модератора список на вскидку:
      1. Битва на Каталаунских полях 451 - 500.000 у Атиллы всех и вся и несколько сот тысяч у римлян с союзниками,
      2. Битва под Гератом 588 - минимум 82.000 Сасанидов против 300.000 тюрков,
      3. Первый крестовый поход 1096-1099 - из Константинополя вышел в путь армия в 600.000 воинов, к Антиохии дошли 300.000 человек, к Иерусалиму - 100.000,
      4. Анкара-1402 - 350.000 Тимуриды против 200.000 османов,
      5. Аварайр-451 - 100.000 армян против 225.000 Сасанидов,
      6. Катаван-1141 - 100.000 сельджуков Санджара против 300.000 Кара-киданей,
      7. Дарбах-731 - 80.000 арабов против 200.000 хазаров,
      8. Походы Ильханата против мамлюков - у Газан-хана было до 200.000 воинов.
      9. Западный поход монголов 1236-1242 годов - 375.000,
      10. Западный поход монголов 1256-1262 годов - до 200.000,
      11. Битва у Мерва 427 года - эфталиты 250.000,
      12. Исс 333 - персы 400.000,
      13. Гавгамелла - персы 250.000,
      14. Граник - персы 110.000,
      15. Поход Буги на Армению 853-855 годов - 200.000,
      16. Поход селджуков на Армению 1064 года - 180.000,
      17. Битва у Маназкерта 1071 года - 150.000 сельджуков против 200.000 имперцев,
      18. ... Список можно долго продолжить.
    • Граф М. Т. Лорис-Меликов и его "Конституция"
      Автор: Saygo
      Мамонов А. В. Граф М. Т. Лорис-Меликов: к характеристике взглядов и государственной деятельности // Отечественная история. - 2001. - № 5. - С. 32 - 50.
    • Мамонов А. В. Граф М. Т. Лорис-Меликов: к характеристике взглядов и государственной деятельности
      Автор: Saygo
      Мамонов А. В. Граф М. Т. Лорис-Меликов: к характеристике взглядов и государственной деятельности // Отечественная история. - 2001. - № 5. - С. 32 - 50.
      Деятельность графа М. Т. Лорис-Меликова как фактического руководителя внутренней политики самодержавия в 1880-1881 гг. столько раз привлекала внимание исследователей и публицистов, что желание вновь вернуться к ее характеристике нуждается, пожалуй, в объяснении. Ведь еще на рубеже XIX-XX вв. свою оценку ей давали М. М. Ковалевский, Л. А. Тихомиров, В. И. Ульянов, к ней обращался в известной "конфиденциальной записке" "Самодержавие и земство" С. Ю. Витте1. Биографические очерки с развернутой характеристикой Лорис-Меликова оставили близко знавшие его Н. А. Белоголовый, А. Ф. Кони, К. А. Скальковский, воспоминаниями о встречах с ним делились Л. Ф. Пантелеев, А. И. Фаресов2. В годы Первой мировой войны и во время революции публиковались всеподданнейшие доклады графа, журналы возглавлявшейся им Верховной распорядительной комиссии. Ценные публикации появились в 1920-е гг.3
      В 1950-1960-х гг. обширный круг источников ввел в научный оборот П. А. Зайончковский. Его монография "Кризис самодержавия на рубеже 1870-1880-х годов", в которой анализировались важнейшие мероприятия правительственной политики тех лет, занимает видное место в отечественной историографии4. Опираясь на исследование П. А. Зайончковского, отдельные аспекты деятельности М. Т. Лорис-Меликова освещали в своих работах Л. Г. Захарова, В. А. Твардовская, В. Г. Чернуха5. Со временем интерес к событиям 1880-1881 гг. не только не ослабевал, но даже усиливался, что было связано как с накоплением богатого научного материала, так и с начавшимися с конца 1980-х гг. поисками нереализованной "реформаторской альтернативы" революциям XX в.6 Поиски эти, при всей сомнительности достигнутых результатов, заметно оживили изучение реформ, реформаторских замыслов и в целом правительственной политики XIX - начала XX в., способствовали появлению новых публикаций о государях и государственных деятелях России7.
      Неудивительно, что интерес к "альтернативе" вновь и вновь возвращал исследователей к событиям рубежа 1870-1880-х гг., когда в правительственных сферах шел напряженный поиск внутриполитического курса, связанный с подведением итогов политики 1860-1870-х гг. и определением дальнейшего пути развития страны. И здесь на первый план неизбежно выдвигались деятельность М. Т. Лорис-Меликова и его предложения, намеченные во всеподданнейшем докладе 28 января 1881 г. - в "конституции графа Лорис-Меликова", как прозвали доклад публицисты конца XIX в. и как его до сих пор еще именуют многие историки. Однако, несмотря на неоднократное описание политики Лорис-Меликова и его инициатив, в исследованиях последних лет практически не было представлено ни новых материалов, ни новых интерпретаций уже известных данных. Как правило, рассуждения по-прежнему вращались вокруг ленинского тезиса, согласно которому "осуществление лорис-меликовского проекта могло бы при известных условиях быть шагом к конституции, но могло бы и не быть таковым"8.
      Расхождения между исследователями политики Лорис-Меликова и теперь сводятся к тому, проводилась ли она добровольно или "была новой, сугубо вынужденной и очень малой уступкой со стороны царизма", нет единодушия и в том, стремились ли либеральные министры во главе с Лорис-Меликовым к сохранению или к изменению государственного строя империи. Так, если В. Л. Степанов в своей фундаментальной работе о Н. Х. Бунге пишет, что сторонники Лорис-Меликова "рассматривали возврат к реформаторскому курсу как единственную гарантию сохранения в России существующего  строя", то В. Г. Чернуха, основательно и разносторонне изучавшая внутреннюю политику самодержавия пореформенного времени, видит проблему совсем иначе. "... Один из спорных вопросов политики М. Т. Лорис-Меликова, - по ее мнению, - состоит в том, пришел ли Лорис-Меликов в петербургскую бюрократическую верхушку уже с убеждением в необходимости конституционных шагов или позже обрел его, исчерпав иные средства, подвергшись воздействию событий и своего окружения". При этом, однако, ускользает из вида то, что наличие у Лорис-Меликова "убеждения в необходимости конституционных шагов" до сих пор подтверждается исключительно убежденностью самих исследователей и каких-либо положительных свидетельств на сей счет (если только таковые существуют в природе) пока не приводилось9. Тем более нельзя не согласиться с В. Г. Чернухой в том, что убеждения, взгляды, намерения Лорис-Меликова, цели и мотивы проводившейся им политики, ее внутренняя логика (а ведь сам Михаил Тариелович говорил о ней как о "системе") все еще нуждаются в изучении.
      В настоящей статье, не давая общего очерка государственной деятельности графа М. Т. Лорис-Меликова, хотелось бы, однако, подробнее рассмотреть, каким образом и с чем граф появился в 1880 г. в правящих кругах империи, что обеспечило ему преобладающее влияние на правительственную политику и в чем, собственно, состояла предложенная им программа.

      К концу 1870-х гг. Лорис-Меликов обладал солидным административным опытом, приобретенным за почти 30-летнюю службу на Кавказе, состоял в звании генерал-адъютанта и был лично известен императору. Война 1877-1878 гг. не только принесла Лорис-Меликову графский титул и лавры победителя Карса, но и позволила ему вновь проявить свои способности администратора10. Даже в тяжелейшее время неудач лета 1877 г. генерал-контролер Кавказской армии, рисуя мрачную картину снабжения войск и безответственности интендантства, признавал, что "хорошо дело идет лишь при главных силах корпуса", которыми командовал Лорис-Меликов11. При этом, установив благоприятные отношения с местным населением, Лорис-Меликов всю кампанию вел исключительно на кредитные билеты (тогда как на Балканах платили золотом), чем сохранил казне около 10 млн. металлических руб.12 "Скупость" Лорис-Меликова в обращении с казенными деньгами была хорошо известна13.
      В январе 1879 г. административные способности графа Лорис-Меликова вновь были востребованы. С 22 декабря 1878 г. "Правительственный вестник" регулярно печатал известия об эпидемии, вспыхнувшей в станице Ветлянка Астраханской губ. и распространившейся на близлежащие селения. Характер заболевания определяли различно: одни видели в нем тиф, другие - чуму. Последнее предположение, подкрепляемое высокой смертностью среди заболевших, быстро укоренилось в общественном мнении. Газеты подхватили его, и вскоре появились сообщения о чуме в Царицыне, под Москвой, под Киевом. Слухи не подтверждались, но и не проходили бесследно. Паника переметнулась в Европу: Германия, Австро-Венгрия, Румыния и Турция вводили на границе с Россией карантинные меры, Италия установила карантин на все восточные товары14. Видя, что дело грозит серьезными осложнениями, император по докладу Комитета министров принял решение назначить Лорис-Меликова временным генерал-губернатором Астраханской и сопредельных с нею губерний. Александр II внимательно следил за ходом ветлянской эпидемии и лично инструктировал графа перед отъездом на Волгу15.
      Внимание царя к делам на Волге придавало особое значение командировке Лорис-Меликова. Не случайно хорошо знавший расстановку сил в правительственных сферах министр государственных имуществ П. А. Валуев по собственной инициативе берет на себя роль корреспондента астраханского генерал-губернатора, регулярно сообщая ему о происходящем в Петербурге и делая весьма лестные намеки на будущее. "...Ваше имя слишком громко, чтобы его сопоставить, purement et simplement (просто-напросто. - A. M.), с ветлянскою эпидемиею, почти угасшею до Вашего приезда, - писал Валуев 12 февраля. - Будет ли выставлено на вид государственное, а не медицинское значение Вашей поездки?" При этом он явно стремился влиять на характер ожидаемых "результатов" и, в частности, не жалел красок для обличения "ехидной и преступной деятельности органов так называемой гласности"16.
      Лорис-Меликов смотрел на печать иначе, но отталкивать влиятельного сановника не хотел. Для него не составляло секрета, с чего это вдруг "глубокопочитаемый Петр Александрович" "избаловал" его своими письмами. Во всяком случае, упомянув 17 марта о предстоящем ему отчете, Лорис-Меликов спешил оговориться: "...Нужно ли упоминать, что предварительно представления отчета, я воспользуюсь теми советами и указаниями, в которых Вы, конечно, не пожелаете отказать мне". Письма Валуева были важны для понимания обстановки и настроений в Петербурге, его участие значительно облегчало сношения с министром внутренних дел Л. С. Маковым, многим обязанным Валуеву, а поддержка их обоих могла оказаться полезной в будущем17.
      Получив назначение в Астрахань, М. Т. Лорис-Меликов, видимо, с самого начала не собирался ограничивать себя сугубо санитарными задачами. Об этом свидетельствовало уже то, что, помимо профессоров, медиков, журналистов и иностранных представителей, он включил в свою свиту молодых представителей столичной аристократии, не забывая впоследствии извещать Петербург об их успехах. Столь нехитрым способом он в течение двух месяцев поддерживал интерес высшего общества к астраханским делам. "...В Петербурге, - вспоминала графиня М. Э. Клейнмихель, - во всех салонах его чествовали как героя"18.
      Как сам Лорис-Меликов видел свою задачу на Волге? Самарскому губернатору А. Д. Свербееву прибывший "новый ген[ерал]-губернатор показался... толковым энергичным человеком, мало верующим в искореняемую им чуму, но решившимся во имя ее бороться с грязью и запустением русск[их] городов, на что указывал и мне, обещая свое всесильное покровительство"19. Однако заявление, вскоре сделанное Лорисом перед астраханскими купцами, жаловавшимися на карантинные меры и соляной налог, шло уже гораздо дальше "грязи и запустения". "Я приехал к вам, - говорил генерал-губернатор, - не с тем, чтобы разорять, гнуть и ломать, а, напротив, чтобы успокоить и помочь, как вам, так и всему народу, к которому пришла беда. Я понимаю весь вред соляного налога и употреблю все усилия избавить Россию от этого вреда". 18 февраля заявление это появилось в газете "Отголоски", выходившей под негласной редакцией П. А. Валуева20. Выступая за отмену налога на соль, граф вторгался в область высшей государственной политики. Впрочем, это была не единственная проблема, понятая и поднятая тогда Лорис-Меликовым. 17 марта 1879 г., отмечая в письме к Валуеву недостатки местной администрации, он продолжал: "...Я не сомневаюсь, что и ветлянская эпидемия раздулась и приняла необъятные размеры благодаря существующей в [Астраханской] губернии классической дисгармонии между властями".
      Здесь же, возмущаясь покушением террористов на жизнь А. Р. Дрентельна, Лорис-Меликов спрашивал Валуева: "...Что же это такое? Неужели и за сим не примут решительных и твердых мер к тому, чтобы положить конец настоящему безобразному порядку дел?... Неужели и теперь правительство не сознает необходимости выступить на арену со строго определенною программою, которая не подвергалась бы уже колебаниям по капризам и фантазиям наших доморощенных филантропов и дилетантов всякого закала? Время бежит, обстоятельства изменяются, и возможное сегодня окажется, пожалуй, уже поздним назавтра"21.
      Но указывая на необходимость правительственной программы, астраханский генерал-губернатор отнюдь не думал ограничивать ее "твердыми мерами" против революционеров. В той же речи, опубликованной в "Отголосках", М. Т. Лорис-Меликов, разъясняя свое видение стоящих перед ним задач, вместе с тем выразил и свое понимание целей и методов внутренней политики. "...Не в покоренный край приехали мы, - напоминал он, - а в родной, наша задача не ломать и коверкать то, что создано уже народною жизнью, освящено веками, а поддерживать, развивать и продолжать лучшее в этом создании. Что толку в наших красивых писаных проектах, если они не будут поняты и усвоены теми, ради пользы и нужд которых они пишутся? Не породят ли эти проекты недоверия и недовольства? Ради пользы дела необходимо, чтобы все наши меры непосредственно вытекали из жизни и опирались на народное сознание, тогда они будут прочны, живучи"22.
      2 апреля 1879 г., когда угроза эпидемии была устранена, граф Лорис-Меликов получил назначение на пост временного Харьковского генерал-губернатора. Решение о создании временных генерал-губернаторств в Петербурге, Харькове и Одессе император принял, по сути, экспромтом, в первые же часы после покушения Соловьева23.
      Соответствующий указ появился 5 апреля. Однако генерал-губернаторы не получили никаких инструкций или указаний, не имели на первых порах ни утвержденных штатов, ни людей, ни денег. Обширные полномочия неизбежно обрекали их на конфликт как с местной администрацией, так и с руководителями ведомств, которые видели в лице генерал-губернаторов угрозу собственной власти и самостоятельности.
      Лорис-Меликову также пришлось столкнуться с глухим сопротивлением и в Харькове, и в столице. Однако вскоре ему удалось практически полностью обновить состав губернского начальства, усилить и дисциплинировать полицию, прекратить беспорядки в учебных заведениях. В то же время генерал-губернатор, по его словам, сумел "привлечь к себе деятелей земства", изъявлявших готовность "содействовать исполнению всех административных распоряжений правительства". Высок был и его личный авторитет. "...В Харькове и вообще в здешнем крае, - доносил осенью начальник Харьковского жандармского управления, - генерал-адъютант граф Лорис-Меликов весьма популярен, его и боятся, и видимо сочувственно расположены к нему..."24 Сходки прекратились, агитаторам, приговорившим графа к смерти, пришлось затаиться. При этом собственно репрессии в крае нельзя было не признать минимальными: 67 административно высланных (из них 37 по политической неблагонадежности), ни одной смертной казни25.
      Несмотря на напряженную деятельность в шести губерниях Харьковского генерал-губернаторства, граф внимательно следил за происходившим в столице. Он поддерживал тесную связь с салоном Е. Н. Нелидовой, где сблизился с председателем Департамента государственной экономии Государственного совета А. А. Абазой. Произведенные в Харькове перестановки, вызвав недовольство А. Р. Дрентельна и графа Д. А. Толстого, в то же время одобрялись и поддерживались вел. кн. Константином Николаевичем, Л. С. Маковым и П. А. Валуевым. Последний по-прежнему делился с Лорис-Меликовым своими наблюдениями и советами26, рассчитывая с его помощью добиться осуществления собственных политических планов. "...Надежда лишь на то, - говорил Валуев 15 апреля 1879 г. сенатору А. А. Половцову, - что Гурко и Меликов, окончив свою задачу, приедут сказать Государю, что так дело продолжаться не может". На сомнение же Половцова в том, "могут ли два генерала, хотя бы и отличившиеся на войне, составить программу политической деятельности", Валуев ответил, что программа у него уже есть, тут же посвятив сенатора в историю своего проекта реформы Государственного совета, обсуждавшегося еще в 1863 г.27С проведением этой реформы Валуев связывал пересмотр всей внутренней политики 1860-1870-х гг. в интересах поддержания "охранительных сил" государства и в первую очередь "русского помещика".
      Создавая Лорис-Меликову репутацию государственного человека, Валуев привлек его летом 1879 г. к участию в деятельности Особого совещания, разрабатывавшего меры против распространения социалистической пропаганды28. Одобрение совещанием предложений Лорис-Меликова, касавшихся положения учебных заведений и ставивших под сомнение эффективность политики министра народного просвещения Д. А. Толстого, являлось, помимо прочего, и личным успехом Михаила Тариеловича. В то же время харьковский генерал-губернатор далеко не всегда одобрял начинания, исходившие от Валуева и Макова. Так, несомненно вредным Лорис-Меликов считал проведенное ими и утвержденное императором положение Комитета министров 19 августа 1879 г., как писал граф позднее, "предоставлявшее губернаторам бесконтрольное право устранять и не допускать сомнительных лиц к служению в общественных учреждениях"29.
      18 ноября 1879 г., возвращаясь из Ливадии, Александр II проезжал по территории Харьковского генерал-губернаторства. «...Провожая его величество по своему краю, - вспоминал А. А. Скальковский, - граф доложил ему о положении дел, о принятых им мерах, и как результате их - о полном спокойствии во вверенных ему губерниях, достигнутом не путем устрашения, а обращением к благомыслящей части общества с приглашением помочь правительству в борьбе его с крамолою. Государь, одобрив все его распоряжения, горячо его благодарил и несколько раз повторил: "Ты вполне понимаешь мои намерения"». Разговор этот, состоявшийся накануне очередного покушения, вероятно, должен был запомниться императору30.
      Уже в декабре 1879 г. Ф. Ф. Трепов советовал Александру II, ссылаясь на опыт подавления польского мятежа, образовать две комиссии "с верховными обширными полномочиями"31. К идее создания "верховной следственной комиссии с диктаторскими на всю Россию распространенными компетенциями" вернулись после взрыва в Зимнем дворце 5 февраля 1880 г. Император, отклонив 8 февраля соответствующее предложение наследника, на следующий день (когда дежурным генерал-адъютантом состоял Лорис-Меликов) собрал министров и, как рассказывал позже Валуев, "прямо указал на необходимость соединить в одни руки все силы для розыска и подавления крамолы, а затем, обратясь к Лорис-Меликову, внезапно сказал, что на это место он его назначает". "...Лорис-Меликов, - вспоминал Валуев, - бледный как полотно, сказал, что если на то воля его величества, то ему ничего более не остается, как вполне ей подчиниться". Вся обстановка свидетельствовала об очередной  импровизации, однако это неожиданное для всех, не исключая и Лориса, назначение не было случайным32.
      Судя по воспоминаниям И. А. Шестакова (пользовавшегося рассказами Михаила Тариеловича), Александра II несколько смущала известная мягкость политики "милостивого графа", как иронично он называл тогда Лорис-Меликова. Но давняя мысль Лориса о потребности в "общем направлении всех деятелей", облеченных властью, заявленная им императору 30 января 1880 г., после взрыва в Зимнем дворце была признана соответствующей требованиям момента33.
      Какие же возможности предоставлялись Лорис-Меликову в феврале 1880 г. и в чем, собственно, состояла "диктатура", о которой заговорили на следующий же день после его назначения Главным начальником Верховной распорядительной комиссии? Указ 12 февраля 1880 г. наделял начальника Комиссии правом "делать все распоряжения и принимать все вообще меры, которые он признает необходимыми для охранения государственного порядка и общественного спокойствия", и требовал их исполнения "всеми и каждым". Прочие члены Комиссии назначались лишь для содействия ее начальнику. Впрочем, столь широко очерченные полномочия оказывались довольно скупо обеспеченными34.
      Определить состав Комиссии поручалось Главному начальнику. Формировать ее приходилось, естественно, из высокопоставленных чиновников ведомств, обеспечивающих "охрану государственного порядка"; у тех, в свою очередь, было и собственное начальство, и соответствующие (и немалые) обязанности по службе, от которых они, конечно, не освобождались и за которые несли непосредственную ответственность, в отличие от своей по сути консультативной роли в Комиссии. Ни с кем из членов Комиссии ее начальник ранее близко знаком не был, полагаясь при назначениях преимущественно на рекомендации цесаревича, А. А. Абазы, П. А. Валуева и др. Хотя по личным качествам членов состав Комисиии получился в результате достаточно сильным (в нее вошли М. С. Каханов, М. Е. Ковалевский, К. П. Победоносцев, П. А. Черевин и др.), она не представляла собой ни сплоченной команды единомышленников, ни специального, регулярно функционирующего государственного органа.
      Комиссия не располагала собственными исполнительными органами. Сознавая ненормальность такого положения, Лорис-Меликов добился 26 февраля 1880 г. временного подчинения себе III отделения собственной Е. И. В. канцелярии. Но и теперь Комиссии фактически приходилось опираться в своих действиях именно на то ведомство, неэффективность которого вызвала ее учреждение. Кроме чиновников III отделения, к которым Лорис не питал большого доверия, в его распоряжении находилось всего около двадцати чиновников, прикомандированных к Комиссии. Такое положение давало повод сомневаться в успехе ее деятельности. По свидетельству Л. Ф. Пантелеева, Лорис-Меликов "скоро почувствовал", что Комиссия "оказалась на воздухе"35. Постепенно она все более приобретала характер органа, наблюдающего за III отделением и готовившего его ликвидацию. Причем по мере усиления влияния Лорис-Меликова на императора значение возглавляемой им Комиссии падало. С 4 марта по 1 мая состоялось 5 ее заседаний, после чего она не собиралась вплоть до своего упразднения 6 августа 1880 г. Показательно, что до закрытия Комиссии, подводя итог ее работе, И. И. Шамшин, один из наиболее близких к Лорису и деятельных ее членов, говорил А. А. Половцову, что "незачем оставаться членом в действительности не существующей комиссии, комиссии, не знающей, какая ее цель"36.
      Как правительственное учреждение Верховная комиссия отнюдь не создавала своему начальнику положения руководителя внутренней политики или "диктатора". Валуев, разработавший указ 12 февраля 1880 г., не без оснований записал позднее: "...Никакого диктаторства или полудиктаторства я не имел и не могу иметь в виду"37. "...Повторяю, - уверял он уже в апреле 1883 г. М. И. Семевского, - пределы власти, до которых расширилось значение и влияние графа Лорис-Меликова, не были предуказаны ни Комитетом гг. министров, ни, полагаю, самим государем императором, а вышло это как-то само собою, под влиянием лиц совершенно второстепенных, завладевших Лорис-Меликовым..."38 Действительно, проектируя указ 12 февраля 1880 г., Валуев был убежден, т. е. убедил самого себя, что Комиссия и ее начальник не выйдут за рамки организации полиции и следственной части, создавая благоприятный фон для его, Валуева, политических инициатив. Собственно Комиссия, сразу же погрузившаяся в бесконечные споры между жандармским ведомством и прокуратурой, в запутанное делопроизводство III отделения, в многочисленные дела об административно высланных, попросту и не могла заниматься чем-то иным. Однако получив, в соответствии с тем же указом, право ежедневного доклада императору, Лорис-Меликов получал и возможность реализовать собственное видение порученной ему задачи, развивая мысль об "общем направлении всех деятелей", указание которого он теперь мог взять на себя. "... Он (Лорис-Меликов. - A. M.), очевидно, не входит в свою роль, а видит перед собою другую - устроителя по всем частям государственного управления, — не без удивления констатировал 18 февраля 1880 г. Валуев (Комиссия, кстати, еще и не собиралась). - Куда идем мы и куда придем при такой путанице понятий в тех, кто призваны распутывать уже известные, определенные путаницы и охранять безопасность данного status quo?"39 Именно всеподданнейшие доклады, в первые четыре месяца почти ежедневные, явились главным средством усиления и поддержания влияния графа Лорис-Меликова40. Пользовался он им весьма умело. "...Михаил Тариелович, - рассказывал М. И. Семевскому М. С. Каханов, - великий мастер доклада. Столь удачно и своевременно доложить, как докладывает он, едва ли кто может"41.
      При этом Михаил Тариелович действовал крайне осторожно. Лишь через 2 месяца после своего назначения, 11 апреля 1880 г., он счел возможным очертить в докладе "программу охранения государственного порядка и общественного спокойствия" и испросить право непосредственно вмешиваться в деятельность любого ведомства, определяя своевременность или несвоевременность того или иного начинания. Наиболее ярким выражением такого вмешательства в самом же докладе являлось настойчивое указание на своевременность отставки министра народного просвещения42.
      "Программный" доклад готовился втайне от министров; даже в дневнике Д. А. Милютина, обычно отмечавшего свои беседы с Лорис-Меликовым и раскрывавшего их содержание, нет записи, свидетельствующей о его знакомстве с текстом доклада. "...Опасаюсь лишь одного, - писал в самый день доклада Лорис-Меликов наследнику престола, - чтобы его величество не передал записки кому-либо из министров, для которых можно будет составить особую записку, имеющую более служебную форму, чем та, которая представлена государю - для личного сведения"43.
      В первые месяцы "диктатуры" Лорис-Меликов явно не стремился афишировать свое намерение определять политику других ведомств. Лишь после одобрения "программы" 11 апреля и последовавшей вскоре отставки Д. А. Толстого Лорис-Меликов начинает вести себя увереннее. 6 мая 1880 г. Валуев записывает в дневнике: "...В первый раз я заметил со стороны графа Лорис-Меликова прямой пошиб влияния надела..."44
      Большое значение имели в политике Лориса и "личные отношения к государю"45. В течение 1880 г. он становится одним из наиболее близких к Александру II людей. «...В настоящее время, — говорил Лорис-Меликов в узком кругу уже осенью, — я пользуюсь милостью и доверием государя; признаюсь, и не вижу, что должно бы мне внушать опасения. Государь недавно сказал мне: "Был у меня один человек, который пользовался полным моим доверием. То был Я. И. Ростовцев, из-за него я даже имел ссоры в семействе, тебе скажу, что ты имеешь настолько же мое доверие и, может быть, несколько более"»46. Сравнение с Ростовцевым было и лестно, и знаменательно. Сохранившиеся телеграммы Александра II к Лорис-Меликову (как и резолюции на докладах) показывают, что в этих словах едва ли было преувеличение. Доверительные отношения уже с февраля 1880 г. установились между Лорис-Меликовым и цесаревичем, которого граф посвящал во все свои политические инициативы.
      Впоследствии Лорису удалось добиться и расположения кн. Е. М. Юрьевской. Фактически за интригующим образом "диктатора" скрывалось не что иное, как положение временщика, пользующегося особым доверием самодержца. Но только это положение и позволяло выдвинуть и провести широкую программу преобразований. "... Это человек, - говорил А. А. Половцову А. А. Абаза в сентябре 1880 г., - который при своем огромном уме, чрезвычайной ловкости, необыкновенной честности сумел приобрести выходящее из ряду положение при государе. Мы не в Швейцарии и не в Америке, а потому такое положение составляет огромную, первостепенную силу, которую Лорис положительно стремится употребить на пользу общую, а не на удовлетворение личных честолюбивых помыслов..."47
      В чем же состояла программа, выдвинутая М. Т. Лорис-Меликовым? Несмотря на то, что основные предложения, содержавшиеся в его докладах Александру II, давно и хорошо известны, эта программа требует реконструкции и как целое, как единая "система" правительственных мер, и во многих своих существенных деталях. При этом следует учитывать и то, что вплоть до самой отставки графа, программа его находилась в процессе разработки. В самом начале 1880 г. едва ли она шла дальше осознания потребности в единстве правительственной политики как в центре, так и на местах (где это единство выражалось, в частности, в генерал-губернаторской власти), а также признания необходимости опираться при ее проведении на "народное сознание". В докладе 11 апреля 1880 г. были намечены лишь самые общие контуры нового курса (реформа губернской администрации, облегчение крестьянских переселений, податная реформа и пересмотр паспортной системы, поддержание духовенства, дарование прав раскольникам, изменение политики в отношении печати). Полное одобрение доклада императором и наследником открывало путь для последующего развития программы.
      Однако и в дальнейшем далеко не все ее составляющие получили развернутое изложение в докладах, не всегда четко раскрывалось в них и то, какой характер предполагалось придать проектируемым мерам, какой виделась перспектива их осуществления. Здесь хотелось бы остановиться лишь на некоторых содержательно значимых моментах замыслов Лорис-Меликова.
      Залог успеха в борьбе с революционными тенденциями, столь резко проявившимися в пореформенной России, как и в целом залог будущего страны граф видел в консолидации русского общества вокруг правительственной власти, учитывающей интересы населения и опирающейся на поддержку общественного мнения. Собственно, саму "революционную деятельность" он, по свидетельству А. Ф. Кони, "считал наносным явлением"48. Питательной средой нигилизма Лорис-Меликов считал брожение учащейся молодежи, где по неопытности и незрелости "крайние теории" смешивались с обычной "неудовлетворенностью общим ходом дел"49. Он даже готов был признать в 1880 г., что "интересы крестьянства исключительно волновали молодежь", действовавшую совершенно бескорыстно50. Однако, по его мнению, высказанному А. И. Фаресову (проходившему по "процессу 193-х"), "русская молодежь уже несколько десятков лет игнорирует практическую, относительную точку зрения и расходует свои силы на абсолютные утопии и гибнет без всякой пользы для практического дела", хотя "как только эта молодежь становится самостоятельной и примыкает к общественному делу", от ее революционности не остается и следа.
      Причину брожения молодежи Лорис-Меликов искал в общественном недовольстве, вызванном непоследовательностью правительственной политики 1860-1870-х гг., в оппозиционных настроениях интеллигенции. "...Безверие в свое собственное правительство, — говорил он Фаресову, — выходящее из тех же рядов интеллигенции, является главным источником революционных движений"51. Но бороться с недовольством или "безверием в правительство" полицейскими мерами было, очевидно, невозможно. Поэтому, не забывая усиливать полицию, Лорис-Меликов, по его собственному выражению, "десятки раз докладывал и письменно, и на словах государю, что одними полицейскими мерами мы не уничтожим вкоренившегося у нас, к несчастью, нигилизма", который "может пасть тогда, когда общество всеми своими силами и симпатиями примкнет к правительству"52.
      Для этого, по его мнению, "надо было реформы 60-х годов не только очистить от позднейших урезок и наслоений циркулярного законодательства, но и дать началам, положенным в основу этих реформ, дальнейшее развитие"53. "...Великие реформы царствования вашего величества, - отмечалось в докладе 28 января 1881 г.,-представляются до сих пор отчасти не законченными, а отчасти не вполне согласованными между собою". Без учета преемственности по отношению к Великим реформам, постоянно акцентировавшейся Лорис-Меликовым, инициативы 1880-1881 гг. верно поняты быть не могут, хотя сам граф предостерегал от того, чтобы смешивать "основные их начала и неизбежные недостатки"54.
      Для устранения последних, по убеждению графа, в первую очередь "надлежало прямо приступить к пересмотру всего земского положения, городского самоуправления и даже губернских учреждений". "...На них, - полагал он, - зиждется все дело, и с правильным их устройством связано все наше будущее благосостояние и спокойствие"55. Губернская реформа, предполагавшая реорганизацию местных административных и общественных учреждений всех уровней, представляла собой центральное звено программы Лорис-Меликова. Конечная цель ее состояла в том, чтобы при некоторой децентрализации власти (т.е. освобождении центрального правительства от рассмотрения массы текущих, незначительных вопросов, решавшихся на уровне императора), как записывал со слов Лориса Половцов, "уменьшить число должностных лиц по различным отраслям и соединить управление в одном Соединенном собрании при участии и выборных представителей"(от земства)56. Намеченная реформа включала бы земские учреждения в единую систему местного управления, снимая антагонизм между ними и администрацией. В целом, консолидация власти на местах обещала сделать местное управление более эффективным.
      Проект губернской реформы еще до возвышения графа Лорис-Меликова разрабатывался М. С. Кахановым, который стал в 1880 г. одним из ближайших сотрудников Михаила Тариеловича и фактически руководил при нем всей текущей работой МВД. Вопрос о реформе губернской администрации рассматривался в 1879 г. и Комиссией о сокращении расходов под председательством другого близкого Лорису государственного деятеля - А. А. Абазы57. Ключевую роль в Комиссии играл тот же Каханов. Сенатор Половцов в 1880 г. называл губернскую реформу "любимой мыслью" Каханова. Неудивительно, что близко знавший его по службе в Комитете министров А. Н. Куломзин в августе 1880 г., вскоре после назначения Лорис-Меликова министром внутренних дел, а Каханова - его товарищем, писал своему начальнику кн. А. А. Ливену: "...Вероятно, очень скоро получит ход проект преобразования местных губернских учреждений. Имею основание это полагать. Проект этот давно готов у Каханова"58.
      Губернская реформа должна была включать в себя и преобразование полиции, подчинение губернатору жандармских управлений и объединение в его руках всей полицейской власти. Преобразование началось с высших органов политической полиции. В августе 1880 г. одновременно с ликвидацией Верховной комиссии и назначением Лорис-Меликова министром внутренних дел было упразднено III отделение собственной Е. И. В. канцелярии, функции которого перешли к Департаменту государственной полиции МВД. Руководство нового департамента, по словам его вице-директора В. М. Юзефовича, стремилось к "возможно быстрому очищению департамента от элементов, завещанных нам покойным III отделением"59. Успешные аресты начала 1881 г. и, в частности, разоблачение внедрившегося в III отделение народовольца Клеточникова явно оправдывали произведенные перемены.
      Скептически относясь к силам революционеров, Лорис-Меликов при этом вовсе не склонен был недооценивать угрозу террора. На протяжении 1880-1881 гг. и в самый день 1 марта он не раз предупреждал, что новые покушения по-прежнему "и возможны, и вероятны"60. Единственным эффективным средством против заговорщиков граф считал хорошо устроенную полицию, понимая, однако, что правильно организовать ее деятельность в одночасье не удастся.
      В то же время программа Лорис-Меликова не сводилась исключительно к административным преобразованиям. Значительное место в его замыслах занимало улучшение положения крестьян. С этой целью ему удалось добиться отмены соляного налога (в ноябре 1880 г.), получить согласие императора на снижение выкупных платежей. Большая работа проводилась Лорис-Меликовым в неурожайном 1880 г. по организации продовольственной части, а зимой 1880-1881 гг. эта проблема оказалась в центре его внимания61. В докладах графа ставился вопрос о "дополнении, по указаниям опыта, Положений 19 февраля", о преобразовании податной и паспортной систем62. В сохранившемся черновике доклада осталось указание на направление предполагаемых "дополнений": речь шла об "устройстве льготного кредита для облегчения крестьянам покупки земель" и о "правильной организации переселений"63. Последняя мера рассматривалась и как один из способов усиления позиций империи на окраинах (в частности, на Кавказе, особенно близком Лорису)64.
      К положению на окраинах Лорис-Меликов относился с особым вниманием, полагая, что "связь частей в России еще очень слаба; и Поволжье, и Войско Донское очень мало тянут к Москве". Поэтому и политика на окраинах требовала гибкости. В пример Лорис приводил Петра I, который "не дразнил отдельных национальностей". "...Под знаменами Москвы, - доказывал Лорис-Меликов уже Александру III, - Вы не соберете всей России, всегда будут обиженные... Разверните штандарт империи - и всем найдется равное место"65. В этом направлении в начале 1881 г. в правительственных сферах начался весьма осторожный поиск более гибкой политики в Польше, где предполагалось "распространить блага общественных реформ"66.
      Принадлежала ли выдвинутая графом Лорис-Меликовым программа ему самому или являлась результатом влияния на него чиновников, окружавших его в Петербурге?
      Многим, особенно тем, кто, как П. А. Валуев, сам был не прочь руководить действиями Лорис-Меликова, казалось неправдоподобным, что генерал сам может формировать правительственный курс. Среди предполагаемых вдохновителей графа чаще других назывались А. А. Абаза, М. С. Каханов, М. Е. Ковалевский67. Однако при всем своем влиянии, особенно, когда речь шла о вопросах, требовавших специальной подготовки - финансах, крестьянском деле или реорганизации губернской администрации - ни один из них не имел преобладающего влияния на направление политики в целом. В специальных вопросах Лорис-Меликов не боялся признавать свою некомпетентность, отнюдь не считая себя преобразователем-энциклопедистом. "...Среди тысяч моих недостатков, - говорил он А. Ф. Кони, - у меня есть одно достоинство: я откровенно говорю, когда не знаю или не понимаю, и прошу научить меня. Так делал я и со своими директорами"68. Но такие задачи, как упразднение III отделения, реорганизация Министерства внутренних дел, назначения на высшие административные должности, указание политических приоритетов и своевременности той или иной инициативы, определялись непосредственно Лорис-Меликовым69.
      Следует отметить, что в окружении графа не было признанного "теневого" лидера, который играл бы роль, принадлежавшую, к примеру, Н. А. Милютину при С. С. Ланском, как не было и какого-либо центра, где сводились бы воедино и согласовывались разнообразные взгляды и предложения, исходившие от окружавших Лорис-Меликова людей. Роль такого центра всецело принадлежала самому Михаилу Тариеловичу.
      Характеристично и то, что в его окружении (о котором остались, впрочем, самые скупые сведения) его самостоятельность и руководящая роль не вызывали сомнения. Оказывать влияние на политику Лорис-Меликова стремились не только петербургские сановники, но и многие известные публицисты - А. И. Кошелев, К. Д. Кавелин, Р. А. Фадеев, А. Д. Градовский и даже М. Н. Катков70. С Фадеевым и Градовским общение было особенно продолжительным. Лорис-Меликов не скупился на внимание к людям, формирующим "народное сознание" и "общественное мнение", в котором он видел важнейшую опору правительственной политики. И следует признать, он умел произвести впечатление на собеседника и создать представление, будто именно его идеалы он намерен осуществить на практике. Однако проследить прямое воздействие идей того или иного публициста на планы Лорис-Меликова весьма затруднительно. При всей близости его взглядов к идеям, выражавшимся в либеральной публицистике 1860-1870-х гг. (в частности, в брошюрах и статьях Кошелева или Градовского), едва ли следует усматривать в основе программы графа какую-либо отвлеченную доктрину.
      Вместе с тем, не ограничиваясь выдвижением различных инициатив, Лорис-Меликов энергично создавал и условия для их реализации. Исключительное доверие Александра II позволило графу в течение 1880 г. существенно изменить состав правительства. После отставки в апреле Д. А. Толстого Министерство народного просвещения возглавил А. А. Сабуров, взявший себе в товарищи П. А. Маркова - члена Верховной комиссии, пользовавшегося доверием Лориса; обер-прокурором Синода стал другой член Верховной комиссии - К. П. Победоносцев. В августе, инициировав упразднение Верховной комиссии, Лорис-Меликов занял должность министра внутренних дел. В конце октября он добился назначения А. А. Абазы министром финансов (еще раньше товарищем министра финансов стал Н. Х. Бунге). В начале 1881 г. ожидались перемены в руководстве министерств юстиции, путей сообщения и государственных имуществ. Созданное в августе 1880 г. специально для Л. С. Макова Министерство почт и телеграфов предполагалось в ближайшее время вновь включить в состав МВД в качестве департамента.
      В результате произведенных перестановок Лорис-Меликов стал к концу 1880 г. не только доверенным лицом императора, составляющим тайные программы, но и фактическим руководителем правительства, влиявшим на политику большинства ведомств (вне его влияния находились, пожалуй, лишь министерства путей сообщения, а также почт и телеграфов). Вокруг Лорис-Меликова со временем складывается круг государственных деятелей, активно поддерживавших его политику и вместе с ним участвовавших в ее формировании. Из руководителей ведомств наиболее близки к Лорису были А. А. Абаза, Д. А. Милютин, Д. М. Сольский. К этой же группе примыкали А. А. Сабуров и отчасти - А. А. Ливен. Немалая роль в окружении Лорис-Меликова принадлежала М. С. Каханову, М. Е. Ковалевскому, И. И. Шамшину. Близки к этому кругу были товарищи министров народного просвещения и государственных имуществ П. А. Марков и А. Н. Куломзин. Лорис-Меликов всячески старался привлекать к правительственной деятельности и таких ветеранов реформ, как К. К. Грот, К. И. Домонтович.
      Преобразования, соответствовавшие духу программы Лорис-Меликова, готовились в министерствах финансов, народного просвещения, государственных имуществ. Победоносцев ревностно принялся за "возвышение нравственного уровня духовенства", названное Лорис-Меликовым в докладе 11 апреля 1880 г. среди приоритетов правительственной политики71. Перемены произошли и в управлении печатью. 4 апреля 1880 г. Главное управление по делам печати возглавил либерал Н. С. Абаза (племянник А. А. Абазы, в мае вошедший в состав Верховной комиссии). Усиление позиций Лорис-Меликова привело к резкому изменению всей политики в отношении печати. Граф был убежден, что пресса "должна идти несколько впереди правительственной деятельности, но все затруднение заключается в том, чтобы определить - насколько"72. При этом он учитывал особое положение печати, по его словам, "имеющей у нас своеобразное влияние, не подходящее под условия Западной Европы, где пресса является лишь выразительницею общественного мнения, тогда как у нас она влияет на самое его формирование"73. Стремясь использовать это влияние, Лорис-Меликов поддерживал тесные связи с ведущими столичными газетами "Голос" и "Новое время" (в последней большой вес тогда имел брат правителя канцелярии графа - К. А. Скальковский, руководивший газетой в отсутствие А. С. Суворина)74. Сознательно снижая прямое административное давление на прессу, готовя новый закон о печати, предполагавший ее преследование только в судебном порядке, не препятствуя появлению новых изданий и тем оживляя общественную мысль, Лорис-Меликов шел на значительный риск, поскольку именно на него ложилась ответственность за разного рода критические публикации и выходки журналистов. Так, разрешая И. С. Аксакову издавать газету "Русь", Лорис-Меликов заранее предвидел, что это вызовет недовольство в Берлине и может обернуться личной враждой к "диктатору" императора Вильгельма75. Именно управление печатью было наиболее уязвимой частью "либеральной системы" Лорис-Меликова. Большая, чем прежде, свобода печати вызывала явное раздражение как при дворе, так и у самого императора, не скрывавшего своего недовольства76.
      Проведение столь рискованного курса было возможно лишь при отсутствии весомой оппозиции в правительственных сферах. Довольно слабое, преимущественно декларативное противодействие Лорис-Меликову оказывал только Валуев, к осени 1880 г. окончательно разошедшийся с ним во взглядах. Между тем возможности председателя Комитета министров были весьма ограничены, а над ним самим уже нависла угроза из-за ревизии сенатора Ковалевского, посланного Лорисом расследовать расхищение башкирских земель, происходившее в то время, когда Валуев руководил Министерством государственных имуществ. Исход ревизии полностью находился в руках Лорис-Меликова. Осмотрительный Петр Александрович, не скрывая своих разногласий с "ближним боярином", как он называл Лориса в дневнике, старался сохранить с ним хорошие личные отношения. Еще менее прочным было положение Л. С. Макова и К. Н. Посьета.
      Победоносцев вплоть до начала 1881 г. оставался вполне лоялен к Лорис-Меликову и лишь вел "обычные свои споры" с ним по поводу проекта закона о печати77. Только 31 января 1881 г. Каханов в письме к М. Е. Ковалевскому не без удивления отметил: "...Победоносцев стал чуть ли не открыто в лагерь врагов и тянет к допетровщине..."78 Предположение об ухудшении зимой 1880-1881 гг. отношений между Лорис-Меликовым и цесаревичем остается гипотезой, которую трудно как подтвердить, так и опровергнуть79.
      Сам Лорис-Меликов, по-видимому, считал свое положение в начале 1881 г. вполне прочным и 28 января представил императору доклад, в котором изложил свое видение механизма разработки задуманных преобразований. Готовить их обычным канцелярским путем значило заведомо загубить дело. Практически все вопросы, поставленные Лорис-Меликовым, не раз поднимались на протяжении 1860-1870-х гг. и затем тонули в различных комитетах и комиссиях. Необходим был такой механизм подготовки реформ, который, с одной стороны, обеспечивал бы их адекватность нуждам и ожиданиям общества, а с другой - позволил бы избежать выхолащивания и продолжительной задержки проектов в ходе бесконечных межведомственных согласований. В докладе 28 января 1881 г. предлагалось решение этой двуединой задачи. Доклад хорошо известен, однако некоторые связанные с ним обстоятельства до сих пор не привлекали внимания исследователей. Обстоятельства эти отчасти раскрывает датированное 31 января 1881 г. письмо вице-директора Департамента государственной полиции В. М. Юзефовича к М. Е. Ковалевскому, пользовавшемуся особым доверием Лорис-Меликова. "...Самым крупным событием настоящей минуты, - несколько шероховато писал Юзефович, — это поданная графом государю записка, в которой он, ссылаясь на способ, принятый при разрешении крестьянского вопроса, предлагает по окончании сенаторской ревизии образовать сперва две комиссии, одну административную, а другую финансовую, призвав к участию в них как лиц служащих, так и представителей общественных учреждений по приглашению от правительства, а затем, по изготовлении этими комиссиями проектов необходимых преобразований, пригласить от 300 до 400 человек, избранных земскими собраниями и городскими думами, для обсуждения этих проектов и внесения их затем со всеми нужными изменениями и дополнениями в Государственный совет. В записке своей граф предлагал, чтоб и в состав Государственного совета было приглашено известное число общественных представителей, но государь просил его сделать ему в этом отношении уступку, на все же остальное выразил полное согласие, предварив, что подробности он предполагает обсудить первоначально при участии наследника, графа и Милютина, а затем в Совете министров под своим председательством. Полагают, что все это состоится и самый указ обнародуется в непродолжительном времени... Если б проект графа не был принят, то он имел твердое намерение тотчас же сойти со сцены". Новость сообщалась под большим секретом (письмо шло не по почте), причем оговаривалось, что о деле знает "едва ли более пяти-шести человек"80.
      Работа над докладом, по всей видимости, началась еще в конце 1880 г. (именно так, кстати, датировал свой проект сам Лорис-Меликов в письме к А. А. Скальковскому81). Во всяком случае, И. Л. Горемыкин, ездивший в декабре 1880 г. в Петербург по поручению сенатора И. И. Шамшина (ревизовавшего Саратовскую и Самарскую губ.) и вернувшийся 12 января 1881 г. на Волгу, говорил, что "гр[аф] М. Т. Л[орис]-М[еликов] собирается образовать комиссию для обсуждения вопроса о необходимых реформах даже до окончания сенаторских ревизий"82. 26 февраля 1881 г. Шамшин в письме к А. А. Половцову, проводившему ревизию Киевской и Черниговской губ., более подробно изложил содержание "продолжительного разговора" Горемыкина с Лорис-Меликовым. ".. .Из этого разговора он узнал, - писал Шамшин, - что о комиссии или комитете, о котором шла речь при нашем отъезде, уже составлен доклад и учреждение его предполагается 19 февраля.[Горемыкин] возражал против последнего предположения, что необходимо дождаться конца наших работ. Возражение было принято с изъявлением желания, чтобы работы пришли в результате к положительным предположениям (выделено Шамшиным. - A. M.), которые послужили бы материалом для работ комиссий..."83 "...Работа организационная начнется с Вашим возвращением, - сообщал 30 января 1881 г. М. Е. Ковалевскому Каханов. - Способ производства их будет до того времени подготовлен в возможно удовлетворительной форме"84.
      Все это позволяет предположить, что замысел механизма дальнейшей разработки реформ (ревизии - подготовительные комиссии - выборные - Государственный совет), изложенный в докладе 28 января 1881 г., в общих чертах сложился еще в августе 1880 г., когда, став министром, Лорис-Меликов убедил императора направить в ряд губерний сенаторские ревизии с целью "усмотреть общие неудобства нашего провинциального правительственного порядка". В дневнике Половцова глухо говорится о том, каким тогда виделся Лорис-Меликову исход ревизий. «...Он стал мне высказывать свои предположения о том, чтобы по возвращении всех нас, ревизующих сенаторов, собрать в одно совещание, свести итоги привезенных нами сведениям. "И тогда, — сказал он, - эти заключения я представлю государю и его припру. Не хотите, так отпустите меня; я служу государю и обществу только до тех пор, пока считаю, что могу быть полезным"»85. Заботясь о том, чтобы ревизии дали достаточный материал для подготовки задуманных преобразований, Лорис-Меликов беспокоился о масштабности сенаторских расследований. "...Граф Мих[аил] Тар[иелович] все опасается, чтобы ревизии не впали в мелочность, - предупреждал Каханов осенью 1880 г. Ковалевского и от себя добавлял, - но оснований к такому опасению пока нет"86.
      Что же по существу предлагалось Лорис-Меликовым в докладе? В 1881 г. подготовительные комиссии должны были на основе "положительных предположений" сенаторов составить законопроекты о "преобразовании местного губернского управ-ления", дополнении Положений 19 февраля 1861 г., пересмотре земского и городового положения, об организации системы народного продовольствия87. В январе (1882 г.?) намечалось собрать Общую комиссию, которой, что важно, предлагалось предоставить возможность корректировать составленные проекты, поступавшие затем в Государственный совет88. Председателем Общей комиссии предстояло стать цесаревичу, его помощниками были бы Д. А. Милютин и Лорис-Меликов, который признавался, что "боялся кому-либо вверить председательство и хотел фактически быть им сам"89. Но даже номинальное председательство наследника престола (не говоря уже о фактическом - министра внутренних дел) напрочь лишало комиссию какой-либо конституционной окраски и, вместе с тем, ставило ее мнение не ниже мнения Государственного совета.
      «...Государь (Александр II), - рассказывал Лорис-Меликов Л. Ф. Пантелееву о своем проекте, - говорил мне, что это найдут недостаточным, а я отвечал: "Поверьте, государь, по крайней мере на три года этого хватит. Будет сделан опыт, который покажет, насколько в России есть достаточно политически развитой класс"»90. Таким образом, предложения, выдвинутые 28 января 1881 г. (в годовщину приезда из Харькова), Лорис-Меликов рассчитывал осуществить за 3 года. Было ли у него намерение провести через 3 года более радикальную или даже конституционную реформу? Едва ли. Лорис-Меликов не раз и не только в официальных докладах высказывал свое убеждение в том, что какое-либо конституционное учреждение в России не будет иметь под собою почвы. "...Гр[аф] Лор[ис]-Мел[иков] и на словах, и на письме всегда был против конституции и ограничения самодержавной власти", - уже в мае 1881 г., после отставки Лориса, писал в доверительном письме к своему брату Борису В. М. Юзефович91.
      "...Я знаю, - говорил Лорис отправляемым на ревизию сенаторам, - что есть люди, мечтающие о парламентах, о центральной земской думе, но я не принадлежу к их числу. Эта задача достанется на дело наших сыновей и внуков, а нам надо лишь приготовить к тому почву"92. Александр II, одобрив 1 марта 1881 г. проект правительственного сообщения, которое доводило до сведения подданных о готовящихся реформах, также сказал сыновьям (великим князьям Александру и Владимиру Александровичам): "Я дал свое согласие на это представление, хотя и не скрываю от себя, что мы идем по пути к конституции". Однако та легкость, с которой царь поддержал план Лорис-Меликова, еще в январе дав на него принципиальное согласие, заставляет думать, что и он полагался на длительность пути, которого хватит и на сыновей, и на внуков.
      Характеристично, что Д. А. Милютин, записавший в дневнике рассказ вел. кн. Владимира Александровича о словах отца, с недоумением отметил: "...Затрудняюсь объяснить, что именно в предложениях Лорис-Меликова могло показаться царю зародышем конституции..."93
      Действительно, проект Лорис-Меликова, направленный на продолжение преобразований 1860-х гг., не столько приближал к конституции, сколько возвращал самодержавие к концепции инициативной монархии94. Разработка и осуществление по инициативе и под контролем правительства масштабных реформ, намеченных программой Лорис-Меликова, надолго снимали бы и сам вопрос об ограничении самодержавия.
      "...Скажу более, - писал Лорис-Меликов А. А. Скальковскому уже в октябре 1881 г., - чем тверже и яснее будет поставлен вопрос о всесословном земстве, приноровленном к современным условиям нашей жизни, и чем скорее распространят земские учреждения на остальные губернии империи, тем более мы будем гарантированы от стремлений известной, хотя и весьма незначительной, части общества к конституционному строю, столь непригодному для России. Широкое применение земских учреждений оградит нас также и от утопических мечтаний любителей московской старины, Аксакова и его сторонников, желающих облагодетельствовать отечество земским собором со всеми его атрибутами..."95
      Вместе с тем, видя в поддержке и содействии "общества" условие sine qua поп успеха правительственной политики, Лорис-Меликов вовсе не был склонен переоценивать "общественные силы". Неэффективность общественных учреждений отмечалась им и в докладе 11 апреля 1880 г., и в инструкции для сенаторских ревизий, назначенных по инициативе графа в августе 1880 г.96 "...Будучи харьковским генерал-губернатором, - говорил он посылаемым на ревизию сенаторам, - я убедился, что население недовольно земством, которое дорого ему стоит и мало делает дела, а здесь я увидел, что земство просто презренно в глазах главных органов власти..." Сенаторам следовало установить, "заслужена ли земством такая репутация и нельзя ли его деятельность сделать более плодотворною"97. Характеризуя во всеподданнейшем докладе "ожидания русского общества", граф не мог не обратить внимания на их пестроту и разобщенность, констатируя, что "ожидания эти самого разного свойства и основываются, более или менее, на личных воззрениях и заветных желаниях каждого"98.
      В самом общественном недовольстве и оппозиционных настроениях интеллигенции графу виделось не притязание на власть той или иной общественной силы, но свидетельство внутренней слабости общества и его неблагополучного состояния. Именно поэтому в его докладах речь шла не о сделке с той или иной частью общества, не о том, чтобы опереться на земство в борьбе с революционно настроенной молодежью, а об исправлении недостатков пореформенного строя, ослабляющих страну и вызывающих оппозиционные настроения, о том, чтобы преодолеть эти настроения, демонстрируя желание и готовность правительства улучшать положение подданных и привлекая само общество через его представителей к участию в правительственной политике.
      Образование Общей комиссии в тех формах, которые рекомендовал Лорис-Меликов, способствовало бы появлению так и не появившегося лояльного власти "политически развитого класса". Доклад 28 января 1881 г. фактически предлагал решение той задачи, которую еще в конце 1861 г. ставил Н. А. Милютин, говоря о необходимости создать сверху вокруг программы далеко не конституционных реформ "правительственную партию", способную противостоять в обществе оппозиции "крайне правых и крайне левых". "...Такая оппозиция, - предупреждал Милютин, - бессильна в смысле положительном, но она бесспорно может сделаться сильною отрицательно"99.
      Программа реформ, развиваемая Лорис-Меликовым, требовала усиленной деятельности, а не ограничения самодержавной власти, и Михаил Тариелович вполне отдавал себе в этом отчет, не находя иной силы, способной сохранить страну и провести необходимые для этого преобразования. Уже находясь в отставке, за границей, граф заявил И. А. Шестакову: "Все Романовы гроша не стоят, но необходимы для России"100. При всей хлесткости такой характеристики, она отражала и положение дел в стране, и уровень государственных способностей членов императорской фамилии того времени. "...Я смотрю на дело практически, не ссылаясь на науку и Европу, - излагал Михаил Тариелович в марте 1881 г. свое видение политического развития страны А. И. Фаресову. - Для моего непосредственного ума ясно, что при Николае Павловиче общество состояло из Фамусовых, а не из декабристов; что и в 1861 году реформы застали нас беззаконниками и их легко было отнять и что в настоящее время, каково бы ни было правительство, но приходится делать русскую историю с этим правительством, а не выписывать его из Англии..."101
      Катастрофа 1 марта 1881 г. нанесла сокрушительный удар по планам Лорис-Меликова. Убийство Александра II стало для него и личным потрясением. Тем не менее ни сам граф, ни поддержавшие его министры (в первую очередь, Милютин и Абаза) не считали необходимым вносить принципиальные изменения в программу, которую успел одобрить Александр II и поддерживал, будучи наследником, Александр III. Цареубийство не устраняло потребности в преобразованиях. Как выразил взгляд сторонников Лорис-Меликова А. А. Абаза: "Не следует бить нигилистов по спине всей России"102.
      Были ли обречены предложения графа Лорис-Меликова после 1 марта? Такое впечатление может сложиться, если знать исход борьбы в правительственных сферах весной 1881 г.103 Однако вплоть до появления манифеста 29 апреля 1881 г. исход этой борьбы для ее участников не был очевиден. На заседании Совета министров 8 марта Победоносцеву удалось сорвать одобрение проекта правительственного сообщения о предстоящем создании подготовительных и Общей комиссий, однако он не смог добиться от императора ни удаления Лориса, ни прямого отклонения его программы. Александр III занял уклончивую позицию. Более того, из немногих сановников, выступивших 8 марта против Лорис-Меликова, - Л. С. Маков был уволен уже через неделю (в связи с упразднением Министерства почт и телеграфов), престарелый граф С. Г. Строганов никогда более в совещания не призывался, а К. Н. Посьет не имел никакого влияния в правительственных делах.
      Свое одиночество Победоносцев почувствовал, видимо, уже 8 марта, что и подтолкнуло его написать Лорис-Меликову любезно-лицемерное письмо с просьбой не переводить принципиальный спор в "роковую минуту" на личности (тогда как сам он еще 6 марта в письме к императору ставил вопрос именно о "личностях"104). Влияние обер-прокурора на Александра III было отнюдь не безусловным. Во всяком случае, после отставки в конце марта А. А. Сабурова (выбор которого, кстати, принадлежал Д. А. Толстому и уже зимой 1880-1881 гг. признавался Лорис Меликовым неудачным) Победоносцев не сумел отстоять кандидатуру И. Д. Делянова, неприемлемую для министра внутренних дел. Проведенное же им назначение Н. М. Баранова петербургским градоначальником трудно было считать удачным. Ноты отчаяния звучат в частных письмах Победоносцева все чаще и резче. "...Положение ужасное, - жалуется он Е. Ф. Тютчевой 18 апреля, - и я не вижу человеческого выхода. Все это испорченные, исковерканные люди, но спросите меня, кого дать на их место, и я не умею назвать цельного человека"105.
      Лорис-Меликов находился в не менее мрачном настроении, все чаще заговаривая об отставке и сетуя на "бездействие высшей власти и принимаемое ею ложное направление"106. Тем не менее понимание того, что направление еще окончательно не выбрано и не принято, оставляло известную надежду и заставляло Лорис-Меликова и его сторонников "оставаться в выжидательном положении, пока не выяснится, который из двух противоположных путей будет выбран императором"107. "...В окружающем пока тумане трудно оглядеться и неверно произносить суждения, - писал 5 апреля Каханов М. Е. Ковалевскому. - Лорис задержан, но надолго ли, тоже не знаю. Наш К. П. [Победоносцев] чадит страшно, но долго ли будет от него чад стоять - неизвестно... Как видите, главное - это неопределенность. К ней присоединяются миллионы интриг, миллионы всякого рода предположений, более или менее диких. Выводить что-либо из этих общих черт положительно преждевременно..."108
      Казалось, Лорис-Меликову есть что противопоставить влиянию Победоносцева. Ему удалось заручиться поддержкой вел. кн. Владимира Александровича и кн. И. И. Воронцова-Дашкова - людей, наиболее близких в то время к молодому монарху. На стороне графа было большинство министров. Наконец, преимуществом Лорис-Меликова являлось наличие у него ясной программы правительственной политики, 12 апреля 1881 г. вновь представленной во всеподданнейшем докладе императору109. Победоносцев мог противопоставить ей лишь общие рассуждения о том, чего делать не следует. Со всей очевидностью это проявилось 21 апреля на совещании у Александра III. Итог этого совещания, завершившегося взаимным обещанием министров, не исключая и Победоносцева, действовать сообща и поручением императора вновь обсудить подробности правительственной программы, был расценен Лорис-Меликовым как победа. Александр III, напротив, сделал вывод, что "Лорис, Милютин и Абаза положительно продолжают ту же политику и хотят так или иначе довести нас до представительного правительства"110.
      Манифест о незыблемости самодержавия, подготовленный Победоносцевым втайне от министров, заподозренных в конституционных стремлениях, и изданный 29 апреля 1881 г., резко менял ситуацию. Он не содержал какой-либо позитивной программы, однако самим фактом своего неожиданного появления не только означал отказ от соглашений 21 апреля, не только указывал, с кем именно намерен теперь советоваться самодержец, но и служил знаком монаршего недоверия министрам, которым было отказано участвовать в подготовке манифеста. Логическим следствием выражения недоверия в столь грубой и почти оскорбительной, по представлениям того времени, форме стали добровольные отставки М. Т. Лорис-Меликова, А. А. Абазы и Д. А. Милютина.
      Примечания
      1. Ковалевский М. М. Конституция графа Лорис-Меликова. Лондон, 1893; Тихомиров Л. А. Конституционалисты в эпоху 1881 г. М., 1895; Самодержавие и земство. Конфиденциальная записка министра финансов статс-секретаря С. Ю. Витте. Stuttgart. 1901; Ульянов В. И. (В. Ленин) Гонители земства и аннибалы либерализма // Ленин В. И. ПСС. Т. 5. М., 1979. С. 21-72.
      2. Белоголовый Н. А. Граф М. Т. Лорис-Меликов // Белоголовый Н. А. Воспоминания и статьи. М., 1898. С. 182-224; Кони А. Ф. Граф М. Т. Лорис-Меликов // Кони А. Ф. Собр. соч. В 8 т. Т. 5. М., 1968. С. 184—216; Пантелеев Л. Ф. Мои встречи с гр. М. Т. Лорис-Меликовым // Голос минувшего. 1914. № 8. С. 97-109; Скальковский К. А. Наши государственные и общественные деятели. СПб., 1890. С. 201-214; Фаресов А. И. Две встречи с графом М.Т. Лорис-Меликовым // Исторический вестник. 1905. № 2. С. 490-500.
      3. Всеподданнейший доклад гр. П. А. Валуева и документы к Верховной распорядительной комиссии касательные // Русский Архив. 1915. № 11-12. С. 216-248; Гр. Лорис-Меликов и Александр II о положении России в сентябре 1880 г. // Былое. 1917. № 4. С. 34-38; Голицын Н. В. Конституция гр. М. Т. Лорис-Меликова. Материалы для ее истории // Былое. 1918. №4-5. С. 125-186; "Исповедь графа Лорис-Меликова"(письмо Лорис-Меликова к А. А. Скальковскому 14 октября 1881 г.) // Каторга и ссылка. 1925. № 2. С. 118-125; Переписка Александра III с гр. М. Т. Лорис-Меликовым (1880-1881) // Красный архив. 1925. № 1. С. 101-131; Дневник Е. А. Перетца (1880-1883). М.; Л., 1927; Письма К. П. Победоносцева к Александру III. Т. 1. М., 1925.
      4. 3айончковский П. А. Кризис самодержавия в России на рубеже 1870-1880-х годов. М., 1964.
      5. Захарова Л. Г. Земская контрреформа 1890 г. М., 1968; Твардовская В. А. Александр III // Российские самодержцы. М., 1993. С. 216—306; Чернуха В. Г. Внутренняя политика царизма с середины 50-х до начала 80-х годов XIX века. Л., 1978.
      6. Эйдельман Н. Я. "Революция сверху" в России. М., 1989; Литвак Б. Г. Переворот 1861 г. в России: почему не реализовалась реформаторская альтернатива? М., 1991.
      7. См., в частности: Российские самодержцы. М., 1993; Российские реформаторы. М., 1995; Российские консерваторы. М., 1997.
      8. Ленин В.И. Указ. соч. С. 43.
      9. Степанов В. Л. Н. Х. Бунге. Судьба реформатора. М., 1998. С. 111; Чернуха В. Г. Внутренний кризис: 1878-1881 гг. // Власть и реформы. От самодержавной к советской России. СПб., 1996. С. 364.
      10. О предшествующей деятельности Лорис-Меликова см.: Ибрагимова З. Х. Терская область под управлением М. Т. Лорис-Меликова (1863-1875). М., 1998.
      11. ОР РГБ, ф. 169, к. 62, д. 36, л. 7-8.
      12. Кони А. Ф. Указ. соч. С. 204; Пантелеев Л. Ф. Указ. соч. С. 104.
      13. РГАЛИ, ф. 472, оп. 1, д. 83, л. 40; Скальковский А. А. Воспоминания о графе Лорис-Меликове // Новое время. 1889. № 4622, 10(23) января.
      14. ОР РНБ, ф. 856, оп. 1, д. 6, л. 572; Милютин Д. А. Дневник. Т. 3. М.,1950. С. 112-113.
      15. РГАЛИ, ф. 472, оп. I, д. 83, л. 18-19, 40; Милютин Д. А. Указ. соч. Т. 3. С. 112-113.
      16. П. А. Валуев. Письма к М. Т. Лорис-Меликову (1878-1880) // Россия и реформы. Вып. 3. М., 1995. С. 100-109.
      17. РГИА, ф. 908, оп. 1, д. 572, л. 1-2.
      18. РГАЛИ, ф. 472, оп. 1, д. 83, л. 18; Клеинмихель М. Э. Из потонувшего мира. Берлин, [Б.г.] С. 84-85.
      19. РГАЛИ, ф. 472, оп. 1, д. 83, л. 18.
      20. Отголоски. 1879. № 7.
      21. РГИА, ф. 908, on. I, д. 572, л. 2-5.
      22. Отголоски. 1879. № 7.
      23. Милютин Д. А. Указ. соч. Т. 3. С. 134.
      24. ГА РФ, ф. 109, секретный архив, оп. 3, д. 163, л. 4.
      25. Там же, ф. 569, оп. 1, д. 16, л. 9; д. 26; л. 28; Скальковскии А. А. Указ. соч.
      26. ГА РФ, ф. 569, оп. 1, д. 140; РГИА, ф. 866, оп. 1, д. 125, л. 2-3; П. А. Валуев. Письма к М. Т. Лорис-Меликову. С. 109-115.
      27. ГА РФ, ф. 583, оп. 1, д. 14, л. 9-10. Подробнее о проекте П. А. Валуева см.: Захарова Л. Г. Земская контрреформа 1890 г. С. 44-52; Чернуха В. Г. Внутренняя политика царизма...
      28. Программа эта хорошо известна благодаря книге П. А. Зайончковского, однако с его оценкой предложений Лорис-Меликова далеко не во всем можно согласиться. См.: Зайончковский П. А. Указ. соч. С. 116-119.
      29. ГА РФ, ф. 109, секретный архив, оп. 3, д. 163, л. 4-5. 30 Скальковский А.А. Указ. соч.
      31. ИРЛИ, ф. 274, д. 16, л. 129-131, 165-166; ГА РФ, ф. 1718, оп. 1,д. 8, л. 53; ОР РГБ, ф. 120, к. 12, д. 21, л. 24.
      32. ИРЛИ, ф. 274, д. 16, л. 557-559.
      33. ОР РНБ, ф. 856, оп. 1, д. 6, л. 673-675.
      34. Собрание распоряжений и узаконений правительства. 1880. № 15.
      35. Пантелеев Л. Ф. Указ. соч. С. 106-107.
      36. ГА РФ, ф. 583, оп. 1, д. 15, с. 201-202.
      37. Валуев П. А. Дневник (1877-1884). Пг., 1919. С. 61-62.
      38. ИРЛИ, ф. 274, д. 16, л. 557-559.
      39. Валуев П. А. Дневник (1877-1884). С. 67.
      40. ГА РФ, ф. 678, оп. 1, д. 334, л. 16-52.
      41. ИРЛИ, ф. 274, д. 16, л. 164.
      42. Былое. 1918. №4-5. С. 154-161.
      43. Переписка Александра III с ф. М. Т. Лорис-Меликовым... С. 107-108.
      44. Валуев П. А. Дневник (1877-1884). С. 92.
      45. Дневник Е. А. Перетца (1880-1883). С. 8.
      46. ГА РФ, ф. 583, оп. 1, д. 17, с. 156-157.
      47. Там же. С. 169-170.
      48. Кони А. Ф. Указ. соч. С. 193.
      49. Там же. С. 157-158.
      50. Фаресов А. И. Указ. соч. С. 495.
      51. Там же. С. 499.
      52. "Исповедь графа Лорис-Меликова"... С. 121.
      53. Пантелеев Л. Ф. Указ. соч. С. 102.
      54. Былое. 1918. № 4-5. С. 163.
      55. "Исповедь графа Лорис-Меликова"... С. 119-121.
      56. ГА РФ,ф. 583, оп. 1,д. 17, с. 14-17.
      57. РГИА, ф. 1250, оп. 2, д. 37, л. 51-52.
      58. Там же,ф. 1642, оп. 1,д. 189,л. 16-17.
      59. ОР РНБ, ф. 1004, оп. 1,д. 42, л. 1-2.
      60. Исповедь графа Лорис-Меликова"... С. 124; ГА РФ, ф. 583, оп. 1, д. 17, с. 94; Дневник Е. А. Перетца (1880-1883). С. 14.
      61. РГАЛИ, ф. 459, оп. 1, д. 3919, л. 11.
      62. Былое. 1918. № 4-5. С. 160-164, 182.
      63. ГА РФ, ф. 569, оп. 1, д. 96, л. 25-26.
      64. Белоголовый Н. А. Указ. соч. С. 209-210.
      65. Кони А. Ф. Указ. соч. С. 201.
      66. Пантелеев Л. Ф. Указ. соч. С. 102-103.
      67. Валуев П. А. Дневник (1877-1884). С. 62, 145, 157; Кони А. Ф. Указ. соч. С. 194.
      68. Кони А. Ф. Указ. соч. С. 197.
      69. ГА РФ, ф. 583, оп. 1, д. 17, с. 166; ОРРНБ, ф. 1004, оп. 1,д. 19.
      70. РГИА, ф. 919, оп. 2, д. 2454, л. 4-8, 31-32. Письмо К. Д. Кавелина к М. Т. Лорис-Меликову // Русская мысль. 1905. № 5. С. 30-37; Записки А. И. Кошелева. М., 1991. С. 190-191; Кони А. Ф. Указ. соч. С. 188, 197.
      71. Былое. 1918. №4-5. С. 160.
      72. ГА РФ, ф. 583, оп. 1, д. 17, с. 142-143.
      73. Былое. 1918. № 4-5. С. 160.
      74. РГАЛИ, ф. 459, оп. 1, д. 3919. См. также: Луночкин А. В. Газета "Голос" и режим М. Т. Лорис-Меликова // Вестник Волгоградского университета. 1996. Сер. 4 (история, философия). Вып. 1. С. 49-56.
      75. ГА РФ, ф. 583, оп. 1, д. 17, с. 156-157.
      76. Былое. 1917. № 4. С. 36-37; "Исповедь графа Лорис-Меликова"... С. 123.
      77. Письма К. П. Победоносцева к Александру III. Т. 1. С. 302-303.
      78. ОР РНБ, ф. 1004, оп. 1, д. 19, л. 2-3.
      79. 3айончковский П. А. Указ. соч. С. 232-233.
      80. ОР РНБ, ф. 1004, оп. 1, д. 42, л. 1-2.
      81. "Исповедь графа Лорис-Меликова"... С. 121.
      82. ИРЛИ, ф. 359, д. 525, л. 12.
      83. ОР РНБ, ф. 600, оп. 1, д. 198, л. 7.
      84. Там же. ф. 1004, оп. 1,д. 19, л. 2-3.
      85. ГА РФ, ф. 583, оп. 1,д. 17, с. 137.
      86. ОР РНБ, ф. 1004, оп. 1, д. 19, л. 7-8.
      87. Былое. 1918. № 4-5. С. 164.
      88. Пантелеев Л. Ф. Указ. соч. С. 101-102.
      89. Кони А. Ф. Указ. соч. Т. 5. С. 197.
      90. Пантелеев Л. Ф. Указ. соч. С. 102.
      91. ОР РНБ, ф. 1004, оп. 1, д. 42, л. 5.
      92. ГА РФ, ф. 583, оп. 1,д. 17, с. 12-17.
      93. Милютин Д. А. Указ. соч. Т. 4. С. 62.
      94. Подробнее см.: Захарова Л. Г. Самодержавие и реформы в России. 1861-1874. (К вопросу о выборе пути развития) // Великие реформы в России. 1856-1874. М., 1992. С. 24-43.
      95. "Исповедь графа Лорис-Меликова"... С. 120.
      96. Былое. 1918. № 4-5. С. 157; Русский архив. 1912. № 11. С. 421 - 422.
      97. ГА РФ, ф. 583, оп. 1, д. 17, с. 16-17.
      98. Былое. 1918. № 4-5. С. 158-159.
      99. Письмо Н. А. Милютина к Д. А. Милютину (публикация Л. Г. Захаровой) // Российский архив. История Отечества в свидетельствах и документах XVIII-XX вв. Вып. 1. М., 1995. С. 97.
      100. ОР РНБ, ф. 856, оп. 1,д. 7, л. 101.
      101. Фаресов А. И. Указ. соч. С. 500.
      102. ГА РФ, ф. 583, оп. 1, д. 18, с. 204-205.
      103. Подробнее см.: Зайончковский П. А. Указ. соч. С. 300-378.
      104. Былое. 1918. № 4-5. С. 180. Письма Победоносцева Александру III. Т. 1. С. 315-318.
      105. ОР РГБ, ф. 230, п. 4410, д. 1, л. 50.
      106. Милютин Д. А. Указ. соч. Т. 4. С. 54.
      107. Там же. С. 40-41.
      108. ОР РНБ,ф. 1004, оп. 1,д. 19, л. 4-5.
      109. Былое. 1918. № 4-5. С. 180-185.
      110. К. П. Победоносцев и его корреспонденты. Письма и записки. Т. 1. Полутом 1. М.; Пг., 1923. С. 49.