Юнусов А. С. Восточное рыцарство (в сравнении с западным)

   (0 отзывов)

Saygo

Литература о рыцарстве столь велика, что сама требует отдельного исследования. Изучено, кажется, все: психология, обучение, обряды посвящения, вооружение, турниры... Но обычно все это связывается с историей средневековой Европы. Изредка делались попытки провести параллели между западноевропейскими рыцарями и японскими самураями. Однако на этом все и кончалось. Между тем сегодня уже существует возможность рассматривать рыцарство не как феномен, характерный только для европейского региона, а как одно из социальных следствий мирового процесса развития феодального строя.

 

Генетически рыцарская кавалерия восходит к панцирной коннице Древнего Востока, известной по античной литературе с III в. до н. э, как катафрактарии (по-греч. катафракта - доспех воина) и сформировавшейся к середине I в. до н. э. Вооружение их состояло из тяжелого доспеха, закрывавшего тело всадника до колен, а иногда до ступней; конического шлема; копья, достигавшего в длину до 4,5 м; меча; порою лука со стрелами. Особенностью катафрактариев являлось то, что зачастую доспехи имели и их лошади1. Приобрести дорогостоящее вооружение могли лишь представители имущих слоев. Не случайно в античной литературе особо подчеркивается, что катафрактарии комплектовались из аристократической части общества2.

 

Несмотря на сугубо внешнее сходство вооружения, ставить знак равенства между античными катафрактариями и средневековыми рыцарями нельзя хотя бы уже потому, что они существовали в разных общественно-экономических формациях. Неодинаковой была и их роль в военной и социальной жизни. Появление катафрактариев стало результатом противоборства с греческой и, особенно, с римской тяжеловооруженной пехотой, а у рыцарей такой необходимости вначале не было. Иными были и их функции, и тактика в сражениях.

 

Для некоторых буржуазных исследователей наличие катафрактариев оказалось достаточным аргументом, чтобы охарактеризовать Парфянское царство как феодальное3. Сходная точка зрения господствовала до 1930-х годов и в части советских работ4. Позднее утвердился иной взгляд на социальную природу и государственную структуру Парфии. Было установлено, что в ее западных областях в I в. рабовладельческие отношения переживали кризис и начался процесс феодализации. Как известно, подавляющая часть специалистов считает, что в странах Южной Европы то же самое происходило в III веке5.

Knight-Iran.JPG
Изображение царя Хосрова II, обнаруженное в гроте Так-и-Бустан
800px-ParthianCataphract.JPG
Парфянский катафракт борется со львом
800px-Ardachir_relief_Firuzabad_1.jpg
Рельеф, изображающий победу Ардашира Папакана над парфянским царем Артабаном V
640px-028_Conrad_Cichorius%2C_Die_Reliefs_der_Traianss%C3%A4ule%2C_Tafel_XXVIII_(Ausschnitt_01).jpg
Сарматские катафракты, бегущие от римской конницы. Рельеф на колонне Траяна
640px-Cernuschi_Museum_20060812_128.jpg
Китайская терракотовая статуэтка, изображающая конного воина. Эпоха династии Северная Вэй

 

Хотя появление катафрактариев было вызвано военной необходимостью, перемены в социально-экономической жизни народов Среднего Востока не могли не коснуться и их. Быстро росло не только военное, но и социальное значение этого рода войск. Однако вплоть до III в. тяжеловооруженная конница составляла меньшинство по сравнению с другими родами войск, особенно с конными лучниками. Это было следствием как слабой маневренности катафрактариев из-за отсутствия стремян и седла с твердой основой, так и того, что главную силу римской армии, с которой катафрактариям приходилось иметь тогда дело, составляла тяжеловооруженная пехота, что определяло их специфическую тактику: они выстраивались на поле боя в линию, образуя своего рода конную фалангу6, опираясь на которую, действовали легковооруженные всадники. На этой стадии сражения катафрактарии служили больше для психологического воздействия на противника7. Действительно, вид сомкнутого строя тяжеловооруженной конницы, закованной с головы до ног в блестящие на солнце доспехи, морально подавлял врагов, а длинные копья в руках катафрактариев не оставляли пехоте надежды на успех.

 

Значение этого рода войск стало быстро расти по мере развития феодальных отношений, в частности вследствие возникновения крупного землевладения, разорения и постепенного закабаления массы свободного крестьянства, в результате чего пехота утрачивала прежнюю роль. На Среднем Востоке этот процесс получил импульс к развитию с возникновением в 224 г. Сасанидской державы. Аммиан Марцеллин отмечал, что в ее войске пехотинцы "несут службу обозных. Вся их масса следует за конницей, как бы обреченная на вечное рабство, не будучи никогда вознаграждаема ни жалованьем, ни какими-либо подачками"8. Перемены коснулись и Римской империи: в ее войске со II в. н. э. возрастает удельный вес конницы, главным образом тяжеловооруженной9. А в IV в. в военном деле произошел поворот, выразившийся в том, что тяжелая конница превратилась в решающую силу на поле боя. Теперь катафрактарии могли в полной мере проявить свои возможности. Стало ощутимым подавляющее превосходство сасанидской тяжеловооруженной конницы.

 

Это превосходство нашло отражение и в военной терминологии. Если в античной литературе для обозначения данного рода войск использовался термин "катафрактарии", то с III в. получает распространение новый - "клибанарий" (по-древнеперс. "защитный доспех")10. А в римском войске катафрактариями стали именовать вспомогательные части, рекрутируемые на Ближнем Востоке; клибанарий же обозначали именно тяжеловооруженную конницу11. Клибанарии отличались от катафрактариев вооружением. Их доспехи были более совершенными и покрывали всадника целиком. Конская броня тоже усложнилась, хотя и стала легче. Аммиан Марцеллин оставил описание сасанидских клибанариев: "То были закованные в железо отряды; железные пластины так тесно охватывали все члены, что связки совершенно соответствовали движениям тела, и прикрытие лица так хорошо прилегало к голове, что все тело оказывалось закованным в железо, и попадавшие стрелы могли вонзиться только там, где через маленькие отверстия, приходившиеся против глаз, можно кое-что видеть или где через ноздри с трудом выходит дыхание"12. Это описание подтверждают памятники сасанидского искусства, например, обнаруженное в гроте Так-и-Бустан изображение царя Хосрова II (590 - 628 гг.) на коне и в полном вооружении13.

 

Клибанарии комплектовались в Сасанидской державе и связанных с нею странах Закавказья и Средней Азии из военно-служилой знати - азадов (по-перс. "свободные", "благородные"). Военное снаряжение тяжеловооруженных всадников было очень дорогим. Как известно, в Европе IX-XII вв. рыцарское вооружение и доспехи равнялись стоимости 30 - 45 коров14. Такими средствами могли располагать лишь представители имущих слоев. На Ближнем и Среднем Востоке служба в тяжеловооруженной коннице тоже была связана со значительным земельным владением, ибо лишь оно давало достаточный доход для приобретения дорогого снаряжения.

 

В Сасанидской державе и связанных с ней странах Закавказья III-VII вв. доминировали две формы землевладения: наследственная (по-перс. дастгирд) и условная (по-перс. хвастаг)15. Первая являлась привилегией крупных феодалов, вторая была связана со средней и мелкой военно-служилой знатью. Азады второй категории относились к "всадникам" (по-перс. "асвар")16. Существовал специальный "Список всадников", реестр владельцев хвастага. Принадлежность к асварам не была наследственной, и хвастаг после смерти держателя передавался его сыновьям в случае, если они оставались в "Списке"17. Предоставление хвастага означало не только вознаграждение азада за службу, но и закрепляло за ним имущественные права, гарантировало привилегированное положение в обществе. Среди военно-служилой знати существовала система иерархии, а отношения между различными категориями азадов закреплялись "азад-намэ" - грамотами об иммунитете18. Все азады являлись представителями единого сословия воинов (по-перс. артештаран)19.

 

Попасть в это сословие, не имея состояния и рассчитывая только на военные способности, могли лишь незаурядные личности. А для остального населения доступ туда был закрыт. Это привело к тому, что у азадов выработались присущие им кастовая психология и символика. Например, они не только должны были в совершенстве владеть всеми видами оружия, но и быть искусными в верховой езде, игре в мяч (конное поло, по-перс. чоуган), шахматы и на охоте20. Тогда же началась история восточной геральдики. На щитах изображались животные, имевшие символическое значение. Так, при избрании правителя Северного Азербайджана "вельможи распустили свои знамена с изображением зверей"21. По сообщению историка X в. Хамзы Исфаханского, Сасаниды, предоставляя земли, примыкавшие к Дербентскому проходу, в качестве наследственного лена нескольким местным феодалам, вручили им специальную одежду с изображением какого-либо животного, отчего эти феодалы и именовались Вахраншах (князь-вепрь), Ширваншах (князь-лев), Филаншах (князь-слон), Аланшах (князь-ворон)"22.

 

В VIII в. начинается второй этап истории восточного рыцарства, связанный с Арабским халифатом, когда в результате арабского завоевания произошла "варваризация" сасанидского, закавказского и среднеазиатского феодальных обществ. Главную силу войска завоевателей составляли легковооруженные всадники. Это привело к падению в VIII-X вв. значения тяжеловооруженной конницы. Но то была временная задержка в эволюции восточного рыцарства. Арабы многое переняли у покоренных ими народов. В частности, на них оказали влияние существовавшие в Сасанидской державе рыцарские организации, среди которых выделялись аййары (по-перс. "товарищ", "помощник")23. Арабы столкнулись с ними в начале своих походов в середине VII века24. Наиболее достоверные сведения о них содержатся в источнике XI в. "История Систана", автор которого отличает аййаров от "народа из городов и сел" и видит в них "храбрых мужей" из знати25. Показав, что Абу Джафар стал в 823 г. правителем области Систан благодаря аййарам, автор, позже возвращаясь к этому событию, теперь вместо термина "аййар" употребляет "азад"26, опять-таки связывая его с рыцарской средой. По мере дальнейшей "варваризации" рыцарства термин "аййар" приобретал более широкое значение. Это нашло отражение в источниках. В начале же истории мусульманского Востока аййары и им подобные социальные группы послужили, вероятно, основой для создания корпоративных объединений, имевших в первую очередь военное назначение.

 

Сопоставление восточной и западной моделей феодальной системы выявляет наглядные совпадения в военной и социально-экономической истории Западной Европы и Востока VII-XII веков. И там, и здесь создавались тогда в пограничных районах военные поселения, игравшие важную роль в образовании сословия воинов27. Поступательное развитие феодализма, требуя изменения форм собственности, привело к перевороту в аграрных отношениях. В Западной Европе, в первую очередь в государстве Каролингов, часть разорившихся свободных крестьян уже не имела средств для службы в ополчении; возникла необходимость реорганизации военных сил. Сложились социальные предпосылки для бенефициальной реформы Карла Мартелла в VIII в., сущность которой состояла в том, что вместо преобладавших ранее дарений земли в безусловную собственность (аллод) получили широкое распространение пожалования земли в бенефиций на условиях несения определенной службы, в первую очередь военной конной28. Далее бенефиций превращался в феод (лен) - наследственное владение.

 

Бенефициальная реформа укрепила позиции мелких и средних феодалов, которые стали основой конного ополчения и вообще феодальной военной организации. Эта реформа способствовала установлению вассально-ленных отношений между сюзереном и бенефициариями. Объективно-историческим причинам появления рыцарства в Западной Европе в ходе социально-экономического развития сопутствовали и такие, как иноземные нашествия, основным родом войск при которых (например, у арабов и венгров) была легкая конница, а пешее крестьянское ополчение не могло ей противостоять. Рыцарское войско отлично проявило себя в битве при Пуатье 732 г., когда Карл Мартелл "отразил поток арабского нашествия"29. Для вооружения рыцарской конницы необходимы железные доспехи. Свободное крестьянство было не в состоянии иметь это оружие30.

 

Когда в Западной Европе IX-X вв. на смену прежнему военному строю, который "нельзя было дольше сохранять"31, пришел новый, далеко не все рыцари (milites) причислялись к знати, равно как многие феодалы не были рыцарями. Начальный социальный и имущественный статус рыцаря был сравнительно невысок. Позднее наметилось слияние аристократии с обладателями феодов, и рыцарство (chevalerie) все более отождествлялось со знатью (noblesse)32. В Германии в зарождении рыцарства большую роль играли и лично несвободные служилые люди - вольноотпущенники или королевские холопы, именовавшиеся министериалами33.

 

На Востоке в VII-VIII вв. легкая конница арабов лишь временно получила преобладание. Прогресс феодальных отношений в Халифате с IX в. выявил необходимость перестройки прежней военной системы. Опять возросло значение тяжеловооруженной конницы на основе роста наследственного и условного землевладения. Последняя форма получила известность как "икта" (по-араб. "надел"). Дробление Халифата способствовало широкой раздаче икта с закономерной эволюцией в X-XI вв. этого института из держания бенефициального типа в феод34. Идентичный процесс был характерен для Японии, где в середине VII в. после аграрной реформы императора Котоку господствующей стала феодальная собственность на землю. Постепенно возникали феодальные поместья (сёюн), владельцы которых (рёсю) становились позднее независимыми от феодального сюзерена и передавали землю по наследству. К концу VIII в. была отменена военная повинность крестьян. Одновременно шло образование феодального сословия самураев. Последние представляли собой до XI в. тяжеловооруженных конных слуг, получавших от сюзерена содержание, а иногда и землю. Политическая раздробленность Японии и феодальные междоусобицы X-XII вв. создали предпосылки для оформления самураев в рыцарское сословие, далее - мелкопоместное служилое дворянство. После 1192 г. в стране установился режим, характеризовавшийся безраздельным господством самураев в социальной и военно- политической жизни35.

 

Аналогичные явления имели место в Византии IX-X вв., где по мере развития феодализма армия тоже утрачивала характер крестьянского ополчения, превращаясь в профессиональное войско, основу которого составляли мелкие и средние землевладельцы (стратиоты). Они трансформировались в военно-служилое сословие и превратились затем в социальную группировку, противостоявшую рядовому населению. Стратиотской тяжеловооруженной коннице принадлежала решающая роль в византийском войске. Примечательно, что византийские военные трактаты X в. именуют этот род войск старым термином "катафракты"36. С X в. в Византии уже заметны вассальные отношения37. С XI в. местные источники все чаще упоминают о наличии при каждом крупном землевладельце вооруженной дружины, состоявшей из слуг, телохранителей и земляков, получавших от сюзерена содержание, плату и земельные наделы38.

 

Однако окончательного оформления рыцарство здесь не получило, ибо феодализм в Византии утверждался при сохранении многих элементов рабовладения, а также при наличии сильной центральной власти и развитой бюрократии, что существенно влияло на процесс феодализации. Поэтому вассально-ленная система осталась там недоразвитой, а члены дружин выступали в роли более свиты, нежели вассалов, связанных с сеньором поземельными и личными отношениями39. Дополнительным консервативным фактором стали внешние войны. Постоянно воевавшая Византия трансформировалась в "полицейски организованное государство"40. В IX-XII вв. оно подвергалось почти непрерывным нападениям извне. К концу XI в. под власть тюрок перешла Малая Азия, основа былого могущества Византии. Ромеи затрачивали огромные ресурсы для того, чтобы сдержать натиск многочисленных врагов. Это тоже было барьером на пути зарождавшегося рыцарства, ибо его функции выполняло в Византии иначе организованное имперское войско.

 

В принципе возникновение служилого военно-феодального сословия являлось закономерным результатом развития феодальной формации, а особенности его генезиса в той или иной стране обусловливались конкретной историей этой страны. В Японии ее естественная изолированность привела к характерным отличиям этических воззрений самураев от иных - ближневосточных или западноевропейских рыцарей. Сословная мораль самураев ярко выражена в бусидо - неписаном кодексе поведения. Основным в нем были неограниченная верность сюзерену и личная честь, а не лояльность верховному монарху или патриотическое отношение ко всей Японии (либо служение сеньору при соблюдении особых условий, как в Европе). Принцип верности самурая заключался в беззаветном служении сеньору при полном отказе от личных интересов, хотя самурай не должен был при этом поступаться своими убеждениями. Если сеньор требовал от вассала действий, идущих вразрез с его воззрениями, то вассал должен был постараться переубедить сеньора, в противном же случае самурай должен был прибегнуть к самоубийству. При всех других обстоятельствах вассал жертвовал всем ради соблюдения верности. Он обязан был отомстить за оскорбление чести господина. Помимо того, самурай должен был быть отважен и в совершенстве владеть оружием. Большое внимание уделялось умению самурая управлять своими чувствами. Идеалом бусидо являлось душевное равновесие; самурайская этика возвела его в ранг добродетели и высоко ценила. Особенно ярко самоконтроль самураев проявлялся при выполнении сложного обряда самоубийства (харакири). Самурайская этика включала также ряд второстепенных норм поведения, в том числе способы воспитания молодежи41.

 

Что касается других восточных или западноевропейских рыцарей, то их непосредственный взаимный контакт в период крестовых походов привел к взаимовлиянию форм и идей рыцарства (ордена, турниры, гербы, этикет и пр.), близко понимаемых. Когда в 1131 г. скончался граф Жослин I, воевавший с ним эмир Гази ибн Данишменд прекратил военные действия и передал франкам: "Я вам соболезную и, что бы ни говорили, но я не склонен сражаться с вами сейчас. Ибо из-за смерти вашего правителя я могу легко одолеть ваше войско. Поэтому спокойно занимайтесь своими делами, изберите себе правителя... и властвуйте с миром в своих землях"42. В разгар битвы 1192 г. под Яффой английский король Ричард I Львиное Сердце оказался без лошади. Его соперник Сайф ад-Дин, сын знаменитого Салах ад-Дина, послал ему двух боевых коней. В том же году Ричард I возвел сына Сайф ад-Дина в рыцарское достоинство. Известно немало случаев, когда западноевропейские рыцари приглашали мусульман на свои турниры43.

 

Нередко рыцари разных стран считали себя единой кастой, для членов которой не всегда важна политическая, конфессиональная, этническая и вассальная принадлежность. Это ощущали современники. Для европейских рыцарских романов XII-XIII вв. характерны представления о "мировом" рыцарстве, охватывающем как христианский, так и мусульманский мир44. В этом отношении примечательны мемуары мусульманского рыцаря Усамы ибн Мункыза (1095 - 1188 гг.), чья жизнь прошла в почти непрерывных сражениях с крестоносцами. Это не мешало ему относиться к ним с большим уважением и даже дружить со многими из них, в том числе с членами ордена тамплиеров45. Ведь и те, и другие были феодалами. Классовая принадлежность довлела над всеми чувствами. Вот почему у Усамы ибн Мункыза ненависть вызывают не крестоносцы - враги ислама, с которыми велась "священная война", а собственные "мужики и шерсточесы": крестьяне и ремесленники46.

 

В XII-XIII вв. военное дело стало как бы прерогативой феодалов, а они делали все, чтобы не допустить участия в сражениях "грубых мужиков", ибо это - занятие "благородных мужей" сословия "людей меча"47. Часто запрещались ношение оружия и верховая езда "базарным торговцам, крестьянам, ремесленникам и чиновникам"48. В битвах восточные рыцари отказывались сражаться вместе с простолюдинами и с теми, кто был вооружен, как пехотинец49. Не случайно в арабоязычной средневековой литературе термин "фарис" означал одновременно всадника и рыцаря. Так у рыцарей вырабатывалась присущая только им психология. На Ближнем и Среднем Востоке сыновей феодалов до 10 лет обучали грамматике, истории, литературе, а затем "всему, что относится к рыцарским мужественным делам": верховой езде, владению оружием, в первую очередь копьем, игре в чоуган, плаванию, бегу, борьбе, охоте и шахматам50. Еще в процессе обучения молодой рыцарь должен был уметь применять на практике полученные знания. В XII-XIII вв. появилась специальная литература по "рыцарскому" искусству - фурусийа (по-араб. рыцарство). Основное внимание в таких трактатах уделялось военно-технической подготовке, знанию лошадиных родословных, правильному пользованию уздой и шпорами.

 

Западноевропейские рыцари тоже с детства обучались верховой езде, владению оружием, борьбе, плаванию, кулачному бою, охоте, музыке, игре в шахматы и сложению стихов51. Это совпадение обучения будущих рыцарей на Востоке и Западе - свидетельство как взаимовлияния, так и единства процесса исторического развития. При этом Западная Европа переняла на Востоке многие виды снаряжения, типы метательных машин, а в ее военной стратегии и тактике появились восточные элементы. Всего через 60 лет после I крестового похода военное дело в Западной Европе уже существенно изменилось52. Но начальная история рыцарских организаций была связана еще с сасанидской эпохой. Наибольшее развитие они получили в XI-XII вв., хотя на Ближнем и Среднем Востоке появился ряд невоенных религиозных орденов, в их числе: Ульвани (766 г.), Гашими (772 г.), Сакати (865 г.), Бестами (874 г.), послужившие потом образцом для т. н. нищенствующих орденов католической церкви.

 

В конце XI - начале XII в. на Востоке образовались военно-религиозные ордена (Раххасийа, Шухайнийа, Халилийа, Нубувийа), большинство которых в 1182 г. было объединено халифом ан-Насиром в общемусульманский рыцарский орден "Футувва"53; его членами являлись феодалы почти всех мусульманских стран. Обряд посвящения в "Футувва" был торжественным, включал опоясывание мечом, питье "священной" соленой воды из чаши, надевание специальных шаровар и символический удар по плечу посвящаемого рукой или плоской стороной меча. На западноевропейцев большое влияние оказал и орден исмаилитов, развернувший активную деятельность в Сирии и Палестине накануне крестовых походов54.

 

В XII в. в Палестине появились первые западноевропейские военно-религиозные ордена, по своей структуре мало отличавшиеся от восточных. В 1113 г. был основан первоначально размещавшийся в странноприимном доме-госпитале св. Иоанна, орден госпитальеров (иоаннитов), который вскоре превратился в военно-рыцарскую организацию. В 1118 г. французские рыцари основали военный орден тамплиеров (храмовников), названный так по главной его резиденции близ храма в Иерусалиме. Затем возникли еще три ордена, среди которых наиболее сильным был Тевтонский, основанный в 1128 г. немецкими рыцарями. Испанские рыцари создали уже у себя на родине ордена Калатрава, Сант-Яго и Алькантра. Эти ордена внешне напоминали религиозные организации. Вступая в них, рыцари приносили монашеские обеты целомудрия, бедности, послушания. Их одеяния были схожи с монашескими: у тамплиеров - белый плащ с красным крестом на груди; у членов ордена Калатравы - крест на левой стороне; у членов ордена Сант-Яго - крест в форме меча на груди; госпитальеры носили черный, позже - красный плащ с белым крестом; тевтонцы - белый плащ с черным крестом. А под монашеской накидкой скрывались доспехи. Основным же назначением орденов являлась борьба против любых врагов, включая простонародье. Этой задаче подчинялись иерархическое устройство и строгая централизация орденов55.

 

И для западноевропейских, и для восточных рыцарских организаций религиозная сторона служила внешней оболочкой. Не случайно халиф ан-Насир использовал созданный им мощный военный орден "Футувва" не столько для "священной войны" с врагами ислама, сколько для укрепления своего политического авторитета среди мусульманских правителей. В свою очередь, госпитальеры и тамплиеры предпочитали в дальнейшем не столько воевать с мусульманскими феодалами, сколько обогащаться, грабя караваны купцов, занимаясь торговлей, ростовщичеством и банкирскими операциями. Особенно преуспели в том тамплиеры, и уже в XII в. единоверцы обвиняли их в алчности, поскольку за деньги они не раз предавали "христианское дело", став образцовыми спекулянтами своего времени56. Мусульманские рыцари Сирии и Палестины тоже не всегда проявляли особое рвение в борьбе с "врагами ислама". Ибн Мункыз писал, что многие крестоносцы "обосновались в наших землях и подружились с мусульманами"57. Не раз западноевропейские феодалы переходили на службу к мусульманскому правителю, получая икта58. Известны случаи совместного участия западноевропейских и мусульманских феодалов в охоте и турнирах.

 

В XI-XII вв. выработались правила рыцарских поединков, общие для феодального Востока и Запада. Так, их участники должны были пользоваться одинаковым оружием. Вначале соперники мчались друг на друга с копьем наперевес. Если копье ломалось, брались за меч, затем за булаву. Как правило, турнирное оружие было тупым, и рыцари старались лишь выбить соперника из седла. Если же поединки проходили перед сражением, то единоборство завершалось смертью одного из состязавшихся59. Тогда рыцарские поединки стали составной частью сражений, а если их не было, то считалось, что бой начат "не по правилам"60. Экипировка и западноевропейских, и восточных рыцарей в XII в. была примерно одинаковой. На Ближнем и Среднем Востоке всадники тоже "от головы до пят скрыты под железом", открыт "был только рот для дыхания"; броня надевалась и на коня61. Боевое снаряжение рыцарей состояло из копья, меча, палицы или булавы, лука и стрел. В XII в. поединки тяжеловооруженных всадников носили характер стремительной сшибки, отчего и возросло значение копий как эффективного оружия первого натиска. Вышеупомянутый Усама ибн Мункыз отмечал, что в его время "появился обычай носить составные копья, прикрепляя одно к другому", а длина их доходила до 6 - 8 метров62.

 

В XII в. на Западе и Востоке в значительной степени сформировалась иерархическая структура как "идеальная форма феодализма"63. При этом система сюзеренитета и вассалитета не везде была одинаковой. Во Франции, особенно на севере, феодальная иерархия отличалась большой сложностью. Король почитался как сюзерен лишь своими непосредственными вассалами - герцогами и графами, а также баронами и рыцарями собственного домена. Действовала норма "вассал моего вассала - не мой вассал". Владение феодом влекло за собой принесение оммажной клятвы и службу сеньору. Взамен сюзерен принимал на себя обязательства помогать вассалу при угрозе его личности или владениям и нести ответственность за злоупотребление своими правами. Отношения вассала с сеньором рассматривались как пожизненные, и отказаться от них можно было лишь при определенных условиях64. Вассально-ленная система в Англии отличалась тем, что "не только ее вершиной, но и движущим принципом была королевская власть"65. Рыцари, чьими бы вассалами они ни считались, приносили присягу верности королю и по его требованию несли службу в королевском войске. С введением прямой вассальной зависимости феодальных землевладельцев от короля система сюзеренитета и вассалитета получила в Англии более централизованный характер, чем на континенте.

 

На Ближнем и Среднем Востоке в XII - начале XIII в. слабость государственной власти и господство удельной системы обусловили одноступенчатость системы сюзеренитета и вассалитета. Там тоже доминировала норма "вассал моего вассала - не мой вассал"66. Восточные источники указывают, что эмиры и прочие владетельные феодалы получали инвеституру только от султана. Халиф как конфессиональный сюзерен султана и его вассалов принимал участие в этой процедуре лишь в случае, если утверждалась власть очень крупного феодала. Такое же отступление от правил имело место тогда, когда инвеституру получал иноверный феодал, чьи владения находились в пределах мусульманского государства. Однако в любом случае роль халифа носила символический характер, ибо не означала установления с таким лицом вассальных отношений67.

 

Акт инвеституры был одной из форм контроля сюзерена над вассалом, что принуждало его к повиновению. На владение территорией ему вручали указ султана, который необходимо было возобновлять каждый раз по смерти жалователя либо получателя68. Вассалы султана присягали только ему; вассалы эмира давали клятву верности непосредственному сюзерену, причем на этой ступени иерархии присягали обе стороны. Автор XIII в. Ибн Биби сохранил текст клятвы владетеля области Синоп в Малой Азии конийскому султану Кей-Кавусу I (1210 - 1219 гг.) с такой формулой: "В случае, если даровавший мне жизнь султан оставит мне и моему потомству владения, за исключением Синопа, обязуюсь ежегодно давать ему 10 тыс. золотых динаров, 5 тыс. коней, 2 тыс. голов крупного рогатого скота, 2 тыс. овец, 50 тюков подарков. При необходимости буду выставлять по требованию султана войско"69. Вассальная присяга на Ближнем и Среднем Востоке XII - начала XIII в. содержала изложение основных обязанностей обеих сторон. Сеньор должен был соблюдать статус зависимой территории вассала, вассал - платить за право владения ею и участвовать в военных акциях сеньора. Нарушение условий одной из сторон освобождало другую от принятых на себя обязательств. Существовали также неписаные обычаи, освященные временем. По принятому у Сельджукидов церемониалу тюркская знать шествовала впереди коня, на котором сидел султан. В Малой Азии при дворе младшей ветви этой династии было принято целовать стремя коня и руку султана. Для встречи государя вассал высылал отряд на расстояние пятидневного пути70.

 

Но рыцарское воинство не могло полностью заменить прежнюю военную организацию. Необходимо было принимать в расчет и знатность рыцаря, и величину его земельной собственности, т. е. степень независимости от сюзерена. В обратной зависимости от этого находился срок несения военной службы. В Западной Европе он был ограничен 40 днями в году. Близкие нормы существовали на Востоке. В 1157 г., когда сельджукский султан Мухаммад II осаждал Багдад, "султанские эмиры стали уклоняться от сражения: они увидели, что время прошло, и у них нет способа овладеть Багдадом. Они стали разъезжаться - каждый из них хотел вернуться к своим семьям и своим землям"71. Аналогичный случай произошел в 1174 г. в Египте72. Несколько позже в подобной же ситуации оказался хорезмшах Джалал ад-Дин: в 1225 г. грузины неожиданно сосредоточились в непосредственной близости от него, поскольку узнали, что большинство его воинов разъехалось по своим наделам, а в распоряжении хорезмшаха осталась лишь личная дружина73.

 

Феодализация военного дела и окончательное оформление рыцарства привели к сокращению численности войска. В Западной Европе уже Карл Великий имел в своем распоряжении не более 5 тыс. всадников74. Вплоть до XIV в. редко кому из европейских правителей удавалось собрать войско подобной численности. В боях участвовало обычно несколько десятков или сотен рыцарей. Во всей Англии при Вильгельме I (1066 - 1087 гг.) насчитывалось около 5 тыс. рыцарей; столетие спустя эта цифра возросла до 6400. Под знамена английских королей в XI-XIII вв. для участия в крупных походах собиралось обычно лишь несколько сотен рыцарей, и даже с учетом пехотинцев численность войска тогда ни разу не превышала 10 тыс. человек75. Немногочисленны были и войска крестоносцев. В XI-XII вв. общее число западноевропейских рыцарей в Сирии и Палестине не превышало 3 тысяч. В боях с мусульманскими войсками участвовало максимум до 700 рыцарей. Лишь в 1099 г. при Аскалоне и в 1125 г. при Хазарте их было чуть более 1 тысячи. Даже с учетом пеших лучников и копейщиков войско крестоносцев никогда не превышало 15 тыс. человек76.

 

Численность армий на Ближнем и Среднем Востоке в X-XII вв. также не превышала 20 тыс. человек. Буидское государство, одно из самых могущественных в X в., выставляло в среднем от 5 до 10 тыс. воинов; лишь в момент крайнего напряжения сил численность его войска возрастала до 20 тысяч77. Еще малочисленнее были войска других восточных стран. В XII в. оформление восточного рыцарства и феодализация военного дела привели к дальнейшему падению численности войск. У Салах ад-Дина, победителя крестоносцев и основателя одного из сильнейших государств, войско состояло из 8 - 12 тыс. человек78. В XIII в. поступательное развитие феодализма на Востоке было замедлено монгольским нашествием. На смену местным светским феодалам в ряде случаев пришла военно-кочевая знать. Но там, где нашествие не затронуло какие-то страны (например, Египет), рыцарство сумело сохранить свое положение. Не случайно туда перебрались остатки ордена "Футувва". Вот почему значительная часть литературы "фурусийа", предметов мусульманского рыцарского вооружения XIII-XVI вв. и восточной геральдики имеет египетское происхождение79.

 

Рыцарство в Египте вскоре приобрело замкнутый и элитарный характер. Доступ в его среду был ограничен, а внутри него существовала четкая градация, обусловленная величиной земельного владения. На верхней ступени иерархической лестницы располагались эмиры, подразделявшиеся на три разряда80. Ниже находились рыцари, известные в источниках как "халка"; в основном это были мелкие феодалы, утерявшие право на родовые поместья и не имевшие иных средств к существованию, кроме султанских икта, получаемых за военную службу81. В XIV в. заметен упадок икта. Зато росли другие формы феодальной собственности, более соответствовавшие процессу сложения централизованных государств, в которых сильная султанская власть опиралась уже не на своевольные конные отряды феодалов, а на дисциплинированное регулярное войско с огнестрельным оружием. Так произошло, например, в Османской державе.

 

Египетское рыцарство увидело в этом опасность для себя. Местная военно-служилая знать выступила против введения нового оружия и рассматривала Османское государство как "мужицкое", где все "были хамским сбродом, не отличающим слугу от хозяина"82. Но в сражениях 1516 и 1517 гг. красочно экипированная египетская рыцарская конница была наголову разбита новым родом войск султана Селима I, который и присоединил Египет к своим владениям. Значительная часть местных рыцарей была уничтожена, оставшихся включили в состав османской армии и после неудачной попытки мятежа вообще распустили83. На этом практически завершилась история рыцарства Ближнего и Среднего Востока.

 

В XIII-XIV вв. мусульманское рыцарство имело сильные позиции также в Гранадском эмирате. Хотя испанцы в ходе Реконкисты отвоевывали у арабов земли, испанские феодалы считали мусульманских рыцарей равными христианским. Этот факт отражен в средневековой литературе84. Западноевропейское рыцарство завершило свой путь почти так же, как восточное. К XV в. налицо упадок тяжеловооруженной конницы. Развитие городов, рост товарно-денежных отношений подрывали натуральный характер экономики, вели к перерождению сеньориального хозяйства. Возникали новые рода войск. Зарождение капиталистических отношений прямо сказалось на развитии военного дела. На поле боя все чаще появлялись ополчения горожан. Они еще уступали рыцарям в вооружении и лишь изредка одерживали над ними верх. Но когда на первое место вышло огнестрельное оружие, его распространение "повлияло революционизирующим образом не только на само ведение войны, но и на политические отношения господства и порабощения"85.

 

Изготовление пороха и производство огнестрельного оружия находилось в руках горожан. До конца XV в. артиллерия переживала младенческий возраст. Бомбарды не могли менять занятую в бою позицию, заряжались медленно, порох был плохого качества. Малоэффективным было и ручное огнестрельное оружие - аркебузы, уступавшие еще луку и арбалету. Однако рыцарству приходилось все труднее. Оно, опираясь на церковь, объявило бомбарды и аркебузы "омерзительными" орудиями, творением дьявола и ада; пленным аркебузирам приказывали отрубать руки и выкалывать глаза, бомбардиров убивали. С образованием централизованных государств наемное войско все больше вытесняет феодальное. Уже в середине XV в. вооруженные силы Западной Европы базировались и на ленной системе (рыцари), и на городской милиции (ополчение), и на наемниках.

 

В первой половине XV в. феодалы Франции утратили право на собственное войско. Им разрешалось теперь иметь в замках лишь небольшие гарнизоны. В 1445 г. король Карл VII издал ордонансы о введении новой налоговой системы и об организации из уроженцев Франции войска, которое не распускалось в мирное время. Было положено начало постоянному войску, затем появились постоянные армии наемников, превратившиеся в главную вооруженную силу абсолютистских монархий86. Конец XV - начало XVI в. "характеризуются прогрессом сразу в двух областях: французы усовершенствовали артиллерию, а испанцы придали новый характер пехоте. Французский король Карл VIII сделал свои пушки настолько подвижными, что мог не только доставлять их на поле сражения, но и менять их позиции во время боя"87. Возникла полевая артиллерия. Испанцы усовершенствовали аркебузу, которая имела теперь лучшие баллистические качества и стала мушкетом. Его пули пробивали самые прочные рыцарские доспехи. Это новое оружие приобрело решающее значение в борьбе с тяжеловооруженной конницей.

 

И вот при Новаре в 1513 г. "швейцарская пехота буквально прогнала с поля сражения французских рыцарей"; вскоре появился новый вид кавалерии - рейтары: те же наемники, но вооруженные пистолетами и палашами, чье защитное снаряжение лучше соответствовало нововведениям в военном деле; поэтому они вскоре "доказали свое превосходство над закованными в броню" рыцарями88. Западноевропейская рыцарская конница к концу XVI в. перестала существовать, хотя и пыталась найти себе место в новой военной системе, совершенствуя свое снаряжение. Так, в XV в. был изобретен "готический" доспех из сплошных стальных пластин, повторявших конфигурацию человеческого тела. В XVI в. появились "максимилиановские" доспехи, поверхность которых была покрыта желобками, уменьшавшими вес снаряжения. В XVII в. носили доспехи максимальной толщины. Широко представленные ныне в музеях мира89, они тоже не выдержали соперничества с огнестрельным оружием. Рыцарство же как социальная категория преобразовалось в дворянство, поставлявшее армиям командный состав.

 

Самураи просуществовали дольше, ибо в Японии упадок феодализма и развитие капиталистических отношений начались гораздо позже. К середине XIX в. институт самураев исчез; самураи же, как и западноевропейское рыцарство, составили ядро офицерского корпуса японской регулярной армии90. Так завершилась многовековая история рыцарства - одной из важных социальных категорий феодальной общественно-экономической формации как в Европе, так и на Востоке.

 

Примечания

 

1. См.: Вестник древней истории (ВДИ), 1968, N 1, с. 181 - 182.
2. Тацит К. История. Т. 2. Л. 1969, с. 42; Аммиан Марцеллин. История. Вып. II. Киев. 1907, с. 195.
3. Подробнее см.: Белова Н. К. Зарождение и формирование феодализма в Иране. В кн.: Историография стран Востока. М. 1977, с. 225 - 229, 232.
4. См. там же, с. 235 - 237.
5. См. там же, с. 238 - 240.
6. В зависимости от конкретной задачи и особенностей вооружения и тактики противника катафрактарии применяли и другие построения. Однако основным была фаланга.
7. Фрай Р. Наследие Ирана. М. 1972, с. 269.
8. Аммиан Марцеллин. Ук. соч., с. 195.
9. ВДИ, 1968, N 1, с. 190 - 191.
10. Rundgren F. Iranische Lehnworter im Lateinischen und Griechischen. - Orientalia Suecana, 1957, vol. 6, S. 50.
11. Rostovtzeff M. Graffiti. In: The Excavations at Dura-Europos. Vol. 4. New Haven. 1933, p. 217.
12. Аммиан Марцеллин. Ук. соч., с. 239 - 240.
13. Фотографии этого грота см.: Fukai Sh., Horiuchi K. Taq-i-Bustan. Vol. 1 - 2. Tokyo. 1969 - 1972.
14. Дельбрюк Г. История военного искусства в рамках политической истории. Т. 3. М. 1938, с. 3; Kurzer Abrifl der Militargeschichte von den Anfangen der Geschichte des deutschen Volkes bis 1945. Brl. 1974, S. 23.
15. Очерки истории СССР (III-IX вв.). М. 1958, с. 308; Касумова С. Ю. Южный Азербайджан в III-VII вв. (проблемы этно-культурной и социально-экономической истории). Баку. 1983, с. 91 - 92.
16. Касумова С. Ю. Ук. соч., с. 77 - 78.
17. Периханян А. Г. Сасанидский Судебник. Ереван. 1973, с. 230, 359 - 360.
18. Бал'ами. История Табари. Т. 1. Тегеран. 1959, с. 51 (на фарси).
19. Касумова С. Ю. Ук. соч., с. 76 - 77.
20. Орбели И., Тревер К. Шатранг. Л. 1936, с. 25.
21. Каланкатуаци М. История страны Алуанк. Ереван. 1984, с. 120.
22. Hamzae Ispahanensis. Annalium libri X. T. I. Petropoli. 1844, p. 4.
23. Mackenzie D. N. A Concise Pahlavi Dictionary. Lnd. 1971, p. 15.
24. Гардизи. Украшение известий. Тегеран. 1954, с. 75 (на фарси).
25. История Систана. М. 1974, с. 171, 184, 287, 297, 331сл.
26. Там же, с. 297, 299.
27. Разин Е. А. История военного искусства. Т. 2. М. 1957, с. 133; Сыркин А. Я. Поэма о Дигенисе Акрите. М. 1964, с. 69 - 72; Бартольд В. В. Соч. Т. VI. М. 1966, с. 421сл.; Спеваковский А. Б. Самураи - военное сословие Японии. М. 1981, с. 8, 11.
28. См. Маркс К. и Энгельс Ф. Соч. Т. 19, с. 503 - 507.
29. Там же. Т. 14, с. 303.
30. Прокопьев В. П. Армия и государство в истории Германии X-XX вв. Л. 1982, с. 19.
31. Маркс К. и Энгельс Ф. Соч. Т. 19, с. 515.
32. Бессмертный Ю. Л. Феодальная деревня и рынок в Западной Европе XII-XIII веков. М. 1969, с. 146; Barber R. The Knight and Chivalry. N. Y. 1970, p. 12.
33. Колесницкий Н. Ф. К вопросу о германском министериалитете. В кн.: Средние века. Вып. XX. 1961, с. 31 - 35.
34. Якубовский А. Я. Феодальное общество Средней Азии и его торговля с Восточной Европой в X-XV вв. Ч. 1. Л. 1933, с. 26; Заходер Б. Н. История восточного средневековья (Халифат и Ближний Восток). М. 1944, с. 92 - 93; Cahen C. L'evolution de l'iqta' du IXe du XHIe siecle: contribution a une histoire comparee des societes medievales. - Annales, 1953, t. 8, N 1, p. 52.
35. Спеваковский А. Б. Ук. соч., с. 8 - 14; Lewis A. Knight and Samurai. Feodalism in Northern France and Japan. Lnd. 1974, pp. 22 - 27, 33 - 38.
36. Кучма В. В. Командный состав и рядовые стратиоты в фемном войске Византии в конце IX-X вв. В кн.: Византийские очерки. М. 1971, с. 86 - 97; его же. Византийские военные трактаты VI-X вв, как исторический источник. - Византийский временник, 1979, т. 40, с. 67 - 68.
37. Ostrogorsky G. Observations on the Aristockracy in Byzantium. - Dumbarton Oaks Papers, 1971, vol. 25, pp. 14 - 17.
38. Литаврин Г. Г. Византийское общество и государство в X-XI вв. М. 1977, с. 256 - 257.
39. Удальцова З. В., Осипова К. А. Отличительные черты феодальных отношений в Византии (постановка проблемы). - Византийский временник, 1974, т. 36, с 10 - 17.
40. Weiß G. Ostromische Beamte im Spiegel der Schriften des Michael Psellos. Munchen. 1973, S. 2.
41. Спеваковский А. Б. Ук. соч., с. 27 - 60.
42. Гусейнов Р. А. Из "Хроники" Михаила Сирийца. Письменные памятники Востока. Историко-филологические исследования, 1974 г. М. 1981, с. 16.
43. Свечин А. Эволюция военного искусства. Т. 1. М. 1927, с. 142 - 143; Minorsky V. Studies in Caucasian History. Lnd. 1953, pp. 107 - 108.
44. Мелетинский Е. М. Средневековый роман. М. 1983, с. 139 - 140; Кудруна. М. 1983, с. 100, 348 - 349.
45. Усама ибн Мункыз. Книга назидания. М. 1958, с. 123 - 124, 128 - 130, 208 - 209.
46. Там же, с. 200 - 201.
47. Кабус-намэ. М. 1953, с. 78; Ибн Джубайр. Путешествие. М. 1984, с. 207; Ибн Фурат. История. Басра. 1967, с. 136 (на араб. яз.); Ал-Калкашанди. Заря для подслеповатого в искусстве писания. Т. 3. Каир. 1914, с. 480 (на араб. яз.).
48. Насири Хусрау. Сафар-намэ. М. -Л. 1933, с. 125 - 126; Ибн Халду н. Книга назиданий. Т. 5. Каир. 1867, с. 450 (на араб. яз.).
49. Самак-айяр. Кн. 1. М. 1984, с. 148, 318, 518 - 519; кн. 2, с. 12.
50. Кабус-намэ, с. 106 - 111; Низами Гянджеви. Семь красавиц. Баку. 1983, с. 91; Самак-айяр. Кн. 1, с. 34 - 35; Усама ибн Мункыз. Ук. соч., с. 16 - 17.
51. Ефимова Е. Рыцарство. М. 1914, с. 50 - 51; Дельбрюк Г. Ук. соч., с. 180; Verbruggen J. F. The Art of Warfare in Western Europe during the Middle Ages from the Eight Century to 1340. Amsterdam - N. Y. - Oxford. 1977, pp. 29 - 30.
52. Oman Ch. A History of the Art of War in the Middle Ages. Vol. 2. N. Y. 1924, p. 3.
53. Ибн ас-Са'и. Сокращенный сборник. Т. 9. Багдад. 1934, с. 222 (на араб, яз.); Ибн ал-Асир. Полный свод по истории. Т. 12. Бейрут. 1966, с. 440 (на араб, яз.); Ал- Калкашанди. Ук. соч. Т. 12. 1918, с. 274. Об ордене "Футувва" см.: Ал-Дасуки У. Футувва у арабов. Каир. 1953 (на араб, яз.); Taeschner F. Das Futuwwarittertum des islamischen Mittelalters. In: Beitrage zur Arabistik, Semitistik und Islamwissenschaft. Leipzig. 1944; Massignon L. La "Futuwwa" ou pacte d'honneur artisanal entre les travailleurs musulmans au moyen age. - La Nouvelle Clio, 1952, vol. 4; Cahen C. Note sur les debuts de la Futuwwa d'an Nasir. - Oriens, 1953, vol. 6.
54. См.: Ибн ал-Ми'мар. Книга Футуввы. Багдад. 1958 (на араб, яз.); Малышева Д. Б. Исмаилиты. - Вопросы истории, 1977, N 2.
55. Заборов М. А. Крестоносцы на Востоке. М. 1980, с. 142 - 150; Barber R. Op. cit., pp. 225 - 240; Smail R. C. The Crusaders in Syria and the Holy Land. N. Y. - Washington. 1973, pp. 52 - 57.
56. Заборов М. А. Ук. соч., с. 147.
57. Усама ибн Мункыз. Ук. соч., с. 139.
58. Ал-Макризи. Пути к познанию правящих династий. Т. 1, ч. 2. Каир. 1934, с. 528 (на араб. яз.).
59. Гарбузова В. С. Сказание о Мелике Данышменде. М. 1959, с. 121 - 126; Самак- айяр. Кн. 1, с. 148, 338, 346; Низами Гянджеви. Искандер-наме. Баку. 1983, с. 85 - 90, 102, 139, 408.
60. Самак-айяр. Кн. 1, с. 191.
61. Низами Гянджеви. Искандер-наме, с. 301, 305, 308, 310сл.; Гарбузова В. С. Ук. соч., с. 106; Самак-айяр. Кн. 1, с. 152.
62. Усама ибн-Мункыз. Ук. соч., с. 174.
63. Маркс К. и Энгельс Ф. Соч. Т. 3, с. 164.
64. Бессмертный Ю. Л. Ук. соч., с. 110 - 141.
65. Барг М. А. Исследования по истории английского феодализма в XI-XIII вв. М. 1962, с. 132.
66. Гусейнов Р. А. Султан и халиф (Из истории сюзеренитета и вассалитета на Ближнем Востоке XI-XII вв.). - Палестинский сборник, 1969, вып. 19 (82), с. 127.
67. Там же, с. 127 - 128.
68. Руставели Ш. Витязь в тигровой шкуре. Тбилиси. 1966, с. 40, 93; Гусейнов Р. А. Из "Хроники". Статья вторая, с. 20; его же. Из "Хроники" Михаила Сирийца (статья четвертая). - Письменные памятники Востока. Историко-филологические исследования, 1976 - 1977 гг. М. 1984, с. 81; Ибн Биби. Сельджук-наме. Анкара. 1941, с. 42 (на турец. яз.).
69. Ибн Биби. Ук. соч., с. 63 - 64.
70. Гусейнов Р. А. Султан и халиф, с. 128.
71. Садрад-Дин Али ал-Хусайни. Сообщения о сельджукском государстве. М. 1980, с. 125.
72. Gibb H. A. R. Studies on the Civilization of Islam. Lnd. 1962, p. 75.
73. Шихаб ад-Дин Мухаммад ан-Насави. Жизнеописания султана Джалал ад-Дина Манкбурны. Баку. 1973, с. 157.
74. Дельбрюк Г. Ук. соч., с. 12.
75. Там же, с. 120 - 121, 133 - 134; Verbruggen J. F. Op. cit., p. 9.
76. Дельбрюк Г. Ук. соч., с. 291 - 299; Verbruggen J. F. Op. cit., p. 7; Smail C. Crusading Warfare (1097 - 1193). Cambridge. 1967, p. 92.
77. Bosworth C. E. Military Organization under the Buyids of Persia and Iraq. - Oriens, 1967, vol. 18 - 19, p. 158; Kabir M. The Buwahid Dynasty of Baghdad (334/946 - 447/1055). Calcutta. 1964, p. 136.
78. Садави Н. Х. Египетское войско во времена Салах ад-Дина. Каир. 1959, с. 8 - 10 (на араб, яз.); Gibb H. A. R. Op. cit., pp. 80 - 81.
79. Зайончковский А. Арабские, персидские и турецкие трактаты о военном искусстве (XII-XV вв.). - Восточная филология, Тбилиси, 1973, вып. 3; Zaky A. R. Military Literature of the Arabs. - Islamic Culture, 1956, vol. 30, N 2; Yucel U. Thirteen Centuries of Islamic Arms. -Apollo, 1970, vol. 92, N 101.
80. Ал-Калкашанди. Ук. соч. Т. 3, с. 480; Mayer L. A. Saracenic Heraldry. Oxford. 1933.
81. Семенова Л. А. Салах ад-Дин и мамлюки в Египте. М. 1966, с. 52.
82. Ибн Ийас. История Египта, известная редкими цветами среди событий эпохи. Т. 5. Каир. 1961, с. 162 (на араб, яз.); Agalon D. Gunpowder and Firearms in the Mamluk Kingdom. Lnd. 1956, pp. 86 - 108.
83. Иванов Н. А. Османское завоевание арабских стран, 1516 - 1574. М. 1984, с. 23 - 47.
84. Де Ита Х. П. Повесть о Сегри и Абенсеррахах, мавританских рыцарях из Гранады. М. 1981, с. 10, 17, 27 - 28, 48, 51.
85. Маркс К. и Энгельс Ф. Соч. Т. 20, с. 171.
86. См. там же. Т. 14, с. 27 - 29.
87. Там же, с. 30.
88. Там же, с. 305.
89. Ларченко М. Н. Западноевропейское оружие XV-XVII веков в Эрмитаже. Л. 1963; Blair C. European Armour circa 1066 to circa 1700. Lnd. 1958; Schobel J. Prunkwaffen. Brl. 1983; Muller H., Kunter F. Europaische Helme. Brl. 1984.
90. Спеваковский А. Б. Ук. соч., с. 23 - 26, 144 - 146.




Отзыв пользователя

Нет отзывов для отображения.




  • Категории

  • Файлы

  • Темы на форуме

  • Похожие публикации

    • Волкова И. В. Военное строительство Петра I и перемены в системе социальных отношений в России
      Автор: Saygo
      Волкова И. В. Военное строительство Петра I и перемены в системе социальных отношений в России // Вопросы истории. - 2006. - № 3. - С. 35-51.
      Вопрос о влиянии военной реформы Петра I на систему социальных отношений в России не стал предметом самостоятельной научной разработки, несмотря на определенный интерес к этой теме историков разных поколений и школ.
      Между тем в социальной реконструкции и подготовительных шагах к ней, предпринятых Петром Великим, армии отводилась ключевая роль. Точкой отсчета в создании регулярной армии можно считать 1699 г., когда был объявлен призыв "даточных" людей - по существу первый в России набор рекрутов-воинов, поставляемых податными сословиями. Первоначально к решению этой задачи привлекались землевладельцы, которым предписывалось обеспечить не менее одного воина с 50 крестьянских дворов, а служившие по московскому списку должны были дополнительно представить по одному конному даточному со 100 дворов. С 1705 г. рекрутские наборы становятся систематическими, а ответственность за выделение рекрутов перекладывалась с землевладельцев на городские и сельские общины. Тогда же норма поставки рекрутов возросла до одного человека с 20 дворов. Вместе с тем дворянство полностью не отстранялось от участия в рекрутском наборе: за ним закреплялся контроль над общинным сбором воинов, а для тех, кто не мог обеспечить затребованного количества, норма удваивалась. В дополнение к этому владельцы имений должны были подготовить по одному кавалеристу с 80 дворов1. Только из среды сельских жителей к 1711 г. в армию было отправлено 139 тыс. человек2.
      В отличие от предшествующего времени, когда даточные служили во вспомогательных войсках, теперь они становились солдатами регулярной армии - основой вооруженной силы. Заботу об их содержании, обучении, применении брало на себя государство. Поскольку рекрутская повинность являлась общинной, выбор кандидатов и очередность участия семей в отбывании повинности определяла община. Военная служба была пожизненной - сданный государству рекрут выбывал из своего прежнего социального состояния и по сути дела навсегда прощался со своей малой родиной и сородичами.
      Другим источником комплектования армии являлся прием волонтеров - из "вольницы", так называемых вольных гулящих людей. Под эту категорию подпадали беглые холопы, крепостные, вольноотпущенники. Государство шло навстречу их стремлению служить в армии - поступаясь тяглецом, но приобретая взамен солдата. Уже в первый набор 1699 г. из вольницы было поверстано в службу 276 человек3. В дальнейшем их приток в армию неуклонно возрастал вплоть до второй половины XVIII в., когда таких соискателей стали отсылать назад4.
      Третьим постоянным каналом пополнения вооруженных сил была мобилизация дворянского сословия на военную службу. В отличие от податных сословий, для которых рекрутская повинность носила общинный, но не личный характер, дворянство привлекалось к личной поголовной и пожизненной службе.

      Император Пётр I за работой. Худояров В. П.
      Воинская повинность ложилась тяжелой ношей на все сословия. Вместе с тем рискнем заметить, что в наибольшей степени она давила на дворянство, ломая привычные устои его жизни. Так, к началу Северной войны служилый характер поместья был уже не более чем фикцией. По образному выражению И. Т. Посошкова, дворянство хотело "великому государю служить, а сабли б из ножон не вынимать"5. Заставить дворянина навсегда сменить домашний шлафрок на военный мундир можно было только, поместив его в перекрестие разных форм давления: силовых приемов, моральных и материальных стимулов, правовых санкций. В это "аккордное" воздействие входили указ о единонаследии от 1714 г. и разрешение приобретать недвижимость по истечении определенного стажа общественно-полезной деятельности, выталкивавшие молодых дворян на государственную службу. Однако в любом случае в системе мер, воздействующих на дворянство, преобладал язык ультиматумов и насилия. До известных пределов эта метода была эффективной. Если в середине XVII в. в армии числилось 16 980 дворян, то в начале XVIII в. - 30 тысяч6. Разница в цифрах связана не только и не столько с естественным приростом корпуса служилых по отечеству, сколько с всеохватывающим государственным учетом и контролем над отбытием дворянами воинской повинности.
      Ужесточение норм дворянской службы шло сразу по нескольким линиям. Во-первых, снижался призывной возраст с 16 лет до 13 - 147. Во-вторых, периодическое исполнение воинского долга заменялось постоянной службой. В-третьих, осуществлялась максимально полная мобилизация на службу. Наибольшее неудобство, однако, заключалось в том, что эти требования угрожали экономическим основам существования дворянства. Оставшиеся без хозяйского попечения имения быстро приходили в упадок, либо служили обогащению приказчиков.
      Установив служилый статус феодального землевладения, власть позаботилась и о том, чтобы посредством земельных раздач и конфискаций повысить качество дворянской службы. Так, например, за добросовестное исполнение воинского долга в пехотных и кавалерийских полках при Петре Великом получили поместья 34 иностранных полковника. По неполным данным за первую половину XVIII в. обширные земельные владения были розданы 80 лицам, причем наивысшая интенсивность таких раздач совпала по времени с созданием и "обкаткой" регулярной армии в 1700 - 1715 годы. Подобно тому, как наделение землей с крестьянами поощряло энтузиазм на служебном поприще, земельные конфискации, производившиеся через специальное учреждение - Канцелярию конфискации, служили радикальным средством расчета с теми, кто отказывался следовать правительственным директивам. Лишь за первую половину XVIII в., по неполным данным, были ослаблены отпиской, либо вовсе ликвидированы 128 владений; при этом только у 8 владельцев за этот период времени было отобрано 175 тыс. крепостных крестьян8. Политика Петра I целенаправленно подрывала полуавтономное положение дворянства в социальном порядке и вовлекала его в полезную деятельность сугубо по правилам, предписанным верховной властью.
      В этом отношении следует признать не слишком убедительным взгляд на этот предмет, который утвердился в отечественной историографии. Исходя из представления о самодержавии как органе диктатуры дворянства, советская историческая наука в свое время затратила немало усилий для того, чтобы подогнать под ту же схему и деятельность Петра I. В частности, в качестве иллюстрации тезиса о "классовом неравенстве" и "эксплуататорском обществе", упрочившихся при Петре I, приводился факт получения первого офицерского чина половиной дворянских служащих либо при поступлении в армию, либо через год после начала службы. Под тем же углом зрения освещалось и сравнительно медленное насыщение командной верхушки русской армии выходцами из податных сословий9. Некоторые авторы акцентировали внимание на высказывавшихся Петром I соображениях о том, чтобы "кроме гвардии, нигде дворянам в солдатах не быть", "нигде дворянским детям сначала не служить, только в гардемаринах и гвардии", о преимущественном зачислении в морскую гвардию царедворцев (то есть бывших служащих по московскому списку)10. Определенную дань этим оценочным суждениям отдал и английский исследователь Дж. Кип. По его мнению, установленная при Петре I процедура баллотирования соискателей офицерского звания в офицерском собрании полка позволяла скрытым консерваторам сдерживать карьерный натиск со стороны сослуживцев неблагородного происхождения11. Однако такой подход представляется все же односторонним и предвзятым.
      Даже при том, что Петру I скорее всего было небезразлично, с каких стартовых позиций начинали свой служебный путь отпрыски благородных родов, а у защитников дворянских прерогатив имелись определенные способы затормозить восхождение к высоким чинам ретивых "подлорожденных", вектор социального отбора на военной службе определялся не личными пристрастиями отдельных лиц, будь то даже сам царь. Решающим фактором был спрос поднимающейся армии и молодой державы на эффективные кадры, из каких бы страт они не исходили. Что касается использования дворянского потенциала, то весьма разборчивое отношение к нему явственно обозначилось уже на этапе становления регулярной армии. Лишь 6 тыс. из 30 тыс. числившихся на военной службе дворян вошли в состав высшего командного звена. А остальные, то есть основная масса, подвизались рядовыми и младшими командирами в пехоте и коннице12. Наконец, призвав под знамена молодую дворянскую поросль, власть вовсе не собиралась давать ей послабления. Перспектива выйти в офицеры большинству улыбалась не ранее чем через 5 - 6 лет службы в солдатах, что ставило их на одну ступень с бывшими холопами и крепостными. Вместо искусной имитации ратных трудов, когда дворянские ополченцы прежних времен во время боя отсиживались в лощинах, либо гнали впереди себя боевых холопов, либо подставлялись под легкое ранение ради почетного комиссования, теперь предлагалось реальное участие в боевых операциях, без подставных фигур и театральных эффектов. На протяжении всех войн петровского времени в повышенный тонус дворянство приводили царские распоряжения, звучавшие как грозный окрик для балованных чад знатных родителей. Так, в 1714 г. царь строго-настрого указывал, чтобы дети дворян и офицеров, не служивших солдатами в гвардии, "ни в какой офицерский чин не допускались", а также чтобы "чрез чин никого не жаловать, но порядком чин от чину возводить"13. Эта же установка, облеченная в форму закона, повторялась и в Табели о рангах (п. 8). Выказывая уважение к аристократическим титулам, законодатель все же настаивал на абсолютном приоритете чина и ранга, достигнутого на службе, над всеми прочими знаками достоинства: "однако ж мы для того никому какова рангу дать не позволяем, пока они нам и отечеству никаких услуг не покажут, и за оные характера не получат"14.
      Твердое намерение власти в отношении служилого дворянства состояло в том, чтобы поставить его в авангарде своих начинаний, установив соответствующую меру спроса. Принцип возрастающего наказания по мере повышения в чине и социальном статусе декларировался и в Воинском артикуле: "Коль более чина и состояния преступитель есть, толь жесточае оной и накажется. Ибо оный долженствует другим добрый приклад подавать и собой оказать, что оные чинить имеют"15. Таким образом, Петр I активно старался учесть в нормативных актах высказывавшееся им в частных беседах мнение, что "высокое происхождение - только счастливый случай, и не сопровождаемое заслугами учитываться не должно"16.
      По мнению иностранцев, именно дворянство в наибольшей степени испытало на себе тяжелую длань окрепшего самодержавия: Петр I "подлинно заставил своих дворян почувствовать иго рабства: совсем отменил все родовые отличия, присуждал к самым позорным наказаниям, вешал на общенародных виселицах самих князей царского рода, упрятывал детей их в самые низкие должности, даже делал слугами в каютах". Впрочем, петровская перестройка коснулась не только тех дворян, которые отбывали службу, но и престарелых ветеранов, пребывавших на покое: невзирая на "страдания и вздохи", как писал Фоккеродт, царь переселил их в Петербург17.
      Вместе с тем нетерпимость Петра I к благородным бонвиванам, анахоретам или непокорным отщепенцам еще не означала замаха на изменение сословной структуры общества. Петр I не был антидворянским царем, точно также как он не являлся и продворянским монархом. Он не изменил сословного деления общества и не посягнул на крепостное право ввиду того, что эти институты представляли собой немалое удобство с точки зрения мобилизации всех наличных ресурсов для выполнения государственных программ. Однако он успешно осуществил другую, более локальную задачу - расширения каналов вертикальной мобильности и внедрения принципов меритократии в процессы социальной селекции и возвышения.
      В 1695 г. был введен запрет на производство служилых людей в стольники и стряпчие. А в 1701 г., одновременно с началом создания регулярной армии, было приостановлено пожалование в московские чины. В противовес княжеским титулам были учреждены новые графские и баронские, которыми наделялись активные деятели реформ, зачастую совсем неблагородных кровей, а также ордена святых Андрея Первозванного и Александра Невского, которыми награждали особо отличившихся службистов. Параллельно корпус служащих обретал новую структуру, окончательно оформленную в 1722 г. в виде лестницы чинов и рангов18.
      Людей, не погруженных в российскую реальность так глубоко, как подданные Петра I, крайне удивляла скорость освоения дворянством стандартов поведения, заложенных в чиновной субординации и уставах. Уже в 1709 г. датский посланник Ю. Юль засвидетельствовал глубокое проникновение начал чинопочитания в строй межличностных отношений. По его отзыву, офицеры проявляли подобострастное почтение к генералам, "в руках которых находится вся их карьера": они падают перед ними ниц на землю, прислуживают им за столом, наподобие лакеев. Иностранцы связывали этот феномен с личным примером царя, который последовательно прошел все ступени военно-морской карьеры, дослужившись в 1710 г. до звания шаутбенахта (чина, соответствующего конр-адмиралу). С немалой потехой Юль взирал на те сложные эволюции, которые в 1710 г. проделывал властелин огромной империи для того, чтобы получить от генерал-адмирала командование над бригантинами и малыми судами в предстоящем походе на Выборг. Датского посланника завораживала и та щепетильная уважительность к вышестоящему по званию и должности, которую неизменно демонстрировал Петр I. Приказы генерал-адмирала он выслушивал стоя, сняв головной убор, а после того, как приказ был отдан, надевал головной убор и старательно принимался за работу. Юль подмечал, что, находясь на судне, царь по собственной инициативе слагал с себя преимущества царского сана и требовал обращения с собой, как с шаутбенахтом. От внимания иностранцев не укрылся и тот факт, что в многочисленных поездках по стране Петр I выступал не в царском обличий и не под собственным именем, а в звании генерал-лейтенанта, предварительно получив подорожную от А. Д. Меншикова. Самоценность офицерского чина, всячески культивируемая царем, подкреплялась и весьма убедительным показом сопутствующих ему прав и льгот. Фактически офицерский чин бронировал для его обладателя место в клубе избранных. Именно такой характер царь пытался придать офицерскому корпусу, неизменно посещая крестины, родины, свадьбы, похороны в домах офицеров, в том числе младших, всегда, когда оказывался поблизости19.
      Царские резиденции в новой столице отстраивались в окружении жилищ офицерских семей, лишний раз подчеркивая тем самым тесную взаимосвязь и высокую доверительность отношений. Обязательное включение офицеров в список гостей на придворных торжествах и церемониях, распространение на членов их семей почестей, сопряженных с чином, поручения по управлению отдельными территориями, учреждениями, социальными группами с установлением в ряде случаев верховенства над бюрократическими инстанциями - все это утверждало офицерскую организацию в качестве ведущей референтной группы в общем корпусе государственных служащих. В 1714 г. дворянам с офицерским званием царь приказал называться не шляхтичами, как гражданским лицам, а офицерами, тем самым однозначно поставив принцип выслуги выше принципа благородства по рождению, а офицерское звание выше аристократического титула20.
      Впрочем, прокламированный государственной властью престиж был не единственным притягательным магнитом, который влек в офицерский корпус любого новичка, вступавшего на стезю карьеры. Кураж молодого службиста серьезно подстегивался материальными стимулами, в особенности много значившими для вчерашних крепостных, холопов, "вольницы" без кола и без двора. Для подавляющего большинства из них с первых же дней армия предоставляла, пусть небезопасное, зато надежное убежище от голода, холода и прочих напастей, подстерегавших маргинала на крутых маршрутах жизненного пути. Принимая под свое покровительство весь этот разношерстный сброд, верховная власть и военное командование гарантировали ему крышу над головой, обмундирование и отличное довольствие. Суточная норма солдатского порциона состояла из двух фунтов (820 г) хлеба, фунта (410 г) мяса, двух чарок (0,24 л) вина, гарнца (3,3 л) пива. Кроме того, ежемесячно выдавалось по 1,5 гарнца крупы и 2 фунта соли. По мере повышения в звании размер порциона возрастал едва ли не в геометрической прогрессии. Так, прапорщику на день полагалось 5 таких пайков, капитану - 15, полковнику - 50, генерал-фельдмаршалу - 200. В кавалерии к порциону добавлялся рацион - годовая норма фуражного довольствия для лошади. (Для капитана предусматривалась выдача от 5 до 20 рационов, для полковника - от 17 до 55, для генерал-фельдмаршала - 20021.)
      Солдат петровской армии получал денежное вознаграждение в размере 10 руб. 32 коп. годовых, в кавалерии - 12 рублей22. Такое же жалованье выплачивалось в гвардейских частях, однако, старослужащие солдаты гвардии получали двойное содержание, а их женам отпускалось месячное довольствие - хлеб и мука. Жалованье офицера было солидным: поручику платили 80 руб. в год, майору - 140 руб., полковнику - 300, а полному генералу - 3600 рублей. Характерно, что за время петровского царствования жалованье офицерам пересматривалось в сторону повышения пять раз23! Возможность быстро выправить свое материальное и социальное положение определялась тем, что еще по ходу тяжелых боевых действий первой половины Северной войны, Петр I ввел порядок производства в офицеры за доблесть и мужество в бою. А уже в 1721 г. специальным указом царя было узаконено правило включения обер-офицеров с их потомством в состав дворянского сословия24. Годом позже этот принцип был закреплен в Табели о рангах: отныне любой военнослужащий, достигший первого обер-офицерского звания прапорщика обретал права потомственного дворянства.
      Революционное значение этих новаций в полном объеме можно оценить лишь с учетом того факта, что по каналам рекрутчины и вольного найма в армию вливались представители социальных потоков, безнадежно забракованных в своих прежних популяциях. Крестьянская община, занимавшаяся с 1705 г. раскладкой рекрутской повинности, очень быстро превратила последнюю в канализационный сток для девиантов, являвшихся бельмом на глазу у сельского мира: пьяниц, бузотеров, тунеядцев, воров, сутяг. Эту тенденцию всячески поддерживала и поместная администрация, требовавшая избавления поселений при помощи рекрутчины от людей с уголовными наклонностями и неуживчивым характером. Сельские власти старались сбыть с рук нетяглоспособных крестьян, рассматривавшихся как балласт при распределении налогов и повинностей внутри общины25. Еще более клейменная публика притекала в армию через прием разгульной "вольницы", впитывавшей в себя наиболее криминогенный субстрат.
      Собрав под военными знаменами социальных париев, армия не только выводила их из социального тупика, но и вручала мандат на неограниченный рост в чинах и званиях. Это решение принесло абсолютный выигрыш как обществу, частично разгрузившемуся от переизбытка правонарушителей, так и армии, получившей в свое распоряжение мощный костяк из людей, готовых поставить на кон собственную жизнь ради шанса вырваться из приниженного социального положения. Уже к концу Северной войны в руководящем составе русской армии, главным образом в пехоте, насчитывалось 13,9% выходцев из податных сословий. 1,7% состояли в командной верхушке самого аристократического рода войск - кавалерии26. А в элитных гвардейских полках - Семеновском и Преображенском - их удельный вес достигал 56,5% (в рядовом составе он доходил до 59%, а у унтер-офицеров - 27%)27.
      Достигаемый статус облегчался и тем, что широкая кость простолюдина, закаленного своим прошлым существованием, лучше, чем тонкая дворянская "косточка", приспосабливалась к тем перегрузкам, которые приходились на сражающуюся армию молодой державы. Юль, наблюдая русскую армию в различных перипетиях ее боевой деятельности, выделял как две стороны одной медали: склонность к буйству, проступавшую в особенности на оккупированной территории в моменты ослабления начальственного контроля, и готовность к преодолению любых препятствий при исполнении приказов командования28.
      Помещенное в общую среду обитания с "отбросами" общества и в сферу действия единых стандартов службы, родовое дворянство испытало тяжелый психологический шок. Отголоски сильнейших переживаний и злопыхательства по этому поводу доносились из аристократических кабинетов и гостиных и в конце XVIII века. Тираническим произволом княгиня Е. Р. Дашкова считала приобщение дворян к азам рабочих профессий на службе, так как это уничтожало различия между благородной и плебейской кровью29. А просвещенный консерватор М. М. Щербатов усматривал величайшую несправедливость в том, что "вместе с холопами... писали на одной степени их господ в солдаты, и сии первые по выслугам, пристойных их роду людям, доходя до офицерских чинов, учинялися начальниками господам своим и бивали их палками"30.
      Однако именно в этом, доселе незнакомом дворянству ощущении зависти и ревности к успехам своих "подлорожденных" сослуживцев был сокрыт могучий источник социального преобразования. Если указы, насылавшие кары за уклонение дворян от дела, обеспечивали его физическую явку в воинские части, то совместная служба с напиравшими простолюдинами навязывала соревновательную гонку. Иными словами, она пробуждала в любом дворянине начала здоровой конкуренции и карьеризма, которые пребывали в дремотном состоянии вследствие закоренелой местнической традиции. Ведя коварную игру с привилегиями старинного шляхетства, петровская практика ставила его перед необходимостью подтвердить нелегкими трудами свое первенствующее положение среди остальных сословных групп. Острота ситуации заключалась в том, что состязательная борьба требовала от дворянства, переступая через свое естество, перенимать те качества, которые обусловливали высокую конкурентоспособность армейских выдвиженцев из социальных низов: отвязанную смелость вчерашнего подранка, стойкое перенесение невзгод, быструю практическую обучаемость, мощный посыл к ускоренному движению вверх по лестнице чинов.
      Тонкий расчет, заложенный в петровскую программу подготовки и переподготовки кадров, видели и понимали некоторые из наиболее проницательных политических "обозревателей". Дипломатический агент австрийского двора О. А. Плейер в 1710 г. доносил своему государю о чудодейственном средстве, изобретенным русским царем для максимизации отдачи от своих военнослужащих. По его словам, наказывая нерадивых и публично вознаграждая храбрых и добросовестных, "он внушил большинству русских господ самолюбие и соревнование, да сделал еще и то, что, когда они теперь беседуют вместе, пьют и курят табак, то больше уже не ведут таких гнусных и похабных разговоров, а рассказывают о том и другом сражении, об оказанных тем или другим лицом хороших и дурных поступках при этом, либо о военных науках"31.
      Датский посланник Юль, внимательно следивший в 1709 г. за учениями русских пехотинцев, признавал, что они могут дать фору любому европейскому войску. В письме к коллеге в Дании дипломат писал, что "датский король давно бы изменил политику, если б имел верные сведения о состоянии царской армии". А после Пруте кого похода он во всеуслышание заявлял, что не знает другой армии, которая выдержала бы все неисчислимые бедствия, выпавшие на долю русских солдат и офицеров во время этого злоключения32. Вывод Юля подтверждал его личный секретарь Р. Эребо, пораженный общностью нестерпимых лишений, которые делили все участники похода - от первых генералов до последнего рядового. В качестве примера беспредельной выносливости русской армии Эребо приводил обеденное меню из "блюда гороха с пометом саранчи, постоянно в него падавшим", которым благодарно довольствовались на марше русские генералы33.
      Однако, пожалуй, самое оглушительное впечатление произвело русское воинство на шведов. Переоценив значение своей победы под Нарвой в 1700 г., Карл XII переключил внимание на других участников антишведской коалиции и упустил из виду рывок своего русского противника, сделанный между 1700 - 1709 годами. Взяв на вооружение сильные стороны каролинской армии - динамичное наступление с беспрерывным движением и ведением огня, а также кавалерийскую атаку в сверхплотном строю - "колено за колено", русская армия, по оценке шведских историков, сравнялась со шведами в технике боя и в то же время превзошла их своей волей к победе и профессиональной ответственностью. Различие между этими армиями было тем более разительным, что в технологии их строительства было немало схожего. Подобно тому, как это было заведено Петром Великим, шведская армия еще с XVII в. комплектовалась за счет поселенной рекрутской системы, при которой поставки солдат и содержание армии были возложены на гражданское население. Так же, как это позднее произошло и в России, в угоду военным потребностям государства в Швеции были урезаны привилегии дворян. В 1680 г. была произведена редукция дворянских земельных владений и упразднены их иммунитетные права. В 1712 г. на дворян был распространен чрезвычайный поимущественный налог34. Кроме того, Карл XII, прирожденный воин, умел возбудить в своих подданных страсть к военному ремеслу и жажду военных трофеев35. Однако участие в боевых операциях не открывало никаких новых социальных перспектив перед лично свободным шведским крестьянином и тем более перед дворянином, а по мере затягивания войны вообще воспринималось как бессмысленное и неблагодарное занятие. Совсем иначе - в России. Установив, с одной стороны, сверхвысокие ставки вознаграждения за доблестный ратный труд, и сверхвысокие риски утраты всех прав за его профанацию, с другой стороны, Петр I создал между этими полюсами поле напряженности, в котором буквально кристаллизовались военные таланты.
      Примечательно, что выдержавшее экзамен на социальную и профессиональную пригодность дворянство не только не возводило хулу на преобразователя, но и внесло решающую лепту в романтизацию эпохи и создание культа Петра Великого. Идея метаморфозиса, или преображения под действием преодоленных трудностей, явно или имплицитно, вошла в дворянское понимание человеческой ценности. Об этом свидетельствуют многочисленные высказывания и поступки деятелей петровской и послепетровской эпохи. Так, получая в 1721 г. назначение на рискованное, если не сказать, зловещее место российского резидента в Стамбуле, морской офицер И. И. Неплюев бросился благодарить царя за оказанное доверие. Вот как он сам впоследствии описывал свой порыв: "Я упал ему, государю, в ноги и, охватя оные, целовал и плакал". А еще через некоторое время он писал с нового места службы своему покровителю Г. П. Чернышеву: "Ныне же нахожусь... отпуская ... курьера и во ожидании - как мои дела приняты будут, в безмерном страхе, и, если оные, к несчастью моему, не угодны окажутся его императорскому величеству, то по истине я жить более не желаю"36.
      Несколько десятилетий спустя, отправляя этого сановника по его собственному желанию на заслуженный отдых, императрица Екатерина II попросила его кого-нибудь рекомендовать на свое место. На это престарелый ветеран прямодушно ответил: "Нет, государыня, мы, Петра Великого ученики, проведены им сквозь огонь и воду, инако воспитывались, инако мыслили и вели себя, а ныне инако воспитываются, инако ведут себя и инако мыслят; итак я не могу ни за кого, ниже за сына моего ручаться"37. Позицию младших "птенцов гнезда Петрова" очень точно отражало и сообщение В. А Нащокина, начавшего свою военную карьеру в 1719 г., о горьких сетованиях в кругу его юных сослуживцев на то, что застали лишь финал героической эпохи, в то время как их отцы сложились и возмужали в ней: "Блаженны отцы наши, что жили во дни Петра Великого, а мы только его видели, чтоб о нем плакать"38.
      Процесс перевоспитания личности, или попросту, говоря словами самого Петра I, "обращения скотов в людей"39, проходил через всю систему социальных связей и положений, в которые помещался военнослужащий. Азбучную грамоту взаимодействия с непохожим на себя социальным субъектом дворянин усваивал из военного законодательства. Еще в 1696 г. указами царя офицерству воспрещалось пользоваться трудом нижних чинов в личных целях40. Для услужения офицерам в приватной жизни вводился институт денщиков. Воинский артикул 1715 г вводил особую шкалу санкций за превышение полномочий в обращении с подчиненными. За отдачу приказа, не относящегося к "службе его величества", офицер подлежал наказанию по воинскому суду (артикул N 53). За принуждение солдат "к своей партикулярной службе и пользе, хотя с платежом или без платежа", офицеру угрожало лишение чести, чина и имения (артикул N 54). Добровольная работа солдат на офицера по портновскому или сапожному ремеслу допускалась, но только в свободное время, с разрешения начальства и с обязательным условием оплаты этих услуг (артикул N 55).
      Закон ограждал солдат и от офицерского произвола: за нанесение побоев "без важных и пристойных причин, которые к службе его величества не касаются", офицер должен был ответить перед воинским судом, а за неоднократные проявления подобной жестокости лишался чина (артикул N 33). За убийство подчиненного, преднамеренное или непреднамеренное, офицер приговаривался к смертной казни через отсечение головы. Если же смерть подчиненного произошла в результате справедливо понесенного, но чрезмерно жестокого наказания, командир подлежал разжалованию, денежному штрафу или тюремному заключению (артикул N 154). Разворовывание жалованья, провианта, удержание сверх положенных сумм мундирных денег каралось лишением офицера чина, ссылкой на галеры или даже смертной казнью (артикул N 66). Офицеру так же возбранялось отнимать у своих подчиненных взятые на войне трофеи (артикул N 110)41.
      Петровское военное законодательство старательно пыталось вытравить помещичьи замашки из привычек дворян-офицеров. Остальное доделывали принцип выслуги, положенный в основу продвижения для любого военнослужащего, и общность фронтовой судьбы, заставлявшей тянуть лямку благородному бок о бок с "подлорожденным". Потенциальная возможность для рядового из социальных низов дослужиться до офицерского звания выбивала из рук родовитого дворянства последний козырь безраздельной исключительности и умеряла сословную спесь. А тяготы и опасности бесконечной походной жизни склоняли любого природного шляхтича к тому, чтобы увидеть в своем незначительном сослуживце не бессловесную тварь, а боевого товарища. Высокая интенсивность военных действий, сопутствующая всему петровскому царствованию, придавала особый динамизм становлению военно-корпоративного единства.
      Иностранцы подмечали особую манеру русских командиров высокого ранга во внеслужебной обстановке держаться запанибрата с самыми младшими из своих подчиненных. Такое поведение, как считал Юль, в Дании - более свободной и цивилизованной стране чем Россия, "считалось бы неприличным и для простого капрала"42. Однако в России оно воспринималось как само собой разумеющееся и распространялось на отношения младших офицеров и солдат. Между тем реалии, которые, на первый взгляд, отменяли субординационные образцы отношений, на самом деле тесно уживались с ними, придавая лишь некоторый национальный колорит универсальной модели. Феномен, выпадавший, с точки зрения сторонних наблюдателей, из общего ряда, находит свое прямое объяснение в социальной психологии. Б. Ф. Поршнев подчеркивал унификацию социально-психических процессов, побуждений, линии поведения внутри дифференцированной общности в условиях противостояния враждебным силам. Перед лицом конкретного противника субординационная огранка отношений и иерархическая структура большого коллектива, вроде армии, неизбежно тускнеют: "чем определеннее и ограниченнее "они", тем однороднее, сплошнее общность и соответственно более осязаемо ощущение "мы"43.
      Почти полное равенство шансов и возможностей при формировании корпуса военнослужащих было тесно связано с возросшими возможностями власти. Опыт Петра Великого показывал, что во многих случаях авторитарная власть была склонна направлять свои полномочия на благо всему социуму, быстро и эффективно справляясь с наиболее патогенными зонами внутри него.
      Вытолкнув дворянство из родовых гнезд и вытянув его по струнке военных уставов, правительственная власть устранила опасность превращения его в злокачественный нарост на государственном теле. Военное строительство Петра I повлекло за собой окончательную и бесповоротную ресоциализацию дворянства. Ее важнейшим итогом стало насильственное разрешение межролевого конфликта, в котором постоянно сталкивались интересы помещика-землевладельца и служилого человека. Выдавленное из своих имений дворянство быстро осваивало новые стандарты поведения, училось подходить к событиям не по меркам местнических отношений и локального сообщества, а с точки зрения общегосударственных интересов. Старавшийся дезавуировать дела Петра I князь Щербатов мог привести в пользу своей точки зрения - о приоритете государственного подхода в поступках старомосковской боярской знати - всего лишь два-три примера (о стойкости московского посла Афанасия Нагого в плену у крымского хана, да о сбережении государственной казны боярином П. И. Прозоровским)44. Между тем, примеры жертвенного патриотизма дворян в петровскую и послепетровскую эпоху исчислялись тысячами.
      В сознании дворянства - и родового, и выслуженного - прочно утвердился государственнический этос, положенный на целый свод правил поведения. В данной системе координат чин рассматривался лишь как некий агрегирующий показатель полезной деятельности, а сама служба - как единственный тест ценных качеств личности. Отсюда вытекали и ее идеальные каноны: начинать служебный путь с самых низших ступеней, без нытья брать трудные барьеры, не заискивать перед сильными мира сего, не ронять воинской чести не только на поле брани, но и на житейском поприще. Впитывая из семейных преданий образцы воинской доблести, любой юный дворянин мерил по ним и собственные достижения. Ветеран всех российских войн конца XVIII - начала XIX вв. полковник М. М. Петров рассказывал об отцовском наказе, данным ему и брату в придачу к фамильной дворянской грамоте: "Посмотрите - этот пергамент обложен кругом рисовкою по большей части полковыми знаменами, штандартами и корабельными флагами, обставленными военным оружием, и атлас, его покрывающий... предназначает огненно-кровавым цветом своим уплату за эту честь огнем и кровию войн под знаменами Отечества"45.
      Интересно, что в условиях послепетровского смягчения дворянской службы дворяне самого младшего поколения порой проявляли себя большими максималистами по части соблюдения петровских традиций, чем их старшие родичи. Так, генерал П. И. Панин, будущий покоритель Бендер в русско-турецкой войне 1768 - 1774 гг., был отдан в службу в возрасте 14 лет, но через несколько месяцев был возвращен отцом домой уже для "заочного" роста в чинах. Однако родительское решение привело в негодование подростка, заявившего, что оно "ввергает его в стыд и презрение подчиненных его чину; что он звания своего меньше еще знает, нежели они, и что он будет их учеником, а не они будут его учениками"46. "Доброе намерение, труды и прилежание" - девиз братьев П. И. и Н. И. Паниных - разделялся большинством честных и толковых дворянских служивых XVIII-XIX веков.
      Однако радикальный пересмотр норм и рамок деятельности служилого корпуса был отнюдь не единственным следствием петровского военного строительства. Сильные токи от него шли в сельскую глубинку. Здесь ключевая роль принадлежала военному присутствию, которое делало непрерывными контакты военных и гражданских общностей. В 1718 г., с началом работы военных ревизоров, армия была придвинута к местам расселения основной массы налогоплательщиков. С 1724 г. началось планомерное расселение полков по провинциям, где им предстояло собирать подушные деньги на свое содержание. За самое короткое время военный элемент столь прочно вписался в сельский ландшафт, что даже последующие правительственные попытки его оттуда исторгнуть оказались безрезультатными.
      Указами от 9 и 24 февраля 1727 г. армейские части подлежали выводу из сельской местности в города, а их функции по сбору податей передавались воеводам. Однако почти сразу же власть убедилась в неравноценности произведенной замены и снова обратилась к услугам военных. В январе 1728 г. в помощь губернаторам и воеводам от полков выделялось по одному обер-офицеру с капралом и 16 солдатами в каждый дистрикт, соответственно месту приписки полка. Через два года количество военнослужащих, находящихся у сбора налогов, удваивалось. А в мае 1736 г. сенатским указом Военной коллегии предписывалось выделить еще 10 - 20 человек сверхкомплектных военнослужащих в каждую губернию. Кроме того, к губернским и провинциальным канцеляриям систематически отсылались военные команды, специализирующиеся на понуждении к уплате подушных денег и взыскании недоимок. Таким образом, стремление послепетровской власти противостоять наплыву служащих действующей армии в зону ответственности местной администрации показало свою преждевременность. Отчасти эту проблему удалось решить только в 1763 г., когда обязанности военных команд при сборе подушной подати перешли к воеводским товарищам47. На протяжении четырех десятилетий порядок взимания подушной подати поддерживал высокую интенсивность контактов военнослужащих с гражданским населением. До 1731 г. они строились в соответствии с тремя приемами в сборе налога: в январе-феврале, марте-апреле, октябре-ноябре. В 1731 г. время нахождения воинских команд в селах ограничивалось двумя, хотя и более удлиненными, сроками: январь-март и сентябрь-декабрь. Таким образом, почти круглый год, за вычетом времени посевной и летней страды, земледелец становился вынужденным клиентом военных.
      Кроме необходимости уплаты налогов, тесное общение обусловливалось и размещением армии по "квартирам" в местах расселения сельских жителей. Первоначальный замысел Петра I состоял в том, чтобы силами крестьян отстроить ротные слободы и полковые дворы, расположенные обособленно от гражданских поселений. В этих целях местным жителям предписывалось закупить и доставить строительные материалы, а солдатам оперативно приступить к строительным работам с таким расчетом, чтобы сдать объекты в 1726 году. На первое время разрешалось проживание военных у крестьян. Однако вскоре обнаружилась невыполнимость этого плана: отягощенное другими поборами крестьянство оказалось не в состоянии обеспечить заготовку строительных материалов. Поэтому, реагируя на сигналы с мест, указом от 12 февраля 1725 г. правительство отменяло свое прежнее распоряжение об обязательном возведении ротных слобод и санкционировало подселение военнослужащих в качестве постояльцев к обывателям48.
      Таким образом, вторичное войсковое нашествие в уезды ознаменовалось и новым масштабным воссоединением с гражданским населением. Отсутствие казенных средств на постройку казарм и жилых военных анклавов в уездах, свернутое строительство ротных слобод делало на длительное время систему постоя практически единственно возможным способом обустройства военнослужащих. Несмотря на принятый военной комиссией 1763 - 1764 гг. план перевода войск в казарменные корпуса вокруг специально организованных лагерей, положение дел не менялось до начала XIX в., а во многих случаях и позднее49. А "Плакат о сборе подушном и протчем" от 26 июня 1724 г., регламентировавший отношения военнослужащих и местных жителей, по большинству пунктов оставался в силе и после Петра I. Предусматривая самые разнообразные финансовые, юридические, житейско-бытовые ситуации, связанные с сосуществованием военных и гражданских лиц, этот документ воссоздавал объемную картину военного присутствия на местах.
      Продолжая линию более ранних актов военного законодательства на защиту мирного селянина от притеснений военных, "Плакат" стремился предотвратить разбой военных чинов. Законодатель запрещал им вмешиваться в ход сельскохозяйственных работ, ловить рыбу, рубить лес, охотиться на зверя в тех местах, которые служили нуждам жителей. Подводы, натуральные сборы, отработочные повинности, которые сверх подушной подати налагались на население, подлежали оплате. При отсутствии денежных средств для оплаты фуража и провианта военным командирам полагалось выдать поставщику зачетную квитанцию, засчитывавшую сданные продукты как часть подушной подати50. В послепетровское время обеспечение армии довольствием путем сборов с местного населения заменялось централизованными закупками у помещиков с последующим распределением по военным частям через склады-магазины51.
      Закон разрешал местным жителям, чьи хозяйственные интересы были ущемлены, обжаловать неправомерные действия военных перед полковым начальством52. Разрешая искать управу на бесцеремонных квартирантов у войскового командования, "Плакат" утверждал принцип двусторонности отношений военных и гражданских лиц. Разумеется, в реальной действительности предписанные нормы взаимодействия могли подвергаться искажениям. Скажем, знаменитый прожектер и публицист петровского времени И. Т. Посошков горько жаловался на бесчинства военных, вспоминая как в 1721 г. его с женой выбивал "из хором" капитан Преображенского полка И. Невесельский, а другой военный чин - полковник Д. Порецкий "похвалялся... посадить на шпагу". Подав же челобитную на самоуправство полковника, он так и не добился правды: оказалось, что тот подсуден Военной коллегии, а не местной власти. Свое разочарование Посошков изливал в пессимистической сентенции: "Только что в обидах своих жалуйся на служивой чин богу"53.
      Вполне очевидно, что большое коммунальное хозяйство, в которое вовлекались военные и гражданские ячейки, не обходилось без свар. Однако в любом случае такое общежитие диктовало необходимость взаимной притирки и выработки неформального устава. Густая паутина отношений возникала по ходу таких рутинных занятий, как выпас скота, заготовка сена и дров. Общие будничные заботы содействовали обмену опытом. Не случайно через посредничество военных законодатель стремился передать в крестьянскую массу полезные хозяйственные навыки. Еще более плотное общение оформлялось в рамках совместного проживания солдат и унтер-офицеров под одним кровом с крестьянами или же их найма на вольные сезонные работы в зажиточные крестьянские хозяйства. Некоторые из этих подрядов завершались брачными союзами, при этом закон указывал помещику не чинить препятствий в женитьбе на крепостной женщине военнослужащего, если тот был готов уплатить за нее положенную сумму "вывода", то есть покупки вольной54.
      Наконец, пребывание военных среди сельского населения принесло с собой и первый опыт межсословной кооперации. Поставленная Петром I задача постройки полковых дворов и ротных слобод повлекла за собой череду областных съездов, на которые делегировались уполномоченные от всех проживающих в областях групп населения. Иллюстрацией представительности этих собраний может служить списочный состав депутатов кашинского дистрикта угличской провинции. Среди 170 человек, съехавшихся в марте 1725 г. обсуждать выдвинутое правительством условие, присутствовали: представители церковного землевладения, депутаты от землепашцев монастырских вотчин, 13 мелкопоместных дворян, управляющие от крупных землевладельцев, крестьяне и приказчики от дворцовых вотчин, государственных деревень, крестьяне и даже холопы от владельческих имений. М. М. Богословский, современник становления органов всесословного самоуправления в пореформенной России, сравнивал их со съездами, порожденными петровским военным строительством, и находил много общего55.
      Важным элементом сословного сотрудничества становилось и ответственное участие дворянства: не вкладываясь в отличие от тяглых сословий материально в общее дело, оно тем не менее исправно поставляло из своих рядов выборных должностных лиц - земских комиссаров. Последние служили в качестве надзирателей за строительством военных объектов, уполномоченных от общества по сбору подушной подати, раскладке постойной и подводной повинностей, организаторов полицейского порядка и были подотчетны областным съездам. Удачное сочетание обстоятельств, при котором полковое начальство следило за регулярностью проведения съездов и выборами земских комиссаров, понуждало их к деятельности, а качество их работы оценивало само общество, помогало устояться этому эксперименту. Несмотря на прекращение строительной "лихорадки" после Петра I, должность выборного земского комиссара была подтверждена правительственными актами в 1727 году56.
      Военно-гражданское взаимодействие продолжалось в рамках трудовых мобилизаций. Военные приводили в движение и организовывали потоки граждан, в принудительном порядке привлекаемых к военно-строительным работам. Собственно, подобными эпизодами пронизана вся эпоха Петра I, начиная со сгона в село Преображенское, а потом в Воронеж в конце XVII в. тысяч окрестных жителей, главным образом крестьян, для постройки военных судов. После завоевания Азова к корабельной повинности были привлечены монастыри, служилые люди, купцы. Последние в обязательном порядке записывались в "кумпанства" (в качестве санкции за отказ назначалась конфискация имущества). Однако наибольший груз таких "совместных проектов" ощущало на себе крестьянство, поделенное на определенные количественные группы (обычно по тысяче человек) поставщиков материалов для постройки одного корабля. При взятом государстве темпе на руках тяглецов не успевали зажить мозоли между очередными работами по возведению укреплений, рытью каналов, прокладке дорог, постройке общественных зданий.
      С 1702 г. по "разнорядке" властей десятки тысяч крестьян прибывали на строительные работы в Петербург, Кронштадт. Трудовая повинность, падавшая на "посоху" (то есть крестьян прилегающих к стройке уездов) в прежние времена, как отмечает Е. В. Анисимов, носила эпизодический характер и никогда не охватывала территории всей страны - от Смоленского уезда до Сибири. Постоянной и всеохватывающей она стала только при Петре I. Ежегодно работники из разных уездов направлялись в двухмесячные командировки по заданному адресу. В Петербург каждое лето их стекалось не менее 40 тыс. человек57. В каждом подобном эпизоде участия в жизнеобеспечении армии, флота, возведении государственных специальных объектов крестьянину приходилось включаться в коллективы военные или в гражданские, руководимые военными специалистами. В любом случае общиннику - крестьянину или жителю городской слободы - здесь впервые доводилось окунуться в мир иных привычек и требований, нежели тот, в котором протекала его прошлая повседневность.
      Помимо овладения новыми производственными технологиями, с помощью армейского аппарата крестьяне впервые приобщались к режиму суточного времени. И это имело значение не меньшее, чем первое обретение. Привязанный к годовому природному циклу или календарю церковных праздников, крестьянский мир не знал учащенной пульсации времени. Рассадниками другой, рациональной парадигмы использования времени - с жестким распорядком всех затрат - были рабочие статуты, действовавшие в странах-пионерах первоначального накопления с XIV по XIX век. В XVIII в. рабочие статуты, составлявшиеся чиновниками, дополнили графики рабочего времени, создававшиеся предпринимателями58. В России распространителями учетного и подотчетного времени стали армейцы - прорабы больших и малых строек подхлестываемой войной модернизации Петра. Незаметно для участников этой гонки в ее недра просачивались передовые элементы организации труда. А в наиболее застойных сегментах общества в известном смысле заблаговременно подготавливался резерв индустриального общества.
      Пересечение путей селянина и военного либо по маршрутам движения и местам дислокации армии, либо на строительных площадках и корабельных верфях имело далеко идущие последствия. Разнесенное по своим клеткам-общинам, крестьянство здесь впервые переходило границы привычных отношений с привычным набором местных контрагентов (помещика, управляющего, приказчика, попа). Втягиваясь в коммуникации, настоятельно требовавших принятия роли "другого", оно овладевало механикой отношений поверх социальных барьеров. По тонкому наблюдению мексиканского философа XX в., Л. Сеа, "человек, встретивший другого человека, нуждается в нем для того, чтобы осознать свое собственное существование, так же, как тот другой, осознает и делает осознанным существование первого"59. Именно такой опыт и позволяет разным социальным персонажам вступать в диалог друг с другом и выстраивать отношения, основанные на взаимопонимании и сопереживании. По словам французского специалиста по сельской социологии, А. Мендра, навык подобного общения не знаком традиционному крестьянскому сообществу: для того, чтобы поддерживать отношения там, где о другом все наперед известно, вовсе не обязательно ставить себя на его место. Наоборот, в индустриальных обществах с множеством свойственных им ролей без этой практики было не обойтись60. Итак, в русском крестьянском быту доиндустриальной эпохи намечалась боковая ветвь социализации, отклонявшаяся от накатанных схем общества - гемайншафта. В этом плане армейскую машину на местах можно сравнить с разрыхлителем наиболее жестких и непроницаемых из локальных структур. Таким образом, еще до этого, партикуляризм местных сообществ (так называемых изолятов - по терминологии социологов) был взломан нарождением всероссийского рынка, индустриализацией первой волны и целенаправленной политикой власти, подготовительная работа была уже проделана военно-гражданским симбиозом, заложенным Петром I.
      Пожалуй, в этой плоскости следует искать разгадку парадоксальной коммерциализации российского крестьянства в XVIII - первой половине XIX в., протекавшей на фоне ужесточения крепостного права, сохранения сословной парадигмы общества, замедленной урбанизации. Так, скажем, в 1722 - 1785 гг. сложилась и активно заявила о себе такая сословная группа, как "торгующие крестьяне", занимавшиеся доходной коммерцией, хотя и без закрепления в городе. Непрерывно, несмотря на трудные условия перехода в сословия мещан и купцов, рос поток переселенцев из деревни в город: в 1719 - 1744 гг. он составлял - 2 тыс. человек, в 1782 - 1811 гг. - 25 тыс., в 1816 - 1842 гг. - уже 450 тыс. человек. Показательна и другая тенденция: неуклонное увеличение доли деревни по отношению к доле города в сосредоточении промышленных предприятий и рабочей силы в XVIII века61.
      Крестьянское предпринимательство в стране с крепостным правом неизменно удивляло иностранных наблюдателей - от путешественников до исследователей. По компетентному мнению мастера сравнительно-исторического изучения Ф. Броделя, " кишевшие в мелкой и средней торговле крестьяне характеризовали некую весьма своеобразную атмосферу крепостничества в России. Счастливый или несчастный, но класс крепостных не был замкнут в деревенской самодостаточности"62. По-видимому, традиционное объяснение данного феномена - ростом денежной феодальной ренты, государственных податей в XVIII в. (в частности, подушной подати), вынужденной активизацией неземледельческих промыслов крепких крестьянских хозяйств при нивелирующих установках передельной общины в сельском хозяйстве, влиянием дворянского предпринимательства - недостаточно. Перечисленные факторы указывают скорее на возможную экономическую мотивацию крестьянских миграций и коммерческих занятий, однако, не проливают свет на ту внутреннюю предрасположенность к ним, без которой желаемое не могло превратиться в действительное.
      Не пытаясь свести весь многосложный процесс крестьянского предпринимательства к единственной причине военно-гражданского симбиоза, все же попробуем уточнить ее вес, смоделировав ситуацию от "обратного". Такая возможность открывается из сравнения с польским крестьянством XVIII - начала XIX века. Не зараженного никакими особыми предубеждениями иностранца неизменно изумляла его погруженность в блокадное существование: из всех социальных персонажей, кроме себе подобных, польский крестьянин знал лишь своего пана и не имел понятия о государстве63. Княгиня Е. Р. Дашкова, получившая от Екатерины II богатые имения опального графа Огинского, застала в них сонное царство убогих поселян. На фоне ее великорусских крепостных, которые даже из далеких новгородских сел умудрялись возить на московскую ярмарку изделия собственного производства, польские шокировали своим растительным существованием64. Эта же неповоротливость польского крестьянина дала о себе знать на этапе перехода к капиталистическим отношениям: в этом процессе задавали тон королевские и крупные мещанские мануфактуры, помещичьи фольварки, а польский крестьянин (кстати, освобожденный от крепостной зависимости в 1807 г., на полстолетия раньше русского) плелся в хвосте65. Жалкое положение польского крестьянства бросалось в глаза и русскому офицерству, прошедшему вместе с армией через территорию герцогства Варшавского на обратном пути из заграничного похода66.
      Точно также в среде польских крестьян идея государства постепенно обесценивалась. Напротив, в русском крестьянстве, во многом благодаря той же армии она неуклонно поднималась в своем значении. Армия, наиболее подвижная и связанная с государственным аппаратом российская организация, отчасти подменяла собой еще не существовавшие средства массовой коммуникации. Подобно странствующим проповедникам, коммивояжерам и бродячим артистам, военные, которые несли на подошвах своих сапог пыль дальних странствий, утоляли информационный голод местного населения. Они же служили его приобщению к государственной политике, которая порождала массу легенд и противоречивых толков. Нередко поставлявшая материал для репрессивно-карательных органов по линии печально знаменитого "государева слова и дела"67, подобная форма политизации все же неуклонно подтачивала отчужденность социальных низов от той жизни, которая кипела за географическими границами их локальных мирков. Похожий механизм беспроволочного телеграфа, стягивающего по ходу движения военных отрядов оторванные друг от друга районы в единое информационное поле, хорошо описан солдатом первой мировой войны - французским историком Марком Блоком. По его словам, "на военных картах, чуть позади соединяющих черточек, указывающих передовые позиции, можно нанести сплошь заштрихованную полосу - зону формирования легенд"68. И если для большинства европейских стран нового времени армейцы как посредники в информационном обмене регионов все же были знамением военного времени, то для России - длительным, если не постоянным явлением. Разумеется, в таких несовершенных линиях передач возникали шумы и помехи. Тем не менее они служили освоению значительного массива фактов, отфильтрованных задачами государственного строительства, экономической модернизации, осознания страной своего нового геополитического статуса. В этом плане военнослужащий был сродни миссионеру, открывающему новые горизонты перед отсталыми этносами. Идея государственного интереса в ее военной подаче, глубоко усвоенная крестьянским сознанием, дает ключ к пониманию массового отношения к российским войнам, в частности, дружного отпора, оказывавшемуся интервентам на территории России.
      Подведем некоторые итоги. Отсутствие слоев гражданского населения, способных предоставить сознательную и сплоченную поддержку реформаторским начинаниям Петра I, было удачно восполнено созданием регулярной армии. Организация воинской службы, адекватная задачам модернизации, и дисциплинарный порядок, гарантирующий четкое исполнение приказов власти, с естественной необходимостью делали армию главным локомотивом преобразовательного процесса. Преобразовательные ее функции в отношении социального пространства неуклонно расширялись. Втягивание широких масс населения в зону влияния военной машины нарушало вековую непроницаемость и неподвижность социальных структур в сельских конгломератах, обусловливало их восприимчивость к инновациям и готовность к социальному партнерству. Таким образом, при активном участии военных агентов верховной власти в области гражданских отношений, хотя и с меньшей степенью выраженности, утверждались те же начала, которые действовали в самой военной организации.
      Вышедшие из рук одних и тех же военных исполнителей реформы первой четверти XVIII в. отличались высокой степенью взаимной согласованности и увязки. "Все у Петра шло дружно и обличало одну сторону. Система была проведена повсюду", - такую оценку методологии реформ даст впоследствии С. М. Соловьев69. Достигнутая на этой основе координация перемен облегчала их вживление в ткань социальной жизни и обеспечивала преемственность в историческом времени.
      Опыт российской модернизации, рассмотренный в сравнительно-исторической перспективе, выявляет формирующую роль военного строительства по отношению к сфере общегражданских отношений. В странах, где военные реформы проводились на старой военно-ленной основе, ограничивались частичными изменениями воинской службы и не затрагивали устоявшихся привилегий феодальной знати, наблюдалось прогрессирующее отпадение от нормативного порядка высшего сословия и дезинтеграция общества. Эти тенденции обусловили упадок Османской империи, открыв простор и для возрастающего давления на нее западных держав с конца XVIII века. По тем же причинам держава Моголов, основанная в XVI в. воинственным правителем Бухары Бабуром, постепенно погружалась в застой, утрачивала способность к сплочению защитных сил перед лицом внешней угрозы, а в 1761 г. была вынуждена признать свою капитуляцию в борьбе с английской Ост-Индийской компанией. Военная реформа Лавуа и Людовика XVI в более передовой Франции, хотя и вывела ее в разряд сильной военной державы, из-за серьезных перекосов в распределении воинских обязанностей между стратами усилила конфликтность в ее социальном развитии.
      Привлечение к исполнению воинского долга на общих основаниях - социальных низов через рекрутскую повинность и дворянства через поголовную мобилизацию - позволило в России осуществить прорыв в деле государственной обороны, одновременно дав толчок оформлению консолидационных механизмов в обществе.
      Примечания
      1. KEEP J.L.H. Soldiers of the Tsar Army and Society in Russia. 1462 - 1874. Oxford. 1985, p. 106 - 107.
      2. АНИСИМОВ Е. В. Податная реформа Петра I. Введение подушной подати в России. 1719- 1728 гг. Л. 1982, с. 154.
      3. РАБИНОВИЧ М. Д. Формирование регулярной русской армии накануне Северной войны. - Вопросы военной истории России. XVIII и первая половина XIX века. М. 1969, с. 223.
      4. КЕРСНОВСКИЙ А. А. История русской армии в 4-х т. Т. 1. От Нарвы до Парижа. М. 1992, с. 51.
      5. ПОСОШКОВ И. Т. Книга о скудости и богатстве и другие сочинения. М. 1951, с. 268.
      6. ВОДАРСКИЙ Я. Е. Служилое дворянство в России в конце XVII - начале XVIII в. - Вопросы военной истории России, с. 234, 237.
      7. БЕСКРОВНЫЙ Л. Г. Русская армия и флот в XVIII в. М. 1958, с. 68.
      8. ИНДОВА Е. К вопросу о дворянской собственности в поздний феодальный период. - Дворянство и крепостной строй в России. XVI-XVIII вв. М. 1975, с. 277 - 278, 280.
      9. РАБИНОВИЧ М. Д. Социальное происхождение и имущественное положение офицеров регулярной армии в конце Северной войны. - Россия в период реформ Петра I. М. 1973, с. 166, 170.
      10. ПОДЪЯПОЛЬСКАЯ Е. П. К вопросу о формировании дворянской интеллигенции в первой четверти XVIII в. (по записным книжкам и "мемориям" Петра I). - Дворянство и крепостной строй России, с. 186 - 188.
      11. KEEP J.L.H. Op. cit., p. 126.
      12. ВОДАРСКИЙ Я. Е. Ук. соч., с. 237 - 238.
      13. ТРОИЦКИЙ СМ. Русский абсолютизм и дворянство XVIII в. М. 1974, с. 43.
      14. Российское законодательство X-XX вв. В 9-ти т. Т. 4. М. 1986, с. 62.
      15. Там же, с. 346.
      16. БРЮС П. Г. Из мемуаров. - БЕСПЯТЫХ Ю. Н. Петербург Петра I в иностранных описаниях. Л. 1991, с. 184.
      17. ФОККЕРОДТ И. Г. Россия при Петре Великом. - Неистовый реформатор. М. 2000, с. 33- 34, 86.
      18. ТРОИЦКИЙ СМ. Ук. соч., с. 104 - 118.
      19. ЮЛЬ Ю. Записки датского посланника в России при Петре Великом. - Лавры Полтавы. М. 2001, с. 65, 91, 95, 152, 162.
      20. Полное собрание законов (ПСЗ). Т. IV. N 2467.
      21. ХРУСТАЛЕВ Е. Ю. БАТЬКОВСКИЙ А. М. БАЛЫЧЕВ С. Ю. Размер денежного довольствия офицера представляется предметом первостепенной важности. - Военно-исторический журнал. 1997. N 1, с. 5.
      22. ПСЗ. Т. IV. N 2319.
      23. ЮЛЬ Ю. Ук. соч., с 195; ПСЗ. Т. IV. N 2319; ХРУСТАЛЕВ Е. Ю. БАТЬКОВСКИЙ А. М. БАЛЫЧЕВ С. Ю. Ук. соч., с. 5.
      24. ТРОИЦКИЙ СМ. Ук. соч., с. 43.
      25. ХОК С. Л. Крепостное право и социальный контроль в России. Петровское, село Тамбовской губернии. М. 1993, с. 142 - 143, 146.
      26. РАБИНОВИЧ М. Д. Социальное происхождение и имущественное положение офицеров, с. 170.
      27. СМИРНОВ Ю. Н. Русская гвардия в XVIII веке. Куйбышев. 1989, с. 26.
      28. ЮЛЬ Ю. Ук. соч., с. 210.
      29. ДАШКОВА Е. Р. Записки. 1743 - 1810. Л. 1985, с. 127 - 128.
      30. О повреждении нравов в России князя М. Щербатова и Путешествие А. Радищева. М. 1983, с. 80.
      31. ПЛЕЙЕР О. А. О нынешнем состоянии государственного управления в Московии в 1710 году. - Лавры Полтавы, с. 398.
      32. ЮЛЬ Ю. Ук. соч., с. 57, 64, 315.
      33. Выдержки из автобиографии Расмуса Эребо, касающиеся трех путешествий его в Россию. - Лавры Полтавы, с. 380.
      34. УРЕДССОН С. Карл XII. - Царь Петр и король Карл. Два правителя и их народы. М. 1999, с. 36, 58.
      35. АРТЕУС Г. Карл XII и его армия. - Там же, с. 166.
      36. НЕПЛЮЕВ И. И. Записки. - Империя после Петра. 1725 - 1765. М. 1998, с. 420, 423.
      37. Воспоминания И. И. Голикова об И. И. Неплюеве. - Империя после Петра, с. 448.
      38. НАЩОКИН В. А. Записки. - Там же, с. 236.
      39. ЮЛЬ Ю. Ук. соч., с. 179.
      40. ПСЗ. Т. III. N 1540; ПСЗ. Т. V. N 2638.
      41. Российское законодательство X-XX вв. Т. 4, с. 327 - 365.
      42. ЮЛЬ Ю. Ук. соч., с. 73.
      43. ПОРШНЕВ Б. Ф. Социальная психология и история. М. 1979, с. 95 - 96, 107 - 108.
      44. О повреждении нравов в России князя М. Щербатова, с. 70 - 71.
      45. Рассказы служившего в 1-м егерском полку полковника Михаила Петрова. - 1812 год. Воспоминания воинов русской армии. Из собрания Отдела письменных источников Государственного исторического музея. М. 1991, с. 117.
      46. Граф Никита Петрович Панин. - Русская старина. 1873. Т. 8, с. 340.
      47. ГОТЬЕ Ю. В. История областного управления в России от Петра I до Екатерины II. Т. 1. М. 1913, с. 36 - 37, 42, 134, 319.
      48. БОГОСЛОВСКИЙ М. М. Областная реформа Петра Великого. Провинция 1719 - 1727 гг. М. 1902, с. 367.
      49. БЕСКРОВНЫЙ Л. Г. Ук. соч., с. 308.
      50. Российское законодательство X-XX вв. Т. 4, с. 204 - 206.
      51. БЕСКРОВНЫЙ Л. Г. Ук. соч., с. 119.
      52. Российское законодательство X-XX вв. Т. 4, с. 207.
      53. ПОСОШКОВ И. Т. Ук. соч., с. 44 - 45.
      54. Российское законодательство X-XX вв. Т. 4, с. 206 - 207.
      55. БОГОСЛОВСКИЙ М. М. Ук. соч., с. 368, 370.
      56. ГОТЬЕ Ю. В. Ук. соч., с. 37.
      57. АНИСИМОВ Е. В. Юный град Петербург времен Петра Великого. СПб. 2003, с. 97.
      58. САВЕЛЬЕВА И. М., ПОЛЕТАЕВ А. В. История и время. В поисках утраченного. М. 1997, с. 561.
      59. СЕА Л. Философия американской истории. Судьбы Латинской Америки. М. 1984, с. 82.
      60. МЕНДРА А. Основы социологии. М. 2000, с. 69 - 70.
      61. МИРОНОВ Б. Н. Социальная история России. Т. 1. СПб. 1999, с. 131, 137, 311.
      62. БРОДЕЛЬ Ф. Время мира. Материальная цивилизация, экономика и капитализм. XV - XVIII вв. Т. 3. М. 1992, с. 463.
      63. Там же, с. 40.
      64. ДАШКОВА Е. Р. Ук. соч., с. 136.
      65. ОБУШЕНКОВА Л. А. Королевство Польское в 1815 - 1830 гг. М. 1979, с. 47, 61, 126.
      66. Дневник Александра Чичерина. 1812 - 1813. М. 1966, с. 105, 108.
      67. СЕМЕВСКИЙ М. И. Слово и дело. 1700 - 1725. СПб. 1884, с. 11 - 12, 48 - 51.
      68. БЛОК М. Апология истории, или Ремесло историка. М. 1973, с. 61.
      69. СОЛОВЬЕВ С. М. Публичные чтения о Петре Великом. М. 1984, с. 174.
    • Прасол А. Ф. Сёгуны Токугава. Династия в лицах
      Автор: foliant25
      Название: Сёгуны Токугава. Династия в лицах
      Автор: А. Ф. Прасол 
      Год выпуска: 2018
      Издательство: Москва, Издательский дом ВКН
      ISBN: 978-5-907086-01-2
      Формат: PDF
      Размер: 31,8 Mb (PDF)
      Качество: Отсканированные страницы, OCR, интерактивное оглавление
      Количество страниц: 452
      Язык: Русский 
      "Пятнадцать сёгунов Токугава правили Японией почти 270 лет. По большей части это были обычные люди, которые могли незаметно прожить свою жизнь и уйти из неё, не оставив следа в истории своей страны. Но судьба распорядилась иначе. Эта книга рассказывает о том, как сёгуны Токугава приходили во власть и как её использовали, что думали о себе и других, как с ней расставались. И, конечно, о главных событиях их правления, ставших историей страны. Текст книги иллюстрирован множеством рисунков, гравюр, схем и содержит ряд интересных фактов, неизвестных не только в нашей стране, но и за пределами Японии."

    • Прасол А. Ф. Сёгуны Токугава. Династия в лицах
      Автор: foliant25
      Просмотреть файл Прасол А. Ф. Сёгуны Токугава. Династия в лицах
      Название: Сёгуны Токугава. Династия в лицах
      Автор: А. Ф. Прасол 
      Год выпуска: 2018
      Издательство: Москва, Издательский дом ВКН
      ISBN: 978-5-907086-01-2
      Формат: PDF
      Размер: 31,8 Mb (PDF)
      Качество: Отсканированные страницы, OCR, интерактивное оглавление
      Количество страниц: 452
      Язык: Русский 
      "Пятнадцать сёгунов Токугава правили Японией почти 270 лет. По большей части это были обычные люди, которые могли незаметно прожить свою жизнь и уйти из неё, не оставив следа в истории своей страны. Но судьба распорядилась иначе. Эта книга рассказывает о том, как сёгуны Токугава приходили во власть и как её использовали, что думали о себе и других, как с ней расставались. И, конечно, о главных событиях их правления, ставших историей страны. Текст книги иллюстрирован множеством рисунков, гравюр, схем и содержит ряд интересных фактов, неизвестных не только в нашей стране, но и за пределами Японии."

      Автор foliant25 Добавлен 20.08.2018 Категория Япония
    • Сюжет на серебряном блюде
      Автор: Mukaffa
      Кони то местные, слишком здоровые для тюрок.
    • Япония накануне открытия (конец XVIII - первая половина XIX вв.)
      Автор: Чжан Гэда
      В прошлом году в мои руки совершенно случайно попал японский меч, изготовленный в 1760 г. для неизвестного никому в то время царедворца Танума Окицугу. Прошло 12 лет, и этот человек стал одним из основоположников реформ в Японии.
      Примечательно и то, что хозяин меча не знал, кто ковал меч и для кого. Ему его просто подарили.
      Оставшийся после написания экспертизы на меч материал я оформил в виде этого текста. Если сейчас что-то из иллюстраций не вставил, то вставлю по мере сил и обнаружения этих материалов.
       


      Рис. 1. Портрет Танума Окицугу.
       
      Танума Окицугу (田沼意次, 1719–1788) родился 11 сентября 1719 г. в Эдо. Его род был вассалом рода Токугава.
      Сначала Танума служил пажом сё̄гунов Токугава Иэсигэ (徳川家重, 1712–1761)[1] и Токугава Иэхару (徳川家治, 1737–1786)[2].
      Продвигаясь по службе, в 1767 г. он стал соба-ё̄нин (側用人)[3] и князем-правителем княжества Сагара (相良藩) в провинции То̄то̄ми (遠江国)[4].
      Первоначально Сагара было довольно скромным владением с доходом всего в 10 тыс. коку[5] риса в год. Однако в течение всего нескольких лет под управлением Танума Окицугу доходы княжества возросли до 57 тыс. коку, а само княжество оказалось связано новой дорогой со знаменитым трактом То̄кайдо̄ (東海道), что оживило экономическую жизнь этого региона[6].
       


      Рис. 2. Схема 5 главных дорог Японии (Гокайдо̄) периода Эдо (1603-1868).
       
      Реформы, проводимые в княжестве, и их несомненный успех вызвали интерес у сё̄гуна Токугава Иэхару и он решил использовать этот опыт в рамках всей страны.
      В 1772 г. Танума Окицугу стал ро̄дзю̄ (老中) [7], членом совета старейшин в бакуфу (幕府)[8]. Фактически, именно Танума Окицугу возглавлял бакуфу в это время.
      В этой должности он начал курс реформ, направленных на выход японской экономики из затяжного системного кризиса[9]. Период этих реформ получил в японской историографии название «эпоха Танума» (田沼時代, 1767–1786).
      Среди мероприятий, которые проводило правительство Танума, были рекультивация болотистого озера Инба (印旛沼) в провинции Симо̄са (下総国)[10], колонизация и развитие «земель эдзо» (蝦夷)[11], содействие развитию горнодобывающей промышленности, официальное признание монопольных купеческих корпораций кабунакама (株仲間) и выдача этим корпорациям разрешений на осуществление монопольной торговли в определённых регионах, а также всемерное развитие торговли, как внешней, так и внутренней[12].
       


      Рис. 3. План голландской фактории в Дэдзима, Нагасаки – единственном месте, через которое осуществлялась связь Японии с Европой.
       
      Таким образом, своими действиями Танума Окицугу посягнул на основы политики самоизоляции Японии (яп. сакоку 鎖国), что не могло не вызвать недовольства определенных политических сил в бакуфу.
       

       Рис. 4. «Бык пашет, лошадь боронует» (牛に犂、馬に馬鍬を引かせるの図).
      Часть буддийского свитка, посвященного цепи перерождений. 1822 г.

       
      Рис. 5. Высадка рисовой рассады. 
       
      Кроме возникновения сильной политической оппозиции, в ходе реформ Танума Окицугу встретился и с другими проблемами – например, инфляцией и коррупцией, вызванных активным вмешательством купечества в политику.

       
      Рис. 6. Полив рисового поля при помощи заимствованной из Китая примитивной поливальной машины, приводимой в движение мускульной силой крестьян. Изображение периода Эдо (1603-1858).
       
      Проект по развитию ирригационной системы представлял собой долгосрочный комплекс мероприятий, который мог сыграть свою роль в улучшении состояния сельского хозяйства страны только в отдаленной перспективе.
      Однако в течение ряда лет страну поражал неурожай, запасы продовольствия истощились, а цены на рис взлетели вверх[13]. Ситуацию усугубляли действия кабинета Танума Окицугу, пытавшегося увеличить количество товарного риса в стране путём повышения ставки налогов, выплачивавшихся рисом. Увеличивая посевы в неблагоприятных погодных условиях, крестьяне не только не собирали урожай, но и теряли зерно, полученное по семенной ссуде[14].
      Всего на 30 лет ранее северо-восток страны поразил другой большой голод[15], последствия которого были еще не до конца ликвидированы ко времени начала «большого голода годов Тэммэй».
       


      Рис. 7. «Голод годов Тэммэй» (天明飢饉之図). Картина конца XVIII – начала XIX века.


      Рис. 8. «Голодный люд в провинции Муцу поедает коров и лошадей в годину бедствий» (奥州凶歳飢民牛馬を喰う図)[16]. Иллюстрация из книги «Иллюстрированные записи о неурожае» (凶荒図録,1883).
       
      Оба голода настолько сильно поразили общественное сознание японцев, что воспоминания о трагических событиях 1750-х – 1780-х годов сохраняется в исторической памяти и в наше время. Даже через 100 лет спустя ужасы голода оказались отражены в произведениях японского искусства и литературы.
       


      Рис. 9. Беженцы от голодной смерти (放浪者たち). Иллюстрация из книги «Иллюстрированные записи о неурожае» (凶荒図録,1883).
       
      Народ возмущался политикой реформ, считая, что именно она вызвала гнев Небес в связи с тем, что Танума Окицугу нарушил установления предков. Согласно конфуцианским представлениям, глас народа вторил гласу Небес[17]. Над головой Танума Окицугу начали сгущаться тучи.
      24 марта 1784 г., сразу после заседания бакуфу в замке Эдо, прямо на глазах у Танума Окицугу был смертельно ранен его старший сын, Танума Окитомо (田沼意知, 1749–1784), занимавший пост «молодого канцлера» или вакадосиёри (若年寄)[18]. Молодой канцлер умер на следующий день.


      Рис. 10. О̄суга Сэйко̄ (大須賀清光, 1809–1878). Складная ширма, изображающая визит вассальных даймё̄ в замок Эдо (江戸城登城風景図屏風), 1847.
       
      Убийцей оказался один из хатамото (旗本)[19] – Сано Масакото (佐野政言, 1757–1784). По приговору суда 3 апреля 1784 г. он совершил самоубийство.


      Рис. 11. Тоёхара Кунитика (豊原国周, 1835–1900). Сано Масакото (в центре) убивает Танума Окитомо (слева). Сцена из спектакля «Ю̄сёку Камакураяма» (有職鎌倉山), одной из многочисленных театральных постановок по мотивам этих событий. Гравюра якуся-э, 1855.
       
      Следствие установило, что от Сано Масакото нити вели к другим членам бакуфу, недовольными политикой Танума Окицугу. Однако доказать ничего не удалось, и влияние Танума при дворе было резко ослаблено[20]. А 25 октября 1786 г. умер покровитель Танума Окицугу – сё̄гун Токугава Иэхару.

       
      Рис. 12. Хосоя Сё̄мо (細谷松茂, 1828–1899) «Волнения в Эдо в конце периода бакуфу» (幕末江戸市中騒動図), вторая пол. XIX в. Голодающие горожане разрушают дом рисоторговца и растаскивают мешки с рисом.
       
      27 августа 1786 г., под давлением народного возмущения, Танума Окицугу был вынужден уйти в отставку, не завершив начатых реформ.

       
      Рис. 13. Портрет Мацудайра Саданобу. 1787 г.
       
      Однако бедствия продолжались и вылились в мае-июне 1787 г. в восстания в Эдо и О̄сака, во время которых голодная толпа разгромила и сожгла дома и склады 980 крупных рисоторговцев[21]. Это привело к серьезным изменениям во внутренней политике страны.
      В результате к власти в бакуфу пришел новый сановник – Мацудайра Саданобу (松平定信, 1759–1829), который начал т.н. «реформы годов Кансэй» (寛政の改革, 1787–1793)[22].
      Одной из главных задач этих реформ было обеспечение продовольственной безопасности страны и создание стратегических запасов риса, позволявших оказывать помощь голодающим в случае неблагоприятного стечения обстоятельств, а также создание жесткой системы правительственного контроля за ценами на рис. Для этого правительство ликвидировало позиции, обретенные крупным купечеством во «времена Танума».
      В том же году новый сё̄гун Токугава Иэнари (徳川家斉, 1773–1841)[23] приказал изъять княжество Сагара из-под управления семьи Танума, вновь понизив его статус до владения с доходом всего в 19 тыс. коку риса в год, и сделал его уделом, непосредственно управляемым представителем сё̄гуна[24]. Фактически, это означало крах всего дела жизни Танума Окицугу.
      Не в силах перенести всё это, сломленный морально и физически, Танума Окицугу удалился от дел и умер 25 августа 1788 г.
       
      Рис. 14. Надпись на могиле Танума Окицугу.
       
      Примечательно, что Танума Окицугу и его сын Окитомо использовали в подписях древнюю аристократическую фамилию Минамото (源), хотя, на самом деле, их семья происходила от другой древней аристократической фамилии – Фудзивара (藤原).
      Дело в том, что мужская линия семьи Танума в свое время прервалась, и оставшийся без мужского потомства предок взял на усыновление ребёнка из семьи Такасэ (高瀬), восходящей к прославленному роду Минамото.
      Поэтому по крови Танума Окицугу был действительно потомком Минамото, и вероятно, он специально использовал эту фамилию, чтобы подчеркнуть свою связь с домом Токугава, также восходившим к Минамото.
       
      [1] Правил в 1745–1760 гг.
      [2] Правил в 1760–1786 гг.
      [3] Соба-ё̄нин выполняли функцию связи между отраслевыми органами управления и сё̄гуном. Должность упразднена в результате «реформ годов Кансэй» (1788-1793).
      [4] Провинция То̄то̄ми располагалась в восточной части острова Хонсю̄. Все княжества этой провинции находились под управлением т.н. фудай даймё̄ (譜代大名), то есть князей, поддержавших клан Токугава еще со времен феодальных войн в Японии конца XVI – начала XVII вв. и не являвшихся родственниками сёгунов по мужской линии
      [5] Коку (石) – традиционная мера для измерения риса, ок. 180 л. по объему или ок. 150 кг. по весу. В разных областях феодальной Японии величина коку могла варьироваться.
      [6] Тракт То̄кайдо̄ связывал Эдо и Киото – две столицы Японии.
      [7] На должность ро̄дзю̄ назначались князья фудай даймё̄, чей доход составлял от 25 до 50 тысяч коку риса.
      [8] Правительство сё̄гуна.
      [9] В XVIII в. стало отчетливо заметно отставание в экономическом и культурном развитие ряда регионов страны, а также дисбаланс внутренней торговли. Потребности крупных развитых городов требовали большого количества сельскохозяйственной продукции, но районы с натуральным или мелкотоварным хозяйством не могли обеспечить их притязаний. В результате в стране были частыми вспышки голода и сопутствующих заболеваний, самурайство разорялось, обороноспособность страны была снижена. Исправить все эти недостатки бакуфу планировало с помощью реформ, которые начались в «эпоху Танума».
      [10] В настоящее время это территория северной части современной префектуры Тиба (千葉県) и западной части префектуры Ибараки (茨城県).
      [11] Территория современного губернаторства Хоккайдо̄ (北海道), населенного в те годы по преимуществу айнами (эдзо).
      [12] При этом возникала ситуация, что на экспорт могли уходить товары, которых не хватало в самой Японии – например, медь, которой японцы активно торговали с Кореей и, контрабандно – с Китаем, потреблявшим огромное количество меди для отливки монет.
      [13] Т.н. «большой голод годов Тэммэй» (天明の大飢饉, 1782–1788). Считается, что за время голода погибло более 900 тыс. человек по всей Японии, при том, что население страны ко времени начала этого бедствия составляло около 26 млн. человек.
      [14] Семенная ссуда выдавалась правительственными органами под льготный процент в неурожайные годы. Однако эта мера, призванная смягчить проблемы в пораженных неурожаем областях, открывала широкие возможности для развития коррупции.
      [15] Т.н. «голод годов Хо̄рэки» (宝暦の飢饉), продолжавшийся с 1754 по 1757 гг. Примечательно, что представленный на экспертизу меч был сделан всего через 4 года после этих печальных событий.
      [16] Поедание мяса коров и лошадей считается предосудительным как с точки зрения буддийской морали, осуждающей употребление в пищу мяса, поскольку это наносит урон живым существам, так и конфуцианства, поскольку лошадь и корова являются средствами производства для крестьянина и их уничтожение представляют собой, в самом лучшем случае, меру, необходимую для выживания в голодный год, но, тем не менее, осуждаемую обществом.
      [17] В течение 1783–1788 гг. в стране каждый год происходило от 40 до 44 выступлений голодающих крестьян.
      [18] В функции вакадосиёри входил контроль за вассалами дома Токугава, надзор за людьми свободных профессий, организация общественных работ, посменное командование гвардией сё̄гуна.
      [19] Самурай, находящийся в прямом подчинении у сёгуна. Доход хатамото достигал 5-10 тыс. коку риса в год и самураи этого ранга пользовались правом прямого доклада сё̄гуну.
      [20] Сразу после смерти Танума Окитомо началось падение рыночных цен на рис, что было воспринято народом как знак свыше. После того, как Сано Масакото совершил самоубийство, на его могилу началось паломничество благодарных крестьян, почитавших его в качестве своего избавителя.
      [21] В результате очередного неурожая цены на рис в Эдо поднялись в 10 раз.
      [22] Мацудайра Саданобу возглавил правительство 19 июня 1787 г. К этому времени в результате очередного неурожая в стране погибла 1/3 посевов риса.
      [23] Правил с 1787 по 1837 гг.
      [24] Княжество Сагара было возвращено под управление клана Танума только в 1823 г.