Юнусов А. С. Восточное рыцарство (в сравнении с западным)

   (0 отзывов)

Saygo

Литература о рыцарстве столь велика, что сама требует отдельного исследования. Изучено, кажется, все: психология, обучение, обряды посвящения, вооружение, турниры... Но обычно все это связывается с историей средневековой Европы. Изредка делались попытки провести параллели между западноевропейскими рыцарями и японскими самураями. Однако на этом все и кончалось. Между тем сегодня уже существует возможность рассматривать рыцарство не как феномен, характерный только для европейского региона, а как одно из социальных следствий мирового процесса развития феодального строя.

 

Генетически рыцарская кавалерия восходит к панцирной коннице Древнего Востока, известной по античной литературе с III в. до н. э, как катафрактарии (по-греч. катафракта - доспех воина) и сформировавшейся к середине I в. до н. э. Вооружение их состояло из тяжелого доспеха, закрывавшего тело всадника до колен, а иногда до ступней; конического шлема; копья, достигавшего в длину до 4,5 м; меча; порою лука со стрелами. Особенностью катафрактариев являлось то, что зачастую доспехи имели и их лошади1. Приобрести дорогостоящее вооружение могли лишь представители имущих слоев. Не случайно в античной литературе особо подчеркивается, что катафрактарии комплектовались из аристократической части общества2.

 

Несмотря на сугубо внешнее сходство вооружения, ставить знак равенства между античными катафрактариями и средневековыми рыцарями нельзя хотя бы уже потому, что они существовали в разных общественно-экономических формациях. Неодинаковой была и их роль в военной и социальной жизни. Появление катафрактариев стало результатом противоборства с греческой и, особенно, с римской тяжеловооруженной пехотой, а у рыцарей такой необходимости вначале не было. Иными были и их функции, и тактика в сражениях.

 

Для некоторых буржуазных исследователей наличие катафрактариев оказалось достаточным аргументом, чтобы охарактеризовать Парфянское царство как феодальное3. Сходная точка зрения господствовала до 1930-х годов и в части советских работ4. Позднее утвердился иной взгляд на социальную природу и государственную структуру Парфии. Было установлено, что в ее западных областях в I в. рабовладельческие отношения переживали кризис и начался процесс феодализации. Как известно, подавляющая часть специалистов считает, что в странах Южной Европы то же самое происходило в III веке5.

Knight-Iran.JPG
Изображение царя Хосрова II, обнаруженное в гроте Так-и-Бустан
800px-ParthianCataphract.JPG
Парфянский катафракт борется со львом
800px-Ardachir_relief_Firuzabad_1.jpg
Рельеф, изображающий победу Ардашира Папакана над парфянским царем Артабаном V
640px-028_Conrad_Cichorius%2C_Die_Reliefs_der_Traianss%C3%A4ule%2C_Tafel_XXVIII_(Ausschnitt_01).jpg
Сарматские катафракты, бегущие от римской конницы. Рельеф на колонне Траяна
640px-Cernuschi_Museum_20060812_128.jpg
Китайская терракотовая статуэтка, изображающая конного воина. Эпоха династии Северная Вэй

 

Хотя появление катафрактариев было вызвано военной необходимостью, перемены в социально-экономической жизни народов Среднего Востока не могли не коснуться и их. Быстро росло не только военное, но и социальное значение этого рода войск. Однако вплоть до III в. тяжеловооруженная конница составляла меньшинство по сравнению с другими родами войск, особенно с конными лучниками. Это было следствием как слабой маневренности катафрактариев из-за отсутствия стремян и седла с твердой основой, так и того, что главную силу римской армии, с которой катафрактариям приходилось иметь тогда дело, составляла тяжеловооруженная пехота, что определяло их специфическую тактику: они выстраивались на поле боя в линию, образуя своего рода конную фалангу6, опираясь на которую, действовали легковооруженные всадники. На этой стадии сражения катафрактарии служили больше для психологического воздействия на противника7. Действительно, вид сомкнутого строя тяжеловооруженной конницы, закованной с головы до ног в блестящие на солнце доспехи, морально подавлял врагов, а длинные копья в руках катафрактариев не оставляли пехоте надежды на успех.

 

Значение этого рода войск стало быстро расти по мере развития феодальных отношений, в частности вследствие возникновения крупного землевладения, разорения и постепенного закабаления массы свободного крестьянства, в результате чего пехота утрачивала прежнюю роль. На Среднем Востоке этот процесс получил импульс к развитию с возникновением в 224 г. Сасанидской державы. Аммиан Марцеллин отмечал, что в ее войске пехотинцы "несут службу обозных. Вся их масса следует за конницей, как бы обреченная на вечное рабство, не будучи никогда вознаграждаема ни жалованьем, ни какими-либо подачками"8. Перемены коснулись и Римской империи: в ее войске со II в. н. э. возрастает удельный вес конницы, главным образом тяжеловооруженной9. А в IV в. в военном деле произошел поворот, выразившийся в том, что тяжелая конница превратилась в решающую силу на поле боя. Теперь катафрактарии могли в полной мере проявить свои возможности. Стало ощутимым подавляющее превосходство сасанидской тяжеловооруженной конницы.

 

Это превосходство нашло отражение и в военной терминологии. Если в античной литературе для обозначения данного рода войск использовался термин "катафрактарии", то с III в. получает распространение новый - "клибанарий" (по-древнеперс. "защитный доспех")10. А в римском войске катафрактариями стали именовать вспомогательные части, рекрутируемые на Ближнем Востоке; клибанарий же обозначали именно тяжеловооруженную конницу11. Клибанарии отличались от катафрактариев вооружением. Их доспехи были более совершенными и покрывали всадника целиком. Конская броня тоже усложнилась, хотя и стала легче. Аммиан Марцеллин оставил описание сасанидских клибанариев: "То были закованные в железо отряды; железные пластины так тесно охватывали все члены, что связки совершенно соответствовали движениям тела, и прикрытие лица так хорошо прилегало к голове, что все тело оказывалось закованным в железо, и попадавшие стрелы могли вонзиться только там, где через маленькие отверстия, приходившиеся против глаз, можно кое-что видеть или где через ноздри с трудом выходит дыхание"12. Это описание подтверждают памятники сасанидского искусства, например, обнаруженное в гроте Так-и-Бустан изображение царя Хосрова II (590 - 628 гг.) на коне и в полном вооружении13.

 

Клибанарии комплектовались в Сасанидской державе и связанных с нею странах Закавказья и Средней Азии из военно-служилой знати - азадов (по-перс. "свободные", "благородные"). Военное снаряжение тяжеловооруженных всадников было очень дорогим. Как известно, в Европе IX-XII вв. рыцарское вооружение и доспехи равнялись стоимости 30 - 45 коров14. Такими средствами могли располагать лишь представители имущих слоев. На Ближнем и Среднем Востоке служба в тяжеловооруженной коннице тоже была связана со значительным земельным владением, ибо лишь оно давало достаточный доход для приобретения дорогого снаряжения.

 

В Сасанидской державе и связанных с ней странах Закавказья III-VII вв. доминировали две формы землевладения: наследственная (по-перс. дастгирд) и условная (по-перс. хвастаг)15. Первая являлась привилегией крупных феодалов, вторая была связана со средней и мелкой военно-служилой знатью. Азады второй категории относились к "всадникам" (по-перс. "асвар")16. Существовал специальный "Список всадников", реестр владельцев хвастага. Принадлежность к асварам не была наследственной, и хвастаг после смерти держателя передавался его сыновьям в случае, если они оставались в "Списке"17. Предоставление хвастага означало не только вознаграждение азада за службу, но и закрепляло за ним имущественные права, гарантировало привилегированное положение в обществе. Среди военно-служилой знати существовала система иерархии, а отношения между различными категориями азадов закреплялись "азад-намэ" - грамотами об иммунитете18. Все азады являлись представителями единого сословия воинов (по-перс. артештаран)19.

 

Попасть в это сословие, не имея состояния и рассчитывая только на военные способности, могли лишь незаурядные личности. А для остального населения доступ туда был закрыт. Это привело к тому, что у азадов выработались присущие им кастовая психология и символика. Например, они не только должны были в совершенстве владеть всеми видами оружия, но и быть искусными в верховой езде, игре в мяч (конное поло, по-перс. чоуган), шахматы и на охоте20. Тогда же началась история восточной геральдики. На щитах изображались животные, имевшие символическое значение. Так, при избрании правителя Северного Азербайджана "вельможи распустили свои знамена с изображением зверей"21. По сообщению историка X в. Хамзы Исфаханского, Сасаниды, предоставляя земли, примыкавшие к Дербентскому проходу, в качестве наследственного лена нескольким местным феодалам, вручили им специальную одежду с изображением какого-либо животного, отчего эти феодалы и именовались Вахраншах (князь-вепрь), Ширваншах (князь-лев), Филаншах (князь-слон), Аланшах (князь-ворон)"22.

 

В VIII в. начинается второй этап истории восточного рыцарства, связанный с Арабским халифатом, когда в результате арабского завоевания произошла "варваризация" сасанидского, закавказского и среднеазиатского феодальных обществ. Главную силу войска завоевателей составляли легковооруженные всадники. Это привело к падению в VIII-X вв. значения тяжеловооруженной конницы. Но то была временная задержка в эволюции восточного рыцарства. Арабы многое переняли у покоренных ими народов. В частности, на них оказали влияние существовавшие в Сасанидской державе рыцарские организации, среди которых выделялись аййары (по-перс. "товарищ", "помощник")23. Арабы столкнулись с ними в начале своих походов в середине VII века24. Наиболее достоверные сведения о них содержатся в источнике XI в. "История Систана", автор которого отличает аййаров от "народа из городов и сел" и видит в них "храбрых мужей" из знати25. Показав, что Абу Джафар стал в 823 г. правителем области Систан благодаря аййарам, автор, позже возвращаясь к этому событию, теперь вместо термина "аййар" употребляет "азад"26, опять-таки связывая его с рыцарской средой. По мере дальнейшей "варваризации" рыцарства термин "аййар" приобретал более широкое значение. Это нашло отражение в источниках. В начале же истории мусульманского Востока аййары и им подобные социальные группы послужили, вероятно, основой для создания корпоративных объединений, имевших в первую очередь военное назначение.

 

Сопоставление восточной и западной моделей феодальной системы выявляет наглядные совпадения в военной и социально-экономической истории Западной Европы и Востока VII-XII веков. И там, и здесь создавались тогда в пограничных районах военные поселения, игравшие важную роль в образовании сословия воинов27. Поступательное развитие феодализма, требуя изменения форм собственности, привело к перевороту в аграрных отношениях. В Западной Европе, в первую очередь в государстве Каролингов, часть разорившихся свободных крестьян уже не имела средств для службы в ополчении; возникла необходимость реорганизации военных сил. Сложились социальные предпосылки для бенефициальной реформы Карла Мартелла в VIII в., сущность которой состояла в том, что вместо преобладавших ранее дарений земли в безусловную собственность (аллод) получили широкое распространение пожалования земли в бенефиций на условиях несения определенной службы, в первую очередь военной конной28. Далее бенефиций превращался в феод (лен) - наследственное владение.

 

Бенефициальная реформа укрепила позиции мелких и средних феодалов, которые стали основой конного ополчения и вообще феодальной военной организации. Эта реформа способствовала установлению вассально-ленных отношений между сюзереном и бенефициариями. Объективно-историческим причинам появления рыцарства в Западной Европе в ходе социально-экономического развития сопутствовали и такие, как иноземные нашествия, основным родом войск при которых (например, у арабов и венгров) была легкая конница, а пешее крестьянское ополчение не могло ей противостоять. Рыцарское войско отлично проявило себя в битве при Пуатье 732 г., когда Карл Мартелл "отразил поток арабского нашествия"29. Для вооружения рыцарской конницы необходимы железные доспехи. Свободное крестьянство было не в состоянии иметь это оружие30.

 

Когда в Западной Европе IX-X вв. на смену прежнему военному строю, который "нельзя было дольше сохранять"31, пришел новый, далеко не все рыцари (milites) причислялись к знати, равно как многие феодалы не были рыцарями. Начальный социальный и имущественный статус рыцаря был сравнительно невысок. Позднее наметилось слияние аристократии с обладателями феодов, и рыцарство (chevalerie) все более отождествлялось со знатью (noblesse)32. В Германии в зарождении рыцарства большую роль играли и лично несвободные служилые люди - вольноотпущенники или королевские холопы, именовавшиеся министериалами33.

 

На Востоке в VII-VIII вв. легкая конница арабов лишь временно получила преобладание. Прогресс феодальных отношений в Халифате с IX в. выявил необходимость перестройки прежней военной системы. Опять возросло значение тяжеловооруженной конницы на основе роста наследственного и условного землевладения. Последняя форма получила известность как "икта" (по-араб. "надел"). Дробление Халифата способствовало широкой раздаче икта с закономерной эволюцией в X-XI вв. этого института из держания бенефициального типа в феод34. Идентичный процесс был характерен для Японии, где в середине VII в. после аграрной реформы императора Котоку господствующей стала феодальная собственность на землю. Постепенно возникали феодальные поместья (сёюн), владельцы которых (рёсю) становились позднее независимыми от феодального сюзерена и передавали землю по наследству. К концу VIII в. была отменена военная повинность крестьян. Одновременно шло образование феодального сословия самураев. Последние представляли собой до XI в. тяжеловооруженных конных слуг, получавших от сюзерена содержание, а иногда и землю. Политическая раздробленность Японии и феодальные междоусобицы X-XII вв. создали предпосылки для оформления самураев в рыцарское сословие, далее - мелкопоместное служилое дворянство. После 1192 г. в стране установился режим, характеризовавшийся безраздельным господством самураев в социальной и военно- политической жизни35.

 

Аналогичные явления имели место в Византии IX-X вв., где по мере развития феодализма армия тоже утрачивала характер крестьянского ополчения, превращаясь в профессиональное войско, основу которого составляли мелкие и средние землевладельцы (стратиоты). Они трансформировались в военно-служилое сословие и превратились затем в социальную группировку, противостоявшую рядовому населению. Стратиотской тяжеловооруженной коннице принадлежала решающая роль в византийском войске. Примечательно, что византийские военные трактаты X в. именуют этот род войск старым термином "катафракты"36. С X в. в Византии уже заметны вассальные отношения37. С XI в. местные источники все чаще упоминают о наличии при каждом крупном землевладельце вооруженной дружины, состоявшей из слуг, телохранителей и земляков, получавших от сюзерена содержание, плату и земельные наделы38.

 

Однако окончательного оформления рыцарство здесь не получило, ибо феодализм в Византии утверждался при сохранении многих элементов рабовладения, а также при наличии сильной центральной власти и развитой бюрократии, что существенно влияло на процесс феодализации. Поэтому вассально-ленная система осталась там недоразвитой, а члены дружин выступали в роли более свиты, нежели вассалов, связанных с сеньором поземельными и личными отношениями39. Дополнительным консервативным фактором стали внешние войны. Постоянно воевавшая Византия трансформировалась в "полицейски организованное государство"40. В IX-XII вв. оно подвергалось почти непрерывным нападениям извне. К концу XI в. под власть тюрок перешла Малая Азия, основа былого могущества Византии. Ромеи затрачивали огромные ресурсы для того, чтобы сдержать натиск многочисленных врагов. Это тоже было барьером на пути зарождавшегося рыцарства, ибо его функции выполняло в Византии иначе организованное имперское войско.

 

В принципе возникновение служилого военно-феодального сословия являлось закономерным результатом развития феодальной формации, а особенности его генезиса в той или иной стране обусловливались конкретной историей этой страны. В Японии ее естественная изолированность привела к характерным отличиям этических воззрений самураев от иных - ближневосточных или западноевропейских рыцарей. Сословная мораль самураев ярко выражена в бусидо - неписаном кодексе поведения. Основным в нем были неограниченная верность сюзерену и личная честь, а не лояльность верховному монарху или патриотическое отношение ко всей Японии (либо служение сеньору при соблюдении особых условий, как в Европе). Принцип верности самурая заключался в беззаветном служении сеньору при полном отказе от личных интересов, хотя самурай не должен был при этом поступаться своими убеждениями. Если сеньор требовал от вассала действий, идущих вразрез с его воззрениями, то вассал должен был постараться переубедить сеньора, в противном же случае самурай должен был прибегнуть к самоубийству. При всех других обстоятельствах вассал жертвовал всем ради соблюдения верности. Он обязан был отомстить за оскорбление чести господина. Помимо того, самурай должен был быть отважен и в совершенстве владеть оружием. Большое внимание уделялось умению самурая управлять своими чувствами. Идеалом бусидо являлось душевное равновесие; самурайская этика возвела его в ранг добродетели и высоко ценила. Особенно ярко самоконтроль самураев проявлялся при выполнении сложного обряда самоубийства (харакири). Самурайская этика включала также ряд второстепенных норм поведения, в том числе способы воспитания молодежи41.

 

Что касается других восточных или западноевропейских рыцарей, то их непосредственный взаимный контакт в период крестовых походов привел к взаимовлиянию форм и идей рыцарства (ордена, турниры, гербы, этикет и пр.), близко понимаемых. Когда в 1131 г. скончался граф Жослин I, воевавший с ним эмир Гази ибн Данишменд прекратил военные действия и передал франкам: "Я вам соболезную и, что бы ни говорили, но я не склонен сражаться с вами сейчас. Ибо из-за смерти вашего правителя я могу легко одолеть ваше войско. Поэтому спокойно занимайтесь своими делами, изберите себе правителя... и властвуйте с миром в своих землях"42. В разгар битвы 1192 г. под Яффой английский король Ричард I Львиное Сердце оказался без лошади. Его соперник Сайф ад-Дин, сын знаменитого Салах ад-Дина, послал ему двух боевых коней. В том же году Ричард I возвел сына Сайф ад-Дина в рыцарское достоинство. Известно немало случаев, когда западноевропейские рыцари приглашали мусульман на свои турниры43.

 

Нередко рыцари разных стран считали себя единой кастой, для членов которой не всегда важна политическая, конфессиональная, этническая и вассальная принадлежность. Это ощущали современники. Для европейских рыцарских романов XII-XIII вв. характерны представления о "мировом" рыцарстве, охватывающем как христианский, так и мусульманский мир44. В этом отношении примечательны мемуары мусульманского рыцаря Усамы ибн Мункыза (1095 - 1188 гг.), чья жизнь прошла в почти непрерывных сражениях с крестоносцами. Это не мешало ему относиться к ним с большим уважением и даже дружить со многими из них, в том числе с членами ордена тамплиеров45. Ведь и те, и другие были феодалами. Классовая принадлежность довлела над всеми чувствами. Вот почему у Усамы ибн Мункыза ненависть вызывают не крестоносцы - враги ислама, с которыми велась "священная война", а собственные "мужики и шерсточесы": крестьяне и ремесленники46.

 

В XII-XIII вв. военное дело стало как бы прерогативой феодалов, а они делали все, чтобы не допустить участия в сражениях "грубых мужиков", ибо это - занятие "благородных мужей" сословия "людей меча"47. Часто запрещались ношение оружия и верховая езда "базарным торговцам, крестьянам, ремесленникам и чиновникам"48. В битвах восточные рыцари отказывались сражаться вместе с простолюдинами и с теми, кто был вооружен, как пехотинец49. Не случайно в арабоязычной средневековой литературе термин "фарис" означал одновременно всадника и рыцаря. Так у рыцарей вырабатывалась присущая только им психология. На Ближнем и Среднем Востоке сыновей феодалов до 10 лет обучали грамматике, истории, литературе, а затем "всему, что относится к рыцарским мужественным делам": верховой езде, владению оружием, в первую очередь копьем, игре в чоуган, плаванию, бегу, борьбе, охоте и шахматам50. Еще в процессе обучения молодой рыцарь должен был уметь применять на практике полученные знания. В XII-XIII вв. появилась специальная литература по "рыцарскому" искусству - фурусийа (по-араб. рыцарство). Основное внимание в таких трактатах уделялось военно-технической подготовке, знанию лошадиных родословных, правильному пользованию уздой и шпорами.

 

Западноевропейские рыцари тоже с детства обучались верховой езде, владению оружием, борьбе, плаванию, кулачному бою, охоте, музыке, игре в шахматы и сложению стихов51. Это совпадение обучения будущих рыцарей на Востоке и Западе - свидетельство как взаимовлияния, так и единства процесса исторического развития. При этом Западная Европа переняла на Востоке многие виды снаряжения, типы метательных машин, а в ее военной стратегии и тактике появились восточные элементы. Всего через 60 лет после I крестового похода военное дело в Западной Европе уже существенно изменилось52. Но начальная история рыцарских организаций была связана еще с сасанидской эпохой. Наибольшее развитие они получили в XI-XII вв., хотя на Ближнем и Среднем Востоке появился ряд невоенных религиозных орденов, в их числе: Ульвани (766 г.), Гашими (772 г.), Сакати (865 г.), Бестами (874 г.), послужившие потом образцом для т. н. нищенствующих орденов католической церкви.

 

В конце XI - начале XII в. на Востоке образовались военно-религиозные ордена (Раххасийа, Шухайнийа, Халилийа, Нубувийа), большинство которых в 1182 г. было объединено халифом ан-Насиром в общемусульманский рыцарский орден "Футувва"53; его членами являлись феодалы почти всех мусульманских стран. Обряд посвящения в "Футувва" был торжественным, включал опоясывание мечом, питье "священной" соленой воды из чаши, надевание специальных шаровар и символический удар по плечу посвящаемого рукой или плоской стороной меча. На западноевропейцев большое влияние оказал и орден исмаилитов, развернувший активную деятельность в Сирии и Палестине накануне крестовых походов54.

 

В XII в. в Палестине появились первые западноевропейские военно-религиозные ордена, по своей структуре мало отличавшиеся от восточных. В 1113 г. был основан первоначально размещавшийся в странноприимном доме-госпитале св. Иоанна, орден госпитальеров (иоаннитов), который вскоре превратился в военно-рыцарскую организацию. В 1118 г. французские рыцари основали военный орден тамплиеров (храмовников), названный так по главной его резиденции близ храма в Иерусалиме. Затем возникли еще три ордена, среди которых наиболее сильным был Тевтонский, основанный в 1128 г. немецкими рыцарями. Испанские рыцари создали уже у себя на родине ордена Калатрава, Сант-Яго и Алькантра. Эти ордена внешне напоминали религиозные организации. Вступая в них, рыцари приносили монашеские обеты целомудрия, бедности, послушания. Их одеяния были схожи с монашескими: у тамплиеров - белый плащ с красным крестом на груди; у членов ордена Калатравы - крест на левой стороне; у членов ордена Сант-Яго - крест в форме меча на груди; госпитальеры носили черный, позже - красный плащ с белым крестом; тевтонцы - белый плащ с черным крестом. А под монашеской накидкой скрывались доспехи. Основным же назначением орденов являлась борьба против любых врагов, включая простонародье. Этой задаче подчинялись иерархическое устройство и строгая централизация орденов55.

 

И для западноевропейских, и для восточных рыцарских организаций религиозная сторона служила внешней оболочкой. Не случайно халиф ан-Насир использовал созданный им мощный военный орден "Футувва" не столько для "священной войны" с врагами ислама, сколько для укрепления своего политического авторитета среди мусульманских правителей. В свою очередь, госпитальеры и тамплиеры предпочитали в дальнейшем не столько воевать с мусульманскими феодалами, сколько обогащаться, грабя караваны купцов, занимаясь торговлей, ростовщичеством и банкирскими операциями. Особенно преуспели в том тамплиеры, и уже в XII в. единоверцы обвиняли их в алчности, поскольку за деньги они не раз предавали "христианское дело", став образцовыми спекулянтами своего времени56. Мусульманские рыцари Сирии и Палестины тоже не всегда проявляли особое рвение в борьбе с "врагами ислама". Ибн Мункыз писал, что многие крестоносцы "обосновались в наших землях и подружились с мусульманами"57. Не раз западноевропейские феодалы переходили на службу к мусульманскому правителю, получая икта58. Известны случаи совместного участия западноевропейских и мусульманских феодалов в охоте и турнирах.

 

В XI-XII вв. выработались правила рыцарских поединков, общие для феодального Востока и Запада. Так, их участники должны были пользоваться одинаковым оружием. Вначале соперники мчались друг на друга с копьем наперевес. Если копье ломалось, брались за меч, затем за булаву. Как правило, турнирное оружие было тупым, и рыцари старались лишь выбить соперника из седла. Если же поединки проходили перед сражением, то единоборство завершалось смертью одного из состязавшихся59. Тогда рыцарские поединки стали составной частью сражений, а если их не было, то считалось, что бой начат "не по правилам"60. Экипировка и западноевропейских, и восточных рыцарей в XII в. была примерно одинаковой. На Ближнем и Среднем Востоке всадники тоже "от головы до пят скрыты под железом", открыт "был только рот для дыхания"; броня надевалась и на коня61. Боевое снаряжение рыцарей состояло из копья, меча, палицы или булавы, лука и стрел. В XII в. поединки тяжеловооруженных всадников носили характер стремительной сшибки, отчего и возросло значение копий как эффективного оружия первого натиска. Вышеупомянутый Усама ибн Мункыз отмечал, что в его время "появился обычай носить составные копья, прикрепляя одно к другому", а длина их доходила до 6 - 8 метров62.

 

В XII в. на Западе и Востоке в значительной степени сформировалась иерархическая структура как "идеальная форма феодализма"63. При этом система сюзеренитета и вассалитета не везде была одинаковой. Во Франции, особенно на севере, феодальная иерархия отличалась большой сложностью. Король почитался как сюзерен лишь своими непосредственными вассалами - герцогами и графами, а также баронами и рыцарями собственного домена. Действовала норма "вассал моего вассала - не мой вассал". Владение феодом влекло за собой принесение оммажной клятвы и службу сеньору. Взамен сюзерен принимал на себя обязательства помогать вассалу при угрозе его личности или владениям и нести ответственность за злоупотребление своими правами. Отношения вассала с сеньором рассматривались как пожизненные, и отказаться от них можно было лишь при определенных условиях64. Вассально-ленная система в Англии отличалась тем, что "не только ее вершиной, но и движущим принципом была королевская власть"65. Рыцари, чьими бы вассалами они ни считались, приносили присягу верности королю и по его требованию несли службу в королевском войске. С введением прямой вассальной зависимости феодальных землевладельцев от короля система сюзеренитета и вассалитета получила в Англии более централизованный характер, чем на континенте.

 

На Ближнем и Среднем Востоке в XII - начале XIII в. слабость государственной власти и господство удельной системы обусловили одноступенчатость системы сюзеренитета и вассалитета. Там тоже доминировала норма "вассал моего вассала - не мой вассал"66. Восточные источники указывают, что эмиры и прочие владетельные феодалы получали инвеституру только от султана. Халиф как конфессиональный сюзерен султана и его вассалов принимал участие в этой процедуре лишь в случае, если утверждалась власть очень крупного феодала. Такое же отступление от правил имело место тогда, когда инвеституру получал иноверный феодал, чьи владения находились в пределах мусульманского государства. Однако в любом случае роль халифа носила символический характер, ибо не означала установления с таким лицом вассальных отношений67.

 

Акт инвеституры был одной из форм контроля сюзерена над вассалом, что принуждало его к повиновению. На владение территорией ему вручали указ султана, который необходимо было возобновлять каждый раз по смерти жалователя либо получателя68. Вассалы султана присягали только ему; вассалы эмира давали клятву верности непосредственному сюзерену, причем на этой ступени иерархии присягали обе стороны. Автор XIII в. Ибн Биби сохранил текст клятвы владетеля области Синоп в Малой Азии конийскому султану Кей-Кавусу I (1210 - 1219 гг.) с такой формулой: "В случае, если даровавший мне жизнь султан оставит мне и моему потомству владения, за исключением Синопа, обязуюсь ежегодно давать ему 10 тыс. золотых динаров, 5 тыс. коней, 2 тыс. голов крупного рогатого скота, 2 тыс. овец, 50 тюков подарков. При необходимости буду выставлять по требованию султана войско"69. Вассальная присяга на Ближнем и Среднем Востоке XII - начала XIII в. содержала изложение основных обязанностей обеих сторон. Сеньор должен был соблюдать статус зависимой территории вассала, вассал - платить за право владения ею и участвовать в военных акциях сеньора. Нарушение условий одной из сторон освобождало другую от принятых на себя обязательств. Существовали также неписаные обычаи, освященные временем. По принятому у Сельджукидов церемониалу тюркская знать шествовала впереди коня, на котором сидел султан. В Малой Азии при дворе младшей ветви этой династии было принято целовать стремя коня и руку султана. Для встречи государя вассал высылал отряд на расстояние пятидневного пути70.

 

Но рыцарское воинство не могло полностью заменить прежнюю военную организацию. Необходимо было принимать в расчет и знатность рыцаря, и величину его земельной собственности, т. е. степень независимости от сюзерена. В обратной зависимости от этого находился срок несения военной службы. В Западной Европе он был ограничен 40 днями в году. Близкие нормы существовали на Востоке. В 1157 г., когда сельджукский султан Мухаммад II осаждал Багдад, "султанские эмиры стали уклоняться от сражения: они увидели, что время прошло, и у них нет способа овладеть Багдадом. Они стали разъезжаться - каждый из них хотел вернуться к своим семьям и своим землям"71. Аналогичный случай произошел в 1174 г. в Египте72. Несколько позже в подобной же ситуации оказался хорезмшах Джалал ад-Дин: в 1225 г. грузины неожиданно сосредоточились в непосредственной близости от него, поскольку узнали, что большинство его воинов разъехалось по своим наделам, а в распоряжении хорезмшаха осталась лишь личная дружина73.

 

Феодализация военного дела и окончательное оформление рыцарства привели к сокращению численности войска. В Западной Европе уже Карл Великий имел в своем распоряжении не более 5 тыс. всадников74. Вплоть до XIV в. редко кому из европейских правителей удавалось собрать войско подобной численности. В боях участвовало обычно несколько десятков или сотен рыцарей. Во всей Англии при Вильгельме I (1066 - 1087 гг.) насчитывалось около 5 тыс. рыцарей; столетие спустя эта цифра возросла до 6400. Под знамена английских королей в XI-XIII вв. для участия в крупных походах собиралось обычно лишь несколько сотен рыцарей, и даже с учетом пехотинцев численность войска тогда ни разу не превышала 10 тыс. человек75. Немногочисленны были и войска крестоносцев. В XI-XII вв. общее число западноевропейских рыцарей в Сирии и Палестине не превышало 3 тысяч. В боях с мусульманскими войсками участвовало максимум до 700 рыцарей. Лишь в 1099 г. при Аскалоне и в 1125 г. при Хазарте их было чуть более 1 тысячи. Даже с учетом пеших лучников и копейщиков войско крестоносцев никогда не превышало 15 тыс. человек76.

 

Численность армий на Ближнем и Среднем Востоке в X-XII вв. также не превышала 20 тыс. человек. Буидское государство, одно из самых могущественных в X в., выставляло в среднем от 5 до 10 тыс. воинов; лишь в момент крайнего напряжения сил численность его войска возрастала до 20 тысяч77. Еще малочисленнее были войска других восточных стран. В XII в. оформление восточного рыцарства и феодализация военного дела привели к дальнейшему падению численности войск. У Салах ад-Дина, победителя крестоносцев и основателя одного из сильнейших государств, войско состояло из 8 - 12 тыс. человек78. В XIII в. поступательное развитие феодализма на Востоке было замедлено монгольским нашествием. На смену местным светским феодалам в ряде случаев пришла военно-кочевая знать. Но там, где нашествие не затронуло какие-то страны (например, Египет), рыцарство сумело сохранить свое положение. Не случайно туда перебрались остатки ордена "Футувва". Вот почему значительная часть литературы "фурусийа", предметов мусульманского рыцарского вооружения XIII-XVI вв. и восточной геральдики имеет египетское происхождение79.

 

Рыцарство в Египте вскоре приобрело замкнутый и элитарный характер. Доступ в его среду был ограничен, а внутри него существовала четкая градация, обусловленная величиной земельного владения. На верхней ступени иерархической лестницы располагались эмиры, подразделявшиеся на три разряда80. Ниже находились рыцари, известные в источниках как "халка"; в основном это были мелкие феодалы, утерявшие право на родовые поместья и не имевшие иных средств к существованию, кроме султанских икта, получаемых за военную службу81. В XIV в. заметен упадок икта. Зато росли другие формы феодальной собственности, более соответствовавшие процессу сложения централизованных государств, в которых сильная султанская власть опиралась уже не на своевольные конные отряды феодалов, а на дисциплинированное регулярное войско с огнестрельным оружием. Так произошло, например, в Османской державе.

 

Египетское рыцарство увидело в этом опасность для себя. Местная военно-служилая знать выступила против введения нового оружия и рассматривала Османское государство как "мужицкое", где все "были хамским сбродом, не отличающим слугу от хозяина"82. Но в сражениях 1516 и 1517 гг. красочно экипированная египетская рыцарская конница была наголову разбита новым родом войск султана Селима I, который и присоединил Египет к своим владениям. Значительная часть местных рыцарей была уничтожена, оставшихся включили в состав османской армии и после неудачной попытки мятежа вообще распустили83. На этом практически завершилась история рыцарства Ближнего и Среднего Востока.

 

В XIII-XIV вв. мусульманское рыцарство имело сильные позиции также в Гранадском эмирате. Хотя испанцы в ходе Реконкисты отвоевывали у арабов земли, испанские феодалы считали мусульманских рыцарей равными христианским. Этот факт отражен в средневековой литературе84. Западноевропейское рыцарство завершило свой путь почти так же, как восточное. К XV в. налицо упадок тяжеловооруженной конницы. Развитие городов, рост товарно-денежных отношений подрывали натуральный характер экономики, вели к перерождению сеньориального хозяйства. Возникали новые рода войск. Зарождение капиталистических отношений прямо сказалось на развитии военного дела. На поле боя все чаще появлялись ополчения горожан. Они еще уступали рыцарям в вооружении и лишь изредка одерживали над ними верх. Но когда на первое место вышло огнестрельное оружие, его распространение "повлияло революционизирующим образом не только на само ведение войны, но и на политические отношения господства и порабощения"85.

 

Изготовление пороха и производство огнестрельного оружия находилось в руках горожан. До конца XV в. артиллерия переживала младенческий возраст. Бомбарды не могли менять занятую в бою позицию, заряжались медленно, порох был плохого качества. Малоэффективным было и ручное огнестрельное оружие - аркебузы, уступавшие еще луку и арбалету. Однако рыцарству приходилось все труднее. Оно, опираясь на церковь, объявило бомбарды и аркебузы "омерзительными" орудиями, творением дьявола и ада; пленным аркебузирам приказывали отрубать руки и выкалывать глаза, бомбардиров убивали. С образованием централизованных государств наемное войско все больше вытесняет феодальное. Уже в середине XV в. вооруженные силы Западной Европы базировались и на ленной системе (рыцари), и на городской милиции (ополчение), и на наемниках.

 

В первой половине XV в. феодалы Франции утратили право на собственное войско. Им разрешалось теперь иметь в замках лишь небольшие гарнизоны. В 1445 г. король Карл VII издал ордонансы о введении новой налоговой системы и об организации из уроженцев Франции войска, которое не распускалось в мирное время. Было положено начало постоянному войску, затем появились постоянные армии наемников, превратившиеся в главную вооруженную силу абсолютистских монархий86. Конец XV - начало XVI в. "характеризуются прогрессом сразу в двух областях: французы усовершенствовали артиллерию, а испанцы придали новый характер пехоте. Французский король Карл VIII сделал свои пушки настолько подвижными, что мог не только доставлять их на поле сражения, но и менять их позиции во время боя"87. Возникла полевая артиллерия. Испанцы усовершенствовали аркебузу, которая имела теперь лучшие баллистические качества и стала мушкетом. Его пули пробивали самые прочные рыцарские доспехи. Это новое оружие приобрело решающее значение в борьбе с тяжеловооруженной конницей.

 

И вот при Новаре в 1513 г. "швейцарская пехота буквально прогнала с поля сражения французских рыцарей"; вскоре появился новый вид кавалерии - рейтары: те же наемники, но вооруженные пистолетами и палашами, чье защитное снаряжение лучше соответствовало нововведениям в военном деле; поэтому они вскоре "доказали свое превосходство над закованными в броню" рыцарями88. Западноевропейская рыцарская конница к концу XVI в. перестала существовать, хотя и пыталась найти себе место в новой военной системе, совершенствуя свое снаряжение. Так, в XV в. был изобретен "готический" доспех из сплошных стальных пластин, повторявших конфигурацию человеческого тела. В XVI в. появились "максимилиановские" доспехи, поверхность которых была покрыта желобками, уменьшавшими вес снаряжения. В XVII в. носили доспехи максимальной толщины. Широко представленные ныне в музеях мира89, они тоже не выдержали соперничества с огнестрельным оружием. Рыцарство же как социальная категория преобразовалось в дворянство, поставлявшее армиям командный состав.

 

Самураи просуществовали дольше, ибо в Японии упадок феодализма и развитие капиталистических отношений начались гораздо позже. К середине XIX в. институт самураев исчез; самураи же, как и западноевропейское рыцарство, составили ядро офицерского корпуса японской регулярной армии90. Так завершилась многовековая история рыцарства - одной из важных социальных категорий феодальной общественно-экономической формации как в Европе, так и на Востоке.

 

Примечания

 

1. См.: Вестник древней истории (ВДИ), 1968, N 1, с. 181 - 182.
2. Тацит К. История. Т. 2. Л. 1969, с. 42; Аммиан Марцеллин. История. Вып. II. Киев. 1907, с. 195.
3. Подробнее см.: Белова Н. К. Зарождение и формирование феодализма в Иране. В кн.: Историография стран Востока. М. 1977, с. 225 - 229, 232.
4. См. там же, с. 235 - 237.
5. См. там же, с. 238 - 240.
6. В зависимости от конкретной задачи и особенностей вооружения и тактики противника катафрактарии применяли и другие построения. Однако основным была фаланга.
7. Фрай Р. Наследие Ирана. М. 1972, с. 269.
8. Аммиан Марцеллин. Ук. соч., с. 195.
9. ВДИ, 1968, N 1, с. 190 - 191.
10. Rundgren F. Iranische Lehnworter im Lateinischen und Griechischen. - Orientalia Suecana, 1957, vol. 6, S. 50.
11. Rostovtzeff M. Graffiti. In: The Excavations at Dura-Europos. Vol. 4. New Haven. 1933, p. 217.
12. Аммиан Марцеллин. Ук. соч., с. 239 - 240.
13. Фотографии этого грота см.: Fukai Sh., Horiuchi K. Taq-i-Bustan. Vol. 1 - 2. Tokyo. 1969 - 1972.
14. Дельбрюк Г. История военного искусства в рамках политической истории. Т. 3. М. 1938, с. 3; Kurzer Abrifl der Militargeschichte von den Anfangen der Geschichte des deutschen Volkes bis 1945. Brl. 1974, S. 23.
15. Очерки истории СССР (III-IX вв.). М. 1958, с. 308; Касумова С. Ю. Южный Азербайджан в III-VII вв. (проблемы этно-культурной и социально-экономической истории). Баку. 1983, с. 91 - 92.
16. Касумова С. Ю. Ук. соч., с. 77 - 78.
17. Периханян А. Г. Сасанидский Судебник. Ереван. 1973, с. 230, 359 - 360.
18. Бал'ами. История Табари. Т. 1. Тегеран. 1959, с. 51 (на фарси).
19. Касумова С. Ю. Ук. соч., с. 76 - 77.
20. Орбели И., Тревер К. Шатранг. Л. 1936, с. 25.
21. Каланкатуаци М. История страны Алуанк. Ереван. 1984, с. 120.
22. Hamzae Ispahanensis. Annalium libri X. T. I. Petropoli. 1844, p. 4.
23. Mackenzie D. N. A Concise Pahlavi Dictionary. Lnd. 1971, p. 15.
24. Гардизи. Украшение известий. Тегеран. 1954, с. 75 (на фарси).
25. История Систана. М. 1974, с. 171, 184, 287, 297, 331сл.
26. Там же, с. 297, 299.
27. Разин Е. А. История военного искусства. Т. 2. М. 1957, с. 133; Сыркин А. Я. Поэма о Дигенисе Акрите. М. 1964, с. 69 - 72; Бартольд В. В. Соч. Т. VI. М. 1966, с. 421сл.; Спеваковский А. Б. Самураи - военное сословие Японии. М. 1981, с. 8, 11.
28. См. Маркс К. и Энгельс Ф. Соч. Т. 19, с. 503 - 507.
29. Там же. Т. 14, с. 303.
30. Прокопьев В. П. Армия и государство в истории Германии X-XX вв. Л. 1982, с. 19.
31. Маркс К. и Энгельс Ф. Соч. Т. 19, с. 515.
32. Бессмертный Ю. Л. Феодальная деревня и рынок в Западной Европе XII-XIII веков. М. 1969, с. 146; Barber R. The Knight and Chivalry. N. Y. 1970, p. 12.
33. Колесницкий Н. Ф. К вопросу о германском министериалитете. В кн.: Средние века. Вып. XX. 1961, с. 31 - 35.
34. Якубовский А. Я. Феодальное общество Средней Азии и его торговля с Восточной Европой в X-XV вв. Ч. 1. Л. 1933, с. 26; Заходер Б. Н. История восточного средневековья (Халифат и Ближний Восток). М. 1944, с. 92 - 93; Cahen C. L'evolution de l'iqta' du IXe du XHIe siecle: contribution a une histoire comparee des societes medievales. - Annales, 1953, t. 8, N 1, p. 52.
35. Спеваковский А. Б. Ук. соч., с. 8 - 14; Lewis A. Knight and Samurai. Feodalism in Northern France and Japan. Lnd. 1974, pp. 22 - 27, 33 - 38.
36. Кучма В. В. Командный состав и рядовые стратиоты в фемном войске Византии в конце IX-X вв. В кн.: Византийские очерки. М. 1971, с. 86 - 97; его же. Византийские военные трактаты VI-X вв, как исторический источник. - Византийский временник, 1979, т. 40, с. 67 - 68.
37. Ostrogorsky G. Observations on the Aristockracy in Byzantium. - Dumbarton Oaks Papers, 1971, vol. 25, pp. 14 - 17.
38. Литаврин Г. Г. Византийское общество и государство в X-XI вв. М. 1977, с. 256 - 257.
39. Удальцова З. В., Осипова К. А. Отличительные черты феодальных отношений в Византии (постановка проблемы). - Византийский временник, 1974, т. 36, с 10 - 17.
40. Weiß G. Ostromische Beamte im Spiegel der Schriften des Michael Psellos. Munchen. 1973, S. 2.
41. Спеваковский А. Б. Ук. соч., с. 27 - 60.
42. Гусейнов Р. А. Из "Хроники" Михаила Сирийца. Письменные памятники Востока. Историко-филологические исследования, 1974 г. М. 1981, с. 16.
43. Свечин А. Эволюция военного искусства. Т. 1. М. 1927, с. 142 - 143; Minorsky V. Studies in Caucasian History. Lnd. 1953, pp. 107 - 108.
44. Мелетинский Е. М. Средневековый роман. М. 1983, с. 139 - 140; Кудруна. М. 1983, с. 100, 348 - 349.
45. Усама ибн Мункыз. Книга назидания. М. 1958, с. 123 - 124, 128 - 130, 208 - 209.
46. Там же, с. 200 - 201.
47. Кабус-намэ. М. 1953, с. 78; Ибн Джубайр. Путешествие. М. 1984, с. 207; Ибн Фурат. История. Басра. 1967, с. 136 (на араб. яз.); Ал-Калкашанди. Заря для подслеповатого в искусстве писания. Т. 3. Каир. 1914, с. 480 (на араб. яз.).
48. Насири Хусрау. Сафар-намэ. М. -Л. 1933, с. 125 - 126; Ибн Халду н. Книга назиданий. Т. 5. Каир. 1867, с. 450 (на араб. яз.).
49. Самак-айяр. Кн. 1. М. 1984, с. 148, 318, 518 - 519; кн. 2, с. 12.
50. Кабус-намэ, с. 106 - 111; Низами Гянджеви. Семь красавиц. Баку. 1983, с. 91; Самак-айяр. Кн. 1, с. 34 - 35; Усама ибн Мункыз. Ук. соч., с. 16 - 17.
51. Ефимова Е. Рыцарство. М. 1914, с. 50 - 51; Дельбрюк Г. Ук. соч., с. 180; Verbruggen J. F. The Art of Warfare in Western Europe during the Middle Ages from the Eight Century to 1340. Amsterdam - N. Y. - Oxford. 1977, pp. 29 - 30.
52. Oman Ch. A History of the Art of War in the Middle Ages. Vol. 2. N. Y. 1924, p. 3.
53. Ибн ас-Са'и. Сокращенный сборник. Т. 9. Багдад. 1934, с. 222 (на араб, яз.); Ибн ал-Асир. Полный свод по истории. Т. 12. Бейрут. 1966, с. 440 (на араб, яз.); Ал- Калкашанди. Ук. соч. Т. 12. 1918, с. 274. Об ордене "Футувва" см.: Ал-Дасуки У. Футувва у арабов. Каир. 1953 (на араб, яз.); Taeschner F. Das Futuwwarittertum des islamischen Mittelalters. In: Beitrage zur Arabistik, Semitistik und Islamwissenschaft. Leipzig. 1944; Massignon L. La "Futuwwa" ou pacte d'honneur artisanal entre les travailleurs musulmans au moyen age. - La Nouvelle Clio, 1952, vol. 4; Cahen C. Note sur les debuts de la Futuwwa d'an Nasir. - Oriens, 1953, vol. 6.
54. См.: Ибн ал-Ми'мар. Книга Футуввы. Багдад. 1958 (на араб, яз.); Малышева Д. Б. Исмаилиты. - Вопросы истории, 1977, N 2.
55. Заборов М. А. Крестоносцы на Востоке. М. 1980, с. 142 - 150; Barber R. Op. cit., pp. 225 - 240; Smail R. C. The Crusaders in Syria and the Holy Land. N. Y. - Washington. 1973, pp. 52 - 57.
56. Заборов М. А. Ук. соч., с. 147.
57. Усама ибн Мункыз. Ук. соч., с. 139.
58. Ал-Макризи. Пути к познанию правящих династий. Т. 1, ч. 2. Каир. 1934, с. 528 (на араб. яз.).
59. Гарбузова В. С. Сказание о Мелике Данышменде. М. 1959, с. 121 - 126; Самак- айяр. Кн. 1, с. 148, 338, 346; Низами Гянджеви. Искандер-наме. Баку. 1983, с. 85 - 90, 102, 139, 408.
60. Самак-айяр. Кн. 1, с. 191.
61. Низами Гянджеви. Искандер-наме, с. 301, 305, 308, 310сл.; Гарбузова В. С. Ук. соч., с. 106; Самак-айяр. Кн. 1, с. 152.
62. Усама ибн-Мункыз. Ук. соч., с. 174.
63. Маркс К. и Энгельс Ф. Соч. Т. 3, с. 164.
64. Бессмертный Ю. Л. Ук. соч., с. 110 - 141.
65. Барг М. А. Исследования по истории английского феодализма в XI-XIII вв. М. 1962, с. 132.
66. Гусейнов Р. А. Султан и халиф (Из истории сюзеренитета и вассалитета на Ближнем Востоке XI-XII вв.). - Палестинский сборник, 1969, вып. 19 (82), с. 127.
67. Там же, с. 127 - 128.
68. Руставели Ш. Витязь в тигровой шкуре. Тбилиси. 1966, с. 40, 93; Гусейнов Р. А. Из "Хроники". Статья вторая, с. 20; его же. Из "Хроники" Михаила Сирийца (статья четвертая). - Письменные памятники Востока. Историко-филологические исследования, 1976 - 1977 гг. М. 1984, с. 81; Ибн Биби. Сельджук-наме. Анкара. 1941, с. 42 (на турец. яз.).
69. Ибн Биби. Ук. соч., с. 63 - 64.
70. Гусейнов Р. А. Султан и халиф, с. 128.
71. Садрад-Дин Али ал-Хусайни. Сообщения о сельджукском государстве. М. 1980, с. 125.
72. Gibb H. A. R. Studies on the Civilization of Islam. Lnd. 1962, p. 75.
73. Шихаб ад-Дин Мухаммад ан-Насави. Жизнеописания султана Джалал ад-Дина Манкбурны. Баку. 1973, с. 157.
74. Дельбрюк Г. Ук. соч., с. 12.
75. Там же, с. 120 - 121, 133 - 134; Verbruggen J. F. Op. cit., p. 9.
76. Дельбрюк Г. Ук. соч., с. 291 - 299; Verbruggen J. F. Op. cit., p. 7; Smail C. Crusading Warfare (1097 - 1193). Cambridge. 1967, p. 92.
77. Bosworth C. E. Military Organization under the Buyids of Persia and Iraq. - Oriens, 1967, vol. 18 - 19, p. 158; Kabir M. The Buwahid Dynasty of Baghdad (334/946 - 447/1055). Calcutta. 1964, p. 136.
78. Садави Н. Х. Египетское войско во времена Салах ад-Дина. Каир. 1959, с. 8 - 10 (на араб, яз.); Gibb H. A. R. Op. cit., pp. 80 - 81.
79. Зайончковский А. Арабские, персидские и турецкие трактаты о военном искусстве (XII-XV вв.). - Восточная филология, Тбилиси, 1973, вып. 3; Zaky A. R. Military Literature of the Arabs. - Islamic Culture, 1956, vol. 30, N 2; Yucel U. Thirteen Centuries of Islamic Arms. -Apollo, 1970, vol. 92, N 101.
80. Ал-Калкашанди. Ук. соч. Т. 3, с. 480; Mayer L. A. Saracenic Heraldry. Oxford. 1933.
81. Семенова Л. А. Салах ад-Дин и мамлюки в Египте. М. 1966, с. 52.
82. Ибн Ийас. История Египта, известная редкими цветами среди событий эпохи. Т. 5. Каир. 1961, с. 162 (на араб, яз.); Agalon D. Gunpowder and Firearms in the Mamluk Kingdom. Lnd. 1956, pp. 86 - 108.
83. Иванов Н. А. Османское завоевание арабских стран, 1516 - 1574. М. 1984, с. 23 - 47.
84. Де Ита Х. П. Повесть о Сегри и Абенсеррахах, мавританских рыцарях из Гранады. М. 1981, с. 10, 17, 27 - 28, 48, 51.
85. Маркс К. и Энгельс Ф. Соч. Т. 20, с. 171.
86. См. там же. Т. 14, с. 27 - 29.
87. Там же, с. 30.
88. Там же, с. 305.
89. Ларченко М. Н. Западноевропейское оружие XV-XVII веков в Эрмитаже. Л. 1963; Blair C. European Armour circa 1066 to circa 1700. Lnd. 1958; Schobel J. Prunkwaffen. Brl. 1983; Muller H., Kunter F. Europaische Helme. Brl. 1984.
90. Спеваковский А. Б. Ук. соч., с. 23 - 26, 144 - 146.




Отзыв пользователя

Нет отзывов для отображения.




  • Категории

  • Файлы

  • Темы на форуме

  • Похожие публикации

    • Таньшина Н. П. Дарья Христофоровна Ливен
      Автор: Saygo
      Таньшина Н. П. Дарья Христофоровна Ливен // Вопросы истории. 2007. - № 11. - C. 35-51.
      В истории российской дипломатии есть одно яркое имя, гораздо менее знакомое широкой общественности в нашей стране, но весьма известное на Западе, а также среди специалистов-международников. Эта женщина - Дарья, или Доротея Христофоровна Ливен (урожденная Бенкендорф), супруга Христофора Андреевича Ливена, посла Российской империи в Пруссии, затем, на протяжении двадцати двух лет, в Великобритании, родная сестра знаменитого шефа Третьего отделения Александра Бенкендорфа. В нее влюблялись ведущие европейские политики и дипломаты, августейшие особы, такие, как король Англии Георг IV, австрийский канцлер К. Меттерних; она была в дружеских отношениях и постоянной переписке с ведущими английскими политиками - лордом Ч. Греем и лордом Дж. Г. Абердином; на протяжении последних двадцати лет своей жизни - являлась спутницей ведущего французского политика, министра иностранных дел Ф. Гизо.
      Западных исследователей личность Д. Ливен привлекала с конца XIX в., когда стало доступно обширнейшее документальное наследие княгини. Незадолго до смерти она передала все свои бумаги одному из исполнителей ее завещания герцогу де Ноайю, который впоследствии передал всю коллекцию документов сыну княгини Павлу Ливену, являвшемуся, согласно завещанию, основным наследником. Затем этот архив достался старшему сыну Ливен Александру, который скончался в 1886 г., определив в завещании, что бумаги должны быть сохранены в запечатанном виде в течение пятидесяти лет и не публиковаться ранее. Павел и Александр умерли холостяками, внуков у Ливен не было. Бумаги долгое время хранились в Митау (Курляндия). Во время революции 1917 г. считались утраченными, однако, в 1932 г. были обнаружены в Государственной библиотеке Берлина, где хранились после вывоза их кайзеровскими войсками из оккупированной ими Курляндии. Наследники княгини Ливен вывезли их из Берлина, переправили в Брюссель, а затем продали в Британский музей. Туда же были переданы наследниками в дар имеющиеся у них письма1.
      Одной из первых книг, посвященных деятельности Ливен, явилась работа французского исследователя Э. Доде "Жизнь посланницы прошлого века. Княгиня Ливен"2. Это исследование охватывает весь период жизни и деятельности княгини Ливен и до сих пор не потеряло своей научной значимости. В целом, среди историков не сложилось единого мнения относительно деятельности и роли Ливен в дипломатии. "Английский период" ее жизни, связанный с пребыванием в Лондоне в 1812 - 1834 гг., оценивается в целом весьма позитивно как пик ее карьеры и влияния. По мнению известного английского исследователя Х. Темперли, "она была признанным лидером в английском обществе в течение почти двадцати лет, и никогда еще иностранка не получала сведения об английском обществе из первых рук и не обладала бы большим влиянием в нем"3. Работа Темперли до сих пор остается одним из авторитетных исследований, посвященных деятельности Ливен. В 1920-е годы автор имел возможность работать в советских архивах и впервые ввел в научный оборот большой массив документов, озаглавленных "Дневник" княгини Ливен, охватывающий период с 1825 по 1830 годы. Французский исследователь Ж. Ганото, опубликовавший переписку К. Меттерниха с Д. Ливен, отмечал ее неизменную преданность российским интересам, называя ее очень русской женщиной, в высшей степени привязанной к своей стране4.
      Что касается следующего этапа ее жизни, который можно назвать "французским" (1836 - 1857 гг.), то он в отечественной и зарубежной исторической науке освещен гораздо меньше. Оценка деятельности Ливен в Париже также весьма противоречива. Так, крупный французский исследователь М. Кадо в работе "Россия в интеллектуальной жизни Франции 1839 - 1856 гг." пришел к заключению, что Ливен не сыграла большой роли в русско-французских отношениях тех лет, и ее вряд ли следует рассматривать как влиятельную политическую фигуру. Кроме того, учитывая активные контакты Ливен с англичанами, Кадо полагал, что неизвестно, в чьих интересах - английских или российских, действовала княгиня5.
      С таким мнением вряд ли можно согласиться. Покинув в 1835 г. Россию после смерти двух младших сыновей и решив обосноваться в Париже, Ливен оказалась в немилости у российского императора, опасавшегося ее активной политической деятельности в столице Франции. Однако, несмотря на нерасположение Николая I, княгиня продолжала служить российским интересам. Не облеченная официальным статусом, не обладая официальными полномочиями, она смогла сохранить свое политическое влияние, а ее салон стал одним из самых влиятельных, куда стремились попасть ведущие французские политики и европейские дипломаты. Как отмечал английский дипломат Ч. Гревилл, "ее присутствие в Париже...должно быть очень полезным ее двору, поскольку такая женщина всегда умеет найти интересную и полезную информацию"6.


      В настоящее время личность Ливен стала привлекать внимание отечественных историков. Очень высокую оценку ее деятельность получила в статье О. Ф. Сакуна, отмечавшего, что внешнеполитическая активность княгини была общепризнанна и исключительна даже для супруги посла. По мнению автора, Ливен "была знаменита как динамичная и влиятельная жена посла ("амбассадриса") еще более и прежде всего как автор бесчисленных интересных писем видным деятелям своей эпохи и энтузиаст политики, от внимания которой ускользало лишь очень немногое из фактов и слухов в дипломатической, политической и светской жизни. Отметим также научно-популярный очерк А. Даниловой в ее книге, посвященной воспитанницам Смольного института7. Однако, обе эти работы охватывают прежде всего годы пребывания Ливен в Лондоне.
      Документальное наследие Ливен обширно и разнообразно. Оно включает огромное количество писем, политические заметки, дневниковые записи, рассредоточено и хранится в различных государственных и частных архивах в России и за рубежом. Несмотря на то, что издания переписки Ливен регулярно предпринимались в 1890 - 1968 гг., многие важные документы до сих пор не были опубликованы. К числу таких материалов относятся документы из Государственного архива Российской Федерации (ГАРФ). Это прежде всего переписка Ливен с супругой Николая I императрицей Александрой Федоровной за 1832 - 1856 годы. Эти документы, которые впервые вводятся в научный оборот, позволяют существенно расширить представление о деятельности Ливен, а также скорректировать устоявшиеся в исторической науке стереотипы относительно ее роли в переговорах, предшествовавших Крымской войне.
      Еще одну важную группу неопубликованных источников составила переписка Д. Ливен с А. Бенкендорфом за 1841 - 1844 гг. и с племянником К. К. Бенкендорфом, хранящаяся в ГАРФе и также впервые вводимая в научный оборот. Эти документы подтверждают, что связь Ливен с Россией никогда не прерывалась, и что, даже будучи в немилости, она продолжала искренне служить российским интересам. Кроме того нами использованы записки, воспоминания, публицистические работы Ливен, частично опубликованные Х. Темперли8.
      Опубликованные источники представляют собой обширнейшую переписку княгини с ведущими европейскими политиками и дипломатами. Это переписка с "кучером Европы" канцлером К. Меттернихом, ведущими английскими политиками лордом Ч. Греем и лордом Дж. Г. Абердином, обширнейшая переписка (более пяти тысяч писем) с Ф. Гизо, переписка с супругой лорда Пальмерстона, с братом А. Бенкендорфом во время ее пребывания в Лондоне9. Кроме того, важнейший материал, касающийся оценки Ливен современниками, содержится в мемуарной литературе, работах публицистического характера. Особый интерес представляют воспоминания герцогини Доротеи де Дино, племянницы Ш. М. Талейрана, а также воспоминания мадам де Буань, содержавшей в годы Реставрации и Июльской монархии влиятельный литературно-политический салон в Париже, и публицистические работы Ф. Гизо, написанные после смерти княгини10.
      Среди современников Ливен оценка ее личности и деятельности была неоднозначна. Соотечественники ее, мягко говоря, недолюбливали, считая иностранкой и порой характеризуя весьма односторонне как шпионку, сбежавшую из страны, ставшей ей родиной, и "отблагодарившую" Россию в ходе переговоров, предшествовавших Крымской войне. Так, если почитать заметки княгини Шаховской-Глебовой-Стрешневой, то вырисовывается чуть ли не карикатурное изображение княгини, некрасивой как внешне, так и внутренне. По словам Шаховской, Ливен обладала "умом посредственным", была "некрасивой", однако "привлекала к себе внимание бесчисленных французских литераторов больше, чем может быть заслуживала". Также отрицательно она оценивает и государственную деятельность Ливен. По ее мнению, "несмотря на все очарование и изворотливость княгини Ливен, на ее знание придворных интриг, несмотря даже на влияние такого любимца, каким был Александр Бенкендорф, государь не изменял своего мнения о ней"11.
      Иностранцы, как правило, были иного мнения о политической деятельности княгини Ливен. "Мужчины и женщины, тори и виги, важные персоны и светские денди, все стремились заполучить ее для украшения и престижа своих салонов, все высоко ценили честь быть принятыми ею", - писал о ее лондонском салоне Ф. Гизо. "Отличаясь мужским умом и женской чувствительностью, она держала под своей властью монархов и государственных людей и благодаря этому имела политическое влияние, редко доступное женщинам", - отмечала влиятельная английская газета. "Эта женщина необычайно умна, необычайно остроумна, умеет быть очаровательной, когда этого хочет... Ничто не сравнится с изяществом и легкостью ее разговора, усыпанного блестками самого тонкого остроумия, а ее письма - это шедевры", - писал о ней Ч. Гревилл12.
      Не все иностранцы, однако, были восторженного мнения о ней. "Женщина с длинным неприятным лицом, заурядная, скучная, недалекая, не знающая иных тем для разговора, кроме пошлых политических сплетен....", - писал о ней Ф. Р. де Шатобриан. В определенной степени такое отношение было связано с тем, что во второй половине 1830-х годов салон княгини Ливен, отрытый ею в Париже, составлял достойную конкуренцию салону госпожи Ж. Рекамье, горячим поклонником которой был Шатобриан. Кроме того можно предположить, что еще одной причиной неприязни являлось то, что Ливен в своей обширной переписке обходила молчанием Шатобриана, для которого это было равнозначно смерти, и именно этого молчания он не мог ей простить. "Я вполне уверен, что эта дама готова причинить нашей стране всевозможное зло, в признательность за доброту и любезность, с какою здесь относились к ней во время ее многолетнего пребывания в Англии", - отзывался о ней "железный герцог" А. Веллингтон, которого Ливен до определенного времени считала своим другом. "Болтуньей, лгуньей и дурой" назвал ее известный французский политик А. Тьер, когда она предпочла ему Гизо. Эти негативные оценки вполне объяснимы. Прежде всего, слишком заметной фигурой была эта незаурядная женщина. Кроме того, не менее важным является и то, что сеть ее контактов была максимально подчинена тем интересам, которым она решилась служить. Ее интересовали, прежде всего, политические пристрастия того или иного человека, и польза, которую он мог оказать ей и стране, чьи интересы она представляла. Талейран, отмечая в своих воспоминаниях, что она была достаточно переменчива в своих политических симпатиях, писал: "...она почти всегда была в лучших отношениях с министром, который находился у власти, чем с тем, который сошел с Олимпа"13.
      Внешне Ливен не была общепризнанной, "классической" красавицей. По отзывам современников, она была высокого роста, очень худощавая, но искусно сшитые платья в некоторой степени скрывали ее худобу, которую А. де Буань называла "безнадежной"14, хотя по современным стандартам, мы могли бы сказать, что Ливен обладала модельной внешностью. Э. Доде считает, что О. де Бальзак взял ее за модель, создавая образы некоторых своих героинь. В его романах, как и в жизни, женщины эпохи Реставрации имели маленькую голову на длинной шее, прямой и длинный нос, большой рот, изящный подбородок, выразительные глаза, красивые шелковистые волосы. Союз Ливен и Гизо, по мнению Доде, лег в основу новеллы Бальзака "Тайны княгини Кадинан".
      Не обладая поразительной красотой, Ливен была настоящей светской дамой. В обществе она была в высшей степени привлекательна, говорила сжато и кратко, но вместе с тем ясно, увлекательно, пикантно, подчас шутливо, но всегда кстати. Она была очень музыкальна, знала наизусть целые оперы и превосходно исполняла их на пианино, танцевала и ввела в Лондоне моду на вальсы; одевалась изысканно и в соответствии с возрастом. Как в свое время подметил Темперли, "она вводила моду на все... и была крайне талантлива не только в музыке или в разговоре, но и в том маленьком искусстве, которое оживляло и делало запоминающимися ее визиты в графства"15.
      Дарья или Доротея Бенкендорф родилась 17 декабря 1785 г. в Риге, в семье генерала от инфантерии военного губернатора Риги Христофора Ивановича Бенкендорфа и баронессы Анны-Юлианы Шеллинг фон Канштадт, которая прибыла в Россию в 1776 г. в качестве фрейлины будущей императрицы Марии Федоровны, супруги императора Павла I. В 1797 г. госпожа Бенкендорф скончалась, и императрица взяла на себя заботу о ее двух дочерях, старшей Марии и младшей Дарье, которые были помещены в Смольный институт, находившийся под опекой императрицы, где получили лучшее по тем временам образование. По окончании обучения Мария Федоровна позаботилась об устройстве личной жизни сестер; император Павел I покровительствовал сыновьям баронессы Шеллинг, Александру и Константину. В 1799 г. Дарья была пожалована во фрейлины, а уже в следующем году выдана замуж за любимца Павла I, военного министра генерал-лейтенанта 26-летнего Христофора Андреевича Ливена, который своей быстрой карьерой во многом был обязан матери Шарлотте Карловне, являвшейся воспитательницей внуков Екатерины II. Именно ей в 1799 г. было пожаловано графское достоинство, вследствие чего 22 февраля 1799 г. Х. Ливен стал графом. В 1826 г., также благодаря матери, он стал князем: по случаю коронации Николая I Шарлотта Карловна Ливен была возведена в княжеское достоинство с титулом светлости.
      В конце 1810 г. Христофор Андреевич был назначен чрезвычайным посланником и полномочным министром в Берлин, где супруги Ливены пробыли до лета 1811 года. 5 сентября 1812 г. граф Ливен занял важный пост посла Российской империи в Великобритании.
      Оказавшись в Лондоне, первое время Ливен увлеченно познавала новую для нее реальность и пыталась закрепить свой персональный успех в светском обществе, быстро став общепризнанной "светской львицей" и законодательницей мод. Она была частой гостьей короля Георга IV в Брайтоне, регулярно наведывалась с визитами в различные районы страны, куда с окончанием парламентской сессии и светского сезона разъезжались ее высокопоставленные знакомые. Это было немаловажно, поскольку посол был в большей мере привязан к столице как к центру власти, и без особой нужды никуда оттуда не выезжал.
      Как правило, новое направление в интеллектуальной деятельности молодой женщины, пробуждение в ней устойчивого интереса к политике приписывают ее связи с Меттернихом, начало которой относится к 1818 году. Между тем, существуют свидетельства, подтверждающие ее внимание к политическим проблемам еще до конгресса в Аахене. Об ее увлечении политикой уже в первые годы пребывания в Лондоне свидетельствуют ее собственные записки о визите Александра I в английскую столицу летом 1814 года. Этот документ говорит о ее наблюдательности, остроумии, умении точно подмечать важные детали и подтверждает ее изначально важную роль при английском дворе. За несколько месяцев до приезда Александра I в столицу Англии прибыла его сестра, великая княгиня Екатерина Павловна, особа весьма властная и независимая, оказавшаяся в конфликте с принцем-регентом Георгом и Х. А. Ливеном, пытавшимся этот конфликт сгладить. В этих условиях Ливен, по ее собственному признанию, стала "единственной связью между великой княгиней и посольством", и, таким образом, попыталась избежать огласки конфликта. И именно тогда, по ее словам, "она начала свои дипломатические занятия"16.
      Есть и другие свидетельства. Так, П. де Барант, будущий посол Франции в России, отмечал в своих воспоминаниях, что принц-регент Георг использовал Ливен как канал связи с К. О. Поццо ди Борго, в то время послом Российской империи во Франции. Минуя Христофора Андреевича, именно ей он поручил проинформировать российского дипломата о своих политических планах привлечь Александра на сторону Англии.
      Очень скоро Ливен стала разбираться в дипломатических делах лучше своего мужа-посла. Она обсуждала с ним то, что ей удалось услышать, понять, или то, о чем она могла догадываться; она держала Христофора Андреевича в курсе всех новостей и сплетен, будораживших общество. Граф Ливен в своих сношениях с российским двором использовал ценные наблюдения и замечания, сделанные его женой. По свидетельству Гизо, однажды граф поручил жене написать вместо себя донесение, и постепенно это вошло в норму: депеши посла становились день ото дня более подробными, точными, были насыщены описанием различных фактов и блестящими личностными размышлениями. Донесения из Лондона, составленные Ливен, обратили на себя внимание К. В. Нессельроде - они заметно отличались от прежних, весьма кратких реляций Христофора Андреевича. Вскоре стало известно, кто их настоящий автор. Этим обстоятельством не замедлил воспользоваться российский министр - он вступил с Ливен в частную переписку и даже шутил, что в Лондоне у него было сразу два посла.
      В обязанности графини Ливен входило также ежедневно писать вдовствующей императрице Марии Федоровне и сообщать ей все новости и сплетни, ходившие при английском дворе. Вероятно, что многие из ее метких и, может быть, не особенно лестных отзывов об англичанах повторялись в Петербурге и возвращались в Лондон в приукрашенном и искаженном виде, что создавало ей репутацию интриганки. С 1832 г. Ливен состояла также в переписке с императрицей Александрой Федоровной, супругой Николая I. Эта переписка продолжалась до 1856 г., с перерывом в 1836 - 1842 годы.
      В 1818 г. княгиня Ливен по личному приглашению Александра I вместе с мужем и детьми отправилась в Аахен, где присутствовала на конгрессе Священного союза, посвященном внутриполитической ситуации во Франции и выводу иностранных войск с ее территории. Именно с этого конгресса начался страстный роман и многолетняя переписка Ливен с Клеменсом Меттернихом. Роман с корифеем европейской дипломатии стал одним из ключевых событий в ее судьбе как с политической, так и с сугубо женской точек зрения. По справедливому наблюдению П. Ю. Рахшмира, он помог раскрыться ее женским качествам и политическим талантам, придал ей уверенности в себе17. Ливен в это время было тридцать три года и у нее было трое сыновей: Александр (1805 г.), Павел (1806 г.) и Константин (1807 г.). К. Меттерниху было сорок пять лет; он был отцом семерых детей.
      Они встретились 22 октября 1818 г. в салоне М. Д. Нессельроде, хотя это не была их первая встреча: они познакомились еще в июне 1814 г., когда Меттерних приезжал в Лондон. Они находились рядом друг с другом в Оксфорде, и на церемонии присвоения почетных докторских степеней их разделяли всего несколько кресел. Но тогда они не произвели друг на друга впечатления. Для Ливен Меттерних был человеком холодным, неприятным и даже устрашающим. Меттерних нашел ее только "высокой, худой и любопытной женщиной". В первые дни после прибытия Ливен в Аахен эти взаимные впечатления не изменились. В одном из писем жене Меттерних приравнивал ее ко всем остальным дамам, которых он встретил на конгрессе. К. В. Нессельроде даже рискнул спросить у своего прославленного коллеги о причине его холодности к княгине и попытался улучшить отношения между ними. Со стороны российского министра это было продиктовано не только заботой о старом приятеле, который все еще не мог найти замену своей возлюбленной В. Саган, внучке Бирона. Карл Васильевич высоко ценил ум и шарм посланницы и надеялся, что ее связь с Меттернихом может дать определенные политические выгоды. Вместе с женой Марией Дмитриевной он приложил немало усилий, чтобы форсировать события. Через несколько дней после их первой встречи, 25 октября, последовала развлекательная двухдневная поездка участников конгресса в курортное местечко Спа. На обратном пути Ливен пригласила Меттерниха пересесть в ее карету, они разговорились, непринужденно беседовали всю дорогу. Меттерних блеснул мастерством рассказчика, развивая свою коронную тему императора Наполеона, с которым ему довелось немало времени общаться. Они вместе позавтракали в захудалом придорожном кафе Анри-Шапель. Возвращение в Аахен знаменовало начало нового этапа в их отношениях: "Я имел удовольствие тебя видеть, - писал Меттерних 28 ноября. Это я предложил тебе поменяться каретами, чтобы не покидать тебя. Я начал находить, что те, кто считал тебя любезной женщиной, были правы: обратная дорога показалась мне более короткой, чем накануне"18.
      Так начался этот "роман по переписке". Меттерних, весьма славившийся своими амурными приключениями, и уже имевший "русские романы" с В. Саган и Е. П. Багратион, женой прославленного русского генерала, также был охвачен пылкими чувствами. Его письма Ливен, которые он писал ночами, в первые годы почти каждый день, а то и несколько раз в день, с иной стороны раскрывают личность этого политика. Стремясь быть ближе к Ливен, Меттерних даже прилагал усилия, чтобы графа Ливена назначили послом в Вену. Перечисляя все достоинства своей страны, он писал Ливен из Вены 16 декабря 1818 г.: "Боже мой, если бы была возможность назначить его сюда! Это средство - единственное, которое может меня спасти. Я бы тебя обрел, я бы мог проводить с тобой дни, может быть, недели". По его словам, представитель России в Вене, Г. А. Головкин, "не останется надолго" на своем посту, поскольку "император его не любит". "Почему бы не приехать вам?" - спрашивал он. Через несколько месяцев, находясь в Италии, во Флоренции, где в это же время был как раз Головкин с супругой, Меттерних писал в иронично-сентиментальном духе: "Почему ты не стала г-жой Головкиной? Я об этом думаю безо всякой ревности. Я убежден, что твоя любовь ничего не потеряла бы, а мое счастье так бы возросло! Правда, ты бы не видела своих друзей и лондонских подруг, но ты находилась бы в руках лучшего из всех, кого ты знала, кого ты знаешь, и кого ты когда-либо узнаешь"19.
      Переписка велась с большими мерами предосторожности. Меттерних пользовался каждым удобным случаем для передачи писем лично графине. В Лондоне его посредником был секретарь австрийского посольства Нойман. Все письма в этой переписке были нумерованными. Через Ноймана отдавала свои письма и Ливен. Он отправлял их, последовательно запечатывая в четыре конверта, адресуя каждый конверт разным, тоже доверенным лицам. Последний, на котором не было подписи, предназначался Меттерниху, прикрытому псевдонимом "Флорет". Но даже такие меры предосторожности оказались недостаточными. Князь оказался жертвой собственного излюбленного метода. Его переписка с графиней подверглась интерцепции во Франции. Французские полицейские могли удовлетворять свое любопытство, прослеживая по вскрываемым письмам развитие отношений между Клеменсом и Дарьей. Одно из ее перехваченных писем стало известно королю Людовику XVIII.
      Некоторые русские публицисты полагали, что эта корреспонденция велась якобы с санкции высших инстанций, через "канал переписки... контролируемый не только Нессельроде, но и самим царем". Ливен сообщала, что император Александр, по крайней мере, знал об этой переписке. Она писала: "Император знал, что я состояла в переписке с ним (Меттернихом. - Н. Т.) и мог предположить, что мне кое-что известно о его сокровенных взглядах, следовательно, ему было любопытно поговорить со мной по этому поводу". Ганото полагал, что переписка велась по австрийским дипломатическим каналам20.
      Эта "романтическая" связь продолжалась несколько лет, несмотря на редкие встречи и долгие разлуки. В октябре 1819 г. у графини родился сын Георгий (названный в честь короля Георга IV, который стал его крестным отцом), и злые языки посчитали его "ребенком конгресса", что было несправедливым, так как после встречи в Аахене они не виделись почти год. Вместе они провели в целом примерно полмесяца, встречаясь в Брюсселе (1818 г.), Ганновере (1821 г.) и Вероне (1822 г.). Инициатива всегда исходила от Ливен. Ради встречи с Клеменсом она была готова использовать любую возможность, но канцлер предпочитал письма.
      Писем Меттерниха сохранилось больше, чем посланий к нему княгиней. Но и из того, что дошло до нас, видно, какая нешуточная страсть овладела Ливен. В феврале 1819 г. англичанин Древил, встречавший графиню в Лондоне, записал в своем дневнике, что она глубоко разочарована, и что ее снедает тоска. В это время, месяц спустя после возвращения из Аахена, она действительно очень скучала и не могла примириться с мыслью о разлуке с Меттернихом. Она писала ему из замка Мадлетон, где гостила у леди Джерси: "...Ничто не приносит мне такую пользу, как путешествие. Я чувствую себя сегодня вечером прекрасно, потому что я проехала семьдесят миль. Если бы я проезжала по столько же каждый день, то я была бы скоро подле тебя. Но, друг мой, несмотря на все мое старание, я должна остаться тут. Скажи мне, что будет с нами далее? Можешь ли ты примириться с мыслью о дальнейшей разлуке? Скажи мне, Клементий, что будет с нами?"21. В то же время, следует помнить, что уже в это время настоящей страстью Ливен становится политика; ее письма - это ценнейший источник информации.
      В этом отношении Ливен оказалась уникальной находкой для Меттерниха. Российская посланница, которая сумела стать "своей" в самых недоступных сферах лондонского высшего света, была для австрийского канцлера неоценимым "агентом влияния", особенно если учесть, какая роль в дипломатии Меттерниха отводилась отношениям с Англией и Россией. В целом их роман в письмах длился до 1827 г., года второй женитьбы Меттерниха, после чего они расстались.
      Отношения между ними разладились уже к середине 1820-х годов. Для Ливен, помимо личного разочарования в Меттернихе, существенным фактором были и мотивы политического характера. Дело в том, что в эти годы происходит переориентация внешнеполитического курса России: отношения между Россией и Австрией ухудшились; царя стало тяготить пребывание в "школе Меттерниха", он не мог не ощущать разлада между своей политикой и настроениями в русском обществе. Как отмечала Ливен в "Политических воспоминаниях", Александра и Меттерниха сближали только общие опасности сначала в лице Наполеона Бонапарта, а затем революционного движения в Европе. По ее словам, император Александр "никогда не был расположен к князю Меттерниху, точнее сказать, он его презирал. Их сблизила общая опасность с общей целью - освобождения (имеет в виду императора Наполеона. - Н. Т.). Как только этот момент прошел, император перешел к сдержанности, даже осторожности по отношению к князю Меттерниху. Он притворялся, что забыл о своем отвращении; ловкость князя Меттерниха сделала остальное"22.
      20 октября 1827 г. объединенный флот России, Англии и Франции уничтожил турецко-египетскую эскадру в битве при Наварино. Так случилось, что Меттерних узнал об этой победе 23 октября, в день его бракосочетания с Антуанеттой Лейкам, которая незадолго до этого была возведена Францем I в графское достоинство. Разгневанная Ливен потребовала, чтобы бывший возлюбленный вернул ее 279 писем. В роли посредника выступил герцог Веллингтон. На его глазах в течение двух часов княгиня тщательно пересчитывала возвращенные письма. Меттерних доверил получить свои письма герцогу; его писем было примерно на сотню меньше. Своего "дорогого друга" Дарья назвала "величайшим в мире мошенником"23. Встретиться им суждено было только через двадцать с лишним лет, в изгнании, в Лондоне.
      Итак, Ливен неофициально становится одной из центральных закулисных фигур в европейской дипломатии. Именно ей неоднократно поручались важнейшие дипломатические миссии. В 1825 г. Ливен была вызвана в Санкт-Петербург для выполнения особо важного задания Александра I: она должна была содействовать русско-английскому сближению. Сам факт, что именно Ливен, а не ее мужа вызвали в Петербург, показателен. Нессельроде хорошо знал о ее истинной роли в российском посольстве, ценил ее ум, политические способности, ее связи и контакты в Англии.
      Миссия Ливен была успешной; она произвела очень сильное впечатление на царя, который после первого разговора с ней заметил ее брату Александру Бенкендорфу: "Ваша сестра покинула нас молодой женщиной; сегодня я нашел ее государственным деятелем". В то же время, этот визит показателен и в другом плане: несмотря на то, что Ливен всегда была неизменно преданна интересам России, служить отечеству она могла только за его пределами. По складу ума она стала совершенно западным человеком; она отнюдь не страдала чисто русской болезнью придворного раболепия, и, несмотря на радость оказаться на родине, весьма тяготилась "этим невыносимым придворным этикетом". Она писала: "Я видела это зрелище прежде, но я не думала о нем; сегодня же оно меня поразило... Эти занятия пустыми делами; эта важность, которая придается мелочам; эта манера каждого русского спешить, чтобы потом долго ждать; это абсолютное самоуничижение и подобострастность к персоне суверена. Все это разительно отличалось от страны, откуда я приехала". Еще большее, если не сказать, шокирующее впечатление "западные манеры" Ливен произвели на опытного царедворца Карла Нессельроде. Как отмечала она в своих "Политических воспоминаниях", Нессельроде, страшно робевший перед государем, поразился смелости, с какой она беседовала с царем, а саму ее поражал страх министра при общении с императором: "Никогда еще он не осмелился дискутировать с ним относительно г-на Меттерниха". Сказывались двенадцать лет, проведенных в Англии, где она была накоротке с королем, ведущими государственными деятелями. Она уже привыкла к совершенно иному, западноевропейскому стилю жизни. Удивление Нессельроде в известной мере помогает понять, почему ей так и не удастся адаптироваться к российской действительности, и почему она предпочтет жить за границей24.
      Когда в июне 1830 г., за месяц до революционных событий во Франции, князь Ливен был отозван в Петербург управлять делами МИДа, временно замещая К. В. Нессельроде, по сути, именно Ливен осуществляла функции посла, имея в подчинении графа А. Ф. Матушевича, которому Христофор Андреевич даже не дал никаких инструкций, полагаясь на свою жену и рассчитывая, что она будет руководить его действиями. Действительно, княгиня постоянно его контролировала, и недовольный Матушевич жаловался Нессельроде: "Княгиня сделалась до такой степени придирчивою и надменною, что вы не можете себе представить. Она меня каждую минуту вызывает к себе, в Ричмонд, она от меня требует, чтобы я два раза в день писал ей в такое время, когда я совсем поглощен делами. И думаете вы, что столько хлопот удостаиваются благодарности? Нисколько. Я имею удовольствие получать упреки"25. Но Ливен по достоинству оценила дипломатические способности Матушевича. Она лишь просила держать ее в курсе всех официальных и конфиденциальных контактов Матушевича с британскими министрами; время от времени она поручала ему выступать на страницах английской печати с нужными статьями.
      В 1834 г. князь Ливен был отозван со своего дипломатического поста. Поводом послужил конфликт из-за предполагавшейся кандидатуры посла Великобритании в России С. Каннинга, которая по ряду причин не устраивала российский МИД. Истинные же причины заключались в противоречиях между двумя странами по широкому кругу вопросов: восточному, польскому, португальскому. Князь Ливен был обвинен в том, что едва ли не умышленно обострил эти противоречия.
      Княгиня очень тяжело переживала свой отъезд. Она писала брату Александру: "Полная перемена карьеры, всех привычек, всего окружающего после двадцатидвухлетнего пребывания здесь - событие серьезное в жизни. Говорят, что человек сожалеет даже о тюрьме, в которой он провел несколько лет. Поэтому мне простительно сожалеть о прекрасном климате, прекрасном общественном положении, комфорте и роскоши, подобных которым я нигде не найду, и друзьях, которых я имела вне политического мира"26. Прожив в Англии двадцать два года, она осталась русской, и, как свидетельствует ее переписка, была всецело преданна российским интересам. На одном из последних приемов, по словам ее подруги, герцогини Д. де Дино, она впервые за время своего пребывания в английской столице появилась в стилизованном русском национальном костюме, предназначенном для особо торжественных случаев. Но княгиня стала англичанкой по привычкам, вкусам, образу жизни. Редкие поездки, которые она совершала в Россию, только укрепляли ее в любви к Англии. Хотя при российском дворе ей оказывался благосклонный прием, она всегда с радостью возвращалась в Лондон, в ту среду, в которой она себя чувствовала комфортно; возвращаться "домой" означало для нее возвращаться в Англию.
      После возвращения в Петербург Х. А. Ливен был назначен попечителем при 16-летнем наследнике престола цесаревиче Александре и стал членом Государственного совета. Д. Ливен было поручено обучать наследника манерам и искусству общения в свете. 8 сентября Ливены поселились в Царскосельском дворце, где им было отведено казенное помещение (своего дома у них не было). Царь сделал все, чтобы отъезд не казался немилостью. Действительно, как отмечала герцогиня де Дино, для князя новое назначение было всем, что "могло польстить его самолюбию и утешить". Для княгини же привыкание к новой жизни было гораздо более сложным. Постепенно однообразие жизни в Царском Селе, полное отсутствие волнений, строгая дисциплина, царившая при дворе, необходимость вечно и во всем повиноваться и полное отсутствие той кипучей общественной деятельности, к которой она привыкла во время своего многолетнего пребывания в Лондоне, стали ее тяготить. "Мои письма глупы и неинтересны, - писала она, - я так привыкла наполнять их описанием событий, важных или просто забавных, что я совершенно не умею описать ту монотонную, однообразную жизнь, какую я веду. Колебания термометра - вот все наши события! Выше он или ниже нуля? Вот ежедневно великий для нас вопрос. В Лондоне я имела другие интересы". В другом письме, адресованном ее подруге леди Э. Купер, будущей жене Г. Дж. Пальмерстона, она с грустью отмечала: "Мне не о чем писать Вам, совершенно не о чем. В моей жизни почти нет изменений. Мы пытаемся разнообразить нашу пустую жизнь простыми варварскими развлечениями". Особенно утомляла Ливен игра в карты, когда, по ее словам, "она была прикована к креслам и только посматривала то в одну, то в другую сторону в надежде, что появится избавитель и заменит ее за карточным столом"27.
      Княгиня пробыла в России семь месяцев. Ее отъезд за границу был ускорен постигшим семью несчастьем. В марте 1835 г. в Дерпте умерли от скарлатины два ее младших сына: Георгий и Артур, пятнадцати и десяти лет. Она больше не могла выполнять свою роль верного советника при попечителе цесаревича. К тому же трагедия подорвала ее здоровье, к этому времени и так неважное; врачами ей было предписано на время уехать из России. Получив высочайшее соизволение, Ливен в начале апреля 1835 г. отправилась в сопровождении мужа в Берлин. Там он ее оставил и отправился в обратный путь, спеша вернуться к своим обязанностям при наследнике престола. Летние месяцы княгиня провела в Бадене и в середине сентября 1835 г. прибыла в Париж. Отныне ее судьба будет связана с этим городом; здесь она вновь обретет свой политический вес и влияние, привычный ей ритм бурной политической жизни, а также успокоит свою истерзанную душу.
      Приняв решение остаться в Париже, княгиня совершила смелый, даже дерзкий поступок: она не имела на то разрешения императора; была оставлена без средств к существованию мужем, послушно выполнявшим высочайшую волю. Князь Ливен писал супруге в ультимативной форме: "Надеюсь, ты вполне поняла из моих слов, что я настоятельно требую, чтобы ты вернулась. Я предупреждаю тебя, что в случае отказа я буду вынужден принять такие меры, которые для меня очень неприятны. Поэтому объявляю тебе, что если ты не вернешься, то я прекращу высылку тебе денег"28.
      Недовольство императора вызывающим поведением Ливен дошло до того, что он запретил сообщать княгине о смерти ее сына Константина, скончавшегося в Америке. Она узнала об этом лишь спустя четыре месяца, получив обратно посланное ему письмо, с надписью "скончался". Княгиня в отчаянии писала лорду Грею по этому поводу: "Мне, матери его сына, он, его отец, не пишет потому, что я в опале. Россия ужасная страна: человек должен в ней отказаться от всех естественных чувств и самых священных обязанностей. Каков повелитель! Каков отец!" 7 сентября 1838 г. герцогиня де Дино записала в своем дневнике, что княгиня Ливен "ненавидит императора в глубине души так, как его могут ненавидеть жители Варшавы"29.
      А. Бенкендорф объяснял такое жесткое поведение князя Ливена его стремлением отомстить жене за многие годы ее доминирования. Он писал сестре: "Может быть, и это понятно, что он и теперь мстит тебе: он так долго терпел над собою твое умственное превосходство". Ливен, отвечая брату, писала: "Это превосходство, ежели оно существовало, было посвящено служению ему в продолжение очень многих лет"30. С мужем Ливен больше не виделась. Он умер 29 декабря 1838 г. (10 января 1839 г.) в Риме, сопровождая цесаревича Александра Николаевича во время его путешествия по Европе.
      Почему Николай I был против проживания Ливен в Париже? Вероятно, дело в том, что, зная княгиню, которую многие сильные мира сего считали "опасной женщиной", он понимал, что она не будет вести в Париже спокойную, размеренную жизнь, не привлекая к себе внимания, а вновь, как и в Лондоне, окажется в центре светской и дипломатической жизни, но теперь уже действуя абсолютно свободно, не будучи скованной официальным статусом и инструкциями.
      Кроме того, в то время эмиграция рассматривалась как преступление и могла караться ссылкой и конфискацией имущества. Чтобы обосноваться за границей, нужно было получить личное разрешение императора. Это было явлением весьма редким и давалось самое большее на пять лет. Именно на это разрешение и уповала Ливен, ссылаясь на слабое состояние здоровья и постоянно отправляя в Россию медицинские заключения. Она писала брату: "Доктора запрещают мне ехать в Италию, тем более что там холера. Мне необходим умеренный климат, но главное, ум мой должен быть занят. Это единственное для меня лекарство, единственное средство продлить мое существование". Как записала в своем дневнике Доротея де Дино, если княгиня "снова окажется во власти императора или за пределами Франции, она отомрет, подобно старой московской бороде"31.
      В результате, несмотря на требование русского правительства, Ливен решила остаться в Париже и скоро стала вести тот образ жизни, который представлял для нее интерес. Созданный ею литературно-политический салон вскоре затмил по своей популярности даже знаменитый салон мадам Рекамье, которая славилась умением соединять в своем салоне людей различной политической ориентации. С 1837 г. для Ливен уже не могло быть речи о том, чтобы уехать из Парижа. С улицы Риволи, где она жила вначале, она переехала в июле 1838 г. в предместье Сент-Оноре. Княгиня обосновалась в доме N 2 на улице Сен-Флорантен, в особняке Талейрана, в котором он в 1814 г. принимал Александра I. Здесь Ливен прожила двадцать лет. Как было подмечено журналистами, не случайно княгиня обосновалась в доме, где прежде жил великий дипломат: она - его истинная наследница. Тьер называл ее салон "обсерваторией для наблюдений за Европой"32.
      Итак, всего за два года пребывания в Париже, Ливен создала себе солидное положение. Она тщательно скрывала свои материальные и душевные заботы от всех, кроме одного человека, которому она вскоре привыкла говорить все. Этим человеком стал для нее Ф. Гизо. Их многолетней дружбе было суждено сыграть существенную роль в определенной стабилизации русско-французских отношений в годы Июльской монархии. Июльская революция 1830 г. и рожденный ею новый политический режим - Июльская монархия, избрание королем французов Луи Филиппа, герцога Орлеанского, которого Николай I считал узурпатором трона, - все это делало отношения между странами достаточно напряженными и не могло не сказаться на политических, дипломатических и экономических контактах. Франсуа Пьер Гийом Гизо, протестант, сын адвоката, сочувствовавшего жирондистам и погибшего на гильотине; внук прокурора, поддерживавшего якобинцев и не заступившегося за своего зятя; либерал, до недавнего времени слывший консерватором; теоретик и практик режима парламентского правления, занимавший в 1832 - 1837 годах (с перерывами) пост министра народного просвещения, многого достигший на этом посту (Гизо во Франции считают "первым знаменитым министром народного просвещения". Закон о начальном образовании от 22 июня 1833 г., разработанный Гизо, носит его имя), и, несмотря на обладание не самым важным министерским портфелем, игравший одну из ключевых ролей в политической жизни страны.
      По словам Гизо, они познакомились на обеде у герцога де Бройя вскоре после приезда княгини в Париж. Герцогиня де Брой, супруга видного французского политика и друга Гизо герцога В. де Бройя, приглашая Гизо, сообщила ему: "Среди нашего очень узкого круга будет персона очень изысканная и очень несчастная, княгиня Ливен. Она только что потеряла двух своих сыновей. Повсюду в Европе она искала забвения, но нигде его не нашла. Может быть, беседа с вами доставит ей удовольствие". Как вспоминал Гизо, он "был поражен печальной торжественностью ее лица и ее манер; ей было пятьдесят лет; она была в глубоком трауре, который она никогда не снимала; она начинала разговор и вдруг его прерывала, будто оказываясь каждое мгновение во власти мысли, от бремени которой она пыталась освободиться"33. Первое время они виделись изредка, но постепенно между ними возникли искренние дружеские отношения, которые не прерывались до самой смерти княгини.
      Что сблизило французского министра и княгиню Ливен? Сами они объясняли свой роман тем, что оба в недавнем прошлом пережили тяжкие утраты. Княгиня, как отмечалось выше, потеряла сыновей. У Гизо 15 февраля 1837 г. скоропостижно скончался от воспаления легких 21-летний сын Франсуа. К этому времени у него были и карьерные неудачи: он потерял министерский портфель. Смерть сына оказалась серьезным душевным потрясением для Гизо. Он писал герцогине де Брой: "За что Бог дает мне столько сил и столько меня испытывает? Когда придет мой черед, я с жадностью успокоюсь, потому что я очень устал"34.
      На следующий день после смерти сына княгиня написала Гизо письмо с соболезнованиями: "Среди всех свидетельств соболезнования, которые Вы получили... простите мне мое тщеславие полагать, что мои воспоминания что-то значат для Вас. Я дорого заплатила за это право понять как никто другой вашу боль... Подумайте обо мне, в сто раз более несчастной, чем Вы, поскольку по прошествии двух лет я также страдаю, как в первый день, и однако Бог ниспослал мне сил вынести этот ужасный приговор". Гизо, по его словам, "глубоко растроганный этой симпатией, выраженной так свободно и так печально", ответил на это письмо. Оба всегда придавали большое значение тому обстоятельству, что их встреча прошла под знаком разделенного несчастья. В каждую годовщину смерти младших Ливенов Гизо непременно писал княгине. 5 марта 1840 г., на следующий день после пятой годовщины, Гизо, находившийся тогда в Лондоне, писал Ливен: "Меня мучает раскаяние, что я далеко от Вас. Вы не знаете и никогда не узнаете, как много добра я хотел бы сделать для Вас; я слишком люблю Вас, чтобы помириться с мыслью, что я не в состоянии ничего сделать, когда я вижу, что у вас горе, все равно какое, все равно в прошлом или настоящем. Нельзя вычеркнуть страдания из человеческой жизни; они с нею неразлучны. Но в жизни есть место и счастью, и самый несчастный человек, самое истерзанное сердце может испытывать самую сокровенную, самую великую радость. Будучи с Вами, я мог так мало сделать для Вас. Что же я могу сделать издалека?"35
      Как отмечал французский исследователь жизни и деятельности Гизо Г. де Брой, трудно было представить два настолько разных характера, как Гизо и Ливен, но именно это несходство, по его мнению, и притягивало Ливен, как, например, в случае с лордом Греем. По словам самого Гизо, "на протяжении нашей жизни из-за различий, связанных с нашим происхождением и положением, много затруднений могло возникнуть между нами. Россия - это совсем другое, нежели Франция, и политика Петербурга отличалась от политики Парижа. Но ни одно из этих обстоятельств... не оказало на наши отношения ни малейшего влияния". Именно желанием заполучить Гизо в свой салон скептики объясняли сближение с ним Ливен. Таково было, например, мнение Ш. Ремюза, который полагал, что с его помощью она, "несмотря на свой возраст и равнодушие к ней парижского общества, заняла в нем одно из первых мест". Что привлекло Гизо в княгине Ливен? Можно, конечно, сказать, что нимскому буржуа льстило внимание чужестранной аристократки, с помощью которой он намеревался стать своим в высшем свете. Именно так полагал Ремюза, подчеркивавший, что княгиня Ливен "всецело удовлетворила тщеславное, ребяческое желание, которого Гизо не мог в себе подавить, - желание примкнуть к клике Меттернихов всего мира, не переставая при этом быть буржуа, ученым, оратором, пуританином. Он непременно хотел, чтобы политические мужи старой школы считали его за равного себе, если не за своего учителя...". Кроме того, по словам Ремюза, Гизо относился к той категории политиков, которые предпочитали улаживать деловые проблемы в ходе светской беседы, надеясь избежать таким образом всяких скучных процедур вроде изучения бумаг, методического взвешивания всех доводов за и против, продуманных переговоров и публичной дискуссии. Ремюза утверждал, что княгиня Ливен дурно влияла на Гизо, ибо "оказывала ему те самые услуги, которых он от нее ожидал"36.
      Однако такое объяснение Ремюза представляется слишком простым и поверхностным; к тому же Гизо, одного из талантливейших ораторов Июльской монархии, никак нельзя было упрекнуть в отказе от публичной дискуссии в парламенте; дискутировать, точнее аргументированно излагать свою позицию, он мог часами. Аристократическое происхождение княгини, безусловно, имело для Гизо очень большое значение, однако, объясняя свое увлечение, он употребляет иные понятия - выдающийся ум, талант, способности - категории, лежавшие в основе его политической системы. Уже после смерти княгини в письме Лор де Гаспарен, он писал: "Это была возвышенная и тонкая душа. Она обладала умом редким, очаровательным, и в то же время очень рациональным"37.
      Этот странный союз можно было считать взаимовыгодным. Гизо подарил княгине свое присутствие и поддержку. Ливен, со своей стороны, предоставила Гизо свой салон - пространство, игравшее в светской географии Парижа весьма важную роль. При Июльской монархии все значительные политические лидеры принимали в своем салоне гостей, в число которых входили не только светские знакомые, но и должностные лица. Гизо использовал для этой цели салон княгини Ливен, делившийся на две части: в одной половине, именуемой "большой гостиной", восседала на канапе княгиня в окружении своих приверженцев; в другой, называемой "малым кружком", беседовали перед камином пять-шесть дипломатов или депутатов; сам Гизо присоединялся попеременно то к завсегдатаям "большой гостиной", то к членам "малого кружка". Можно сказать, что в салоне княгини Ливен Гизо удалось превратить свой политический успех в успех светский. Как отмечал Доде, Гизо в салоне Ливен довершил свое политическое воспитание. По его словам, Гизо "в значительной степени был обязан своим отношением к Ливен тем новым качествам, которые сделали в эту эпоху из могучего оратора искусного дипломата и бесподобного редактора депеш и дипломатических писем"38.
      Виднейшие политики Франции и европейские дипломаты стремились добиться благосклонности Ливен и были завсегдатаями ее салона. Злые языки объявляли их всех, как и саму хозяйку салона, агентами русского царя. Такие обвинения не были оригинальными. Царской шпионкой называли, например, княгиню Е. Багратион, поскольку она была русской подданной; ее обвиняли в том, что она доносила царю обо всем, происходившем на заседаниях палаты депутатов.
      Почему княгиню обвиняли в шпионаже? Дело в том, что с 1843 г. она возобновила переписку с императрицей Александрой Федоровной, сообщая ей все новости политического характера, отправляя их в письмах на имя графини Нессельроде. Императрица за завтраком передавала ее письма августейшему супругу, который, прослушав письмо, нередко уносил его с собой, чтобы прочитать еще раз и воспользоваться сообщенными сведениями. Этот факт широко известен, и исследователи задаются лишь вопросом относительно причин изменения поведения Ливен и ее желания сотрудничать с российским двором. Но вопрос заключается даже не в этом. Дело в том, что связь Ливен с Россией никогда не прекращалась; княгиня, действительно, несколько лет не писала императрице, но она не переставала писать брату, и эти письма были предназначены для императора! В частности, в ГАРФе содержится письмо княгини Ливен из Бадена от 4 (16) августа 1838 г., адресованное брату Александру. Ливен приводит копию письма Гизо от 12 августа, посвященное египетскому вопросу. В этом же деле имеется записка Николая I по поводу копии сообщенного ею письма. Отметим, что к этому времени разрешение на пребывание в Париже Ливен получено не было. Из ее писем брату начала 1843 г. известно, что она письменно обратилась к императору с просьбой предоставить ей "отпуск на неограниченное время", ссылаясь на известные ей подобные случаи. В одном из конфиденциальных писем брату, датированном 25 марта (6 апреля) 1843 г., она сообщала, что с просьбой заручиться за нее она обратилась и к К. В. Нессельроде, с которым все эти годы Ливен не теряла связи и информировала о событиях, происходящих в Париже. К сожалению, пока не удалось обнаружить документа, содержащего высочайшее разрешение для Ливен остаться за пределами России. Однако сам факт возобновления переписки с императрицей осенью 1843 г. (первое письмо Александре Федоровне, которое удалось обнаружить, датируется 19 сентября (1 октября) 1843 г.) является косвенным подтверждением, что такое разрешение было получено39.
      О сношениях Ливен с российским двором было известно французскому правительству и дипломатическому корпусу. Сама княгиня не скрывала этой переписки, напротив, умышленно говорила о ней, стараясь показать, что она не заслуживала обвинений в шпионаже. А вот брату она часто писала шифрованные письма, так называемыми "симпатическими чернилами", которые проявлялись при нагревании. Поскольку почерк княгини был очень неразборчивым, что усугублялось еще и прогрессировавшей катарактой, шифрованный текст был написан под ее диктовку40. Этот второй текст содержал детальные сведения, касающиеся, как правило, актуальных внешнеполитических вопросов, без каких-либо замечаний Ливен личностного плана, психологических зарисовок, вообще-то ей очень свойственных.
      Авторитет имени княгини Ливен в европейской дипломатии и политике был очень высок. Ее даже упрекали в непосредственном влиянии на принятие политических решений. В Париже говорили, что во Франции было два министра иностранных дел - Гизо и Д. Ливен. Кроме того, было широко распространено мнение, что княгиня, обладавшая несомненным авторитетом в европейской дипломатии, по-прежнему оказывала заметное влияние на дипломатический корпус. Как отмечала герцогиня Дино, в Париже "много говорили о том, что княгиня назначает и отзывает послов", что вызывало раздражение дипкорпуса41.
      Пребывание княгини Ливен в Париже явилось в определенной степени фактором, стабилизировавшим весьма непростые отношения России и Франции в годы Июльской монархии. Это было связано с негативным отношением Николая I к произошедшей во Франции Июльской революции и приходу к власти Луи Филиппа Орлеанского, которого он считал узурпатором престола. Ливен, понимая, что сближения между Россией и Францией достичь невозможно, прилагала усилия, чтобы сформировать объективное представление об этой стране как о равном партнере европейских держав, как о стране, обуздавшей революцию и не вынашивавшей планов территориальной экспансии в Европе. Она находилась в тесном контакте с поверенным в делах России во Франции Н. Д. Киселевым (с 1841 г. послы были взаимно отозваны). Весьма вероятно, что продуманные, умеренные донесения российского дипломата создавались не без влияния княгини Ливен.
      Февральская революция 1848 г. вынудила Ливен уехать в Англию под именем супруги английского художника Робертса. В платье Ливен были зашиты золото и драгоценности. В начале марта она встретилась в Лондоне с Гизо, бежавшим в Англию на несколько дней раньше своей подруги. Вскоре они переехали в Ричмонд, где жили в уединении, не зная, что предпринять. "Я не могу решиться оставаться в Англии, - писала Ливен Баранту 29 мая 1848 г. из Ричмонда... А между тем, у меня нет надежды, чтобы я могла скоро вернуться во Францию или чтобы я даже хотела этого, так как ваша страна навела на меня какой-то ужас. Между тем лондонский смог и вообще лондонская жизнь так мне ненавистны, что я бежала сюда и останусь здесь; сюда ко мне может приехать всякий, кто захочет. Я буду ездить иногда в Лондон, чтобы повидать друзей. Я отдыхаю, но мне скучно". Вскоре из Ричмонда Ливен и Гизо переехали в Брайтон42.
      Все это время княгиня не прекращала переписки с императрицей Александрой Федоровной, постоянно информируя ее о событиях, разворачивающихся во Франции. Писала примерно раз в неделю, иногда - чаще, сообщая все новости о Франции. Она была в переписке с Барантом, герцогом де Бройем, с другими французскими политиками, сообщавшими ей сведения о внутреннем состоянии Франции. Копии этих писем, адресованных ей и Гизо, княгиня также отправляла в Санкт-Петербург. Ливен так отзывалась о политической ситуации в Париже и в целом во Франции: "Пройдут от диктатуры к борьбе, чтобы вновь оказаться во власти диктатуры. Горячечный жар или смирительная рубашка - но что в итоге?", - писала она 20 июля (1 августа) 1848 года. Вернулась в Париж Ливен только осенью 1849 года. В годы Второй империи княгиня надеялась на франко-российское сближение и полагала, что к тому были предпосылки. Она писала о взглядах императора Наполеона III: "Его принципы согласуются с нашими. Его идеи сильной власти... не являются ортодоксальными. Он имеет расположение к континентальным правительствам, особенно к нам. Эти же принципы отдаляют его от Англии, несмотря на его восхищение этой страной"43. Однако ее надеждам на сближение России и Франции не суждено было сбыться; напротив, ей предстояло пережить войну между двумя столь любимыми ею странами.
      В исторической науке сформировалось не вполне верное представление, что на склоне лет проницательность изменила княгине Ливен, что она не сумела объективно оценить расстановку сил накануне войны, ошибочно полагала, что Франция не будет воевать против России и неверно информировала Николая I, воздействуя в том же духе на Киселева. Такой подход требует серьезного пересмотра. Документы, содержащиеся в ГАРФе, в значительной степени позволяют реабилитировать позицию Ливен. Из ее писем императрице 1852 - 1854-х гг. вовсе не следует, что на старости лет она потеряла чувство реальности, была настроена излишне оптимистично, и в итоге, "проморгала" начало Крымской войны. Весной 1853 г. Ливен писала императрице каждый день, и это подтверждает ее понимание всей сложности и серьезности ситуации. Она искренне надеялась, что войны удастся избежать, и именно эту надежду и видел Николай I! Но сама Ливен сохраняла трезвость мысли и способность к объективному анализу. 29 мая (10 июня) 1853 г. она писала, что "беспокойство, паника охватывает общественность. Война кажется одновременно неизбежной и невозможной". Из ее писем никак нельзя сделать вывод, что она недооценила всей сложности ситуации, находилась под впечатлением миролюбивых заявлений графа Ш. Морни, не видела франко-английского сближения и объединения против России. Но ситуация была действительно очень неопределенная, неясная, подразумевавшая разные варианты разрешения конфликта, и это все очень точно было подмечено княгиней. Она писала в сентябре 1853 г.: "Всегда Восток, то есть всегда неопределенность"44. Действительно, даже после оккупации Россией Дунайских княжеств Наполеон III все еще колебался в принятии окончательного решения по вопросу о линии поведения в отношении России.
      В начале февраля 1854 г. Ливен была вынуждена уехать в Брюссель. Княгиня очень тяжело переносила свое пребывание в Брюсселе, как писал Гизо, страдая "от этой неопределенной жизни, от отсутствия собственного жилья и от жесткого климата, оторванная от своих друзей, от привычного образа жизни". Она очень болезненно реагировала на известия о ходе военных действий; особенно ее угнетали события, связанные с обороной Севастополя. Она писала леди Холланд: "Я сгораю от нетерпения, ожидая известий из Севастополя. Взят, не взят. Я хочу решения. Эта неопределенность невыносима. Я думаю только об этом..."45.
      Вернулась в Париж Ливен только 1 января 1855 года. С этого времени и до конца своей жизни она оставалась в столице Франции: доктора объявили ей, что она не перенесет обратного путешествия.
      В Париже Дарья Христофоровна узнала о смерти Николая I. Как сообщал граф Морни в письме герцогине де Дино, эта новость не особенно взволновала княгиню, а ее ответ был лаконичен: "Ну вот, теперь я могу спокойно здесь остаться"46.
      Ливен дожила до подписания мирного договора, но ей недолго пришлось пользоваться благами спокойной жизни. В январе 1857 г. княгиня заболела бронхитом, который очень быстро принял тяжелую форму. В ночь с 26 на 27 января она умерла на руках Гизо и сына Павла. Согласно завещанию, Ливен была похоронена в Курляндии, в родовом имении Мезотен близ Митавы в семейном склепе рядом с сыновьями, в черном бархатном платье фрейлины российского императорского двора и княжеской короне, с распятием из слоновой кости в руках.
      Княгиню Дарью Христофоровну Ливен в известном смысле можно считать первой русской женщиной-дипломатом, ключевой фигурой европейской закулисной политики и дипломатии первой половины XIX века. Она явилась своеобразным символом уходящей эпохи, когда женщина - хозяйка салона, не облаченная официальными должностями и полномочиями, могла оказывать влияние на линию развития политических событий. Политика была главной страстью всей ее жизни, она была настоящим энтузиастом политики, которую, по ее собственным словам, "любила гораздо больше, чем солнце"47.
      Примечания
      1. The Lieven - Palmerston correspondence. 1828 - 1856. Lnd. 1943, p. IX.
      2. DAUDET E. Une vie d'ambassadrice au siècle dernier. La princesse de Lieven. P. 1904.
      3. TEMPERLEY H. The unpublished diary and political sketches of Princess Lieven together with some of her letters. Lnd. 1925, p. 11.
      4. Lettres du Prince Metternich à la comtesse Lieven. 1818 - 1819. P. 1909, p. LIII.
      5. CADOT M. La Russie dans la vie intellectuelle française. 1839 - 1856. P. 1967, p. 71.
      6. Цит. по: DAUDET E. Op. cit., p. 231 - 232.
      7. САКУН О. Ф. Деятельность российского посла Х. А. Ливена и его супруги Д. Х. Ливен в Лондоне. 1812 - 1834 годы. - Новая и новейшая история, 2006, N 6, с. 142; ДАНИЛОВА А. Благородные девицы. Воспитанницы Смольного института. Биографические хроники. М. 2004.
      8. Государственный архив Российской Федерации (ГАРФ), ф. 1126, оп. 1, Бенкендорфы, д. 332. Письма К. К. Бенкендорфу; ф. 1126, оп. 1, Бенкендорфы, д. 424. Письма Д. Ливен брату А. Х. Бенкендорфу; ф. 1126, оп. 1. Бенкендорфы, д. 364. Письма К. Х. Бенкендорфа Д. Ливен; ф. 728. Коллекция документов Рукописного отделения библиотеки Зимнего дворца, оп. 1, т. 2, д. 1664, ч. 1 - 17. Письма княгини Д. Х. Ливен императрице Александре Федоровне. 1832 - 1856; ф. 728, оп. 1, т. 2, д. 1421. Политические воспоминания кн. Д. Х. Ливен о союзе с Англией. 1825 - 1830; ф. 728, оп. 1, т. 2, д. 1427, ч. 1. Воспоминания кн. Д. Х. Ливен о кончине императора Павла I (11 - 12 марта 1802 г.); ф. 728, оп. 1, т. 2, д. 1427, ч. 2. Воспоминания кн. Д. Х. Ливен "Лондон в 1814 г."; ф. 728, оп. 1, т. 2, д. 1427, ч. 3. Воспоминания кн. Д. Х. Ливен о различных лицах: лорде Дадли, лорде Пальмерстоне, Гизо, великом князе Константине Павловиче; ф. 728, оп. 1, т. 2, д. 1842. Письмо к гр. Бенкендорфу от его сестры и записка императора Николая I.
      9. GORDON G. H. The correspondence of lord Aberdeen and princess Lieven. 1832 - 1854. V. 1. 1832 - 1848. Lnd. 1938; Lettres du Prince Metternich à la comtesse Lieven. 1818 - 1819. P. 1909; Letters of Dorotea, princess Lieven during her Residence in London, 1812 - 1834. Lnd. 1902; Letters of princess Lieven to lady Holland. 1847 - 1857. Oxford. 1956; The Lieven - Palmerston correspondence. 1828 - 1856. Lnd. 1943; Vertrauliche briefe der furstin Lieven. Brl. 1939; Княгиня Д. Х. Ливен и ее переписка с разными лицами. - Русская старина, январь 1903 - январь 1904.
      10. APPONYI R. Vingt-cinq ans à Paris. (1826 - 1850). - Journal du compte Rodolphe Apponyi, attaché de Pambassade d'Autriche á Paris. T. 2. P. 1913; BARANTE P. Souvenirs du baron de Barante. 1782 - 1866. V. 1 - 8. P. 1890 - 1901; CASTELLANE E. V. E. B. Journal du maréchal de Castellane (1804 - 1862). T. 1 - 3. P. 1896; DINO DOROTHИE (duchesse de Talleyrand et de Sagan). Cronique de 1831 à 1862. T. 1 - 4. P. 1909 - 1910; GREVILLE. Les quinze premiéres années de regne de la reigne Victoria. P. 1889; GUIZOT F. Mélanges biographiques et litteraires. P. 1868; GUIZOT F. Mémoires pour servir a l'histoire de mon temps. V. 1 - 8. P. 1858 - 1867; METTERNICH. Mémoires, documents et écrits divers laissée par le prince de Metternich. T. 1 - 8. P. 1880 - 1884; ШАТОБРИАН Ф. Р. де. Замогильные записки. М. 1995.
      11. Княгиня ШАХОВСКАЯ-ГЛЕБОВА-СТРЕШНЕВА. Княгиня Ливен. М. 1904, с. 5.
      12. GUIZOT F. Mélanges biographiques et litteraires. P. 1868, p. 195; ДАНИЛОВА А. Ук. соч., с. 324; Lettres du Prince Metternich..., p. XLIX.
      13. ШАТОБРИАН Ф. Р. де. Ук. соч., с. 339; Княгиня Д. Х. Ливен и ее переписка с разными лицами. - Русская старина, 1903, N 1, с. 190; Mémoires et correspondences du prince de Talleyrand par E. de Waresquiel. P. 2007, p. 809.
      14. BOIGNE. Mémoires de la comtesse de Boigne. T. 1 - 4. P. 1908, т. 2, p. 180.
      15. TEMPERLEY H. Op. cit., p. 42 - 43.
      16. ГАРФ, ф. 728, оп. 1, т. 2, д. 1427, ч. 2, л. 14.
      17. РАХШМИР П. Ю. Князь Меттерних: человек и политик. Пермь. 2005, с. 187.
      18. Lettres du Prince Metternich..., p. LXII, LV.
      19. Ibid., p. 62 - 63; 251.
      20. Очерки истории российской внешней разведки. Т. 1. М. 1996, с. 119; ГАРФ, ф. 728, оп. 1, т. 2, д. 1421, л. 8 об.; САКУН О. Ф. Ук. соч., с. 154.
      21. Княгиня Д. Х. Ливен и ее переписка с разными лицами. - Русская старина, 1903, N 1, с. 195.
      22. ГАРФ, ф. 728, оп. 1, т. 2, д. 1421, л. 1 об.
      23. РАХШМИР П. Ю. Ук. соч., с. 240.
      24. ГАРФ, ф. 728, оп. 1, т. 2, д. 1421, л. 5 об., 7 об.; РАХШМИР П. Ю. Ук. соч., с. 230 - 231.
      25. МАРТЕНС Ф. Ф. Собрание трактатов и конвенций, заключенных Россиею с иностранными державами. Т. 1 - 15. СПб. 1877 - 1905, т. 11, с. 431.
      26. Княгиня Д. Х. Ливен и ее переписка с разными лицами. - Русская старина, 1903, N 9, с. 704; 1903, N 11, с. 423.
      27. DINO D. (duchesse de Talleyrand et de Sagan). Cronique de 1831 à 1862. T. 1 - 4. P. 1909 - 1910, т. 1, p. 84; The Lieven - Palmerston correspondence. 1828 - 1856. Lnd. 1943, p. 56; ДАНИЛОВА А. Ук. соч., с. 315.
      28. Княгиня Д. Х. Ливен и ее переписка с разными лицами. - Русская старина, 1903, N 11, с. 430.
      29. Цит. по: ДАНИЛОВА А. Ук. соч., с. 319; DINO D. Op. cit., т. 2, p. 248.
      30. Цит. по: Княгиня Шаховская-Глебова-Стрешнева. Ук. соч., с. 6 - 7.
      31. Княгиня Д. Х. Ливен и ее переписка с разными лицами. - Русская старина, 1903, N 11, с. 425 - 426; DINO D. Op. cit., т. 2, p. 248.
      32. МАРТЕН-ФЮЖЬЕ А. Элегантная жизнь, или как возник "весь Париж". 1815 - 1848. М. 1998, с. 219.
      33. GUIZOT F. Mélanges..., p. 205 - 206.
      34. BROGUE G. Guizot. P. 1990, p. 207.
      35. GUIZOT F. Mélanges..., p. 209 - 210; Княгиня Д. Х. Ливен и ее переписка с разными лицами. - Русская старина, 1903, N 12, с. 622.
      36. GUIZOT F. Mélanges..., p. 211 - 212; МАРТЕН-ФЮЖЬЕ А. Ук. соч., с. 214, 190.
      37. François Guizot et Madame Laure de Gasparin. Documents inedits. (1830 - 1864). P. 1934, p. 513.
      38. МАРТЕН-ФЮЖЬЕ А. Ук. соч., с. 9, 241; Княгиня Ливен и ее переписка с разными лицами. - Русская старина, 1904, N 1, с. 173.
      39. ГАРФ, ф. 728, оп. 1, т. 2, д. 1842, л. 1 - 2; ф. 1126, оп. 1, д. 332, л. 95, 102 об.; д. 1664, т. 17.
      40. Кроме того, княгиня, следуя рекомендациям врачей, часто писала на зеленой бумаге, в чем несведущие люди усматривали ее очередную интригу.
      41. DINO D. Op. cit., т. 2, p. 402; т. 3, p. 64.
      42. GREVILLE Ch. Les quinze premiéres années de regne de la reigne Victoria. P. 1889, p. 368; Княгиня Д. Х. Ливен и ее переписка с разными лицами. - Русская старина, 1904, N 1, с. 189.
      43. ГАРФ, ф. 728, оп. 1, т. 2, д. 1664, т. 3, л. 127 об. - 128; т. 10, л. 99.
      44. Там же, т. 11, л. 2 об.
      45. GUIZOT F. Mélanges..., p. 218; Letters of princess Lieven to lady Holland. 1847 - 1857. Oxford. 1956, p. 60.
      46. DINO D. Op. cit., т. 4, p. 202.
      47. Цит. по: МАРТЕН-ФЮЖЬЕ А. Ук. соч, с. 214 - 215.
    • Таньшина Н. П. Княгиня Д. Х. Ливен и император Николай I
      Автор: Saygo
      Таньшина Н. П. Княгиня Д. Х. Ливен и император Николай I // Новая и новейшая история. - 2009. - № 4. - C. 130-149.
      Личность княгини Дарьи Христофоровны Ливен (1785 - 1857) вызывает весьма активный интерес как зарубежных, так и отечественных исследователей1. Историки вновь обращаются к изучению деятельности этой незаурядной женщины, которую по праву можно считать одной из ключевых фигур европейской теневой дипломатии первой половины XIX в. Исследованию этой темы способствует и богатейшее документальное, прежде всего эпистолярное, наследие Дарьи Христофоровны, представленное тысячами писем, политических заметок и дневниковых записей. Из неопубликованных источников, хранящихся в российских архивах, наибольший интерес представляют документы Государственного архива Российской Федерации. В первую очередь речь идет о переписке Д. Х. Ливен с императрицей Александрой Федоровной за 1832 - 1856 гг., хранящейся в фонде "Коллекция документов Рукописного отделения библиотеки Зимнего дворца". Эти документы, мало задействованные исследователями, позволяют существенно расширить представление о деятельности Д. Х. Ливен, а также скорректировать имеющиеся в исторической науке стереотипы относительно ее роли в переговорах, предшествовавших Крымской войне.
      Еще одну важную группу неопубликованных источников составляет переписка Дарьи Ливен с родственниками, прежде всего с братом Александром Христофоровичем Бенкендорфом и с племянником Константином Константиновичем Бенкендорфом2.
      Не меньший научный интерес представляют опубликованные источники, а именно - обширнейший обмен корреспонденцией между княгиней Ливен и ведущими европейскими политиками и дипломатами: австрийским канцлером К. Меттернихом, английскими политиками лордом Греем и лордом Абердином, оживленная и весьма содержательная переписка с министром иностранных дел Франции Ф. Гизо, с леди Пальмерстон, супругой ведущего английского политика Г. Дж. Пальмерстона, с А. Бенкендорфом во время пребывания Дарьи Христофоровны в Лондоне3. В настоящее время некоторые публикации переиздаются.
      Кроме того, богатейший материал содержится в обширной мемуарной литературе, воспоминаниях, работах публицистического характера, где дается оценка деятельности княгини Ливен современниками. Особый интерес представляют дневниковые записи герцогини Доротеи де Дино, племянницы Ш.-М. Талейрана, воспоминания А. де Буань, хозяйки модного литературно-политического салона в Париже эпохи Реставрации и Июльской монархии, публицистические работы Ф. Гизо4.

      Доротея Христофоровна Ливен

      Христофор Андреевич Ливен
      * * *
      Жизнь Доротеи, или, как ее называли в России, Дарьи Ливен, урожденной Бенкендорф, с детских лет была связана с императорским двором. Ее мать, баронесса Анна-Юлиана Шеллинг фон Канштадт, впоследствии вышедшая замуж за военного губернатора Риги Христофора Ивановича Бенкендорфа, прибыла в Россию в 1776 г. в качестве фрейлины будущей императрицы Марии Федоровны, супруги императора Павла I. После смерти в 1797 г. госпожи Бенкендорф ее сыновья Александр и Константин и дочери - старшая Мария и младшая Даша - остались на попечении императрицы, которая заботилась о них до самой своей смерти. Она обеспечила их материально, дала сестрам приданое и в своем завещании просила императора оказать покровительство детям особы, которая была "ее ближайшим другом и память о которой была ей всегда дорога"5. Императрица, опекавшая Смольный институт, устроила туда сестер Бенкендорф, хотя они уже вышли из того возраста, когда девочек принимали в Смольный. Там они получили лучшее по тем временам образование. По окончании обучения императрица позаботилась обустройством их личной жизни. В 1799 г. Дарья была пожалована во фрейлины, а уже в следующем году выдана замуж за любимца Павла I 26-летнего Христофора Андреевича Ливена (1774 - 1839) - военного министра, генерал-лейтенанта, который своей быстрой карьерой во многом был обязан матери, Шарлотте Карловне, являвшейся воспитательницей внуков императрицы Екатерины II и 45 лет состоявшей при дворе. Император Павел I в свою очередь покровительствовал братьям Бенкендорфам.
      Смерть Павла I и восшествие на престол императора Александра I не изменили привилегированного положения семьи Ливен. Дарья находилась при дворе, ведя веселую светскую жизнь и являясь восторженной поклонницей молодого императора. Граф Ливен оставил пост военного министра, но продолжал пользоваться полным доверием Александра I.
      В конце 1810 г. он был назначен чрезвычайным посланником и полномочным министром в Берлине. Там супруги Ливен пробыли до лета 1812 г., а уже 5 сентября 1812 г. граф получил очень важный пост посла в Великобритании, где и началась дипломатическая карьера его супруги.
      По многочисленным отзывам современников, именно Д. Ливен являлась настоящей посланницей Российской империи в Лондоне в 1812 - 1834 гг., превосходя своего мужа и политическим талантом, и дипломатическими способностями. Как отмечал авторитетный английский исследователь Х. Темперли, никогда еще иностранка не получала сведений об английском обществе из первых рук и не обладала в нем большим влиянием6.
      После нескольких лет пребывания в британской столице графиня Ливен неофициально становится одной из центральных фигур европейской дипломатии. Она ведет активную переписку с вице-канцлером К. В. Нессельроде, с вдовствующей императрицей Марией Федоровной, а с 1832 г. - с супругой Николая I императрицей Александрой Федоровной. Переписка с императрицей продолжалась до 1856 г., с перерывом в 1836 - 1842 гг.
      Д. Ливен неоднократно поручались важнейшие дипломатические миссии. В частности, в 1825 г. графиня была вызвана в Санкт-Петербург для выполнения особо важного задания императора Александра I: она должна была содействовать русско-английскому сближению. Сам факт, что именно Дарью Христофоровну, а не ее мужа вызвали в Петербург, показателен: Нессельроде хорошо знал о ее истинной роли в российском посольстве, ценил ее ум, политические способности, ее связи и контакты в Англии. Дарья Христофоровна произвела очень сильное впечатление на императора. После первого же разговора с ней он заметил ее брату А. Бенкендорфу: "Ваша сестра покинула нас молодой женщиной; сегодня я нашел ее государственным деятелем"7.
      В то же время этот визит показателен и в другом плане: хотя Ливен всегда была предана интересам России, служить отечеству она могла только за его пределами. По складу ума она стала совершенно западным человеком; ей была абсолютно чужда придворная лесть, и, несмотря на радость оказаться на родине, она очень тяготилась "невыносимым придворным этикетом". "Я видела это зрелище прежде, - писала она, - но я не думала о нем; сегодня же оно меня поразило... Эти занятия пустыми делами; эта важность, которая придается мелочам; эта манера каждого русского спешить, чтобы потом долго ждать; это абсолютное самоуничижение и подобострастность к персоне суверена. Все это разительно отличалось от страны, откуда я приехала"8.
      Еще большее, если не сказать, шокирующее впечатление "западные манеры" Дарьи Христофоровны произвели на опытного царедворца Нессельроде. Как отмечала Ливен в своих "Политических воспоминаниях о союзе с Англией", вице-канцлер, страшно робевший перед государем, поразился смелости, с которой она беседовала с царем, а ее саму поражал страх министра при общении с императором: "Никогда еще он не осмелился дискутировать с ним (Александром I. - Н. Т.)"9. Сказывались 12 лет, проведенных в Англии, где Ливен была накоротке с королем, ведущими государственными деятелями. Она уже привыкла к совершенно иному, европейскому стилю жизни. Удивление Нессельроде, как верно подметил П. Ю. Рахшмир, в известной мере помогает понять, почему ей так и не удастся адаптироваться к российской действительности и почему она предпочтет жить за границей10.
      С глубокой скорбью графиня Ливен встретила известие о смерти императора Александра I. 15 (27) декабря 1825 г. она писала из Брайтона Чарльзу Грею, с которым незадолго до этого у нее завязалась переписка: "Император Александр был наилучшим из государей - наиболее гуманный, благородный и справедливый из людей. В течение своего двадцатипятилетнего самодержавного правления он пользовался этой властью только для того, чтобы делать добро. Его память будет благословляема долгое время, пока существует русский народ"11.
      Восшествие на престол Николая I еще больше упрочило положение супругов Ливен. Одним из первых официальных актов царя стало утверждение Христофора Андреевича на высоком посту официального представителя Российской империи в Лондоне. Затем последовало приглашение прибыть в Петербург, где посланник удостоился важной роли на церемонии коронации, царь пожаловал ему княжеский титул12. Теперь уже княгиня, Дарья Христофоровна с восторгом отзывалась о новом императоре, в частности, в письме А. Бенкендорфу от 13 августа 1826 г.: "Я приписываю себе заслугу, что я предугадала в великом князе Николае Павловиче великого человека... Мой муж, обыкновенно весьма сдержанный, в совершенном восторге от него. По возвращении сюда он (Х. А. Ливен. - Н. Т.) был принят всеми особенно любезно; его приглашали король, министры и многие другие лица, желавшие поговорить с ним. Так как, надобно признаться, я довольно любопытна, то и я не давала ему покоя"13. Несколько месяцев спустя она писала брату: "Я в восторге от всего, что ты мне пишешь об императоре, он уже пользуется за границей выдающейся славою. Принимая во внимание, как трудно упрочивается слава вообще, можно подумать, что он царствует уже лет двадцать, такое составилось о нем громкое мнение. Европа признала за ним ум, твердость характера и справедливость - это сделалось его credo"14.
      В 1828 г., после смерти Шарлотты Карловны Ливен, император Николай передал Дарье Христофоровне звание статс-дамы и воспитательницы императорских детей.
      * * *
      В 1834 г. князь Ливен был отозван со своего дипломатического поста в Лондоне. Поводом послужил конфликт из-за предполагавшейся кандидатуры посла Великобритании в России Стратфорда Каннинга, которая не устраивала российское министерство иностранных дел. Истинные же причины заключались в возникновении противоречий между двумя странами по широкому кругу вопросов: восточному, польскому, португальскому. Князя Ливена обвиняли в том, что он едва ли не умышленно еще больше запутал их.
      После возвращения в Петербург Христофор Андреевич был назначен попечителем при 16-летнем наследнике престола цесаревиче Александре и стал членом Государственного совета. Дарье Христофоровне было поручено обучать наследника манерам и искусству общения в свете.
      8 сентября Ливены поселились в Царскосельском дворце, где им было отведено казенное помещение, поскольку своего дома у них не было. Царь сделал все, чтобы отъезд из Лондона не казался им немилостью. Действительно, как отмечала герцогиня де Дино, новое назначение князя было обставлено так, что "могло польстить его самолюбию и утешить"15. Для княгини привыкание к новым условиям оказалось очень тяжелым. Однообразие жизни в Царском Селе, строгая дисциплина, царившая при дворе, необходимость вечно и во всем повиноваться и полное отсутствие той кипучей общественной деятельности, к которой она привыкла во время своего многолетнего пребывания в Лондоне, ее тяготили. "Мои письма глупы и неинтересны, - отмечала она, - я так привыкла наполнять их описанием событий, важных или просто забавных, что я совершенно не умею описать ту монотонную, однообразную жизнь, какую я веду. Колебания термометра - вот все наши события! Выше он или ниже нуля? Вот ежедневно великий для нас вопрос. В Лондоне я имела другие интересы"16.
      Княгиня пробыла в России семь месяцев. Ее отъезд за границу ускорило ужасное несчастье: в марте 1835 г. в Дерпте умерли от скарлатины два ее младших сына - Георгий и Артур, пятнадцати и десяти лет. Она больше не могла выполнять свою роль верного советника при попечителе цесаревича. К тому же трагедия подорвала ее здоровье, и так неважное. Врачи предписали ей на время уехать из России.
      Получив разрешение, в начале апреля 1835 г. Д. Ливен отправилась в сопровождении мужа в Берлин, где он ее оставил, чтобы вернуться к своим обязанностям. Христофор Андреевич и брат Александр настаивали на том, чтобы после окончания курса лечения она поселилась в Царском Селе. Но княгиня уже приняла решение не возвращаться на родину. В одной из бесед с герцогиней де Дино Ливен обмолвилась, что они с мужем уже давно разместили все свои сбережения за границей, "чтобы быть защищенными от царских указов"17. К тому же в Бадене, как и в Берлине, доктора единодушно утверждали, что ей не пережить зимы в России. В конце августа, когда курс лечения в Бадене подходил к концу, она начала высказывать в своих письмах желание обосноваться в Париже.
      Между тем по российским законам эмиграция рассматривалась как преступление и могла караться ссылкой и конфискацией имущества. В соответствии с указом Его Императорского Величества от 27 апреля 1834 г., "наличное имущество лица, безвестно отсутствующего, берется... в опеку. Доходы, с оного собираемые, за уплатою долгов и за назначением приличного, по усмотрению опеки, содержания жене и детям, в России пребывающим, отсылаются в Кредитные установления". После установления опеки в официальных российских изданиях печатались соответствующие объявления. Если по истечении шестимесячного срока после публикации человек не объявлялся, он считался "оставившим отечество, и вследствие того имущество его остается по смерть его в опекунском управлении, на основании 2-й статьи сего указа". "Срок дозволенного пребывания за границей с узаконенным паспортом" по этому указу определялся так: для дворян - пять лет, для "всех прочих состояний" - три года; для более длительного пребывания за границей нужно было получить личное разрешение императора или отсрочку, что было явлением весьма редким18.
      Именно на это разрешение и уповала Дарья Христофоровна. Она писала брату: "Доктора запрещают мне ехать в Италию, тем более что там холера. Мне необходим умеренный климат, но главное, ум мой должен быть занят. Это единственное для меня лекарство, единственное средство продлить мое существование. Моему телу необходим отдых, а для ума мне необходима пища. Я постараюсь найти и то, и другое в кругу моих друзей... Я предполагаю провести там (в Париже. - Н. Т.) осень. Мне кажется, дорогой брат, что я слишком дорого заплатила за право искать утешения в моем ужасном горе там, где я могу найти его. Если на это необходимо получить разрешение императора, то я полагаю, что он не откажет мне в этом"19.
      Однако Николай I отнюдь не был согласен с тем, чтобы его подданная, за которой еще в Лондоне закрепилась слава интриганки, обосновалась в Париже, в этом эпицентре революций, к тому же свободная от каких-либо ограничений формального характера. Так начался многолетний конфликт между Дарьей Ливен и Николаем I.
      Очень скоро Дарья Христофоровна почувствовала изменившееся отношение к ней со стороны правящих кругов России, прежде всего по поведению графини М. Д. Нессельроде, которая той же осенью отдыхала в Баден-Бадене. Ливен жаловалась брату: "Это меня огорчает и вместе с тем удивляет. До сих пор я везде имела счастье сохранить доброе расположение людей, кои считали меня в числе своих друзей. Ныне мое несчастье как будто дает мне на это еще более права. Но я в этом ошиблась, и я чрезвычайно этим оскорблена. Мне до сих пор не приходилось испытать такой изменчивости. Я считаю это естественным последствием того, что все русские, особенно дорожащие высочайшей милостью, подражают во всем г-же Н. и поэтому избегают меня. Это мне испортило мое пребывание здесь".
      Она просила брата заступиться за нее перед царем и разрешить ей остаться в Париже: "Убедите императора отнестись благосклонно к моей просьбе, ибо мысль заслужить его неодобрение омрачает мне те немногие радости, которые я могу еще найти"20.
      Между тем князь Ливен, действуя строго в соответствии с указаниями царя, писал жене, что он "разрешает ей жить где бы то ни было, где она пожелает, только не в Париже"21. Но княгиня не изменила своих планов. За зиму в Париже у нее уже завязались дружеские отношения со многими французскими политиками. Она познакомилась с Ф. Гизо, П. Берье, А. Тьером, Л. Моле. Извещая брата о своем решении провести и следующую зиму в Париже, она послала ему медицинское свидетельство с просьбой предоставить его государю.
      Париж, его атмосфера оказались именно тем лекарством от душевных и физических страданий, которое было ей нужно. Политика являлась главной страстью княгини Ливен, извлекавшей информацию откуда только можно: из светских бесед и дипломатических депеш, из газет и писем. По словам герцогини де Дино, "получение новостей и разговоры ей необходимы, и она знает лишь одно уединение - для сна"22. Скука охватывала княгиню всякий раз, когда она оказывалась вдали от источников информации и средоточия власти. Благодаря той же герцогине де Дино мы знаем, как вела себя княгиня вне своей "естественной среды". В июне 1836 г. она приняла приглашение герцогини провести лето в великолепном замке Талейрана Валансэ, превосходившем размерами и неслыханной роскошью дворцы многих монархов Европы, но приехав туда, уже к вечеру заскучала, несмотря на то, что "ее устроили как можно лучше и окружили всяческой заботой". А все потому, писала де Дино, что "здесь нет ни новостей, ни блеска человеческого ума - двух самых важных вещей в ее жизни. Новшества материальной жизни, воспоминания, исторические традиции, красоты природы, спокойная домашняя жизнь, размышления - ничто из этого не было ее привычкой"23.
      Сюда, в Валансэ, Ливен было доставлено письмо от мужа, который сообщал о негативной реакции императора Николая на ее пребывание в Париже, причиной которой стал парижский салон княгини. Де Дино записала в своем дневнике 10 июня: "В Санкт-Петербург передавали разговоры и целые речи, которые якобы произносила княгиня и которые, конечно, являлись выдуманными, поскольку она была верна своему хозяину. Но если ты много общаешься и если ты у всех на виду, то в любом случае ты будешь скомпрометирован. Это очень возмутило княгиню"24.
      Оставшиеся летние месяцы княгиня провела в Бадене, не получая писем от мужа, послушно выполнявшего волю императора, о чем Дарья Христофоровна сообщала графине Аппоньи, супруге австрийского посла во Франции: "Я не могу строить никаких планов относительно будущего; я не знаю, где я буду в сентябре"25.
      В ее письмах постоянно повторяются жалобы на скуку, дурную погоду, упорный кашель, ревматизм, отсутствие писем от мужа, но вместе с тем видно, что княгиню уже захватил Париж и она только и думает, как бы вернуться туда. "Я думаю сегодня о Париже немного более, чем обыкновенно, - писала она в августе, - так как вы переживаете теперь министерский кризис. Я сожалею о том, что Тьеру придется выйти из министерства, так как Вы знаете, что я питаю к нему симпатию, и он любит власть, как всякий человек. Мне очень хочется знать, кто заменит его"26.
      Княгиня все еще надеялась, что встреча с мужем состоится, и писала об этом лорду Абердину 18 июля: "Мой муж приедет навестить меня, вероятно, в конце лета, и тогда мое будущее определится"27. Кроме того, она не теряла надежды, что ей удастся получить разрешение остаться за границей, в Париже; об этом она лично просила императора Николая. В ее письме царю от 18 (30) августа 1836 г. говорится: "Мое пребывание в Париже - это вопрос не выбора, но настоятельной необходимости; рассмотрев его с этой точки зрения, Ваше Императорское Величество не откажет мне"28.
      Она постоянно отправляла в Россию медицинские свидетельства, в которых отмечалось, что Италия, Германия и особенно Россия противопоказаны ей и что доктора настаивают на ее немедленном возвращении в Париж. "Мне будет очень грустно, если мой муж не поверит мне", - писала она Христофору Андреевичу 5 (17) сентября 1836 г.29
      В сентябре 1836 г., находясь в Бадене, княгиня получила долгожданное письмо от брата: "Его Императорское Величество Вам ничего не запрещает и предоставляет полную свободу действий, сожалея только о том, что Ваши привычки и вкусы отдаляют Вас от Вашей родины"30.
      Почему император был против проживания Дарьи Ливен в Париже? Представляется, что определяющим фактором для Николая I явился выбор княгиней именно Парижа, столицы Франции, центра революционных потрясений и бунтов, страны, управляемой королем-узурпатором. То, что княгиня Ливен, особа, приближенная к императорской фамилии, предпочла Санкт-Петербургу именно этот город, Николай I никак не мог принять.
      Так полагала и сама Дарья Христофоровна. В письме Гизо от 25 сентября 1837 г. она отмечала: "В моей стране, сударь, я очень знатная дама; я стою выше всех по своему положению при дворе и, главное, потому, что я единственная дама во всей Империи, по-настоящему близкая к императору и императрице. Я принадлежу к императорской семье. Таково мое общественное положение в Петербурге. Вот почему так силен гнев императора; он не может допустить, что родина революций оказала мне честь и приняла меня"31.
      Кроме того, зная Ливен, которую многие сильные мира сего считали "опасной женщиной", царь понимал, что она не будет вести в Париже спокойный, размеренный образ жизни, не привлекая к себе внимания, а вновь, как и в Лондоне, окажется в центре светской и дипломатической жизни, но теперь уже действуя абсолютно свободно, не будучи скованной официальным статусом и инструкциями.
      Герцогиня де Дино 15 августа 1837 г. сделала следующее замечание, которое в определенной степени объясняет гнев Николая: "Я знала стремление Ливен влиться в парижскую жизнь, но я не считала, что она пытается подменить собой посольство России. Ее нынешнее положение нейтрально и не чревато последствиями, в то время как официальный статус грозит неисчислимыми затруднениями"32.
      Сама Дарья Христофоровна тоже полагала, что император ставил ей в вину ее салон в Париже, но, защищаясь, совершенно иначе определяла его характер: "Политический салон, это неправда! Да, конечно, у меня бывают политические деятели, то есть все выдающиеся по уму из разных партий, но, в общем, бывает всего пять французов: Моле, Гизо, Тьер, Берье и герцог де Ноай. Как видите, это люди всяких оттенков. Из числа их у меня бывают запросто только первые два, и я глубоко уважаю того и другого. Но разве я говорю с ними о политике? Что мне до нее теперь?.. Вас, быть может, удивит, если я Вам скажу, что с г-ном Гизо, например, мы говорим преимущественно о религии... Вот лица, которые бывают у меня, да еще некоторые дипломаты с самыми прекрасными принципами, несколько знакомых англичан, путешественники - австрийцы, наш посланник, который навещает меня ежедневно. Вот, дорогой брат, как я провожу время; по вечерам я всегда дома; я никогда нигде не бываю, ни в гостях, ни в театре, ни где бы то ни было. Объясните мне, что худого в подобной жизни?"33.
      О беспочвенности обвинений в свой адрес княгиня писала и Ф. Гизо: "Я всегда была в курсе европейской политики. Но я всегда воспринимала политические интриги во Франции только как повод для шуток... То, что происходит здесь, - это забавный спектакль. Но только спектакль, которым я наслаждаюсь в моем маленьком кругу, невинно и беспечно"34.
      Американская исследовательница Дж. Кромвель в своей недавней работе о Д. Ливен подметила еще одну характерную деталь. Оказавшись в Париже, княгиня с большим энтузиазмом возобновила свои прежние знакомства. Одними из близких ей людей, как уже упоминалось, стали Ш.-М. Талейран и его племянница. Российский самодержец, ненавидевший этого политика и считавший его заклятым врагом России, не мог принять таких предпочтений своенравной княгини. А тем более, когда узнал, что Ливен принимает приглашения Талейрана и является частой гостьей в его замке35.
      * * *
      Несмотря на требование русского правительства, Дарья Христофоровна решила остаться в Париже и скоро уже вела тот образ жизни, который только и представлял для нее интерес. Как записала в своем дневнике де Дино, "она считала себя вправе остаться здесь ad vitam oeternam ("на вечные времена". - Н. Т.) без каких-либо притеснений"36. Герцогиня также отмечала, что если княгиня "снова окажется во власти императора или вне пределов Франции, она исчезнет, подобно старой московской бороде"37.
      Созданный Ливен литературно-политический салон вскоре затмил по своей популярности даже знаменитый салон мадам Рекамье, славившейся умением соединять людей самой различной политической ориентации. Салон - это прежде всего пространство, где происходит светское общение. В то же время салон - это пространство политическое. Можно согласиться с мнением французской исследовательницы А. Мартен-Фюжье, что в то время не существовало границы между политическими занятиями, парламентскими дебатами и салонами, каждый из которых мог похвастать своим "тенором". В так называемых политических салонах, по сути дела, происходило вечернее продолжение той политической игры, которая велась днем: депутаты и все остальные гости обсуждали последнее заседание палаты, обменивались сведениями и мнениями38.
      Салон Ливен имел немаловажное значение для России в условиях непростых франко-русских отношений и частой смены послов, которых с 1841 г. сменили поверенные в делах39. Частая смена послов не позволила русской миссии в Париже принимать полноправное участие в светской жизни. Кроме того, как отмечал Р. Аппоньи, царь выделял русским дипломатам слишком скромное содержание. При графе Палене в русском посольстве очень редко устраивали большие приемы, а русские подданные, оказавшиеся в Париже, жаловались на отсутствие протекции со стороны посла40.
      Итак, всего за два года пребывания в Париже княгиня создала себе солидное положение. Она тщательно скрывала свои материальные и душевные заботы ото всех, кроме одного человека, которому вскоре стала поверять свои тайны. Этим человеком был Франсуа Гизо. Их многолетней дружбе суждено было сыграть существенную роль в определенной стабилизации русско-французских отношений в годы Июльской монархии.
      В начале июля 1837 г. княгиня отправилась в Лондон, где только что скончался Вильгельм IV и на престол вступила юная королева Виктория. По приезде в Лондон она получила письмо от мужа, который уведомлял, что едет в Германию на воды, а оттуда в Италию и, поскольку не может взять ее с собой, просит назначить на его пути какое-нибудь место, где они могли бы встретиться, но только не во Франции. Поручая своему другу, графу А. Ф. Орлову41, направлявшемуся в Лондон, передать княгине это письмо, князь настоятельно просил его убедить Дарью Христофоровну в необходимости этого свидания. Однако Орлов, увидев слабое состояние здоровья княгини, посоветовал ей назначить мужу встречу в Гавре или Дьеппе. Княгиня так и написала мужу, подчеркнув, что может с ним увидеться только во Франции, и как можно ближе к Парижу. Ливен писала Гизо 25 июля: "Хотя моему мужу нет места ни в моей душе, ни в моем сердце, он меня любит, он заботится обо мне, я ему принадлежу. Это - близость, привычка, все то, что так необходимо, так мило женщине. Но для меня началась другая жизнь"42.
      В начале августа она покинула Лондон и направилась в Париж ожидать там ответа от мужа. По дороге ее состояние резко ухудшилось, и 6 августа княгиня была вынуждена остановиться в Аббевилле. В Париж она прибыла лишь 10 августа. Все это время княгиня вела активную переписку с мужем, о чем сообщала Гизо, находившемуся в Валь-Рише: "Мы пишем друг другу каждый день; это настоящий журнал. Я не могу больше этого выносить. Через несколько дней я должна получить его ответ на мое предложение встретиться на территории Франции и на мое заявление, что я могу встретиться только на этих условиях"43.
      Однако вскоре княгиня получила известие от сына Александра из Бадена, сообщавшего, что отец не приедет во Францию. 1 сентября 1837 г. она писала своей подруге леди Каупер, в замужестве Пальмерстон: "Мой муж отказался приехать навестить меня, а мой доктор запрещает мне уезжать. Я написала ко двору с просьбой дать моему мужу разрешение приехать ко мне. Это единственное, что я могла сделать"44.
      Об этом княгиня сообщала и лорду Грею: "Император не разрешает моему мужу встретиться со мной. Доктора, со своей стороны, категорически запрещают мне путешествовать. Даже короткое путешествие в Англию принесло мне столько страданий! Никто в России не верит, что я действительно больна... Одним словом, они хотят, чтобы я приехала жить в Петербург, и с целью заставить меня сделать это они готовы лишить меня всех средств к существованию. Для меня сейчас ехать жить в Петербург, значит ехать туда умирать"45.
      Тем временем связь Ливен и Гизо стала предметом обсуждений в парижском обществе. 18 сентября 1837 г., т. е. в самом начале их романа, герцогиня де Дино отметила в своем дневнике: "Я получила вчера письмо от Моле. Он с досадой пишет о внимании, которым Гизо окружил мадам Ливен, принимающую это с воодушевлением"46. Сама княгиня не скрывала этой связи. Она показывала письма Гизо леди Гренвил, супруге английского посла, которая рыдала от наплыва эмоций, и посвящала в свои тайны лорда Абердина. Мадам де Кастеллан и герцогиня де Дино обсуждали подробности их отношений. По словам де Дино, по Парижу ходили слухи, что "характер отношений между Гизо и Ливен возмущает общественность и, возможно, это станет предметом обсуждений в палате депутатов"47. Вскоре об этой связи стали писать в газетах. 18 сентября 1837 г. в проправительственной газете "Le Temps", в разделе "Политическая хроника" появилась статья, озаглавленная "Влюбленный доктринер".
      Конечно, об этом романе стало известно и Христофору Ливену. Статья в "Le Temps" привела его в бешенство. И дело было не только в ревности: связь его жены с французом, к тому же простым буржуа, хоть и министром, компрометировала Христофора Андреевича при дворе, в российском обществе. Князь призывал супругу вспомнить о ее долге жены и матери, поразмыслить над своим поведением. Княгиня писала Гизо 27 сентября: "Но, боже мой, чего он хочет? Может быть, он требует развода? Почему? Потому что я остаюсь больная в Париже?"48. Князь приказывал супруге немедленно покинуть Париж и заканчивал свое письмо от 19 сентября следующими словами: "Я настоятельно требую категорического ответа, ибо я сам обязан дать через некоторое время отчет относительно тех мер, какие будут приняты мною в случае отказа с твоей стороны"49. Понятно, что Христофор Андреевич должен был отчитаться перед императором, который не меньше обманутого супруга был взбешен своеволием княгини. 24 сентября Ливен писала Гизо: "Очевидно... он обещал императору заставить меня покинуть Париж любой ценой". 21 октября 1837 г. в письме Гизо она передавала слова императора Николая, сказанные князю Ливену: "Ваша жена задела мою честь и достоинство, она единственная осмелилась подвергнуть сомнению мой авторитет. Заставьте ее подчиниться, а если Вам это не удастся, я сам ее сотру в порошок"50.
      Дарья Христофоровна пыталась протестовать, напомнив мужу о мнении графа Орлова, который полагал, что она могла жить в Париже, не нарушая воли государя, подробно описывала ему свои страдания и ссылалась на заключения медиков, хотя понимала, что муж им не верит. Она жаловалась Гизо: "Ясно, что он не верит ни одному слову из медицинского сертификата. Он писал мне: "Забавно наблюдать, что врачи Гренвила советуют тебе уехать из Парижа, а твои врачи приказывают тебе остаться здесь. Они очень услужливые""51.
      Княгиня обратилась также к К. В. Нессельроде и А. Ф. Орлову, умоляя их замолвить за нее слово, чтобы смягчить гнев государя. "Любезный граф, - писала она Орлову, - угрозы моего мужа станут свершившимся фактом, если я не выеду через неделю из Парижа, чтобы жить вместе с ним; он лишит меня своей поддержки, и я останусь без гроша. Вот к каким крайним мерам он будет вынужден прибегнуть, чтобы сдержать данное им, по-видимому, императору слово вызвать меня во что бы то ни стало из Франции, ибо я вижу ясно из его писем, что он обязан дать ему отчет в принятом по отношению ко мне решении. Мои письма и отзывы врачей им получены; поэтому ясно, что он желает, чтобы я уехала отсюда живая или мертвая... Нет, не может быть, чтобы император приказал моему мужу поступить таким образом с его женою... Относительно меня вопрос как нельзя более прост; надобно выяснить, не хочу я или не могу уехать из Парижа... Если будет подтверждено, что я не в состоянии уехать, то я прибегну к покровительству императора и попрошу его сказать моему мужу, что он ошибается, полагая сделать ему приятное, ставя свою жену в безвыходное положение и предлагая ей на выбор либо рисковать жизнью, уехав из Парижа, либо жить в нищете, если она останется там. Во всяком случае, я избираю последнее. Но, любезный граф, нищета, на которую я буду обречена, будет всем известна. Г-на Ливена все считали до сих пор человеком чести, дворянином. Никто не поверит, что бы он мог сделать поступок столь необъяснимый. А что касается меня, то я человек всем известный и живу на глазах у моих друзей, а вам известно, как много их у меня. Все будут доискиваться причин тех притеснений, коим я подвергнусь"52.
      Княгиня искала поддержки у российских дипломатов графа П. Палена и графа П. Медема. Она писала Гизо 27 сентября: "Сегодня утром у меня был организован совет, состоящий из графа Палена и графа Медема. Мы изучали, анализировали, комментировали письмо моего мужа. Они склонны усматривать в нем только исполнение воли императора. Они ожидают от двора официальных инструкций"53.
      О заступничестве она просила и брата Александра, решительно заявляя, что не может покинуть Париж: "Предпринять путешествие - значит, обречь себя на смерть. Я не доставлю мужу постыдное удовольствие сказать императору: "Ваше Величество, я исполнил ваше приказание, но моя жена умерла""54.
      Однако все ее доводы были напрасны. В конце сентября князь Ливен выдвинул ей ультиматум: "Надеюсь, ты вполне поняла из моих слов, что я настоятельно требую, чтобы ты вернулась. Я предупреждаю тебя, что в случае отказа я буду вынужден принять такие меры, которые для меня очень неприятны. Поэтому объявляю тебе, что если ты не вернешься, то я прекращу высылку тебе денег. Я должен предупредить тебя также на случай, если настоящее письмо останется без ответа, что если таковой не будет получен мною через три недели, то я буду вынужден поступить так, как будто ты ответила мне отказом"55.
      Княгиня писала Гизо 1 октября 1837 г.: "Знаете ли Вы, какое чувство преобладает во мне? Это великая жалость к человеку, способному на такой поступок. Очевидно, что все это было согласовано с императором, обещано императору"56.
      В конце октября в Париж неожиданно приехал сын княгини Александр, посланный отцом, чтобы разъяснить матери неизменную волю императора и печальные последствия, которым она подвергает себя, оставаясь в Париже. Княгиня Ливен писала 20 октября 1837 г. Гизо: "Мой сын проведет здесь только два дня. Мы не расставались все утро, и я так ошеломлена всем тем, что он мне сказал, всем тем, что я ему наговорила, что у меня не осталось даже сил Вам написать". В другом письме она с грустью замечала: "Бедный мальчик, оказавшийся между отцом и матерью в очень неприятных обстоятельствах. У меня нет никакой надежды, что муж сюда приедет, он совсем потерял голову. Надо, чтобы я приехала к императору, но Вы понимаете, что это невозможно"57.
      Однако Александр Ливен, видя состояние матери и поговорив с врачами, посоветовал ей остаться, но полагал, что вряд ли сможет повлиять на позицию отца. Дарья Христофоровна писала Гизо: "Истинную боль мне причиняет то, что мой муж не хочет ничему верить и что он выбросил медицинский аттестат, даже не читая его. Александр уедет убежденным, что я не вынесу переезда. Мой врач уже ему об этом говорил. Но его убеждение так и останется при нем; он думает, что мой муж его поддержит, только если получит приказ императора"58.
      В начале следующего года князь Ливен привел в исполнение свои угрозы: он приказал своему банкиру прекратить все платежи княгине59. 21 января она сообщила об этом леди Каупер: "Я давно не получаю известий от мужа. Это невыносимо; от угроз он перешел к действиям. Мой банкир получил приказ прекратить все выплаты"60.
      Княгиня очень тяжело переносила разрыв с мужем и его изменившееся к ней отношение. Х. А. Ливен в это время находился в Германии и ожидал цесаревича Александра, которого сопровождал в путешествии по Европе. Он упорно отказывался приехать к жене в Париж, о чем Ливен писала леди Каупер 2 марта 1838 г. В этом же письме Дарья Христофоровна позволила себе выразить свое мнение о суверене: "Император очень жесток, если он вмешивается в отношения между мужем и женой". В другом письме леди Каупер, от 1 октября 1838 г., она писала о реакции Николая I: "Императорский гнев против Парижа и меня, обитающей в этом греховном городе, силен как никогда. Это забавная ситуация, но я останусь здесь, потому что я не представляю, где бы я еще могла жить".
      Жалуясь подруге на отсутствие новостей от мужа, княгиня восклицала: "Какое экстравагантное родство!"61, - а в письме лорду Грею с грустью отмечала: "Вы не спрашиваете императора Николая, можете ли Вы осмелиться любить меня и можете ли Вы осмелиться сказать мне это!"62. Лаконичнее всего свое возмущение княгиня выразила в письме Гизо от 8 июля 1838 г.: "Что за страна, что за государь, что за отец!"63
      Гизо также не скрывал своего негодования действиями Николая I и князя Ливена, отмечая, что от них "всего можно ожидать". Гизо сообщал княгине, что известный французский геолог Эли де Бомон прислал ему заметки о путешествии на Этну, и сравнивал поведение императора и князя Ливена с извержением вулкана: "Земля в любой момент может разверзнуться у Вас под ногами. То же самое и с варварами. Ни в чем нет уверенности"64.
      В это время на княгиню обрушилось еще одно несчастье: в июне 1838 г. в Америке скончался ее сын Константин. Причем император запретил сообщать ей об этом, и Дарья Христофоровна узнала о смерти сына, лишь получив обратно посланное ему письмо с пометкой "скончался". Между тем, по словам княгини, ее петербургский банкир сообщил ей, что еще 6 июля он отправил известие об этом трагическом событии Христофору Андреевичу. Княгиня в отчаянии писала лорду Грею: "И это отец моего сына! Мой муж оставляет меня в абсолютном неведении, видимо, желая, чтобы я узнала обо всем таким ужасным образом! Он не подумал ни о своей жене, ни о своих детях. Мой бедный мальчик! Ему так доставалось от его отца при жизни, и теперь, когда он умер, его отец отказывается сообщить об этом". "Мне, матери его сына, - продолжала Дарья Христофоровна, - он, его отец, не пишет потому, что я в немилости при дворе. Россия ужасная страна; человек должен в ней отказаться от всех естественных чувств и самых священных обязанностей в жизни"65.
      А. Бенкендорф объяснял такое жестокое поведение князя Ливена стремлением отомстить за многие годы доминирования жены: "Может быть, и это понятно, что он и теперь мстит тебе: он так долго терпел над собою твое умственное превосходство". Дарья Ливен отвечала брату: "Это превосходство, ежели оно существовало, было посвящено служению ему в продолжение очень многих лет"66.
      Итак, не имея официального разрешения и находясь в весьма непростой финансовой ситуации, княгиня приняла решение остаться в Париже. В июле 1838 г. с улицы Риволи она переехала в предместье Сент-Оноре. Княгиня поселилась в доме N 2 на улице Сен-Флорантен, в особняке Талейрана, в котором тот в 1814 г. принимал императора Александра I67. После смерти прославленного дипломата его племянница, герцогиня де Дино, продала дом Джеймсу Ротшильду, который в свою очередь сдал антресоли в этом особняке княгине Ливен.
      Здесь она прожила 20 лет, ежедневно после полудня и по вечерам принимая у себя виднейших европейских дипломатов и политиков. Как было подмечено журналистами, княгиня неслучайно обосновалась в доме, где прежде жил великий дипломат: она была его истинной наследницей. А. Тьер называл ее салон "обсерваторией для наблюдений за Европой"68.
      * * *
      С 1838 г. отношения между супругами были, по сути, прерваны. С Христофором Андреевичем Дарья Ливен так и не встретилась, писем от него почти не получала. "Никаких новостей, которые могли бы прояснить тайну этой грустной истории. Мне никто об этом ничего не пишет; я не получила ни единой строчки от моего мужа"69, - писала она лорду Грею 10 декабря 1838 г.
      Христофор Ливен в это время находился в Италии, в Риме, сопровождая цесаревича Александра Николаевича во время его путешествия. Там же был и сын княгини Александр, от которого Дарья Христофоровна получила письмо, содержавшее неожиданную новость: князь Ливен "твердо решил приехать в Париж как можно скорее после окончания европейского путешествия цесаревича и провести там зиму". Это известие, если судить по письмам княгини, необычайно ее обрадовало. Как писала она мужу 9 января 1839 г., "это был первый счастливый момент за многие годы и лучший за прошедшие полтора года! Эти восемнадцать месяцев были такими печальными, такими болезненными! Но в итоге я смогу забыть страдания. Я хочу забыть их все и вновь обрести счастье видеть себя рядом с Вами"70.
      Но вскоре Александр сообщил, что Христофор Андреевич тяжело заболел. Княгиня в письмах выражала свое участие и заботу, повторяла желание восстановить отношения, обещала регулярно писать князю (Александр упоминал, что отцу доставляло удовольствие чтение ее писем). Надеясь, что супруг сменил гнев на милость, она просила его восстановить выплату ей денег71. Однако 10 января 1839 г. князь Ливен умер.
      Несмотря на видимое охлаждение между супругами, смерть мужа оказалась для княгини тяжелым ударом. Она признавалась лорду Грею: "Последние годы моей жизни, как Вы знаете, я жила вдали от мужа, и последние месяцы он почти не писал мне из уважения к воле императора, которому считал своим долгом повиноваться... По окончании воспитания и путешествия цесаревича по Европе муж мой должен был приехать ко мне для отдыха после пятидесятилетней службы. И вот накануне исполнения этого плана смерть отняла у меня человека, с которым я была связана на протяжении тридцати восьми лет моей жизни, с которым я пережила хорошие и тяжелые дни, величайшие радости и величайшие несчастия. Я не получила ни одного слова сочувствия и симпатии от императора"72.
      В другом письме лорду Грею Ливен сообщала, что ее сыновья после смерти отца встречались с императором и что он отнесся к ним, как к членам своей семьи. Княгиня передавала Гизо слова императора, сказанные ее сыновьям: "Держитесь возле меня; я хочу, чтобы наши отношения никогда не прерывались"73. Однако, проявляя такую заботу о братьях, император в разговоре с ними ни словом не обмолвился об их матери. "Как будто это я умерла", - с горечью замечала Дарья Христофоровна74.
      Охлаждение царя к княгине отразилось и на отношении к ней прежних друзей и знакомых в России, которые поспешили прервать с ней былые связи75.
      После смерти мужа ее финансовое положение продолжало оставаться неопределенным. Ситуация осложнялась тем, что Христофор Андреевич не оставил завещания. По российским законам наследования Дарья Христофоровна имела право на седьмую часть состояния мужа. Кроме того, часть сбережений князя была размещена за границей, в Англии. Князь Ливен регулярно посылал деньги в Лондон своим банкирам из дома "Харман и Ко"76. По сведениям графа Орлова, которого княгиня просила выяснить ее финансовые дела, ежегодный доход князя Ливена составлял 6 - 7 тыс. фунтов стерлингов. Она не знала, под английские или под российские законы наследования подпадают заграничные сбережения князя Ливена, и пыталась выяснить это через леди Каупер. Княгиня надеялась, что наследство подпадает под английскую юрисдикцию. "Тогда я была бы богатой женщиной, в противном случае - увы", - писала она. (Как уже отмечалось выше, проживание княгини за границей "без дозволения" императора грозило передачей в опеку принадлежавшей ей в России недвижимой собственности.) Кроме того, она просила леди Каупер узнать, она или кто-то из сыновей являются наследниками английских сбережений князя Ливена77. Впоследствии княгиня не раз ездила в Лондон с целью продать свои бриллианты, так как ее финансовое положение было "неблестящим"78.
      Эта непростая финансовая ситуация усугубилась еще и нетактичным поведением сына княгини Павла, который, узнав, что отец не оставил завещания, "настойчиво, назойливо, а позднее даже с угрозами", как писала княгиня, просил ее дать ему доверенность на ведение финансовых дел. Дарья Христофоровна пообещала это сыну, однако "с большим нежеланием". Она писала брату Александру из Бадена 5 августа 1839 г.: "Сама идея вести напрямую дела с моими сыновьями была для меня невыносима". Ее очень угнетало поведение Павла, заявившего матери, что "в делах нет места чувствам и почтительности". Сыновья решили поделить даже посуду, дорогой семейный сервиз на 30 персон. Точнее, они решили поделить 200 тыс. франков, вырученных за этот сервиз, когда кто-нибудь из них троих захочет выкупить его целиком79.
      Княгиня поручила урегулировать этот наследственный спор своему брату Александру. Павел, узнав об этом, пришел, по словам Дарьи Христофоровны, "в такое возбуждение, что ушел, не попрощавшись", и заявил ей через своего брата, что она его больше не увидит. Княгиня надеялась, что Александр Христофорович все-таки сумеет урегулировать вопрос с наследством и поможет ей наладить отношения с детьми80.
      Однако любимый брат не встал безоговорочно на сторону сестры. Отвечая ей, он писал 13 (25) сентября: "Если Павел немного любит деньги, так это семейная болезнь, которой он заразился от матери". Княгиня, сообщая о содержании этого письма Гизо, заметила на полях: "Все это меня очень ранит. Разве я это заслужила?". Бенкендорф даже советовал княгине поблагодарить сыновей, "всячески старавшихся ей помочь". "Прежде чем благодарить, я хотела бы знать, за что?" - спрашивала Ливен Гизо81.
      К этому времени Дарье Христофоровне удалось выяснить, что по английским законам она одна является наследницей всех капиталов, размещенных ее мужем в Англии. Она писала А. Бенкендорфу, что князь Ливен еще при жизни говорил, что именно она - наследница его английских денег и что ее сыновья знали об этом. Именно по этой причине, по мнению княгини, ее муж и не оставил завещания. Ливен писала брату: "Я не претендую ни на что иное, кроме следования принципу, которому меня научили мои сыновья: действовать строго в рамках закона, и, если английский закон на моей стороне, я хочу воспользоваться преимуществами, которые он мне предоставляет, точно так же как мои сыновья хотят воспользоваться тем, что им гарантируют российские законы82.
      В конце концов вопрос с наследством разрешился следующим образом: княгиня отказалась от российской части наследства в пользу своих сыновей - Александра и Павла, однако они были обязаны выплачивать ей регулярное пособие в размере 2 тыс. рублей, что равнялось 8 тыс. франков.
      Ежегодная рента от английского капитала составляла 13 тыс. франков83. Кроме того, у княгини были и свои собственные сбережения. Все это обеспечивало ей относительно скромный годовой доход в 60 тыс. франков. Этих денег хватало на содержание салона в элегантном и комфортабельном доме на улице Сен-Флорантен. Княгиня купила антикварную мебель за 30 тыс. франков84, пианино, ковры и попросила свою сестру Марию выслать из Санкт-Петербурга ее книги. Вместе с леди Гренвил, супругой английского посла, княгиня была завсегдатаем антикварных магазинов. У нее была компаньонка, прислуга. Дарья Христофоровна могла позволить себе содержать экипаж и лошадей, ложу в опере, посещать Лондон и фешенебельные курорты, а в теплое время года снимать дом в Босежуре, недалеко от Версаля.
      Как в свое время утверждали, что в Лондоне у России два посла, так теперь в Париже говорили, что во Франции два министра иностранных дел: Гизо и княгиня Ливен85. Княгиню, теперь уже не обремененную официальным статусом, упрекали в непосредственном влиянии на принятие политических решений. Кроме того, было широко распространено мнение, что княгиня, обладавшая несомненным авторитетом в европейской дипломатии, по-прежнему оказывает заметное влияние на дипломатический корпус. Герцогиня де Дино отмечала, что в Париже "много говорили о том, будто княгиня назначает и отзывает послов", и это вызывало раздражение дипкорпуса86. Сама де Дино придерживалась аналогичного мнения: "Так считают повсюду, и, я думаю, для этого есть все основания87.
      Важная деталь биографии Дарьи Ливен, которая дала повод обвинять ее в шпионаже, - это возобновленная с 1843 г. переписка с императрицей Александрой Федоровной. Она сообщала императрице все новости политического характера, отправляя свои письма на имя графини Нессельроде. До сих пор историки спорят о причинах изменения поведения Ливен и ее желании сотрудничать с российским двором. Ведь княгиня могла затаить обиду на императора, запретившего ей жить в Париже, оставившего ее без средств к существованию, не позволившего сообщить о смерти сына Константина. 7 сентября 1838 г. герцогиня де Дино записала в своем дневнике, что княгиня Ливен "ненавидит императора в глубине души так, как его могут ненавидеть только жители Варшавы"88, имея в виду подавление варшавского восстания царскими войсками в 1831 г.
      Действительно, к 1843 г. Д. Ливен проживала в Париже на птичьих правах, так и не получив официального разрешения. Ее очень беспокоила эта неопределенность, и она пыталась выяснить через брата, применимо ли к ней российское законодательство, а именно - упоминавшийся выше царский указ от 27 апреля 1834 г., предусматривавший передачу в опеку имущества лица, без императорского разрешения отсутствовавшего в России более пяти лет. Она надеялась, что письмо, адресованное ей братом Александром в 1836 г. и содержавшее разрешение императора остаться за границей, освобождало ее от этой ответственности.
      Она жаловалась Александру Христофоровичу на свое сложное материальное положение: "Вы знаете, что я не владею землями и что мой единственный источник дохода, приходящий из России, - это пенсия, которую мне дают мои сыновья". Исходя из этого, она полагала, что у нее есть две причины не подпадать под юрисдикцию российских указов: во-первых, отсутствие источника доходов; во-вторых, императорское разрешение от 1836 г.89
      Ливен не раз обращалась к своему высокопоставленному брату с просьбой посодействовать в разрешении ее проблемы, взывая к состраданию и отмечая, что ей больше не к кому обратиться: "Вы хорошо знаете, что нет никого, кто мог бы меня защитить. Вы неоднократно доказывали, что Вы один можете мне помочь"90.
      Однако из писем брата она узнала, что на ее случай все-таки распространяется действие указа. Александр Христофорович советовал сестре немедленно обратиться лично к императору и просить о предоставлении неограниченного отпуска. Княгиня оказалась на перепутье: ей было трудно написать непосредственно императору, а брат, любимец императора, один из немногих приближенных, допущенных к императорским обедам для узкого семейного круга, отказывался поговорить с ним сам. "Вы считаете, - писала она, - что не можете поговорить с императором. Этот ужасный император! Как мое письмо может быть лучше Ваших слов? Вот уже восемь лет, как император меня судит со всей строгостью, даже суровостью!". Она сомневалась, что Николай I, от которого на протяжении многих лет она не услышала ни слова поддержки, будет к ней великодушен. Дарья Христофоровна была в отчаянном положении; в ее письмах того времени неоднократно звучала одна и та же фраза: "Мне страшно!". Она писала, что "стоит на краю бездны"91.
      В конце концов она все-таки решила последовать совету брата и обратиться лично к императору, надеясь добиться "отпуска на неограниченное время" и ссылаясь на то, что подобная милость была пожалована трем известным ей русским особам, пребывающим в Париже. Копию письма императору она отправила Александру, которому сообщала 24 марта (5 апреля) 1843 г.: "Я прошу милости, это правда, но я не прошу ничего такого, что не было бы пожаловано другим"92. Княгиня умоляла брата заступиться за нее, "защитить от ужасных русских чиновников"93 (слово "чиновники" в тексте написано по-русски), повторяла, что, уехав из России, она не совершила никакого преступления. И добавляла: "Двадцать пять лучших лет моей жизни я провела за границей. Мое короткое пребывание на родине было прервано ужасным несчастьем. У меня не было на родине никаких привязанностей и никакого невыполненного долга. Я не была ограничена никем и ничем, врачи настоятельно рекомендовали мне уехать. Проходили годы, и я больше не надеялась выздороветь. Я прошу милости разрешить мне прожить мою жизнь спокойно. Это к Вам, мой дорогой брат, я обращаюсь с этой просьбой. И если память обо мне не найдет благоприятного отклика в душе императора, напомните ему о моем муже и его полувековой постоянной и преданной службе"94.
      Княгиня не особенно надеялась на благоприятный исход дела. В письме брату от 25 марта (6 апреля) 1843 г. с пометкой "очень конфиденциально" она вновь упоминала о своих страхах и опасениях и вновь подчеркивала свою верность интересам России и лично императору: "Я знаю, что я служила императору, и я продолжаю ему служить... Моя жизнь - спокойная и тихая - для меня, но моя жизнь - полезная - для вас"95. Далее она сообщала, что передала свою просьбу и К. В. Нессельроде: "Я ему немного говорила о моем деле. Может быть, Вы также сможете с ним переговорить"96. Эта фраза показательна. Она позволяет предположить, что все эти годы Ливен вела переписку и с Нессельроде, информируя его о ситуации во Франции и международной обстановке. Она не переставала общаться с его женой Марией Дмитриевной.
      Неизвестно, получила ли Дарья Христофоровна разрешение остаться в Париже на неограниченное время: документ, свидетельствующий об этом, нами не обнаружен. Однако возобновление переписки с императрицей является косвенным тому подтверждением.
      Первое письмо, адресованное императрице, которое удалось обнаружить в ГА РФ, датировано 19 сентября (1 октября) 1843 г. В нем Дарья Христофоровна поздравляла Александру Федоровну с рождением внука, сына цесаревича Александра, и осторожно спрашивала, "позволит ли император поздравить также и его?"97
      Императрица за завтраком передавала письма Ливен августейшему супругу, и тот нередко уносил их с собой, чтобы прочитать еще раз и воспользоваться сообщенными сведениями. Надо полагать, Ливен действительно ощущала себя русской, была предана интересам своей родины и гордилась тем, что могла быть полезной в Париже "ее императору", точно так же, как прежде в Лондоне, будучи посланницей России. Как отмечала мадам де Мирабо, племянница первого секретаря посольства Франции в Лондоне де Бакура, с которым Ливен состояла в переписке, "она была драгоценной помощницей для России, она служила ей преданно и страстно"98.
      Французский военный и политический деятель маршал Кастеллан с солдатской прямотой заявлял, что "княгиня Ливен и мадам Нарышкина - это два неофициальных посла в юбках, которых российский император всегда имеет в Париже"99.
      О сношениях Ливен с российским двором было известно французскому правительству и дипломатическому корпусу. Сама княгиня не скрывала этой переписки, напротив, умышленно упоминала о ней, стараясь показать, что не заслуживает обвинений в шпионаже.
      Герцог де Брой так отзывался об этой стороне деятельности княгини: "Она хотела, чтобы ее салон, в котором первое место принадлежало, разумеется, Гизо, был открыт для иностранных и французских политических деятелей, находившихся в Париже постоянно или проездом, которые могли сообщить ей какие-либо новости дня, без которых она не могла обойтись". Однако де Брой добавлял: "Разговор со мной казался ей интереснее в те дни, когда я виделся с министром иностранных дел и мог сообщить ей какие-либо новости, которые она не могла получить иным путем"100.
      Кроме того, княгиня поддерживала постоянную переписку с братом А. Бенкендорфом, а также с племянником Константином Константиновичем Бенкендорфом. Письма, адресованные брату, должны были быть прочитанными и К. В. Нессельроде. Важная деталь: княгиня вроде бы не скрывала своей переписки и все знали о ее активной корреспондентской деятельности, однако брату она часто писала шифрованные послания симпатическими чернилами, которые проявлялись при нагревании. Так, в одном из этих писем читаем: "Я Вам открыто сказала то, что можно было сказать. Вот то, что есть на самом деле и о чем не было сказано"101.
      Поскольку почерк у княгини был неразборчивым, что усугублялось заболеванием глаз, шифрованный текст был написан под ее диктовку, как правило, ее компаньонкой Марион. Следуя рекомендациям медиков, Ливен часто писала на зеленой бумаге. Эти знаменитые "зеленые письма" княгини очень быстро стали предметом пересудов по всей Европе; в них видели очередную интригу. Шифрованный текст содержал детальные сведения, обычно касающиеся актуальных внешнеполитических вопросов, без каких-либо замечаний личностного характера, психологических зарисовок, что было очень свойственно княгине.
      Как видим, несмотря на то, что переписка с императрицей была возобновлена только в 1843 г., Ливен не прекращала через брата информировать российское правительство о важнейших внешне- и внутриполитических событиях. И об этом знал и император. В частности, в ГА РФ содержится письмо княгини из Бадена от 4 (16) августа 1838 г., адресованное брату Александру, где она приводит копию письма Ф. Гизо от 12 августа, касающегося египетского вопроса. В том же деле имеется записка Николая I по поводу этой копии102. Итак, даже непризнанная и опальная, оставленная без содержания, Ливен не прерывала связей с Россией и продолжала ей служить.
      Февральская революция 1848 г. вынудила Ливен уехать в Англию. Вернулась в Париж она осенью 1849 г. В годы Второй империи княгиня надеялась на франко-российское сближение и полагала, что к тому были предпосылки: "Его (императора Луи Наполеона. - Н. Т.) принципы согласуются с нашими. Его идеи сильной власти... не являются ортодоксальными. Он имеет расположение к континентальным правительствам, особенно к нам. Эти же принципы отдаляют его от Англии, несмотря на его восхищение этой страной"103.
      Однако ее надеждам на сближение России и Франции не суждено было сбыться; напротив, ей предстояло пережить войну между двумя столь любимыми ею странами.
      В исторической науке сформировалось не вполне верное представление, что проницательность изменила княгине Ливен, что она не сумела объективно оценить расстановку сил накануне Крымской войны, ошибочно полагая, что Франция не будет воевать против России, и неверно информировала Николая I, воздействуя в том же духе и на российского посланника Н. Д. Киселева.
      Было среди современников княгини и другое мнение относительно ее деятельности в Париже и ее влияния на развитие событий. В частности, граф де Рейзе, поверенный Франции в делах в Санкт-Петербурге, полагал, что при царском дворе письмам княгини не придавали большого значения и воспринимали их лишь как описание слухов и сплетен, циркулировавших в парижских салонах. В депеше министру иностранных дел Франции Друэну де Люису от 2 июля 1853 г. он, в частности, сообщал, что княгиня "дерзко и настойчиво" продолжает вести переписку только для того, чтобы "сохранить видимость доверия" к своей персоне и "позабавить" императрицу и ее окружение, сообщая "самые смешные и самые неправдоподобные истории о политических деятелях". Дипломат также полагал, что император Николай испытывал лишь "отвращение к подобного рода сплетням" и однажды, когда застал императрицу за чтением очередного письма от княгини, написанного на зеленой бумаге, с негодованием воскликнул: "О, это все та же противная зеленая бумага!"104
      Вряд ли стоит полностью доверять словам французского дипломата. Действительно, императрица Александра Федоровна была совершенно в стороне от политики; самой сильной ее страстью были танцы и придворные развлечения. Как отмечал А. Труайя, императрица, "не зная ничего о стремлениях и нуждах своих подданных, живет лишь внешним веселием балов, праздников, спектаклей"105. Но вряд ли для Александры Федоровны чтение писем Ливен было "забавой". Дело в том, что письма Ливен даже самым близким людям - это, как правило, переписка сугубо на политические темы. Ее письма императрице - настоящая политическая хроника, подробнейший, порой ежедневный отчет не о светских сплетнях и пустых разговорах, а об актуальнейших событиях европейской политики и дипломатии, о визитах не просто светских денди, а ведущих французских и европейских политиков. И вся эта информация предназначалась, конечно, не Александре Федоровне, а царю и его ближайшему политическому окружению.
      Из писем Ливен императрице за 1852 - 1854 гг. вовсе не следует, что на старости лет она потеряла чувство реальности, была настроена излишне оптимистично и в итоге "проморгала" начало Крымской войны. Весной 1853 г. она писала императрице каждый день, и это только подтверждает понимание ею всей сложности и серьезности ситуации.
      Ливен была окружена вовсе не только бывшими лидерами Июльской монархии, выражавшими мнение относительно слабости и непрочности режима, о чем княгиня неоднократно писала императрице. Кроме Гизо и Моле, она по-прежнему находилась в тесном контакте с ведущими европейскими дипломатами, вела активную переписку с иностранными друзьями, в том числе с англичанами, т. е. была в курсе событий.
      Дарья Христофоровна, как представляется, сохраняла трезвость мысли и способность к объективному анализу. В письме от 29 мая (10 июня) 1853 г. она замечала, что "беспокойство, паника охватывает общественность. Война кажется одновременно неизбежной и невозможной". Действительно, в целом наиболее "здоровая" и значительная часть публики как в Париже, так и в Лондоне искренне хотела мира, хотя уже и не считала, как раньше, войну невозможной106. Аналогичные сведения в эти же дни сообщал и Н. Д. Киселев. 28 мая (9 июня) он писал о неприязненном отношении к России, а еще через десять дней - уже о прямых указаниях в прессе на возможность войны в случае занятия русскими войсками Дунайских княжеств107.
      Из писем Ливен никак нельзя сделать вывод, что она недооценила всей сложности ситуации, находясь под впечатлением миролюбивых заявлений графа Морни, не видела франко-английского сближения и создания антирусской коалиции. Но ситуация на самом деле была неопределенная, неясная, подразумевавшая разные варианты разрешения конфликта, и все это очень тонко подмечала княгиня. Она писала из Парижа в начале сентября 1853 г.: "Всегда Восток, то есть всегда неопределенность"108. Действительно, даже после оккупации Россией Дунайских княжеств Наполеон III все еще колебался в принятии окончательного решения по вопросу о том, какую линию занять в отношении России. На этих колебаниях, очевидно, сказалась борьба, которая велась в окружении Наполеона между сторонниками России, стремившимися не доводить дело до разрыва с ней и пытавшимися использовать все средства для мирного урегулирования конфликта, и сторонниками Англии, считавшими необходимым действовать более решительно109.
      Княгиня Ливен объективно оценивала международную ситуацию накануне Крымской войны, видела различные сценарии развития событий и обо всем этом сообщала в Россию. Она была совершенно свободным человеком, не обремененным официальными полномочиями и должностями; ей незачем было кому-то угождать, льстить, даже самому государю-императору. И если Николай I увидел в ее письмах (как и в донесениях российских дипломатов и резидентов) только то, что хотел видеть, говорит лишь о его политической слепоте, обернувшейся трагедией для России, да и для него самого.
      После обнародования царского манифеста "О прекращении политических сношений с Англиею и Франциею" 9 (21) февраля 1854 г. Ливен была вынуждена уехать в Брюссель. Вернулась в Париж она только 1 января 1855 г. С этого времени и до конца жизни княгиня оставалась в столице Франции: доктора объявили ей, что обратного путешествия она не перенесет.
      В Париже Дарья Христофоровна узнала о смерти Николая I. Как сообщал граф Морни в письме де Дино, эта новость "не особенно взволновала княгиню, а ее ответ был лаконичен: "Ну вот, теперь я могу спокойно здесь остаться""110. Эта фраза Ливен весьма показательна: значит, княгиня не забыла и не простила обиду, нанесенную ей государем. Несмотря на ее верноподданническое отношение к Николаю I, на возвышенные отзывы о нем, Дарья Христофоровна в отличие от мужа-сановника не была подвержена приступам придворной лести и сохраняла объективный взгляд на политику императора. В частности, еще в середине 1830-х годов она не одобряла образа действий Николая I в польском вопросе, называя его выступление в Варшаве 10 октября 1835 г., полное угроз и упреков в адрес поляков, "катастрофой"111.
      Ливен дожила до подписания мирного договора, но ей недолго пришлось пользоваться благами спокойной жизни. В январе 1857 г. княгиня заболела бронхитом, который очень быстро принял тяжелую форму. В ночь с 26 на 27 января она умерла на руках у Гизо и сына Павла. Похоронили ее в Курляндии, в родовом имении Мезотен близ Митавы, в семейном склепе, рядом с сыновьями. На покойной было черное бархатное платье фрейлины российского императорского двора, княжеская корона и распятие из слоновой кости в руках.
      * * *
      Княгиня Дарья Христофоровна Ливен была своеобразным символом уходящей эпохи, когда женщина - хозяйка салона, не облеченная официальными должностями, могла оказывать влияние на линию развития политических событий. Чистокровная немка, лютеранка, человек западного склада ума и образа жизни, она была русской по духу и, как это свойственно русскому человеку, отдавалась своей страсти полностью и без оглядки. А главной ее страстью, любовью всей ее жизни была политика, которую, по ее собственным словам, она "любила гораздо больше, чем солнце"112.
      Куда бы ни забрасывала ее судьба, как бы она ни страдала, каковы бы ни были ее обиды и разочарования, она всегда служила интересам России, преданно и бескорыстно.
      ПРИМЕЧАНИЯ
      1. См.: Данилова А. Благородные девицы. Воспитанницы Смольного института. Биографические хроники. М., 2004; Сакун О. Ф. Деятельность российского посла Х. А. Ливена и его супруги Д. Х. Ливен в Лондоне. 1812 - 1834 годы. - Новая и новейшая история, 2006, N 6; Cromwell J. L. Dorothea Lieven: a Russian Princess in London and Paris, 1785 - 1857. Jefferson, 2007.
      2. Государственный архив Российской Федерации (далее - ГА РФ), ф. 1126, оп. 1. Бенкендорфы, д. 332, 364, 406, 424, 431; ф. 728. Коллекция документов Рукописного отделения библиотеки Зимнего дворца, оп. 1, т. 2, д. 1664, ч. 1 - 17; д. 1421, 1427, ч. 1 - 3; д. 1842, 2530.
      3. Princess Lieven during Her Residence in London, 1812 - 1834. Ed. by L. G. Robinson. London, 1902; Lettres du Prince Metternich a la comtesse Lieven. 1818 - 1819. Ed. par J. Hanoteau. Paris, 1909; Gordon G. H. The Correspondence of Lord Aberdeen and Princess Lieven. 1832 - 1854. V. 1. 1832 - 1848. London, 1938; The Private Letters of Princess Lieven to Prince Metternich. 1820 - 1826. Ed. and with a biographical foreword by P. Quennell. New York, 1938; The Lieven - Palmerston Correspondence. 1828 - 1856. London, 1943; Letters of Dorotea, Letters of Princess Lieven to Lady Holland. 1847 - 1857. Oxford, 1956; Lettres de Francois Guizot et de la princesse Lieven. Preface de J. Schlumberger, t. 1 - 3. Paris, 1963 - 1964; Correspondance of Princess Lieven and Earl Grey, v. 3. Elibron Classics, 2006; Княгиня Д. Х. Ливен и ее переписка с разными лицами. - Русская старина, январь 1903 - январь 1904.
      4. Guizot F. Mémoires pour servir à l'histoire de mon temps, v. 1 - 8. Paris, 1858 - 1867; idem. Mélanges biographiques et litteraires. Paris, 1868; Metternich. Mémoires, documents et écrits divers laissée par le prince de Metternich, t. 1 - 8. Paris, 1880 - 1884; Broglie A. Les Souvenirs, 1795 - 1870, v. 1 - 4. Paris, 1886; Greville. Les quinze premieres annees de regne de la reigne Victoria. Paris, 1889; Barante. Souvenirs du baron de Barante. 1782 - 1866, v. 1 - 8. Paris, 1890 - 1901; Castellane E. V. E. B. Journal du maréchal de Castellane (1804 - 1862), t. 1 - 5. Paris, 1896; Boigne. Mémoires de la comtesse de Boigne, t. 1 - 4. Paris, 1908; Dino D. (duchesse de Talleyrand et de Sagan). Croniquede 1831 a 1862, t. 1 - 5. Paris, 1909 - 1910; Apponyi R. Vingt-cinq ans a Paris. (1826 - 1850). Journal du compte Rodolphe Apponyi, attaché de l'ambassade d'Autriche à Paris, t. 2. Paris, 1913; Шатобриан Ф. Р. де. Замогильные записки. М., 1995.
      5. Княгиня Д. Х. Ливен и ее переписка с разными лицами. - Русская старина, 1903, N 1, с. 188.
      6. Temperley H. The Unpublished Diary and Political Sketches of Princess Lieven Together with Some of Her Letters. London, 1925, p. 11.
      7. ГА РФ, ф. 728, оп. 1, т. 2, д. 1421, л. 7об.
      8. Там же, л. 5об.
      9. Там же, л. 7об.
      10. Рахшмир П. Ю. Князь Меттерних: человек и политик. Пермь, 2005, с. 230 - 231.
      11. Княгиня Д. Х. Ливен и ее переписка с разными лицами. - Русская старина, 1903, N 1, с. 198.
      12. Титул светлейшей княгини был пожалован матери Х. А. Ливена Шарлотте Карловне и всем ее потомкам.
      13. Княгиня Д. Х. Ливен и ее переписка с разными лицами. - Русская старина, 1903, N 1, с. 200.
      14. Там же.
      15. Dino D. Op. cit., t. 1, p. 84.
      16. Княгиня Д. Х. Ливен и ее переписка с разными лицами. - Русская старина, 1903, N 11, с. 423.
      17. Dino D. Op. cit., t. 1, p. 395.
      18. Черкасов П. П. Я. Н. Толстой во Франции: период эмиграции (1826 - 1836). - Россия и Франция. XVIII - XX века, вып. 7. М., 2006, с. 188.
      19. Княгиня Д. Х. Ливен и ее переписка с разными лицами. - Русская старина, 1903, N 11, с. 425 - 426.
      20. Там же, с. 426.
      21. Там же, с. 427.
      22. Dino D. Op. cit., t. 1, p. 196.
      23. Ibid., t. 2, p. 52.
      24. Ibid., p. 54.
      25. Княгиня Д. Х. Ливен и ее переписка с разными лицами. - Русская старина, 1903, N 11, с. 428.
      26. Там же.
      27. The Correspondence of Lord Aberdeen and Princess Lieven, p. 55.
      28. Цит. по: Cromwell J. L. Op. cit., p. 188.
      29. Ibidem.
      30. ГА РФ, ф. 1126, оп. 1, д. 332, л. 48 - 48об.
      31. Lettres de François Guizot et de la princesse Lieven. Préface de J. Schlumberger, t. 1 - 3. Paris, 1963 - 1964; t. 1, p. 121.
      32. Dino D. Op. cit., t. 2, p. 175.
      33. Княгиня Д. Х. Ливен и ее переписка с разными лицами. - Русская старина, 1903, N 11, с. 433.
      34. Lettres de François Guizot et de la princesse Lieven, t. 1, p. 121.
      35. Cromwell J. L. Op. cit., p. 181.
      36. Dino D. Op. cit., t. 2, p. 206.
      37. Ibid., p. 248.
      38. Мартен-Фюжье А. Элегантная жизнь, или как возник "весь Париж". 1815 - 1848. М., 1998, с. 241.
      39. До 1834 г. послом был К. О. Поццо ди Борго; в 1835 г. на этот пост был назначен граф П. П. Пален, который был отозван из Парижа в конце 1841 г. С этого времени Россию в Париже представлял поверенный в делах Н. Д. Киселев.
      40. Мильчина В. Россия и Франция. Дипломаты. Литераторы. Шпионы. СПб., 2004, с. 180.
      41. А. Ф. Орлов был одним из доверенных лиц Николая I, входил в Государственный совет, а после смерти А. Бенкендорфа в 1844 г. сменил его на посту начальника III Отделения императорской канцелярии.
      42. Lettres de François Guizot et de la princesse Lieven, t. 1, p. 49.
      43. Ibid., p. 81.
      44. The Lieven - Palmerston Correspondence, p. 135.
      45. Correspondance of Princess Lieven and Earl Grey, v. 3, p. 247 - 248.
      46. Dino D. Op. cit., t. 2, p. 183.
      47. Ibid., t. 3, p. 152.
      48. Lettres de François Guizot et de la princesse Lieven, t. 1, p. 125.
      49. Ibid., p. 119.
      50. Ibid., p. 119, 148.
      51. Ibid., p. 119.
      52. Княгиня Д. Х. Ливен и ее переписка с разными лицами. - Русская старина, 1903, N 11, с. 431.
      53. Lettres de François Guizot et de la princesse Lieven, t. 1, p. 127.
      54. Княгиня Д. Х. Ливен и ее переписка с разными лицами. - Русская старина, 1903, N 11, с. 432.
      55. Там же, с. 430.
      56. Lettres de François Guizot et de la princesse Lieven, t. 1, p. 132.
      57. Ibid., p. 145, 147.
      58. Ibid., p. 145.
      59. Cromwell J. L. Op. cit., p. 203.
      60. The Lieven - Palmerston Correspondence, p. 141.
      61. Ibid., p. 147, 156.
      62. Correspondence of Princess Lieven and Earl Grey, v. 3, p. 265.
      63. Lettres de Francois Guizot et de la princesse Lieven, t. 1, p. 166.
      64. Ibid., p. 179.
      65. Correspondance of Princess Lieven and Earl Grey, v. 3, p. 282.
      66. Цит. по: Шаховская-Глебова-Стрешнева. Княгиня Ливен. М., 1904, с. 6 - 7.
      67. В этом здании сейчас находится посольство США.
      68. Мартен-Фюжье А. Указ. соч., с. 219.
      69. Correspondence of Princess Lieven and Earl Grey, v. 3, p. 287.
      70. Цит. по: Cromwell J. L. Op. cit., p. 207.
      71. Ibidem.
      72. Correspondance of Princess Lieven and Earl Grey, v. 3, p. 292 - 293.
      73. Lettres de François Guizot et de la princesse Lieven, t. 1, p. 244.
      74. Correspondance of Princess Lieven and Earl Grey, v. 3, p. 303.
      75. Данилова А. Указ. соч., с. 320.
      76. Cromwell, J. L. Op. cit., p. 186.
      77. The Lieven - Palmerston Correspondence, p. 169.
      78. Ibid., p. 170.
      79. Lettres de François Guizot et de la princesse Lieven, t. 1, p. 319.
      80. Ibid., p. 266.
      81. Ibid., p. 282 - 283.
      82. Ibid., p. 267.
      83. Ibid, p. 282, 283.
      84. Ibid., p. 306.
      85. Dino D. Op. cit., t. 2, p. 402.
      86. Ibid., t. 3, p. 64.
      87. Ibid., p. 119.
      88. Ibid., t. 2, p. 248.
      89. ГА РФ, ф. 1126, оп. 1, д. 332, л. 48 - 48об. Письмо А. Бенкендорфу от 29 декабря 1842 г. (10 января 1843 г.).
      90. Там же, л. 49об.
      91. Там же, л. 75 - 76об. Письмо А. Бенкендорфу от 23 февраля (4 марта) 1843 г.
      92. Там же, л. 95.
      93. Там же, л. 77об.
      94. Там же, л. 95об. - 96.
      95. Там же, л. 102.
      96. Там же, л. 102об.
      97. Там же, ф. 728, оп. 1, ч. 2, д. 1664, т. 17, л. 5 - 5 об.
      98. Цит. по: Lettres du Prince Metternich a la comtesse Lieven, p. 366.
      99. Castellane E. V. E. B. Op. cit., t. 5, p. 27.
      100. Княгиня Ливен и ее переписка с разными лицами. - Русская старина, 1904, N 1, с. 184.
      101. ГА РФ, ф. 1126, оп. 16, д. 4246, л. 360.
      102. Там же, ф. 728, оп. 1, т. 2, д. 1842, л. 1 - 2.
      103. Там же, д. 1664, ч. 10, т. 1, л. 99.
      104. Archives des Affaires Étrangères. Correspondance politique. Russie, v. 209, f. 231 - 232 verso. Этот материал из Архива министерства иностранных дел Франции был любезно предоставлен автору д. и. н. П. П. Черкасовым.
      105. Труайя А. Николай I. М., 2003, с. 128.
      106. Кухарский П. Ф. Франко-русские отношения накануне Крымской войны. Л., 1941, с. 148.
      107. Там же, с. 103.
      108. ГА РФ, ф. 728, оп. 1, т. 2, д. 1664, т. 11, ч. 1, л. 2об.
      109. Кухарский П. Ф. Указ. соч., с. 117.
      110. Dino D. Op. cit., t. 4, p. 202.
      111. Ibid., p. 385.
      112. Цит. по: Мартен-Фюжье А. Указ. соч., с. 214 - 215.
    • Дарья Христофоровна Ливен
      Автор: Saygo
      Таньшина Н. П. Княгиня Д. Х. Ливен и император Николай I // Новая и новейшая история. - 2009. - № 4. - C. 130-149.
    • Голобуцкий В. А. Запорожская Сечь
      Автор: Saygo
      Голобуцкий В. А. Запорожская Сечь // Вопросы истории. - 1970. - № 12. - С. 93-106. (Начало)
      Голобуцкий В. А. Запорожская Сечь // Вопросы истории. - 1971. - № 1. - С. 108-121. (Окончание)
      1. В панской неволе
      Запорожское казачество оставило яркий след в истории. Этим и объясняется огромный интерес к нему. Когда и при каких обстоятельствах появились на общественной арене запорожские казаки? Для ответа на этот вопрос обратимся к событиям XV- XVI веков. В то время в Польше и Великом княжестве Литовском, в состав которых входила тогда основная часть украинских земель, наметились важные перемены. Углублялось общественное разделение труда, и как следствие этого росли города, развивались товарно-денежные отношения. Феодальное хозяйство все сильнее втягивалось в рыночные связи. Теперь легче было продать на городском рынке деревенские продукты и на вырученные деньги купить произведения городского ремесла, а также заморские товары. Под влиянием укреплявшихся экономических связей деревни с городом стали меняться долго господствовавшие вкусы и привычки. Перестраивался мало-помалу быт польских и литовских панов. Хоромы, сколоченные деревенскими плотниками, они стремились заменить просторными и красивыми домами и дворцами, обставить их дорогой мебелью, украсить коврами, зеркалами. Паны стали носить дорогую одежду, приобретать дорогое оружие, серебряную и золотую посуду. На барском столе появились венгерские вина и восточные пряности.
      Для удовлетворения этих возросших потребностей нужны были деньги. А получить их можно было, лишь увеличивая доходы. Поэтому феодалы повышали натуральные оброки и продавали полученные продукты своего и крестьянского хозяйства. Рос (или вводился там, где его не было прежде) и денежный оброк, что заставляло крестьян тоже сбывать часть своей продукции на рынке. Но этого было недостаточно. Феодалы стали менять формы ведения хозяйства. Все большее значение приобретает фольварк (собственное хозяйство феодала). Под фольварки отводились лучшие угодья, обычно отнимавшиеся у крестьян. Постепенно фольварки превращались в многоотраслевые хозяйства, где рядом с земледелием развивалось скотоводство, разные промыслы, переработка сельскохозяйственных продуктов. С появлением фольварков менялись методы эксплуатации крестьян, росла барщина. Крестьян заставляли работать на фольварке, чаще всего в страдную пору, несколько дней в неделю. Одновременно сокращались крестьянские наделы. Усиление эксплуатации крестьян вызывало протест с их стороны. Феодалы, чтобы держать в повиновении своих подданных, старались расширить над ними свою власть. Неуклонно рос крепостнический гнет. Кроме барщины и оброков, на крестьян ложилось бремя государственных повинностей и податей, связанных с наймом и содержанием войск, строительством и ремонтом крепостей, мостов. Все это ставило их в очень тяжелое положение. Немецкий дипломат и путешественник С. Герберштейн, посетивший Польшу и Литву в начале XVI в., писал: "Со времени Витовта вплоть до наших дней они (крестьяне. - В. Г. ) пребывают в настолько суровом рабстве, что если кто из них будет случайно приговорен к смерти, то он обязан по приказу господина казнить сам себя... Если же он случайно откажется исполнить это, то его жестоко высекут... и все-таки повесят". Нунций Руджиери, составивший для Ватикана "Описание Польши" (середина XVI в.), также замечал: "Можно смело сказать что в целом свете нет невольника более несчастного, чем польский кмет (крестьянин. - В. Г.)"1.
      Расширение фольварков за счет крестьянских угодий и усиление эксплуатации крестьян, а также вовлечение крестьянского хозяйства в рыночные связи углубляли имущественное неравенство на селе. Все чаще появлялись крестьяне, частично или полностью лишенные своих наделов, - загородники, коморники. Одновременно существовала небольшая прослойка богатых крестьян, начинавших эксплуатировать своих разоренных односельчан.
      Социальный гнет усиливался и в городах. Большинство городов принадлежало светским и духовным феодалам, в пользу которых мещане несли многочисленные повинности, часто не отличавшиеся от крестьянских. В подобном положении находились и мещане королевских и великокняжеских городов. Недовольные своим положением горожане боролись за освобождение от власти феодалов, за самоуправление.
      Тяжелое социальное угнетение, которому подвергались украинские крестьяне и широкие слои мещанства, усугублялось национальным гнетом и религиозными преследованиями. Все это дополнялось царившей в Польше и Литве феодальной анархией, произволом магнатов. Они не только вели борьбу друг с другом, но и с королевской властью. Крупные феодалы противились созданию сильного постоянного войска, подчиненного королю, что не только ослабляло его власть, но и оборону государства. Юго-восточные области Польши и Литвы, то есть Украина, оставались незащищенными. Вторжения татарских орд, поддерживаемых Турцией, стали обычным явлением, превратились в страшное бедствие для украинского народа. Тысячи пленников угонялись в Крым на невольничьи рынки. Свидетели одного из набегов (середина XVI в.) так описали расправу, вторгшихся захватчиков с местным населением: "Мы видели, как их убивали, обезглавливали, разбрасывали их отрубленные члены и головы; жестокий враг бросал в огонь их трепещущие сердца, вырывал их легкие и обнажал внутренности"2.
      Рост крепостничества и национального угнетения встречал мужественный отпор со стороны народных масс Украины. Известный польский публицист, современник событий А. Фрич-Моджевский с полным основанием заметил: "Сколько у шляхты подданных, столько у нее и врагов"3. Сопротивление крестьян выливалось в восстания, охватывавшие целые округа. В 1490 г. у молдавской границы вспыхнуло и затем разлилось по всей Галиции грозное восстание Мухи. Для подавления его было созвано посполитое рушенье и призваны военные отряды из Пруссии. Одной из наиболее распространенных форм протеста крестьян было бегство. Крестьяне, а также мещане группами, а порой и целыми селениями уходили в почти безлюдные тогда восточные и юго-восточные окраины Лодолии, Брацлавщины, Киевщины. Бегство, принявшее заметные размеры уже во второй половине XV в. и в XVI в., стало вызывать серьезное беспокойство у феодалов.
      2. Появление казачества
      Отдельные феодалы и государственные власти прилагали большие усилия, чтобы прекратить бегство. Со второй половины XV в. законы против беглых следовали один за другим. Согласно Судебнику великого князя Казимира Ягеллона от 1467 г., лица, подстрекавшие крестьян к бегству, подлежали смертной казни через повешение. Бегство, однако, не только не прекратилось, но еще более усилилось. На новых местах беглые объявляли себя вольными людьми - казаками. Позднее польский хронист С. Грондский (XVII в.) так описывал это явление: "Те из русского народа, которые... не хотели влачить ярмо и терпеть власть местных панов, уходили в далекие края, к тому времени еще не заселенные, и присваивали себе право на свободу... основывали новые колонии и, чтобы отличаться от подданных, принадлежавших... панам, стали именовать себя казаками"4.
      Во второй половине XV в. и в первой половине XVI в. на днепровском Правобережье - в верховьях Южного Буга, по Собу, Синюхе, Роек, Тясмину, а также на левом берегу Днепра - вдоль Трубежа, Сулы, Пела и в других местах появилось немало казачьих слобод и хуторов. Говоря о колонизации украинских пограничных земель беглыми крестьянами, современники событий отмечали, что многолюдные некогда местечки и села срединных областей страны совсем запустели, а необитаемые раньше пространства наполнились жителями к неописуемому вреду их прежних владельцев. Примерно около этого же времени появляется казачество и на Дону, Яике и в других районах. О казаках на Подолии имеются сведения уже от 80-х годов XV века. Известный польский хронист Мартин Вельский, описывая поход Яна Альбрехта, сына Казимира IV, в Восточную Подолию в 1489 г., предпринятый против татар, пришел к заключению, что польское войско могло успешно продвигаться в подольских степях лишь благодаря тому, что проводниками его были тамошние казаки, хорошо знавшие свои места5. Пока не будут найдены другие данные, это упоминание следует считать первым документальным известием об украинских казаках. Самые ранние сведения о казаках на Киевщине относятся к 1492 г., а затем, причем шлее выразительные, - к 1499 году6. Хотя первые письменные свидетельства о казаках датируются лишь концом XV в., казачество, естественно, возникло раньше.
      Казацкая колонизация южноукраинских степей имела важное экономическое значение. Ценою огромных усилий казаки отвоевывали у природы ее дары: распахивали целинные земли, заросшие исполинской тырсой и терновником, прокладывали дороги, строили мосты, основывали поселения, разводили сады. Казаки не только положили начало земледелию в степном крае. В казацких местах стали успешно развиваться скотоводство, промыслы (рыболовство, звероловство, селитроварение), ремесло, торговля. Позднее француз Боплан, живший на Украине в первой половине XVII в., так охарактеризовал значение казацкой колонизации: "Местное народонаселение ...так далеко отодвинуло его (государства. - В. Г.) границы и приложило столько усилий к обработке пустынных земель.., что в настоящее время их необыкновенное плодородие составляет главный источник дохода... государства"7. Казацкие слободы и хутора отличались известным благосостоянием сравнительно с селами крепостных крестьян. Это и понятно: свободный поселянин был более заинтересован в повышении производительности своего труда, чем подневольный человек. Память о первых казацких слободах, не знавших над собой власти крепостников, отразилась и в народных песнях.
      Конечно, во многих песнях запечатлелась не столько реальная действительность, сколько желание видеть ее таковою. На самом деле не все казаки находились в одинаковом положении. Экономическое неравенство в среде казачества появилось одновременно с его возникновением. Дело в том, что в казаки бежали разные по своему социальному положению элементы. Наряду с бедными людьми на новые места переселялись со своим имуществом также крестьяне и ремесленники, имевшие средства для ведения самостоятельного хозяйства. Наконец, среди беглых было немало зажиточных и богатых. О них С. Грондский писал: "Наиболее состоятельные из крестьян, даже отцы семейств, накопив известное имущество, затирали его и, не спрося разрешения у своих панов, устремлялись в казаки, откуда их было невозможно вернуть"8. Более того, богатые крестьяне и ремесленники нередко бежали вместе со своими наймитами. На новых местах экономическое неравенство не только сохранялось, но и углублялось. Богачи и здесь зксплуатировали бедняков. Наличие батраков-наймитов у казаков в первой половине XVI в. отмечено не в одном документе9. У казаков сложилась своя оригинальная социальная организация. Каждый казак, член казацкой громады (общины), формально имел равное со всеми другими право на пользование как пахотной землей, так и другими угодьями, а также право участвовать в радах (сходках). На таких радах решались все важнейшие дела и выбиралась старшина - атаманы, судьи, писари. Богатые казаки, опираясь на свое экономическое превосходство и влияние, уже с самого начала захватили старшинские должности, власть в казацких громадах.
      Постоянная опасность, угрожавшая казакам со стороны как польских и литовских феодалов, так и татар, заставляла их всегда держать оружие в руках. Быть казаком значило не только вести хозяйство на вольной земле; каждый казак должен был за свой счет нести военную службу: охранять селение, участвовать в походах. Таким образом, в основу социальной организации казачества были положены следующие принципы: отрицание крепостничества; формальное равенство в праве пользования хозяйственными угодьями, принадлежавшими общине; право участия в органах самоуправления. Появление казачества на Украине имело большое политическое значение. Наличие в стране такого слоя населения, как казачество, которое самим фактом своего существования демонстрировало возможность обходиться без феодалов, оказывало революционизирующее воздействие на угнетенные массы, прежде всего на закрепощенное или закрепощаемое крестьянство. Отсюда понятна и та ненависть, с которой феодалы и феодальное государство бросились уничтожать казачество. Не последнюю роль при этом, конечно, играло стремление, подсказываемое потребностями развивавшегося фольварочного хозяйства, захватить освоенные казаками земли.

      Курени и церковь (реконструкция)

      Сторожевая башня (реконструкция)




      Вооружение запорожского казака

      "Чайка"

      Захват Кафы казаками Сагайдачного (гравюра)

      Турецкие галеры и запорожские чайки

      Битва между войском султана Османа II и запорожцами

      Атака запорожцев в степи. Франц Рубо, 1881
      Феодалы устремились в степи, идя по пятам казаков. А правительства Литвы и Польши, поощряя панскую колонизацию, легализовали ее жалованными грамотами, выдаваемыми магнатам. Под натиском шляхты часть казаков отступила к югу, в низовья днепровских притоков Роси, Тясмина. Тут, в окрестностях Корсуня, Канева, Черкасс, казацкое население стало резко увеличиваться. В представлении многих современников эта часть Украины начинает выступать как настоящий казацкий край. Быть казаком стало означать жить где-то в районе Черкасс. Да и самих казаков, а потом и вообще население Восточной Украины в официальной и неофициальной русской речи начинают именовать черкасами, или черкасцами. Занимая юго-восточные и южные окраины Украины, казачество, подобно живой стене, защищало Литву и Польшу от грабительских набегов турецко-татарских захватчиков. И в этом отношении его заслуги особенно велики. Натиск шляхты был настолько сильным, что уже в первой половине XVI в. значительная часть казачества утратила свободу, или оказалась на положении феодально-зависимого (или полузависимого) сельского и городского населения, или составляла отряды панских "служебников", или несла сторожевую службу в великокняжеских пограничных крепостях. Другая же, наиболее вольнолюбивая часть казачества отступила на юг, за знаменитые днепровские пороги. Конечно, все это происходило в условиях ожесточенной классовой борьбы. В 1536 г., например, в Черкассах вспыхнуло бурное восстание, жестоко подавленное литовскими властями. После этого многие казаки ушли из пределов Черкасского и Каневского старосте, одни из них - к русской границе, другие - за днепровские пороги. Борясь с казачеством, старосты запрещали как переход населения за пороги, так и выход оттуда "на волости" - государственную территорию Литвы.
      3. Образование Запорожской Сечи
      За порогами лежал край, изобиловавший плодородными почвами, тучными пастбищами, рыбой, зверем, птицей, солью. Вместе с тем колонизация этих мест представляла огромные трудности. С одной стороны, днепровские плавни были очагом опасной лихорадки, вредоносной мошкары, с другой - колонисты оказывались лицом к лицу с враждебным кочевым татарским населением. Кроме того, эта местность была почти отрезана от остальной Украины: двигаться степью было сложно из-за отсутствия дорог и опасения стать добычей кочевников, а путь по Днепру был не менее опасен из-за порогов. Несмотря на неблагоприятные условия колонизации, за порогами уже в начале XVI в. (а может быть, и раньше) появилось казацкое население. Так, в 1527 г. хан Сагиб-Гирей жаловался литовскому правительству на каневских и черкасских казаков, которые "становятся" по Днепру у самых татарских кочевий. В этих местах основываются "уходы" - промыслы: рыбные, охотничьи, пасеки, места соледобычи10. Продукты промыслов - рыба, пушнина и другие товары вывозились на "волости"11. Феодалы с нескрываемым вожделением взирали на освоенные казаками богатые угодья за порогами. Здесь, таким образом, как раньше на Среднем Поднепровье, столкнулись два колонизационных потока: шляхетский в лице магнатов, по преимуществу старост юго-восточного пограничья, и народный, представленный низовыми, или запорожскими, казаками. Особенно энергичные притязания на эти места проявляла администрация соседних старосте. Каневское и Черкасское староства превратились в своего рода плацдарм для наступления на. Запорожье. В 30-х годах XVI в. управление ими было поручено князю М. А. Вишневецкому, одному из крупнейших землевладельцев Литвы. При нем наступление на Запорожье усилилось. Однако запорожцы успешно отбивали попытки шляхтичей утвердиться в их владениях. Не удалось им выманить казаков из Запорожья и разными обещаниями.
      Не меньшей была и другая опасность, постоянно угрожавшая запорожцам, - нападения турок и татар. Последние беспрестанно разоряли "уходы" и забирали в плен казаков. Естественно, казаки не оставались в долгу: на пограничье не прекращались столкновения. Опасность, подстерегавшая казаков с двух сторон, заставила их с самого начала заботиться об устройстве укреплений - "городков", или сечей. Первое упоминание о существовании у казаков укреплений за порогами оставил Мартин Вельский. "Эти люди, - писал он в своей хронике, - постоянно заняты ловлей рыбы на низу (на Днепре и его притоках. - В. Г.), там же сушат ее на солнце без соли". Прожив тут лето, казаки "расходятся на зиму по ближайшим городам, как, например, Киев, Черкассы и др., оставив на острове, на безопасном месте, на Днепре, лодки и несколько сот человек на коше (па korzeniu), как они говорят, при стрельбе, так как имеют у себя и пушки, взятые в турецких крепостях и отбитые у татар"12. На том основании, что раздел "О казаках" помещен в хронике М. Вельского вслед за описанием событий 1574 г., некоторые историки относят это сообщение к 70-м годам XVI века. С этим нельзя согласиться. Дело в том, что раздел "О казаках" включен автором в хронику в качестве самостоятельного очерка и стоит вне хронологической последовательности повествования: он объединяет события, относящиеся к различным периодам. Доказательством тому может служить то, что казаки, как говорит Вельский, в зимнее время возвращаются с "низу" в Киев. Черкассы и другие города. Между тем о свободном возвращении казаков в староства можно говорить лишь по отношению к периоду, предшествовавшему восстанию в Черкассах в 1536 году. После восстания в Черкасском и Каневском староствах установился режим, исключавший свободный приход туда из Запорожья. Из этого также следует, что где-то в четвертом десятилетии XVI в., во всяком случае, до восстания в Черкассах, за порогами уже существовала организация, представленная "кошем". Остававшиеся на "коше" казаки составляли гарнизон, располагавший пушками, лодками.
      Основание "коша" за порогами следует считать не чем иным, как образованием Запорожской Сечи. Разумеется, это произошло не сразу. Прежде чем объединиться в одну Сечь, казаки оказывали сопротивление врагам отдельными группами, привязанными к различным "городкам", или сечам. Такие мелкие сечи были в разных местах, в том числе, весьма вероятно, на Хортице, занимавшей важное для обороны положение у последнего порога. Вельский не только сообщает о существовании казацкого "коша" за порогами, но указывает также и место, где он находился. К югу от острова Хортицы, говорит он, расположен другой остров, "называемый Томаковкой, на котором чаще всего живут низовые казаки и который служит им, по существу, сильнейшей крепостью на Днепре"13. Остров Томаковка (около г. Марганец, Днепропетровской области), названный позднее Буцким, или Городищем, находился несколько ниже Хортицы и господствовал над окрестностями. Томаковка представляла собой прекрасное естественное укрепление. Остров Томаковку и можно считать местом, где была основана Запорожская Сечь как организация казачества, обитавшего за порогами.
      С образованием Запорожской Сечи украинский народ обрел мощную опору в борьбе против крепостничества, национального гнета, нашествий турок и татар. Она будила у него протест против разных форм угнетения. С образованием Запорожской Сечи, писал К. Маркс, "дух казачества разлился по всей Украине"14. Образование Запорожской Сечи было грозным предостережением для феодалов Великого княжества Литовского. В 1533 г. черкасский староста Е. Дашкевич представил Петрковскому сейму проект сооружения крепостей на днепровских островах. Если, с одной стороны, эти крепости должны были служить форпостами в борьбе против турецко-татарских вторжений, то с другой - их гарнизоны предполагалось противопоставить казакам, а также обеспечить панскую колонизацию местностей у днепровских порогов. Однако на сооружение таких крепостей в великокняжеской казне не оказалось средств. Поэтому борьбу за обладание пограничными землями вели магнаты. Князья Язловецкие, Бищневецкие, Проиские и многие другие со своими отрядами предпринимали экспедиции в глубь степных территорий. Часто такие отряды доходили до самого Очакова. Наступление магнатов на Запорожье еще более усилилось в 40 - 50-х годах XVI столетия. В 1541 г. Каневское и Черкасское староства были переданы сыну М. А. Вишневецкого Ивану, а после смерти Ивана - его старшему сыну Дмитрию.
      Политическая деятельность князя Дм. Вишневецкого и обстоятельства, при которых он погиб, получили немалый резонанс в исторической литературе. Такие видные представители буржуазной историографии, как Н. И. Костомаров и многие другие, считали Дм. Вишневецкого основателем Запорожской Сечи. При этом все чаще стала выдвигаться версия, что Дм. Вишневецкий и герой известной украинской народной думы казак Вайда - одно и то же лицо. М. С. Грушевский в статье, специально посвященной Дм. Вишневецкому, писал: "Украинский магнат, князь, наследник старорусских традиций княжеского дружинного уклада, становится духовным отцом новой плебейской украинской республики (Сечи. - В. Г.)". М. С. Грушевский объявил Дм. Вишневецкого непримиримым врагом "правящих и имущих.., который... строил новую Украину без хлопа и без пана"15.
      Кем же в действительности был Дм. Вишневецкий? Ответ на этот вопрос дает его биография. Не прошло и двух лет после получения Вишневецким Черкасского и Каневского старосте, как он летом 1553 г. покинул Литву и направился в Турцию, к султану Сулейману II. Какую цель преследовал Вишневецкий, отправляясь в Стамбул, и каковы были результаты его поездки? Из источников известно лишь, что в Турции Вишневецкий находился примерно полгода, где, как он сам рассказывал, султан благосклонно принял его и щедро одарил. Это дает основание для следующего предположения: Вишневецкий, прекрасно понимая, какую угрозу султан и крымский хан усматривали в запорожском казачестве, мог предложить им себя в качестве человека, который способен обуздать запорожцев, положить конец их походам на турецкие и крымские владения. Это предположение подтверждается письмом Сигизмунда II Августа от 2 мая 1557 г., посланным крымскому хану Девлет-Гирею. Король писал, что Вишневецкий "больше будет схилен людем вашим и недопустит Козаков шкоды чинити улусом и чабаном Цесаря его милости Турецкого, познавши ласку и жалованье (от него)"16. Вернувшись в 1554 г. в Литву, Вишневецкий снова становится черкасским и каневским старостой.
      Через два года, в марте 1556 г., на территории Черкасского староства появился русский воинский отряд под начальством дьяка Ржевского, который должен был произвести глубокую разведку в районе татарских кочевий. Вишневецкий присоединил к Ржевскому отряд своих служебников под начальством атамана Млинского (он же Мина). Ржевский с людьми Вишневецкого не только продвинулся в глубь татарских кочевий, но дошел до Очакова и взял его штурмом. После этого Ржевский вернулся в пределы Русского государства, а служебники Вишневецкого - в Черкассы. Чем следует объяснить этот на первый взгляд очень непоследовательный по отношению к Крыму (вассалу Турции) шаг Вишневецкого? Дело в том, что Вишневецкий, желая обосноваться на запорожских землях, надеялся на помощь Крыма и его могущественного сюзерена. Но такой помощи не последовало. Поэтому он стал считать себя свободным от обязательств по отношению к татарам и их покровителям - туркам. Своей же услугой Ржевскому он поставил себя в положение союзника Русского государства.
      Летом 1556 г. Вишневецкий с отрядом служебников отправился за пороги и построил на Малой Хортице замок. В сентябре того же года он извещал русское правительство, что крепость на Хортице построена, и одновременно просил Ивана IV, чтобы тот его "пожаловал, велел себе служить". В ответ на это из Москвы на Хортицу немедленно были отправлены дети боярские О. Щепотев и П. Ртищев "с опасною (секретной. - В. Г.) грамотою и з жалованьем". Одновременно Вишневецкий сообщал Сигизмунду II Августу, что царь намеревается строить замки как у самых крымских владений, так и на Днепре, в устье р. Пела, чтобы теснить его, Вишневецкого. Он просил великого князя Литовского прислать ему служебников и пушек, а также разрешить приехать в столицу. Сигизмунд II Август с удовлетворением принял известие о появлении крепости на Хортице, которая должна была играть свою роль в борьбе с татарами. Но главное назначение ее заключалось в борьбе с Запорожской Сечью. Эту последнюю мысль и подчеркнул король в своей переписке с крымским ханом (1557 г.). Задача Вишневецкого, писал король, состоит в том, чтобы он "Козаков гамовал (усмирял. - В. Г.), а шкодити не допустил"17. Одобряя постройку Хортицкого замка, Сигизмунд II Август в то же время не разрешил Вишневецкому приехать в столицу и не прислал ему ни пушек, ни людей.
      Тогда Вишневецкий решил действовать на собственный риск. 1 октября 1556 г. его служебники (участвовал ли лично Вишневецкий в этом походе - неизвестно) внезапно напали на Ислам-Кермен (в низовьях Днепра), ворвались в крепость, захватили несколько пушек и вывезли их на Хортицу. Нападение на Ислам-Кермен вызвало бурную реакцию в Крыму. С наступлением весны 1557 г. Девлет-Гирей с огромным войском подступил к Хортице. Однако все усилия взять замок оказались тщетными. Хан вынужден был снять осаду и вернуться в Крым. Но вскоре положение Вишневецкого резко изменилось к худшему. Когда в конце лета хан с войском снова появился у Хортицы, Вишневецкий ушел в Черкассы. Татары до основания разрушили Хортицкий замок. Из Черкасс Вишневецкий обратился с письмом к Ивану Грозному. Он просил разрешить ему приехать в Москву. Разрешение было получено, и осенью того же 1557 г. Вишневецкий уже был в Русском государстве. Иван IV взыскал Вишневецкого "великим своим жалованием": дал ему г. Белев, много сел под Москвой, 10 тыс. руб. (около 500 тыс. руб. золотом по курсу 1913 г.) "на приезд", не говоря уже о дорогом платье. Во время своего пребывания в Русском государстве Дм. Вишневецкий совершил ряд походов против турок и татар18. Эти походы угрожали осложнить русско-турецкие отношения и привести к войне Турции против России. Между тем еще в январе 1558 г. началась война России с Ливонией, состоявшей в военном союзе с Литвой. В Литве шли приготовления к выступлению против Русского государства. При создавшемся положении Вишневецкий решил возвратиться в Литву. 5 сентября 1561 г. Сигизмунд II Август выдал охранную грамоту, разрешавшую Дм. Вишневецкому вернуться в Черкассы. В этой грамоте сообщалось, что Вишневецкий возвращается из Русского государства, "справы выведавши", то есть собрав там секретные сведения19. В это время взоры литовских и польских шляхтичей были обращены на Молдавию, где шла династическая борьба. Один из претендентов на молдавский трон, Гераклид, обратился за помощью к магнату Ласкому, а тот, в свою очередь, вступил в соглашение с Дм. Вишневецким. Набрав отряды, Лаский и Вишневецкий пришли в Молдавию. Вскоре, впрочем, Вишневецкий, соблазненный противником Гераклида Тимшей (Тимша обещал посадить его самого на трон), покинул Гераклида и попал в ловушку. Его отряд был уничтожен Тимшей, а сам он схвачен и отправлен на расправу в Стамбул. Осенью 1563 г. султан приказал предать Вишневецкого мучительной казни. Таков политический облик Дм. Вишневецкого, которого никак нельзя признать основателем Сечи и предводителем запорожского казачества20.
      4. Общественный строй Сечи
      В XVI в. украинскому казачеству, появившемуся на Подолии, Киевщине, Черкасщине и Левобережье, не удалось создать политической организации государственного типа. Такая организация возникла лишь за днепровскими порогами с появлением Запорожской Сечи21. При этом Запорожская Сечь принципиально отличалась от феодально-крепостнических государств. Среди социальных институтов, лежавших в основе Сечи, не было ни феодальной собственности на землю, ни крепостничества, ни сословного деления. Правда, тенденции к установлению феодальных порядков появились и на Запорожье. Но это произошло уже позднее, в XVIII в., когда Сечь утратила свою независимость и испытывала сильнейшее влияние феодально-крепостнических отношений, господствовавших тогда в России. В социальных отношениях на Запорожье феодальное принуждение было заменено принципом найма. Эксплуатация, разумеется, оставалась. Запорожская Сечь никогда не была обществом равных в социально-экономическом отношении людей, ни тем более военно-монашеским орденом с коллективною собственностью на все основные виды имущества, как утверждали многие дворянские и буржуазные историки. Социальная структура запорожского общества была довольно сложной, в особенности к концу существования Сечи. Господствующим слоем на Запорожье было богатое казачество - "владельцы челнов" (по свидетельству австрийского посла Э. Лясоты), рыбных промыслов, богатые скотоводы, торговцы, а позднее, с развитием земледелия и других хозяйственных отраслей, - владельцы крупных "зимовников" (хуторов), водяных мельниц, чумацких обозов.
      Богатому казачеству противостояла серома, или голота, - бедняки, лишенные всякого имущества и крова. Серома снискивала себе пропитание работой по найму у богачей или службой в сечевом гарнизоне. Между этими двумя полярно противоположными классовыми группами - богачами и серомой - стоял слой мелких собственников, особенно дифференцировавшийся в последний период, в Новой Сечи (1734-1775 гг.). Из среды богатого казачества выделилась правящая верхушка - старшина. В ее руках находились администрация, суд, войско, финансы. Она же представляла Запорожскую Сечь во внешних сношениях. Запорожской Сечи был присущ отчетливо выраженный демократизм: все старшины были выборными, причем в выборах, вообще в деятельности войсковой рады могли принимать участие все казаки. На радах обычно и сталкивались интересы разных социальных групп казачества, что придавало таким собраниям бурный характер. Отмечая демократические черты политической организации запорожского казачества, К. Маркс называл Сечь "казацкой республикой"22.
      Возникнув в обстановке ожесточенной борьбы с литовскими, польскими, украинскими феодалами, а также с татарами и турками, Запорожская Сечь долго отстаивала свою независимость, суверенитет. Литовское и польское правительства, а позднее правительство Речи Посполитой, не имея возможности разрушить Сечь, демонстративно отказывались юридически признать ее. Тем не менее в трудных для себя обстоятельствах они не только вступали с Сечью в официальные отношения, но и обращались к ней за помощью. Искали помощи Сечи и европейские правительства. Так, в 1594 г. в Сечь прибыл австрийский посол Эрих Лясота. Австрийский император Рудольф II стремился заключить с Сечью военный союз против Турции. Известны неоднократные посещения Сечи представителями русского правительства, рассматривавшего Сечь (главным образом до 1654 г.) как независимую сторону. Дипломатические связи с Сечью поддерживали крымское, турецкое и другие правительства.
      Беспрерывные войны с татарами и турками, а также стремление польского правительства изолировать Запорожье от центральных районов Украины препятствовали народной колонизации этих богатых мест. Запорожье в XVI-XVII вв. оставалось малозаселенным краем. Там обычно проживало всего несколько тысяч, иногда несколько десятков тысяч казаков. Главным хозяйственным занятием их были промыслы и скотоводство. Однако ни малая заселенность территории, ни относительно неразвитая хозяйственная база не помешали Запорожской Сечи стать политической организацией государственного типа. Это объяснялось рядом причин, прежде всего необходимостью для богатого казачества подавлять классовый протест серомы, вообще трудового казачества, и потребностью борьбы с усиливавшимся на Украине крепостническим и национальным гнетом, а также с татарско-турецкой агрессией. Своеобразие этой "казацкой республики" заключалось в том, что здесь не развились все институты, свойственные государствам того времени. В Запорожской Сечи не было, например, писаного права.
      Рост борьбы народных масс Украины и усиление магнатов после Люблинской унии 1569 г. (акт слияния Великого княжества Литовского и Королевства Польского в одно государство - Речь Посполитую) побудили королевскую власть искать новую опору. Было решено создать на Восточной Украине войско, но такое, на содержание которого казна не тратила бы средств. С его помощью король надеялся сразу разрешить несколько задач: подавлять народные движения, в том числе выступления запорожского казачества, сдерживать своеволие магнатов и охранять границы государства с юго-востока. В 1572 г. Сигизмунд II Август повелел сформировать казацкий отряд в 300 человек. Этих казаков вписали в специальный реестр (список). Набирали в реестр главным образом зажиточных крестьян королевских имений и мелких украинских шляхтичей. Реестровые казаки освобождались от отбывания повинностей, получали право земельной собственности и так называемый "присуд", то есть право иметь свой суд и управляться своей старшиной. За эти льготы они должны были отбывать службу за собственный счет. В виде поощрения правительство посылало им иногда небольшие денежные суммы и сукна. В 1578 г., при короле Стефане Батории, реестр был увеличен до 500 человек.
      После организации реестрового войска правительство стало признавать казаком только того, кто был вписан в реестр. За всеми другими власти не признавали не только казацких прав, но и самого названия "казак". Реестровцы обязаны были отбывать службу в Южном Поднепровье, по преимуществу за порогами. Туг, на пограничье, они обязывались выставлять залогу (гарнизон). Реестровое войско стало именоваться в официальных актах "Войском Запорожским". Называя так реестровцев, польское правительство хотело подчеркнуть, что никаких других казаков, прежде всего принадлежащих к Запорожской Сечи, оно не признает. Таким образом, с этого времени существовало два войска, каждое из которых называлось "Запорожским". Современники, чтобы избежать путаницы, стали именовать вольное казачество за порогами "Войском Запорожским низовым". Хотя реестровые казаки считались сословной группой, за которой закон закреплял определенные права и преимущества, в действительности это было далеко не всегда так. Старостинская администрация и местная шляхта не признавали за ними казацких прав, заставляли отбывать разные повинности, платать всевозможные сборы, отнимали имущество, подвергали их таким же притеснениям и унижениям, как и своих подданных. Сплошь и рядом нарушались и права казацкой старшины, которую старосты и шляхта всячески игнорировали, ущемляли ее экономические интересы: стесняли в праве торговать, держать промыслы, корчмы. Что же касается правительства, то оно всегда придерживалось одной политики: когда появлялась нужда в войске, оно призывало крестьян вступать в реестр, а когда такая нужда исчезала, исключало новых казаков из списков.
      Все попытки польского правительства использовать реестровое казачество против своего народа были безуспешны. "Казаком воевать (против украинского народа. - В. Г.) - все равно, что волком пахать", - говорили современники. Во время крестьянских восстаний конца XVI - первой половины XVII в. крестьян всегда поддерживали не только запорожцы, но и основная масса реестровцев. Со своей стороны, выступая против угнетателей, крестьяне требовали признать за ними права реестровых казаков. За расширение реестра боролись и сами реестровые казаки. Уже в начале XVII в. в реестре фактически числилось несколько тысяч казаков. Безуспешными были и попытки польского правительства обратить реестр в орудие борьбы с Запорожской Сечью. Реестровые казаки, отбывавшие пограничную службу за порогами (часто у последнего из них, на о. Хортице), находились в постоянном общении с запорожцами, предпринимали совместные походы на татар и турок.
      5. Военный быт казаков
      Все на Запорожье, в особенности в ранний период Сечи, служило целям обороны. Начать хотя бы с того, что и сама Сечь была прежде всего крепостью. Возникшие первоначально на о. Томаковке центральные укрепления Сечи затем неоднократно переносились. Наиболее продолжительное время существовали Старая Сечь и Новая Сечь. Старая Сечь, разрушенная в 1709 г., находилась на острове Базавлуке, расположенном в том месте, где (до сооружения Каховской плотины) в Днепр вливались три его притока - Чертомлык, Подпольная и Скарбная, вблизи современного села Капуловки, Днепропетровской области. Базавдук напоминал прямоугольный треугольник, стороны которого имели около двух километров в длину. Сечевые укрепления состояли из земляного вала с деревянным палисадником наверху. В зимнее время, чтобы превратить остров в неприступный, на реке делали проруби. Когда они покрывались тонким слоем льда, их засыпали снегом. Врага, пытавшегося подойти к острову по льду, ждала тут неотвратимая гибель. Вал и палисад с башнями' и являлись, собственно говоря, крепостью. Из бойниц ее грозно глядели жерла пушек. Такой приблизительно вид извне имела и Новая Сечь, находившаяся на р. Подпольной, в трех километрах от Старой Сечи, и отличавшаяся от нее тем, что стояла не на острове, а над входом имела колокольню. Посреди крепости простиралась площадь, где собиралась войсковая рада. Вокруг площади располагались войсковые учреждения - канцелярии, пушкарня (она же тюрьма), дома старшин, кузницы и другие мастерские, погреба, склады, конюшни. На площади находились литавры (род бубна) и столб, у которого карали преступников. Наконец, по краям площади, по кругу, стояли низкие продолговатые здания, сделанные из обмазанных глиною плетней и покрытые камышом, - курени (позднее курени строились из бревен). В куренях жили казаки, составлявшие сечевой гарнизон, а иногда и новоприбывшие в Сечь беглецы.
      Подступы к Сечи охранялись сторожевыми вышками, выдвинутыми далеко в степь. Казак, стоявший на вышке, внимательно всматривался в расстилавшуюся перед ним даль. Заметив врага, он зажигал ворох сухой травы или хвороста, вскакивал на стоявшую внизу оседланную лошадь и мчался к ближайшему такому же наблюдательному пункту. Такие посты в XVIII в. носили название бекетов (пикеты). Пламя и вздымавшийся к небу столб дыма были вестниками приближавшейся опасности. Этот знак передавался от вышки к вышке, и вскоре все население узнавало о появлении врага. К юго-западу от Базавлука русло Днепра резко расширялось (до 7 км). В этом месте Днепр был усеян множеством больших и малых островов, болотистых, покрытых густыми зарослями камыша. Многочисленные извилистые проходы между ними представляли собою настоящий лабиринт, опасный для любого неприятеля. Пушки, скрытые в камышах, ожидали врага. Тут же на лодках сновали казацкие дозоры. Весь этот архипелаг вместе с построенными на островах укреплениями получил название "Войсковой скарбницы". В скарбнице стояла войсковая флотилия. Здесь же, по преданию, запорожцы прятали войсковую казну (скарб) и другие ценности. Доступ в скарбницу был закрыт для посторонних. Боплан писал: "Рассказывают, что в Войсковой скарбнице скрыто казаками в каналах множество пушек, и никто из поляков не знает этого места, ибо они никогда не бывают здесь, а казаки, в свою очередь, держат это в тайне, которую знают только немногие из них". В Войсковой скарбнице нашло себе могилу много вражеских судов. Там, по свидетельству Боплана, "погибло немало турецких галер, которые... заплутавшись между островами, не могли отыскать дороги, между тем как казаки в своих лодках безнаказанно стреляли по ним из тростников. С этого времени галеры не заходят в Днепр дальше 4 - 5 миль от устья"23.
      Запорожское войско низовое делилось на курени, число которых увеличивалось по мере роста самого казачества. В период Новой Сечи их насчитывалось тридцать восемь. Названия куреней заставляют думать, что в первые времена заселения этого района каждый курень объединял выходцев из одной местности. Это вполне естественно. Беглец, попавший в новую для него среду, искал земляков и присоединялся к ним. В результате этого появились такие названия куреней, как Каневский, Корсунский, Уманский, Переяславский, Полтавский, Батуринский, Динской (Донской) и другие. Курень представлял собой прежде всего военно-административную единицу. Каждый казак мог приписаться к тому куреню, к которому желал, независимо от места жительства. Все повинности, связанные с отбыванием военной службы, казак выполнял от своего куреня. Куренной атаман назначал казака в "очередь", определял его место и род службы как в мирное, так и в военное время. Курень пользовался известным самоуправлением: казаки избирали куренного атамана. Он соединял в своем лице власть военачальника, судьи, распорядителя имущества и хранителя кассы. Доходы самоуправлением: казаки избрали куренного атамана. Он соединял в своем лице в аренду строения под лавки и мастерские, из царского жалованья, хлебного и денежного, которое стали выдавать войску после воссоединения Украины с Россией, из военной добычи (она играла известную роль лишь в ранний период существования Сечи).
      Жили казаки в сечевых куренях, которые представляли собой низкие и темные продолговатые здания, своего рода казармы. Не менее убогой была их внутренняя обстановка. Посредине стоял длинный некрашеный стол с узкими скамьями по сторонам, вдоль стен тянулся дощатый помост, на котором спали вповалку по многу человек. По словам С. Мышецкого, обычной пищей в курене была саламата. Ее варили "из муки ржаной с водой густо... на квасу или рыбной ухе". Если казаки хотели улучшить свой стол, то должны были в складчину покупать на рынке мясо или рыбу. "Печеного обыкновенного хлеба, - добавлял Мышецкий, - никогда в куренях не бывает"24. Изображая быт куренных казаков, современники Новой Сечи обращали внимание на такую деталь: в каждом курене была товарищеская трубка. Она представляла собой большой сосуд, разукрашенный бляшками, с рядом отверстий. Желавший насладиться курением табака подходил к трубке и вставлял в отверстие длинный чубук.
      Одни казаки несли службу в самой Сечи, другие охраняли границы "Вольностей", третьи служили в войсковой флотилии и т. д. На службу казак должен был являться с собственным вооружением, снаряжением, одеждой и запасом продовольствия (хотя бы на первое время). Все это требовало известных расходов, которые были под силу лишь казакам, имевшим свое хозяйство. Казацкая голота оказывалась неспособной нести службу за свой счет. Но и богатое казачество старалось всячески уклониться от службы. Так возникло явление, весьма характерное для позднейшего периода истории Сечи: состоятельные казаки посылали на службу вместо себя наемников. Такого наемного казака хозяин должен был снабдить всем необходимым, а также платить ему деньгами. Хотя богачи, как и все остальные, тоже были заинтересованы в защите Запорожья, своекорыстие, однако, брало верх: они старались сократить до минимума расходы на оплату и содержание наемников, отправляли казака на службу на негодных лошадях, с плохим вооружением, в ветхой одежде.
      Оружие запорожских казаков отличалось крайним разнообразием. Приблизительно до середины XVII столетия еще употреблялся лук, но уже с XVI в. он вытесняется самопалом, все время совершенствовавшимся. Казаки были превосходными стрелками. Современники свидетельствовали, что "стреляют они без промаха". Из холодного оружия у каждого запорожца было копье, а у конника, кроме того, и сабля. Она подвязывалась к поясу двумя узкими ремнями. Распространены были также боевые ножи, кинжалы, келепы (род боевых молотов). Копьями пользовались при переходе через топкие места. В этих случаях они складывались в виде решетки, на которой делали настил из самых разнообразных предметов, бывших под рукой. Боевые доспехи в виде шлема и панциря, распространенные в XVI-XVII вв. в европейских армиях, редко употреблялись казаками. Порох и пули носили в кожаных сумках или в патронташах (чересах).
      Борьба против крепостничества и национального угнетения, тяжелые условия жизни, постоянная военная опасность выработали у казаков определенные моральные и физические качества. Казаки отличались любовью к свободе, мужеством, бесстрашием, стойкостью, выносливостью, находчивостью, способностью к самопожертвованию. Патер Окольский (первая половина XVII в.), которого никак нельзя заподозрить в симпатии к казакам, отмечал: "Хотя среди казаков нет ни князей, ни сенаторов, ни воевод... зато есть такие люди, что если бы не препятствовали тому составленные против плебеев законы, то среди них нашлись бы достойные называться равными по храбрости Цинциннату... или Фемистоклу". Другой современник, Боплан, писал: "Казаки смышлены и проницательны, находчивы и щедры, не стремятся к большим богатствам, но больше всего дорожат своей свободой, без которой жизнь для них немыслима". По Боплану, все казаки - "высокого роста, отличаются силою и здоровьем", "очень редко умирают от болезни, разве только в глубокой старости; большинство их оканчивает жизнь на поле битвы"25. Казаки легко переносили голод и жажду, зной и стужу. Они могли долгое время находиться под водой, держа во рту полую камышину.
      Во время войны казаки часто довольствовались одними сухарями и саламатой. Употребление спиртных напитков в походе считалось большим преступлением. "Казаки отличаются большой трезвостью во время походов и военных экспедиций... - свидетельствовал Боплан, - если же случится между ними пьяный, начальник приказывает (речь идет о морских походах. - В. Г.) выбросить его за борт"26. Отвага казаков приводила в изумление современников и вызывала уважение даже у врагов. Турецкий летописец Найма (XVII в.) так отзывался о запорожцах: "Можно уверенно сказать, что нельзя найти на земле людей более смелых, которые бы так мало заботились о своей жизни и так мало боялись бы смерти". Стойкие пехотинцы, лихие наездники, искусные пушкари, бесстрашные моряки, запорожские казаки создали самобытное военное искусство. Запорожцы отличались своим умением строить полевые укрепления. Отправляясь в поход, говорит современник Я. Собеский, они брали с собой топоры, лопаты, веревки и прочее. Обычным укреплением были шанцы (окопы) с высокими земляными валами. Когда условия не позволяли рыть окопы, казаки устанавливали табор из возов. В этом случае опрокидывали возы, связывали или сковывали их цепями, обратив оглобли в сторону неприятеля "наподобие рогатки для того, чтобы не допустить... [врага] к самим повозкам". При длительной осаде возы засыпали землей. Засевши за таким "валом", казаки отбивались от нападавшего противника. По свидетельству Боплана, в таком таборе сотня казаков могла противостоять натиску тысячи воинов27.
      Запорожцы отличались большой изобретательностью в военном деле, пускали в ход разные хитрости. Инсценировав, например, бегство из лагеря, они ожидали, когда враг бросится грабить оставленное ими имущество, а затеи внезапно нападали на него. Часто вокруг лагеря устраивались разного рода тайники и "волчьи ямы", в дно которых вбивали колья с обращенными вверх острыми концами. Окольский заметил, что польские шляхтичи, осматривая казацкий лагерь в 1638 г. (после заключения мира), не могли надивиться тому, какие были придуманы там "военные хитрости, засады, тайники и ловушки". Пораженные неутомимостью казаков, они отмечали, как велико различие между воином, который от плуга и сохи берется за меч, и тем, кто никогда не занимался ручным трудом; первые не только неутомимы в работах, - но от тяжелого труда становятся способнее еще к более тяжкому, между тем как последние тотчас же "изнемогают". Богатый боевой опыт запорожского казачества служил для народных масс Украины тем родником, откуда они черпали высокие образцы военного искусства.
      6. В борьбе за свободу
      К концу XVI в. крепостнический и национально-религиозный гнет на Украине резко возрос. Усилилась также опасность со стороны турок и татар. Одним из важнейших опорных пунктов польских магнатов в Восточной Украине стала в то время Белая Церковь. Эта крепость, далеко выдвинутая в степь, должна была препятствовать бегству недовольных в Запорожскую Сечь и выходу казаков "на волость" (территорию Речи Посполитой). Во время рождественских праздников 1591 г. небольшой отряд запорожских и реестровых казаков неожиданно напал на Белую Церковь. Руководил отрядом Крыштоф Косинский, избранный казаками гетманом. При поддержке крестьян и мещан казаки овладели крепостью. Падение ее всколыхнуло окрестное население. Крестьяне изгоняли шляхтичей и управителей, объявляли себя свободными - казаками - и поголовно вооружались. Пламя восстания быстро разгоралось. Вслед за Белой Церковью пало Триполье, затем Переделав. В 1592 г. восстание охватило уже значительную часть Левобережья и Волыни. Встревоженные событиями на Украине, в Речи Посполитой стали лихорадочно собирать силы для разгрома повстанцев. Против них выступил киевский воевода князь В. К. Острожский.
      В начале 1593 г. многочисленная шляхетская конница, подкрепленная наемной пехотой, двинулась к казацкому лагерю под Острополь. Стояла суровая зима. Повстанцы - пехота по преимуществу - страдали от жестоких морозов, недостатка пищи, нехватки оружия. В глубоко промерзшей земле трудно было рыть окопы. Тем не менее повстанцы проявили исключительное мужество и стойкость. Это показало и кровопролитное сражение в начале февраля 1593 г. под местечком Пяткой, продолжавшееся целую неделю. Большие потери принудили Острожского вступить в переговоры. Договор, заключенный 10 февраля 1593 г., обязывал реестровых казаков устранить от гетманства Косинского, содержать на Запорожье постоянный гарнизон (для борьбы с запорожцами и татарами), вернуть в крепости захваченное там оружие, исключить из реестра всех, кто вступил в казаки во время восстания, и т. и. Характерно, что от имени казаков договор был подписан именно Косинским, на выдаче которого шляхтичи так упорно настаивали. Это свидетельствовало об их страхе перед казаками. Повстанцы, со своей стороны, пошли на соглашение из-за тяжелых условий, в которых они очутились. Кроме того, Косинский надеялся, что прекращение военных действий позволит ему отвести основные силы на Запорожье, чтобы приготовиться там к новому выступлению.
      Действительно, отступив на Запорожье, казаки начали готовиться к новому походу. Теперь планы их были уже более широкими. Некоторые польские современники утверждали, что Косинский со своим войском просил царя принять украинские земли под власть России и что из Москвы в Сечь были посланы деньги и припасы, в которых казаки испытывали острую нужду.
      Летом 1593 г. казацкое войско во главе с Косинским выступило из Сечи и вскоре осадило Черкассы. Староста А. Вишневецкий с войском и сбежавшейся в город шляхтой оказался запертым в крепости. Между тем с появлением запорожцев на "волости" восстание вновь стало разрастаться. Боясь попасть в руки повстанцев, А. Вишневецкий вступил в переговоры с ними. Он рассчитывал вероломно убить Косинского и тем самым обезглавить восстание. Так и вышло. Прибывший для переговоров в Черкассы Косинский был предательски убит. Это ослабило восстание, но отнюдь не прекратило его. Осенью того же года волна восстания захлестнула почти все Поднепровье. Повстанческие отряды подступили к Киеву.
      Шляхта в панике стала разбегаться из города, "не желая, - по ироническому выражению киевского епископа Верещинского, - испить с киевскими властями того пива, какого они наварили". Повстанцы осадили Киев. Именно в это время было получено известие о нападении татар на Сечь. Польское правительство давно уже подстрекало крымского хана к походу на Запорожье. Теперь, воспользовавшись уходом казаков на "волость", татары бросились на Сечь. Небольшой казацкий гарнизон оказал мужественное сопротивление, но был вынужден отступить. Сев ночью на лодки, казаки отплыли вверх по Днепру. Татары разрушили все сечевые укрепления. Весть об этом заставила казаков снять осаду Киева и поспешить на Запорожье. Вскоре после этого восстание было жестоко подавлено. Однако спокойствие, добытое магнатами потоками крови, как это показали дальнейшие события, было обманчивым.
      Запорожское казачество принимало самое активное участие в народных восстаниях XVI- XVIII вв., направленных против крепостнического и национального угнетения. Отмечая выдающуюся роль Запорожья в многовековой героической борьбе украинского народа за свободу, Н. В. Гоголь писал: "Так вот она, Сечь! Вот то гнездо, откуда вылетают все те гордые и крепкие, как львы! Вот откуда разливается воля и казачество на всю Украину"28. Действительно, трудно назвать сколько-нибудь значительное выступление народных масс Украины, застрельщиком или участником которого не были бы запорожцы. Весной 1594 г. по Украине распространилась весть о готовящемся нападении татар. Передавали, что многочисленное татарское войско вскоре вступит на Подолию, чтобы затем отправиться по приказу султана в Молдавию. Нападение татарских орд грозило неисчислимыми бедствиями народным массам. Тревога охватила также магнатские и шляхетские круги. Обеспокоен был и крупнейший восточноукраинский магнат, князь К. В. Острожский. Сдержать и отбить натиск татар могло лишь крупное войско, а собрать его в короткий срок не было возможности. В эти полные тревоги дни мужественный и решительный сотник надворных казаков князя Северин Наливайко обратился к своему патрону со следующим предложением: "Собрать по возможности больше товарищества (из казаков, крестьян и мещан. - В. Г.) и отправиться с ним туда, где в этом будет наибольшая нужда".
      Острожский охотно согласился. Сбор войска шел более чем успешно. В апреле Наливайко уведомлял князя: "По милости божьей товарищества собралось уже немало, при этом таких людей, которые привыкли жертвовать не только своим временем, но и жизнью"29. Своих казаков - их было около 2 - 2,5 тыс. человек, набранных в большинстве из сельской и городской бедноты, - Наливайко расположил в имениях брацлавской шляхты. Разумеется, шляхте это не могло нравиться. Однако опасность, грозившая со стороны татар, заставила ее до поры до времени мириться с присутствием казаков. В начале лета на Подолии появились татарские отряды, но, встретившись с казаками Наливайко, поспешно повернули в Молдавию. Казаки преследовали их и в числе других трофеев захватили около 4 тыс. лошадей. Слухи о поражении татарского войска достигли Молдавии и Валахии, где начались народные восстания против турецкого господства.
      7. Восстание Северина Наливайко
      Наливайко, прогнав татар из Подолии, отправил на Запорожье посланцев. Прибыв в Сечь 1 июля 1594 г., они обратились к запорожцам с призывом поднять оружие против шляхетского господства на Украине. Казачество с большим сочувствием отнеслось к идее народной) восстания. Только старшина была против участия в нем. Однако, узнав, что к сечевикам присоединилась и часть реестровцев, стоявших на Запорожье, она изменила тактику и, стремясь сохранить свое влияние среди казаков, согласилась участвовать в походе. Во главе войска, отправлявшегося к Наливайко, был поставлен ее представитель Григорий Лобода.
      Не успели запорожцы достигнуть Брацлавщины, как там вспыхнуло восстание: в ночь на 16 октября казаки, руководимые Наливайко, перебили шляхту, съехавшуюся в Брацлав. Подошедшие запорожцы увеличили силы восставших. В 20-х числах ноября повстанцы овладели городом Бар. Тут была созвана казацкая рада, постановившая обратиться к украинскому народу с универсалами - призвать его к восстанию против магнатов и шляхтичей, а также принять меры к обеспечению войска оружием и продовольствием. Население живо откликнулось на призыв повстанцев. Волна восстания скоро докатилась до Винницы. Характеризуя настроение шляхты, теребовлянский староста Я. Претвич писал 25 ноября Я. Замойскому: "Какой там (в Виннице. - В. Г. ) ужас, как люди (шляхта. - В. Г .) убегают из домов своих, того и описать не могу"30. Претвич просил у канцлера позволения покинуть Теребовлю. Весной 1595 г. повстанческое войско разделилось: одна часть его, под предводительством Наливайко, двинулась на Волынь, овладела Луцком, повернула на север, в Белоруссию, и взяла Могилев. Падение этой сильной крепости стало сигналом к массовому восстанию белорусского крестьянства. Другая часть повстанческого войска с Лободою и Шаулою во главе пошла на Белую Церковь. Отсюда она должна была продвинуться к Киеву и затем берегом Днепра - в Белоруссию, где предполагала соединиться с Наливайко. Если бы этот план удался, шляхта Восточной Украины была бы окружена со всех сторон. Казалось, все благоприятствовало этому. Шаула взял Киев и двинулся в Белоруссию, где вскоре достиг Пропойска. Крестьяне всюду объявляли себя казаками, изгоняли шляхтичей, посылали в повстанческое войско свои отряды и продовольствие. Начались восстания и в самой Польше.
      Встревоженное размахом народного движения правительство Речи Посполитой спешно объявило о сборе посполитого рушенья (шляхетского ополчения). Не прошло и месяца, как посполитое рушенье уже готово было выступить в поход. Из Молдавии вернулись войска во главе с коронным гетманом Ст. Жолкевским и магнатские отряды, а на Могилев двинулось 15-тысячное конное литовское войско во главе с воеводой Буйвидом. Хотя повстанцы, несмотря на тяжелые условия зимнего времени и недостаток продовольствия и боеприпасов, отбили все приступы Буйвида, Наливайко решил покинуть Белоруссию. Он считал, что лучше не ждать Жолкевского под Могилевом, а встретить его на Брацлавщине, чтобы загородить ему дорогу на Украину. Вероятно, к этому Наливайко побуждало отсутствие вестей от Лободы и Шаулы. В середине декабря 1595 г. повстанцы оставили Могилев и через Быхов пошли на Староконстантинов. По дороге, обремененный ранеными и больными, Наливайко изменил свой план. Он решил уклониться от встречи с Жолкевским и двинуться на Поднепровье, рассчитывая соединиться там с отрядами Лободы. Выполнить этот маневр было очень трудно, так как предстояло преодолеть страшное зимой Дикое поле. Вместе с тем Наливайко надеялся, что Жолкевский не решится преследовать казаков в этой снежной пустыне. Но едва повстанцы перешли Синие Воды, как он предпринял атаку. Несмотря на тяжелое положение, казаки сильным ударом отбросили противника. Тогда Жолкевский прекратил преследование и занялся усмирением восставших в тылу.
      Несмотря на стужу, недостаток продовольствия и фуража, казаки весной 1596 г. появились под Белой Церковью, где уже более месяца стоял Лобода и вел переговоры с Жолкевским. Как и некоторые другие старшины, связанные с верхушкой казачества, Лобода был противником восстания, принявшего ярко выраженный антифеодальный характер. Вот почему при приближении Наливайко он отступил от Белой Церкви, двигаясь на северо-восток, к Днепру. Недалеко от Киева Лобода встретился с войском Шаулы, спешившим на соединение с Наливайко. Действия Лободы вызвали подозрение у повстанцев, и казацкая рада отрешила его от должности. После этого оба войска во главе с Шаулой двинулись к Белой Церкви, где и соединились с Наливайко.
      В повстанческом войске насчитывалось около 4 тыс. человек. Наливайко стал готовиться к штурму Белоцерковского замка. Но тут пришло известие, что на Белую Церковь идет Жолкевский с крупными силами. Это и побудило Наливайко отступить к Киеву. Здесь, на Поднепровье, в более заселенной местности, можно было надеяться на вовлечение в повстанческие отряды новых людей, что дало бы возможность восполнить огромную убыль, которую понесли восставшие в Диком поле. По дороге на Киев, у Острого Камня, Жолкевский снова настиг повстанцев. В жестоком бою обе стороны понесли большие потери. Казаки мужественно отбивались, неоднократно отбрасывая врага. Однако был ранен Наливайко. Жолкевский отступил, но послал за подкреплением. При сложившихся условиях Наливайко решил переправиться на левый берег Днепра и идти к Переяславу. Тут, на южном Левобережье, восстание еще не было подавлено. Казаки спешили, так как к Жолкевскому уже подходило на помощь войско во главе с князем Огинским, а другое, под предводительством Потоцкого, двигалось к Переяславу, стараясь опередить казаков и отрезать им путь в Россию, если они захотели бы перейти туда. В Переяславе Наливайко застал несколько тысяч стариков, женщин и детей, спасавшихся от мести врага. В таких условиях нельзя было рассчитывать на победу над численно превосходящим и лучше вооруженным неприятелем. Казацкая рада, собравшаяся на городской площади, постановила перейти на территорию России. Миновав Дубны, повстанцы переправились через р. Сулу и приблизились к урочищу Солоница. Отсюда до тогдашней русской границы оставалось всего около 100 километров. Тем не менее быстро преодолеть это расстояние повстанцы, обремененные семьями, не смогли. Тут и догнал их Жолкевский. У Солоницы казаки заложили лагерь. На болотистом берегу Сулы они насыпали валы, втащили на них возы и сковали их цепями. У трех ворот, сделанных в валах, возвели срубы, заполненные землей с пушками наверху. Стоял летний зной. Казацкий лагерь был переполнен людьми; недоставало воды, из-за отсутствия корма начался падеж скота. На лагерь сыпались неприятельские ядра. Но казаки мужественно отбивали все атаки врага. Ничто не могло заставить их просить у него милости. В эти тяжелые дни сторонники Лободы, казненного за измену, возобновили свою предательскую деятельность. В ночь на 7 июня они ворвались в шатер раненого Наливайко, связали его и вместе с Шаулой и другими руководителями восстания поспешили выдать Жолкевскому. Последний тотчас начал генеральный штурм казацкого лагеря. На сей раз, лишившись руководства, повстанцы не выдержали напора. Враг ворвался в лагерь, началась страшная резня - ни женщин, ни детей не щадили. Наливайко вместе с другими предводителями восстания был отправлен в Варшаву, где и казнен после мучительных пыток. В народе долго еще говорили о том, что шляхтичи называли их славного предводителя царем Наливаем и, издеваясь над ним, надели ему на голову раскаленную корону, а затем изжарили его в специально сделанном для этой цели медном быке.
      Восстание 1694 - 1596 гг. было первым крестьянско-казацким восстанием, охватившим огромную часть Украины. Никогда раньше массовое показаченье крестьянства и мещанства не достигало таких размеров.
      8. Казаки в народных движениях XVI - первой половины XVII века
      После подавления восстания 1594 - 1596 гг. правительство Речи Посполитой и магнаты делали все, чтобы исключить возможность новых выступлений народных масс. Была увеличена численность коронного войска, стоявшего в Восточной Украине, усилены надворные войска в магнатских владениях, пополнен казацкий реестр надежными, с точки зрения правительства, элементами. Одновременно были приняты меры для усиления духовного порабощения украинского народа. Лучшим средством для этого как многие магнаты, так и правительство считали распространение католицизма. Особое внимание было уделено тому, чтобы разорвать связь народных масс Украины с Запорожской Сечью. После восстания Тараса (Трясило) в 1630 - 1632 гг. польское правительство решило воздвигнуть между Запорожьем и "волостью" такую преграду, которую, как ему казалось, уже никак не смогут преодолеть низовые казаки. В 1635 г. у первого днепровского порога была сооружена сильная крепость - Кодак. Она не только закрывала доступ за пороги и выход оттуда по Днепру, но и господствовала над окружающей местностью. Разъездные команды, высылавшиеся из крепости, постоянно рыскали в степи, задерживая всех подозрительных и бросая их в темницы. Если учесть, что дорога степью была очень опасной из-за постоянного риска стать татарским пленником, то сооружение Кодака основательно затрудняло связи с Сечью. В том же году Кодакская крепость, считавшаяся неприступным укреплением, была взята запорожскими казаками под предводительством Сулимы. И хотя вслед за тем она снова перешла в руки коронных властей, ее значение резко упало.
      Раздражало шляхту и постоянное участие в восстаниях реестровых казаков. Уже после восстания Наливайко стали раздаваться голоса об упразднении реестра. В 30-х годах XVII в, такие настроения резко возросли. Вопрос этот не раз поднимался и в сейме. Но король и его окружение противились этому по многим соображениям. Реестровое казачество служило в известном смысле орудием королевской власти на Украине и должно было в какой-то степени умерять своеволие магнатов. Кроме того, оно охраняло государство со стороны восточных степей, а во время турецко-татарских нашествий, быстро пополняясь крестьянами, вырастало в могучую, неодолимую силу. Подобные настроения шляхты вызывали волнения и среди реестровцев. Так, весной 1637 г. многочисленный отряд реестровцев во главе с Павлюком (Павло Бут) ушел на Запорожье. Павлюк был опытным и популярным в казацкой среде предводителем, хорошо известным и в Сечи. Он принимал участие в штурме Кодака и вместе с Сулимой был отправлен на казнь в Варшаву. Лишь благодаря счастливой случайности ему удалось избежать смерти. Самовольный уход части реестровцев предвещал новое восстание. Вскоре А. Кисель, известный волынский магнат и сенатор Речи Посполитой, исполнявший обязанности комиссара реестра, и коронный гетман Ст. Конецпольский получили еще более тревожные вести: те реестровцы, которые оставались на "волости", готовились последовать примеру Павлюка, а крестьяне продавали волов и другое имущество и покупали коней, седла и оружие. Более того, Павлюк с отрядом казаков неожиданно напал на Черкассы, где стояла реестровая артиллерия, захватил пушки и увез их на Запорожье.
      Избранный запорожцами гетманом, Павлюк обратился к народу с универсалами. Он звал всех идти на Запорожье, вступать в казаки и бороться за волю. Обращаясь к магнатам и шляхтичам, Павлюк угрожал им жестокими карами, если они не прекратят издеваться над народом. Народ внимательно прислушивался к призывам, шедшим из Сечи. Отряды крестьян, мещан и казаков по Днепру и сухопутьем, в конном и пешем строю уходили на Запорожье. В конце лета Павлюк во главе казацкого войска направился на Восточную Украину. Достигнув Крылова, он отправил на левый берег Днепра отряд с Карпом Скиданом и Семеном Быховцем. Они должны были арестовать реестровую старшину, находившуюся в это время в Переяславе, объединить вокруг себя местные повстанческие отряды и прибыть с ними в Чигирин. Это было исполнено.
      Доставленные в Чигирин старшины были по постановлению казацкой рады расстреляны как изменники. Коронный гетман немедленно известил Шляхту и старост о восстании на Украине и приказал зверски истреблять не только повстанцев, но и их семьи. Схваченных "бунтовщиков" власти должны были присылать к нему на расправу, их жен и детей убивать на месте, а дома жечь. "Лучше, - писал разъяренный Конецпольский, - чтобы на тех местах росла крапива, нежели множились изменники его королевской милости и Речи Посполитой"31. Стянутое в Бар коронное войско под начальством польного гетмана Н. Потоцкого двинулось на Белую Церковь. По пути оно встречало шляхтичей, бежавших с Левобережья. Глядя на их растерянные, испуганные лица, капеллан коронного войска патер Окольский иронически заметил: "Они действительно почитают то святое правило, что лучше лыковая жизнь, чем шелковая смерть"32. Поднепровье уже было в огне восстания. "Тут, - писал Потоцкий, - что ни хлоп, то и казак"33. Тем временем казацкое войско с Павлюком и Скиданом покинуло Чигирин и двинулось к местечку Мошны, куда должны были сходиться повстанческие отряды с Левобережья и реестровцы из Корсуня, Канева, Стеблова, вообще все, примкнувшие к восстанию. Потоцкий спешил навстречу казакам, и два войска столкнулись вблизи Мошен, под Кумейками. Казаки первыми атаковали врага. "Натиск крестьян, - записывал в свой дневник находившийся в польском лагере Окольский, - представлял выразительную картину: они шли в шесть рядов, с четырьмя пушками впереди, двумя по бокам и двумя сзади; в середине, между возами, Двигалось войско,... правильно разделенное на полки и сотни". Над казацкими рядами развевались знамена, У самого польского лагеря казаки наткнулись на присыпанное снегом болото. Сильный ветер от пылающих Кумеек гнал на них густой дым. Горячий пепел слепил глаза. Павлюк отдал приказ отступить, и казаки, отстреливаясь из пушек и самопалов, начали отходить к Мошнам. Но конница Потоцкого буквально шла за ними по пятам. Казаки вынуждены были остановиться, наскоро окружить себя возами и дать бой. Они сражались, как львы, и трижды отбросили неприятельскую конницу. "Хлопы, - писал Потоцкий, - проявляли мужество и стойкость и как один отказывались от мира. Те, у кого не было оружия, били жолнеров оглоблями и дышлами"34. Скоро, однако, к Потоцкому подоспели главные силы. Наступили решающие минуты. Жолнерам удалось поджечь в казацком лагере возы с сеном и соломой. Огонь дошел до бочек с порохом. Последовал взрыв. Но и после этого казаки продолжали удерживать свои позиции. Часто они голыми руками стаскивали с коней вражеских всадников. Потери казаков были велики. Особенно остро ощущался недостаток пороха. Все это заставило казаков отступать к Мошнам. Но и Потоцкий теперь уже не решался их преследовать. "Старые воины сознались, - писал Окольский, - что никогда не бывали в столь продолжительном и сильном огне и не видели такого множества трупов"35. Когда на другой день Потоцкий подступил к Мошнам, казаков уже там не было. Они двигались к Черкассам, а оттуда - к Боровице. В пути казацкое войско разделилось. Павлюк с несколькими тысячами казаков остался в Боровице, а Скидан с отрядом отправился на Запорожье за подкреплением. Все попытки Потоцкого сломить осажденного в Боровице Павлюка не имели успеха. Тогда польный гетман предложил казакам вступить в переговоры. Изнуренные боями, казаки приняли это предложение и отправили в польский лагерь своих представителей - Павлюка с несколькими старшинами. Едва, однако, те вышли из местечка, как были схвачены, закованы в цепи и отправлены в Варшаву. Через несколько дней Потоцкий объявил об условиях капитуляции. Казаки должны были строго выполнять все приказы коронных гетманов и ликвидировать Запорожскую Сечь. Тут же Потоцкий назначил новую реестровую старшину. Должность старшего реестра была отдана Ильяшу Караимовичу, войскового писаря - Богдану Хмельницкому, есаулов - Федору Лютаю и Левку Бубновскому.
      Были назначены и новые полковники. Нужно сказать, что, за исключением Караимовича, известного прислужника коронного гетмана, в свое время бежавшего из Переяслава под угрозой ареста его повстанцами, и ряда подобных ему, некоторые назначенные Потоцким старшины были участниками восстания. Этим, а также относительно легкими условиями капитуляции гетман хотел повлиять на остальных повстанцев - побудить их прекратить сопротивление.
      Из-под Боровицы коронное войско двинулось подавлять восставшие села и местечки; одна часть его жгла, вешала и сажала на кол людей на Правобережье; другая вместе с самим Потоцким отправилась за Днепр. Польный гетман, вступив, например, в Нежин, центр своего староства, велел на всех дорогах, которые вели в город, поставить виселицы с казненными, а по приходе в Киев приказал прежде всего посадить на кол перед замком славных предводителей повстанческих отрядов Кизиму и его сына. Охваченные чувством ненависти к поработителям, крестьяне и мещане бежали на Запорожье. Туда же отступали и повстанческие отряды. Как и раньше, Сечь оставалась тем очагом, где должно было вспыхнуть снова пламя народного протеста.
      Действительно, уже в марте 1638 г. из Запорожья на "волость" выступило несколько тысяч повстанцев. Во главе их стоял гетман Яцко Острянин. Повстанческое войско разделилось на три части. Главные силы с Острянином пошли на Левобережье и заняли Кременчуг, а затем повернули на Хорол и Омельник. Запорожская флотилия под начальством Гуни поднялась по Днепру и заняла ряд переправ - от Кременчуга до Чигирин-Дубравы. Скидан с остальным войском пошел вдоль правого берега и занял Чигирин. Повстанцы ставили перед собой сложную задачу: уничтожить части коронного войска на Левобережной Украине под начальством Ст. Потоцкого, брата польного гетмана. Чтобы отрезать Ст. Потоцкого от Правобережья, они поспешили занять днепровские переправы.
      Первое крупное сражение на Левобережье произошло в мае у Голтвы, занятой и укрепленной повстанцами. Ст. Потоцкий потерпел поражение, отступя к Лубнам. Острянин двинулся за неприятелем. Но едва казаки подошли к Лубнам, как на них, утомленных переходом, двинулось шляхетское войско. На казаков, все же успевших стать лагерем и окружить себя возами, с одной стороны, бросались пехота и конница, с другой - реестровцы, приведенные к Потоцкому Караимовичем. Начался ожесточенный бой. "Поле, - писал Окольский, - уже обильно оросилось кровью, стрелка часов давно уже перешла за полдень, уже миновала вечерня, а битва все еще продолжалась, оставаясь нерешенной"36. Но вот перед вечером казаки отбросили и погнали врага. Хотя они и выиграли бой, но потери их были велики. Кроме того, им недоставало пороха и продовольствия. Поэтому Острянин немедленно (в ночь на 17 мая) выступил к Миргороду, где были селитренные варницы. Здесь он узнал, что на помощь Ст. Потоцкому идут два войска: одно из них - под начальством Н. Потоцкого, другое - И. Вишневецкого. Решив разбить Ст. Потоцкого прежде, чем подойдет к нему подмога, Острянин направился через Лукомль на Слепород, а затем на Жовнин. Этот марш был очень тяжел и неудачен. Казаки вынуждены были остановиться и заложить лагерь на невыгодном для обороны месте, при впадении Суды в Днепр. Потоцкому удалось прорвать в нескольких местах линию их обороны. Считая дальнейшее сопротивление нецелесообразным, Острянин с частью войска переправился через Сулу и перешел русскую границу.
      Оставшиеся в лагере казаки избрали гетманом Дмитрия Гуню, представителя запорожской серомы, мужественного предводителя. Под его руководством казаки восстановили лагерь и еще несколько раз отбили натиск противника. 20 июня стало известно, что из Переяслава уже вышло войско Н. Потоцкого. Гуня решил выбрать лучшее место для обороны и той же ночью отвел войско к устью р. Старца (близ с. Градижска). Казаки остановились на высоком берегу Днепра, с другой стороны у них был Старец, с третьей - болото. Но укрепить лагерь им не удалось, так как их догнала конница Н. Потоцкого. Следом за нею подошли силы Ст. Потоцкого и И. Вишневецкого. Теперь шляхетское войско имело безусловный перевес в численности и артиллерии. Тем не менее оно не надеялось сломить противника силой. Поэтому Потоцкий попытался разделить повстанцев, отколоть от общей их массы реестровцев. Его посланцы, явившиеся для переговоров в повстанческий лагерь, заявили от имени сейма, что отныне реестр увеличивается до 6 тыс. человек и за казаками будут сохраняться их права и вольности. Казацкая рада с негодованием отвергла такие предложения. Повстанцы заявили, что взялись за оружие не ради привилегий кучки реестровцев, а чтобы освободить весь народ. Между тем у казаков уже кончился порох и на исходе были запасы продовольствия. В этих условиях часть реестровской старшины, находившейся в повстанческом лагере, стала уговаривать казаков пойти на соглашение с Потоцким. Некоторые казаки еще надеялись договориться с Потоцким и отправили к нему депутацию. Казаки, выступавшие против соглашения, во главе с Гуней той же ночью покинули лагерь на Старце и ушли на Запорожье.
      Депутаты, явившиеся к Потоцкому, сошлись на том, что повстанцы могут спокойно разойтись по домам, а ближайший сейм рассмотрит их претензии. Но как только повстанцы, разделившись на небольшие группы, появились на дорогах, их стали безжалостно истреблять части коронного войска и шляхетские отряды. В том же 1638 г. польское правительство издало так называемую Ординацию, которая предусматривала расширение реестра до 6 тыс. человек. Однако отныне начальником реестрового войска считался не реестровый гетман, а комиссар, назначаемый королем из "знатных" особ. Реестровое войско было разделено на шесть полков - Переяславский, Каневский, Черкасский, Чигиринский, Белоцерковский и Корсунский. С целью изоляции Запорожья в 1639 г. были проведены работы по укреплению Кодакской крепости и усиливался ее гарнизон.
      Народные восстания 90-х годов XVI - 30-х годов XVII вв. явились своеобразной прелюдией освободительной войны 1648 - 1654 гг., в которой запорожское казачество сыграло выдающуюся роль. В конце января 1648 г. в Запорожской Сечи вспыхнуло восстание против шляхетского господства на Украине. Повстанцы избрали гетманом бежавшего в Сечь Чигиринского сотника Богдана Хмельницкого. Польский современник М. Голинский писал: "Все скопляется около них (казаков. - В. Г .), покидая панов своих"37. К главному казацкому войску, пришедшему из Сечи, со всех сторон подходили повстанческие отряды. Городская беднота объявляла себя казаками. Но к казакам присоединилась и зажиточная часть горожан, а также часть мелкой украинской шляхты и православного духовенства. Таким образом, движение стало общенародным. Запорожское казачество горячо поддержало идею воссоединения Украины с Россией.
      9. В борьбе с турецкими и татарскими захватчиками
      С конца XV в., со времени подчинения Крымского ханства, Оттоманская Порта стремилась использовать Крым как форпост для завоевания Украины и других славянских земель. Несмотря на страшную угрозу турецких и татарских нашествий, польские и литовские магнаты почти ничего не делали для обороны юго-восточных границ государства. Пользуясь этим, татары и турки порознь и вместе постоянно вторгались на украинские земли, Русь, в Польшу и Литву. Подойдя к польско-литовской границе, татарская орда обычно делилась на множество мелких отрядов. Последние, быстро продвигаясь вперед, захватывали большие пространства и доходили до глубинных районов Польши и Литвы. Так, во время набега 1474 г. татары дошли до Бара (Подолия), Збаража (Волынь) и Галича (Прикарпатье), опустошив огромную территорию (около 700 км в длину и около 200 км в ширину). В 1527 г. татарское войско, насчитывавшее 25 тыс. человек, достигло Пинска на севере, Люблина и Белза - на западе. Жестокость захватчиков не знала предела. Пути, по которым проходили вражеские орды, освещались заревом пожаров и устилались трупами убитых и замученных жертв. Тысячи и десятки тысяч людей, крепко связанных сырыми ремнями, угонялись в Крым. Здесь пленников ожидало новое несчастье: детей отнимали у родителей, жен - у мужей, сестер - у братьев. Десятая часть пленных шла в виде налога хану, часть - мурзам и другим феодалам. Хан, беки и мурзы обычно посылали невольников на работы в свои имения. Чтобы предупредить побеги, невольникам ставили клейма на лбу и щеках, отрезали уши, вырывали ноздри, калечили ноги, заковывали в кандалы. Обычная пища их состояла, по свидетельству современников, "из мяса падали, гнилого, некрытого червями и вселяющего отвращение даже собакам". Татарская знать воспитывала у подрастающего поколения жестокость и презрение к невольникам. Она нередко отдавала их для забав своим детям, особенно подросткам. Те стреляли в беззащитных из лука, метали в них камни, рубили саблями или же потехи ради сбрасывали с высоких скал. Основная масса пленных предназначалась для продажи. Крупнейшими невольничьими рынками, далеко известными за пределами Крыма, были Кафа (Феодосия) и Газлеви (Евпатория). Современники называли Кафу ненасытной пучиной, поглощающей человеческую кровь. На рынке оценщики и покупатели, работорговцы из Турции, Версии и других стран, осматривая живой товар, заставляли невольников открывать рот и показывать зубы, бегать, поднимать тяжести. Купленных гнали партиями с рынка на корабли. Здоровых и сильных мужчин перепродавали затем в имения восточных феодалов, в рудники; женщин - в гаремы, разные мастерские. Значительная часть мужчин попадала на турецкие каторги - большие гребные суда. На каторге гребцы располагались двумя рядами вдоль бортов по пять-шесть человек за каждым веслом. Прикованные железными цепями к скамьям, гребцы должны были мерно взмахивать веслами под звуки тулумбаса (род бубна). На их обнаженные спины градом сыпались удары бичей и палок. Нечеловеческие условия жизни и труда в неволе приводили пленников к скорой гибели. Поэтому татарские и турецкие феодалы нуждались в постоянном притоке свежей рабочей силы. Чаще других подвергались набегам татарских орд юго-восточные районы Киевщины, Волыни и Подолии. Эти богатые и живописные местности могли бы быть, по словам современника, цветущим краем, "если бы не набеги и вторжения татар"38.
      Главная тяжесть обороны от татарских и турецких полчищ ложилась на плечи местного населения, прежде всего казаков. Отмечая заслуги украинских казаков в деле защиты не только своей родины, но и Польши, шляхтич Б. Папроцкий (XVI в.) писал: "Не имея от вас (польских панов. - В. Г.) никакой помощи, они (казаки. - В. Г.) доставляют вам такое спокойствие, как поставленным на откорм волам, а вы, считая себя выше их, выпрашиваете себе в этих (украинских. - В. Г.) областях имения". Султанская Турция, продолжал Папроцкий, подобно зверю, разинула свою пасть на Польшу, но казаки бесстрашно кладут в нее свою руку. Казаки бросаются в пропасть войны, пренебрегая всеми опасностями, "и когда совершают что-нибудь полезное, - говорит в заключение Папроцкий, - всем вам от того прибывает слава"39. Казаки не ограничивались пассивной обороной. Они предпринимали отважные сухопутные и морские походы на Турцию и Крым. Во время этих кампаний казаки разрушали прибрежные вражеские укрепления, опустошали имения крымской и турецкой знати, освобождали невольников и т. д. С ранней весны вблизи Сечи, в Войсковой скарбнице (тут, по словам Боплана, находилась своеобразная казацкая верфь), кипела работа. Одни казаки резали и строгали бревна, доски, мачты, другие строили корпуса лодок, третьи курили смолу и конопатили эти лодки, четвертые готовили паруса, пушки, припасы. Так рождалась знаменитая запорожская "чайка". Она имела около 20 м в длину, около 4 м в ширину я столько же в глубину. Кормы у "чаек" не было. Ее заменяли два руля, по одному в каждом конце, что обеспечивало "чайке" быстроту при поворотах. К бортам "чайки" прикреплялись при помощи бечевки связки тростника. Они помогали судну удерживаться на поверхности воды в случае бури и аварии.
      Вооружение "чайки" составляли 4 - 6 Фальконетов (мелкокалиберных пушек). Вмещало это судно от 50 до 70 человек. Каждому из них положено было иметь саблю, два ружья, пять - семь фунтов пороха. Перед походом в "чайки" грузили ядра, порох, бочки с пшеном, сухарями, сушеной рыбой, пресной водой. Окончив приготовления, запорожцы спускались вниз по Днепру. Обычно в устье реки казаков подстерегали турецкие галеры. Поэтому, чтобы обойти их, казаки перетаскивали свои лодки по суше до определенного пункта, а затем снова спускали их на воду. Когда турки узнавали о появлении запорожцев на море, "тревога, - писал Боплан, - распространялась по всей стране до самого Константинополя"40, гонцы скакали вдоль всего побережья, предупреждая правителей областей об опасности. В хорошую погоду "чайки" шли под парусами, а в шторм и при встрече с врагом - на веслах. Черное море большую часть года неспокойно. Но запорожцев это не устрашало. Очевидцев, наблюдавших борьбу запорожцев с бушующим морем, приводило в изумление их искусство мореходов. "Настоящее чудо, - писал один из них, - как можно противостоять на таком маленьком судне, оплетенном хворостом, разъяренному морю..., ветер вздымает высоко пенистые волны, кажется, вот-вот разнесет их, но они удерживаются на поверхности... Видел... собственными глазами, как буря... подняла и рассеяла их... Но тут же они вновь построились в ряды и продолжали двигаться в прежнем Порядке".
      Запорожские "чайки" были значительно быстроходнее тяжелых турецких галер. Однако последние имели мощный корпус, сильную артиллерию и многочисленный экипаж. Поэтому запорожцы избегали встреч с галерами днем. Но если столкновение оказывается неизбежным, "казаки, - свидетельствовал Боплан, - бывают непоколебимы". Никто не двигается со своего места: одни заряжают ружья, а Другие стреляют из них по врагу "так, что пальба, весьма меткая, не прекращается ни на минуту"41. Галеры обстреливали казаков из пушек. Заметив неприятеля, казаки немедленно спускали паруса, брались за весла и отходили от него настолько, чтобы не упустить из виду. В полночь, приблизившись незаметно к врагу, одна половина казаков начинала грести изо всех сил, в то время как другая становилась с заряженными ружьями, готовая к нападению. Бесшумно подплыв к галере, казаки брали ее на абордаж, уничтожали экипаж, забирали пушки и провиант, а корабль топили.
      Весной 1538 г. запорожцы напали на Очаков, опорный пункт турок на северном побережье Черного моря, и нанесли ему значительный ущерб. Ровно через три года запорожцы повторили свой поход, при этом разрушили часть замка и порта, почти уничтожили гарнизон, убив также его начальника и двух помощников. 19 сентября 1545 г. казаки на 32 лодках вновь появились под Очаковом, уничтожили и захватили в плен много турок. В 1604 г. запорожцы совершили нападение на три крупные крепости, в том числе на Варну. Ее падение произвело сильнейшее впечатление на современников. Султан потребовал от польского правительства сурового наказания запорожцев. Но оно ответило, что запорожцы представляют собой скопище беглых разных национальностей, в том числе турок и татар, не подчиняющихся "ни королю, ни Речи Посполитой". "Если вы их истребите, - заявило польское правительство, - с нашей стороны не встретите никаких возражений"42. Очень часто запорожцы выступали в союзе с донскими казаками. Тогда эти походы приобретали особую силу.
      Турки стремились запереть казакам выход в море. С этой целью султан приказал перегородить Днепр у Тавани железной цепью. Ее протянули от крепости Кизи-Кермена до о. Тавани, а отсюда до крепости Аслан-Кермена, оставив посреди Днепра "ворота". На них из крепостных башен навели пушки. Турки были уверены, что эту преграду не обойдет ни одна "чайка". Но запорожцы нашли выход. Подплыв ночью к Тавани, они спускали по Днепру деревья с привязанными к ним цепями и другими металлическими предметами. Деревья с шумом и грохотом ударялись о цепь, и турки открывали в темноте стрельбу. Когда она утихала, казаки быстро разрывали преграждавшую им путь цепь и спешно выходили в открытое море. Иногда они обходили это опасное место: поднимались до Кодака, а оттуда р. Самарой, Волчьими Водами и другими водными путями достигали Азовского моря. В 1608 г. казаки, по свидетельству современника, "удивительной хитростью" взяли, разрушили и сожгли Перекоп, а в 1609 г. напали на Белгород и придунайские турецкие крепости Измаил и Килию. Походы на Крым и Турцию запорожцы часто предпринимали вместе с реестровцами. Такие совместные выступления запорожских и реестровых казаков не раз вызывали сильнейшее беспокойство у польского правительства. Однако оно было бессильно помешать этому. Особенным успехом походы казаков против татарских и крымских захватчиков отличались во втором десятилетии XVII в., когда ими предводительствовал гетман реестрового казацкого войска Петр Конашевич-Сагайдачный. В 1614 г. казаки во главе с Сагайдачным захватили Синоп, уничтожили его гарнизон, сожгли арсенал и все корабли в гавани. Узнав об этом, султан в припадке ярости велел повесить великого визиря Насух-пашу. За казаками была направлена погоня. Турки настигли их у Очакова и причинили им немалые потери. Коронный гетман Ст. Жолкевский поспешил принести султану по этому поводу свои поздравления.
      Весной следующего, 1615 г. казаки на 80 "чайках" появились в пределах турецкой столицы. Это было неслыханной дерзостью, так как в Стамбуле, кроме моряков, всегда находилась многочисленная гвардия султана. Казаки подожгли портовые сооружения и повернули назад. Сам падишах, развлекавшийся ловлей рыбы в своей загородной резиденции, видел огромные столбы дыма и пламени, вздымавшиеся у рейда. В погоню за "чайками" была отправлена целая флотилия. Когда она догнала их у Очакова, казаки вступили в бой. Они взяли на абордаж и потопили несколько галер, в том числе и ту, на которой находился начальник флотилии. Остальные галеры обратились в бегство. Таким лее замечательным был повод 1616 г. на Кафу. Казаки овладели крепостью, уничтожили большой турецкий гарнизон и сожгли флот. Во время этого похода было освобождено много пленников. Отважные походы запорожцев приводили в трепет турецких феодалов. Украинский летописец вкладывает в уста турецкого султана следующие примечательные слова: "Когда окрестные панства (государства. - В. Г.) на мя возстают, я на обидви уши сплю, а о козаках мушу (принужден. - В. Г.) единым ухом слухати"43.
      10. Пролог войны 1621 года
      Военное искусство и бесстрашие казаков вызывали изумление современников. Итальянец д'Асколи, долго живший в Крыму, писал: "Казаки так отважны, что не только при равных силах, но и 20 чаек не побоятся 30 галер падишаха, как это видно ежегодно на деле"44. По словам самих турок, никого они так не страшатся, как казаков. Это признал и известный хронист Найма. "Можно уверенно сказать, - писал он, - что не найти во всем мире людей более отважных, которые меньше думали бы о жизни или меньше боялись бы смерти. Как рассказывают люди, сведущие в военном деле, эта голь своим уменьем и храбростью превосходит все другие народы". Казаки отвоевывали у татар принадлежавшие прежде славянам причерноморские и приазовские степи. Их походы на Турцию и Крым производили огромное впечатление на Западе и Востоке. Покоренные Турцией народы с благодарностью взирали на запорожцев как на силу, содействовавшую их освободительным стремлениям. Что касается европейских дворов, прежде всего австрийского, французского, английского, венецианского, то они уже начиная с XVI в. стали рассматривать казаков как серьезнейший фактор в борьбе против турецкой агрессии. Казаки, так уверенно действовавшие на Черном море и безбоязненно нападавшие на столицу Оттоманской Порты, развеивали миф о ее непобедимости. Это ясно выразил Томас Ро, английский посол в Стамбуле. Описывая нападение казаков на турецкую столицу 9 июня 1624 г., Томас Ро заметил: "Эта дерзновенная акция раскрыла ту удивительную истину, касающуюся великой державы, что она, считаясь такой грозной и могущественной, на самом деле слаба и беззащитна"45. Казаки основательно подрывали не только военно-политический престиж все еще могущественной Османской империи, но и ее военные силы. Вместе с тем они перед всем тогдашним миром демонстрировали мощь и освободительные устремления мало известного в те времена Западной Европе украинского народа, угнетаемого феодальной Польшей.
      Ненависть турецких феодалов к украинским казакам, рожденная чувством страха, не знала границ. Султан Мурад III (1574 - 1595 гг.) гневно выговаривал польским послам в Константинополе за то, что их правительство не может удержать казаков от походов на турецкие владения: "В своем ли уме вы? Кто когда мог мне противиться?.. боится меня Персия, дрожат венецианцы, просят пощады испанцы, немцы должны дать то, что я им приказываю... весь мир трепещет передо мной"46. За обещание удержать запорожцев от морских походов турецкое правительство готово было отказаться от своих притязаний на Польшу. Все договоры, заключенные Оттоманской Портой с Речью Посполитой, содержали это наиболее важное для турецких правителей условие. Сильнейшие удары по Крыму и Турции наносили и донские казаки. Особенно грозными были совместные походы украинского и русского казачества. 18 мая 1618 г. в Турции по вопросу о дальнейших мерах борьбы с запорожцами и донцами состоялось специальное совещание, на котором присутствовали послы Нидерландов, Венеции и других европейских стран. Не менее широкий резонанс на Западе и Востоке имела борьба казаков с татарскими и турецкими захватчиками на суше. В этом смысле исключительно важна та роль, которую сыграло украинское казачество в Хотинской войне. Как известно, прелюдией ее был разгром турками польского войска и магнатских отрядов осенью 1620 г. у Цецоры (под Яссами) и вблизи Могилева на Днестре. В бою с турками погиб и коронный гетман Ст. Жолкевский. Отрубленная голова его, воткнутая на копье, сначала была выставлена у шатра турецкого военачальника, а затем отправлена султану. После Цецоры в Стамбуле решили, что настал час нанести решающий удар по Польше. В Турции начались большие военные приготовления. Перед дворцом падишаха в Стамбуле был водружен бунчук. Это означало, что войско поведет сам султан Осман II.
      Весть о событиях в Молдавии и о подготовке Турции к походу на Польшу вызвала смятение в Варшаве. Уже в начале ноября 1620 г. для обсуждения создавшегося положения был созван сейм. Сеймовые послы упрекали погибшего Жолкевского в том, что он, ослепленный ненавистью к казакам, не призвал их к походу в Молдавию. Не желая делить лавры будущей победы с казаками, коронный гетман, по их словам, говорил: "Не хочу я з Грицями воювати, нехай ідуть до ріллі або свиней пасти". Своим поведением по отношению к казакам, заключали послы, Жолкевский обрек на гибель польское войско. Несмотря на серьезную угрозу, нависшую над Польшей, шляхта не хотела идти ни на какие жертвы. Она настаивала на увеличении казацкого реестрового войска за счет "охочих". Это освободило бы ее от больших налогов, необходимых для найма коронного войска, и от участия в посполитом рушенье. Казаков, говорили на сейме, можно бы легко набрать тысяч двадцать, главное - "имя их (у турок и татар. - В. Г.) пользуется славой и уважением". Послы предлагали отправить к казакам представителей, которые от имени короля пообещали бы старшине староства и "державы", а рядовым казакам - увеличение жалованья. Кроме того, предлагалось заявить украинскому населению о готовности Речи Посполитой сделать уступки православным в религиозном вопросе.
      Сейм принял постановление об увеличении коронного войска, а также о наборе 20 тыс. казаков и назначении им жалованья в сумме 100 тыс. злотых в год (этих денег едва ли хватило бы на набор одной тысячи жолнеров). В связи со смертью Жолкевского булава коронного гетмана была передана виленскому воеводе К. Ходкевичу. К реестровым казакам с королевской грамотой тотчас же был отправлен шляхтич Б. Обалковский. На Украине в это время шла борьба между верхушкой реестрового казачества, во главе которой стоял гетман Сагайдачный, и основной массой казачества, поддерживаемой запорожцами. Это казачество выдвинуло своего предводителя - Бородавку. Сагайдачный выступал за ослабление национального и религиозного гнета на Украине. Бородавка боролся за резкое увеличение реестрового войска путем приписки к нему крестьян, то есть за ослабление не только национального, но и крепостнического гнета. Летом и осенью 1620 г. Сагайдачный принял живейшее участие в восстановлении на Украине православной иерархии, ликвидированной после Брестской унии 1596 года. Тогда же он со всем реестровым казачеством торжественно вступил в члены Киевского братства, публично заявляя таким образам о готовности казачества защищать национальные права украинского народа. В начале 1620 г. Сагайдачный отправил в Москву посланцев. Его представитель Петр Одинец заявил в Посольском приказе: "Прислали их все Запорожское Войско, гетман Саадачной с товарыщи, бита челом государю, объявляя свою службу, что оне все хотят ему, великому государю, служить головами своими"47.
      Влияние Бородавки в народе было обусловлено тем, что он выступал за признание казачьих прав за всем "показачившимся" населением. На призыв Бородавки откликнулись крестьяне и мещане, надеявшиеся вступлением в казаки избавиться от панского ярма. При этом они забирали в королевских и шляхетских имениях коней, оружие и разные припасы, необходимые для похода. Опасность турецкого нашествия, грозившая страшным бедствием населению, а также постановление сейма о расширении реестра до 20 тыс. побудили Бородавку пойти на соглашение с Сагайдачным. 15 июня оба войска - одно во главе с Сагайдачным, другое - с Бородавкой - сошлись на раду в урочище Сухая Дубрава. Кроме королевских посланцев, на раду прибыл православный митрополит Иов Борецкий с многочисленным духовенством. Масса вооруженного казачества и бурная обстановка, в которой проходила рада, производили сильное впечатление.
      Рада постановила выступить в поход против турок и отправить представителей к королю для переговоров о расширении реестрового войска и об обеспечении казацких прав. Представителями были избраны гетман Сагайдачный, епископ Курцевич и еще два лица. Они направились в Варшаву, а казацкое войско во главе с Бородавкой пошло в Молдавию, навстречу двигавшимся к Днестру турецким полчищам во главе с Османом П. Турецкие силы польский современник Юрий Воротский определял в 162 тыс. человек, не считая татарских отрядов. По другим данным, турок было более 200 тысяч. Для устрашения "неверных" Осман II вел с собой четырех боевых слонов. Хотя турки уже стояли у границ Речи Посполитой, польское правительство еще не располагало силами для борьбы. Попытки его найти союзников за границей успеха не имели. Папа Павел V ограничился одним сочувствием "благочестивому рвению" польского короля Сигизмунда III защищать христианство. Что же касается денежной помощи, то наместник апостола Петра заявил, что не может дать ни гроша. Австрийский император Фердинанд II, на которого польские магнаты особенно надеялись, не разрешил даже вербовать в своей стране солдат в польское войско. В самой же Польше войско собиралось очень медленно. Жолнеры не хотели покидать обжитые зимние квартиры. Начальники жаловались: если одних жолнеров "не только королевским универсалом, но даже кием из дома не выгонишь, [то] другие... разбегаются прямо из-под хоругвей". У коронного гетмана Ходкевича, стоявшего во Львове, не было реальных сил для отпора турецкому натиску. "Если так идут дела вначале, - с тревогой писал он литовскому канцлеру Л. Сапеге, - то что же будет дальше?" Лишь в августе 1621 г. войско, насчитывавшее примерно 40 тыс. человек, наконец, было собрано и отправлено к Днестру. Ходкевич расположил его на левом берегу реки, напротив Хотина, у с. Браги.
      Турецкие военачальники решили поспешить к Хотину и дать бой Ходкевичу до того, как к нему подойдут казаки. Между тем 40-тысячное казацкое войско, возглавленное гетманом Бородавкой, с 20 медными и 3 железными пушками переправилось через Днестр, разрушило крепость Сороки и направилось навстречу туркам. Вскоре казаки вступили в бой с передовыми отрядами турецкой армии. Несмотря на явное неравенство сил, они, по словам Я. Собеского, "счастливо и со славой боролись с турками". По рассказу другого современника, армянского хрониста О. Каменецкого, казаки, встретившись в Молдавии с турками и татарами, "8 дней вели крупные бои против них, пока не убили силистрийского пашу по имени Гусейн и многих других". Казацкое войско медленно, при непрерывных стычках с врагом, приближалось к Хотину. Запорожцы в это время боролись с турками и на море. Еще в июне 1621 г., когда султан выступил из Константинополя, они напали на турецкие корабли, доставлявшие в Белгород-Днестровский осадные пушки, порох, ядра и провиант, и захватили их. Двигаясь далее, казацкая флотилия появилась у турецкой столицы, разрушила один из ее фортов и вступила в Галату, после чего повернула назад. Вести о действиях запорожцев вызвали сильную тревогу в турецком войске. Приближенные султана советовали ему вернуться в столицу. Запорожцы не ограничились нападением на Стамбул. Когда турецкая армия перешла Дунай, казачье войско разделилось на две части. Одна напала на Трапезунд, другая - на белгородских татар. Спасаясь от казаков, татарские семьи, захватив с собой стада, бежали к Измаилу, под защиту турок. Против казачьих "чаек" были направлены турецкие галеры под начальством Галил-паши (они стояли в дунайских гирлах и охраняли мост). Казаки на 18 "чайках" напали на галеры и потопили их, сняв предварительно с них 15 больших пушек. Из моряков Галил-паши, по словам турецкого очевидца, мало кто вернулся к своим48.
      11. Хотинская кампания
      В то время, как казаки самоотверженно боролись с турками и татарами на суше и на море, польские военачальники никак не отваживались перейти Днестр. Они решили дождаться подхода Бородавки. Однако тот отказался присоединиться к польскому войску до тех пор, пока оно не вступит в Молдавию. Казаки опасались, вероятно, того, как бы польские магнаты не заключили мир с султаном и не обрушились бы затем на них объединенными силами. В такой обстановке коронное войско, наконец, где-то около середины августа переправилось черед Днестр и заняло позиции под Хотином, охраняемым небольшим польским гарнизоном. Лагерь Ходкевича, имея в тылу Хотин, фронтом был обращен к юго-востоку, а флангами упирался в скалистые берега Днестра. Через несколько дней к Хотину с 16-тысячным войском прибыл королевич Владислав. То обстоятельство, что казаки еще не соединились с коронным войском, очень беспокоило польских военачальников. Они чутко прислушивались к разным вестям о казаках. Однажды, повествовал Я. Собеский, "пронесся слух, будто запорожцы совсем не придут; отчаяние выражалось на лицах солдат и начальников; головы опустились; слышен был тихий ропот, когда [эта] печальная новость передавалась по палаткам"49. Вскоре в польский лагерь прибыл из Варшавы Сагайдачный, радостно встреченный Ходкевичем, и тотчас же отправился к казацкому войску, чтобы ускорить приход его под Хотин. Едва, впрочем, Сагайдачный выехал, как от Бородавки к Ходкевичу приехал полковник Дорошенко с известием, что казаки подошли к Могилеву. Тогда Сагайдачный при поддержке своих сторонников схватил Бородавку, обвинил "во многих преступлениях" и казнил. 1 сентября казацкое войско, во главе которого теперь уже стоял Сагайдачный, заняло позиции на левом крыле польского лагеря. В этом же лагере под Хотином находились также донские казаки (по одним данным - 200, по другим - 700 человек).
      2 сентября к Хотину подошли турецкая армия и татарские отряды. Турки заложили лагерь на горе, в одной миле от расположения польских войск. На огромном пространстве вдоль Днестра виднелись бесчисленные шатры, фуры, лошади, верблюды. Посреди лагеря стояли пестрые, богато разукрашенные палатки военачальников. Над ними сверкали золоченые шары, развевались флажки, серели чучела орлов с распростертыми крыльями. Возле палаток, охраняемых стражей, стояли воткнутые в землю бунчуки. Над всем этим возвышалась ставка Османа. Вокруг лагеря, не имевшего полевых укреплений, были расставлены пушки. Их насчитывалось, по одним данным, 200, по другим - 500. Осадные пушки, ядра которых весили до 55 кг, издавали при стрельбе оглушительный грохот. Коронный гетман Ходкевич являлся сторонником оборонительной тактики. Его девизом, по словам Я. Собеского, было "во что бы то ни стало держаться в оборонительном положении и осторожно выжидать военного счастья". Большие надежды Ходкевич возлагал на валы, "из-за которых он рассчитывал, - по заключению того же Собеского, - безопасно обстреливать неприятеля... [и] выдерживать их (турок. - В. Г.) приступы"50. На другой день по прибытии под Хотин Осман, не дав своему войску отдохнуть, повел его на польский лагерь. При этом всю силу своего удара турки направили на казаков как на наиболее боеспособную часть польского войска, рассчитывая сначала разгромить их, а потом уже покончить с остальными. Началась ожесточенная сеча. Казаки, как свидетельствовал П. Пясецкий, мужественно отразили атаку турок. Султан понес большие потери и вынужден был отойти. Казаки преследовали противника51.
      5 сентября на рассвете, перестроив свои войска, султан напал на польский лагерь с нескольких сторон одновременно. Основной удар, однако, был направлен теперь на позиции, занятые шляхтой. Последняя уже с самого начала проявляла тревогу и старалась уклониться от боя. "Многие шляхтичи, - писал оскорбленный поведением своих собратьев Собеский, - принадлежавшие к знатнейшим фамилиям, скрывались на возах между провиантом; их (силой. - В. Г.) вытаскивали из этих убежищ". Шляхта не выдержала натиска турок и бросилась бежать, но тут дорогу врагу заступила обозная челядь. Она не только оттеснила турок, но, соединившись с казаками, погналась за ними и ворвалась во вражеский лагерь. Казаки и челядь рубили врагов, захватывали пленных, оружие, коней. "Запорожские казаки, - писал очевидец, - отбили несколько турецких пушек, но, не имея возможности увезти их, так как пушки были скованы цепями, порубили под ними колеса". Собеский с чувством горечи и обиды за шляхту писал: "Толпа черни..., а не оружие могущественного рыцарства поколебало грозную турецкую силу". Вечером 9 сентября совершенно неожиданно для неприятеля казаки, увлекая за собой польскую обозную челядь, ворвались в лагерь Османа. Турецкое войско охватила паника. Султан с двумя обозами бежал три мили. Примеру его последовали другие; турецкий лагерь опустел. Для закрепления успеха казаков им необходимо было подкрепление. "Ходкевич, - отмечал Собеский, - верхом на коне стоял у ворот своего окопа, когда примчался гонец с известием, что казаки с несколькими польскими отрядами заняли уже лагерь Османа и что для полной победы недостает только подкреплений"52. Однако Ходкевич под предлогом позднего времени приказал прекратить бой. Таким образом, по вине польского военачальника победа была упущена. Казаки вынуждены были вернуться на свои позиции.
      События этого вечера потрясли турок. "После неожиданного вторжения запорожцев в лагерь Османа, - писал Собеский, - турками овладела паника: люди всех званий и сословий были в неописуемой тревоге; сам Осман, еще так недавно думавший, что нет в мире никого могущественнее его, теперь собственными глазами увидел всю шаткость своего положения". В бессильной ярости он проклинал своих военачальников и даже самого себя. Он говорил: "Те, которые клялись мне драться как львы, сами постыдно бежали в страхе"53. За каждую доставленную ему казацкую голову Осман обещал награду в 50 злотых. Турки скоро убедились, что польские военачальники избегают наступательных действий. Доказательством этому было позорное поведение Ходкевича 9 сентября. Султан решил перейти к длительной осаде польского войска, лишив его возможности получать подкрепления. А тем временем татарские орды опустошали Брацлавщину, Подолию, Буковину, Волынь, дойдя до самой Галичины. Скоро под Хотином появился ясырь, и "стоны пленников оглашали турецкий лагерь". Злодеяния татар и преступное бездействие коронного гетмана вызвали возмущение в казацком лагере. "Ропот и недовольствие, - по свидетельству Собеского, - с каждым днем возрастали среди казаков". Недовольство приняло открытый характер. К казакам были отправлены представители Ходкевича, которые умоляли продолжать сражаться, обещая, как и раньше, признать всех казаками, выплатить им жалованье.
      Вскоре к Осману подошло подкрепление - двадцатитысячное войско Каракаш-паши, и 28 сентября султан приказал начать штурм. На казацкие и польские позиции непрерывным потоком двигались вражеские полчища. Гремели полевые и осадные пушки. Но проникнуть в польский лагерь туркам не удалось. И на сей раз, как гласило польское донесение, "особенно много (врагов. - В. Г.) вывели из строя запорожские казаки"54, которые, обойдя турок, неожиданно ударили им в тыл. Хотя атаки (турок успешно отбивались, положение в польском лагере ухудшалось. Не хватало провианта, свинца для пуль, ядер. Негодной оказалась по вине интендантов значительная часть пороха. Ряды войска быстро таяли от свирепствовавшей в лагере дизентерии. А о посполитом рушенье, которое король собирал в Польше, не было ни слуху, ни духу. Все это заставляло польских военачальников стремиться поскорее заключить мир. 27 сентября умер Ходкевич. Начальствование над войском принял польный гетман Ст. Любомирский. 29 сентября он отправил в турецкий лагерь своих представителей с предложением заключить мир. Предложение вполне соответствовало желанию турок, понесших в ходе военных действий огромные потери и не видевших способа сломить сопротивление противника. 9 октября воюющие стороны заключили перемирие. Первым пунктом, на исполнении которого султан особенно настаивал, было обязательство Польши запретить казакам предпринимать походы на турецкие владения и наказывать их за это. Польский король обязывался также платить крымскому хану "упоминки". Султана договор обязывал сажать на молдавский трон лиц, дружественно относившихся к Польше. Победа в Хотинской войне досталась Польше. Основная цель, поставленная турками - захват украинских и польских земель, - не была осуществлена. Польша была спасена от турецкого нашествия.
      Благодаря кому была достигнута эта победа? Многие шляхетские и буржуазные польские историки целиком приписывают ее польской шляхте, будто бы проявившей под Хотином невиданный героизм. Однако польские участники Хотинской войны были другого мнения на этот счет. Я. Собеский, например, писал: "Если трусость немногих может опозорить целый народ, то тени наших предков по справедливости должны стыдиться своих потомков, ибо во время этого похода немало было таких, которые покидали свои хоругви, бежали как днем, так и ночью, предпочитая скорее погибнуть в быстрых волнах реки (Днестра. - В. Г.), нежели со славой отражать грозящую отечеству опасность". Чтобы "положить предел позорному бегству", польские военачальники запретили, по словам Собеского, восстанавливать мост через Днестр, хотя он и был необходим войску55. Пример неустрашимости, военной инициативы и стойкости показали как раз те, к кому польская шляхта относилась с нескрываемыми враждебностью и презрением, прежде всего казаки, а также обозная челядь и слуги. Хотинскую войну, кроме того, нельзя, вопреки многим авторам, сводить к сражению непосредственно у Хотина, хотя там и развернулись решающие бои. Война началась еще в Молдавии и на Черном море. На этом первом этапе войны с турками и татарами боролись, и притом один на один, только казаки. Нельзя забывать также и о той ценной услуге, которую оказало в деле победы над врагом местное украинское и молдавское население.
      Хотинская война имела важные последствия для Османской империи. Поражение турецких войск обострило социально-политические противоречия в стране. Вскоре после возвращения Османа II в столицу начались волнения. 19 мая 1622 г. восставшие ворвались во дворец, убили великого визиря Делавер-пашу и многих представителей придворной знати. Самого Османа с веревкой на шее толпа сначала водила по улицам Стамбула, а затем умертвила. Волнения в столице нашли отклик в разных частях страны. Усилилась освободительная борьба покоренных Турцией народов.
      Украинские казаки продолжали борьбу с турецко-татарскими захватчиками. Разумеется, обещание польского правительства воспрепятствовать казацким походам на турецкие и крымские владения не имело никакого результата. Уже в 1622 г. запорожцы совместно с донскими казаками появились на Анатолийском побережье и, как гласил документ, "турского царя города Трапизона мало не взяли, а посады выжгли и высекли, и живота всякого, и корабли, и наряд (пушки. - В. Г.), и гостей (купцов. - В. Г.) турского царя поймали"56. 21 июля. 1624 г. запорожцы и донцы появились у Стамбула. Они плыли, по рассказу современника, "на 150 длинных, быстро несущихся на парусах и на веслах лодках, с 10 веслами на каждом борту, по два гребца на весло". Турецкие власти выслали из столичной гавани навстречу казакам целый флот в 500 галер и других судов. Кроме того, для охраны Босфора было выставлено 10 тыс. воинов. Несмотря на это, казаки высадились в гавани, сожгли маяк и другие портовые сооружения, после чего "вернулись к своим берегам с добычею и сознанием, что потревожили Оттоманское царство в самой его столице".
      Походы казаков ослабляли военную мощь Османской империи, содействовали освободительной борьбе угнетенных Турцией народов, оказывали большую помощь европейским государствам, выступавшим против султанской агрессии. В этих походах казаки проявили выдающееся мужество, удивительную стойкость и военный талант.
      ПРИМЕЧАНИЯ
      1. С. Герберштейн. Записки о московитских делах. СПБ. 1908, стр. 173; "Relacye nuncyuszow apostolskich i innych osob о Polsce od roku 1548 do 1690". T. I. В. - Poznan. 1864, str. 128 - 129.
      2. "Мемуары, относящиеся к истории Южной Руси". Вып. I. Киев. 1890, стр. 22.
      3. "Польские мыслители эпохи Возрождения". М. 1960.
      4. S. Grondski. Historia belli cosacco-poionici. Pestini. 1789, p. 15.
      5. "Kronika Marcina Bie'skiego". T. II. Sanok. 1856, str. 882.
      6. "Которые козаки в верху Днепра и с наших сторон ходят водою на низ до Черкас и далей и што там здобудут, с того со всего воеводе киевскому десятое мают давати", - читаем в грамоте от 1499 г. великого князя Литовского Александра. "Акты, относящиеся к истории Западной России, собранные и изданные Археографическою комиссиею". Т. I. СПБ. 1846, стр. 170.
      7. "Мемуары, относящиеся к истории Южной Руси". Вып. II. Киев. 1896, стр. 295.
      8. S. Grondski. Op. cit., p. 21.
      9. См. "Архив Юго-Западной России, издаваемый временною комиссиею для разбора древних актов" (далее АЮЗР). Ч. VI. Т. I Киев. 1876, стр. 45 - 47; ч. VII. Т. II. Киев. 1890, стр. 368.
      10. Опись черкасского замка от 1552 г., кроме "уходов", расположенных у порогов, называет и "уходы" за порогами - у Томаковки, Базавлука, Аргачика и даже Тавани. Казаки "уставичне (постоянно) там живут на мясе, на рыбе, на меду з пасек, сапетов (рыбных промыслов) и сытят там себе мед, яко дома". АЮЗР. Ч. II. Т. I. Киев. 1861, док. 15, стр. 103.
      11. "А когда з уход за ся уверх идут, ино з добычи их берет староста вить (пошлину) осьмую часть: з рыб, з сала, з мяса, з кож и зо всего". Там же, док. N 14, стр. 83 и др.
      12. "Kronika Marcina Biclskiego". Т. III. Sanok. 1856, str. 1358. Выражение "na korzeniu" некоторые авторы переводят словами "в курене".
      13. "Kronika Marcina Bielskiego". T. Ill, str. 1359.
      14. К. Маркс. Стенька Разин. "Молодая гвардия", 1926, N 1, стр. 107.
      15. М. Грушевский. Байда-Вишневецький в поезії и історії. "Записки" украінського наукового товариства в Киэви. Київ. 1909, стор. 139.
      16. "Книга Посольская. Метрика Великого княжества Литовского". Т. I. М. 1843, док. 88, стр. 139.
      17. Там же, стр. 40.
      18. Lemercier-Quelquejay Сh. Un condottiere lithuanien du XVIe siécle. "Cahiers du monde russe et soviétique". Vol. X. 2e cahier. P. 1969. Эта интересная статья основана на документах, недавно извлеченных автором из государственных архивов Турции.
      19. АЮЗР. Т. II. СПБ. 1865, док. 142, стр. 155 - 156.
      20. Интересно в этом отношении заключение, к которому пришел Ш. Лемерсье-Келькеже. "Похоже на то, - пишет он, - что... в войске Вншневецкого вовсе не было или же было очень мало запорожских казаков" (Lemercier-Quelquejay Сh. Op. cit, p. 279).
      21. Данный вопрос, применительно главным образом к русским казачьим областям, освещен в статье И. Г. Рознера "Антифеодальные государственные образования в России и на Украине в XVI-XVIII вв.". "Вопросы истории", 1970, N 8.
      22. "Архив Маркса и Энгельса". Т. VIII, стр. 154.
      23. "Мемуары, относящиеся к истории Южной Руси". Вып. II, стр. 318 - 319.
      24. С. Мышецкий. История о козаках запорожских, М. 1847, стр. 15 сл.
      25. "Мемуары, относящиеся к истории Южной Руси". Вып, II, стр. 243 - 244, 302 - 303.
      26. Там же, стр. 304.
      27. Там же, стр. 230, 303.
      28. Н. В. Гоголь. Соч. Т. II. М. 1951, стр. 70.
      29. "Listy St. Zolkiewskiego (1584 - 1620)". Krakow. 1868, str. 64, 65.
      30. "Listy St. Zolkiewskiego (1584 - 1620)". Krakow. 1868, str. 59 - 60.
      31. "Воссоединение Украины с Россией". Документы и материалы. Т. I. М. 1953, стр. 179.
      32. "Мемуары, относящиеся к истории Южной Руси". Вып. II. Киев. 1896, стр. 177.
      33. Государственная публичная библиотека УССР. Рукописный фонд. Польские рукописи, д. 94, л. 465.
      34. Там же, л. 479.
      35. "Мемуары, относящиеся к истории Южной Руси". Вып. II, стр. 199, 204.
      36. Там же, стр. 228.
      37. M. Goliriski. Zapiski mieszczanina Kazimierzskiego (1640 - 1665), str. 55. (Фотокопия рукописи хранится в Институте истории АН УССР).
      38. "Мемуары, относящиеся к истории Южной Руси". Вып. I.. Киев. 1890, стр. 19, 61.
      39. Цит. по: И. Первольф. Славяне, их взаимные отношения и связи. Т. II. Варшава. 1888, стр. 170.
      40. "Мемуары, относящиеся к истории Южной Руси". Вып. II, стр. 345.
      41. Там же, стр. 348.
      42. "Жерела до історії України - Руси". Т. VIII. Львів. 1912, стор. 60.
      43. "Летопись Гр. Грабянки". Київ. 1854, стор. 20.
      44. П. Надинский. Очерки по истории Крыма. Симферополь. 1951, стр. 81.
      45. Д. С. Наливайко. Західноєвропейські автори кінця XVI - поч. XVII ст. про роль українських козаків у боротьбі з турецькою агресією. "Український історичний журнал", 1968, N 6, стор. 144.
      46. "Kronika Marcina Bielskiego". T. III. Sanok. 1856, str. 1630.
      47. "Воссоединение Украины с Россией". Т. I, стр. 3.
      48. См. "Жерела до історії України - Руси". Т. VIII, стор. 228.
      49. "Мемуары, относящиеся к истории Южной Руси". Вып. II, стр. 63.
      50. Там же, стр. 74 - 75.
      51. "Жерела до історії України - Руси". Т. VIII, стор. 249.
      52. "Мемуары, относящиеся к истории Южной Руси". Вып. II, стр. 85, 74, 76.
      53. "Kronika Pawla Piaseckiego". Warszawa. 1888, str. 299.
      54. "Жерела до історії України - Руси". Т. VIII, стор. 241.
      55. "Мемуары, относящиеся к истории Южной Руси". Вып. II, стр. 84, 85.
      56. "Воссоединение Украины с Россией". Т. I, стр. 42.
    • Арш Г. Л. Адмирал П. И. Рикорд и его эпопея в Греции (1828-1833 годы)
      Автор: Saygo
      Арш Г. Л. Адмирал П. И. Рикорд и его эпопея в Греции (1828-1833 годы) // Новая и новейшая история. - 2012. - № 3. - C. 92-107.
      Эпоха борьбы Греции за освобождение и независимость неразрывно связана с именами некоторых видных российских адмиралов. Один из них, Петр Иванович Рикорд, внес существенный вклад в успешное завершение греческой национально-освободительной войны. Он принимал активное участие в политической жизни Греции, был связан дружескими узами с ее первым президентом Иоанном Каподистрией. Но в отличие от его предшественников - Г. А. Спиридова, Ф. Ф. Ушакова, Д. Н. Сенявина - военная и политическая деятельность П. И. Рикорда в Греции почти не получила освещения в историографии1. Ликвидировать этот пробел (в определенной мере) призвана данная статья, основанная как на недавно опубликованных документах2, так и на материалах, хранящихся в Архиве внешней политики Российской империи (АВПРИ) и в Российском государственном архиве военно-морского флота (РГА ВМФ).
      Предки будущего российского адмирала были родом из Ниццы. Отец его, Жан Батист (в России его стали звать Иваном Игнатьевичем), поступил на российскую военную службу в 1772 г. и дослужился до майора. Своих детей, если поблизости не было католического священника, Рикорд крестил по православному обряду, поэтому его старший сын Петр, родившийся 29 января (9 февраля) 1776 г. в Торопце Псковской губернии, был православным3. В 1786 г. по просьбе отца он был определен в Морской кадетский корпус в Кронштадте. В 1794 г. его произвели в мичманы, первый офицерский чин. Рикорду повезло - он получил большую морскую практику, участвовал в ряде кампаний, плавал и в северных, и в южных морях. Любознательный юноша, он старался расширить свои познания в морском деле, поэтому не упускал случая для совершенствования в своей профессии. Судьба улыбнулась ему: в 1795 - 1800 гг. его направили служить на российскую эскадру, посланную среди прочих на помощь Англии в ее войне с Францией.
      Эскадра простояла у берегов Англии почти без дела четыре года, и командование разрешило молодому офицеру вместе с несколькими товарищами, как пишет его биограф, жить в Лондоне, что дало ему возможность совершенствоваться в науках, относящихся главным образом к морскому делу4. После завершения операции Рикорд в числе других был командирован в качестве волонтера на английский флот. Под флагом "владычицы морей" он плавал свыше двух лет, с 1803 по 1805 г., благодаря чему приобрел бесценные практические навыки в морском деле.
      Вскоре после возвращения в Россию лейтенант Рикорд отправился в кругосветное путешествие, продолжавшееся пять лет (с 1807 по 1812 г.). Экспедиция эта на шлюпе "Диана" под командованием известного мореплавателя В. М. Головнина имела целью географическое описание северной части Тихого океана, прежде всего Курильских островов. Во время экспедиции, в 1811 г., Головнина захватили в плен японцы. Он был освобожден лишь через два года, во многом благодаря усилиям Рикорда, совершившего для этого три экспедиции к берегам Японии.
      В предприятии по освобождению Головнина проявились выдающиеся способности морского офицера устанавливать официальные и дружеские контакты с самыми разными людьми. Он сумел приобрести преданных друзей даже среди японцев, овладев японским языком. Рикорд был одним из первых русских, побывавших в Стране восходящего солнца, закрытой тогда для иностранцев. В 1816 г. он издал записки о своем путешествии, и они были переведены на основные европейские языки.
      На восточной окраине России Рикорд приобрел и опыт административной деятельности: в 1817 г., уже в чине капитана первого ранга, он был назначен начальником Камчатки и занимал эту должность пять лет. Но самая сложная и ответственная часть его карьеры - участие в освобождении Греции и в очень непростой политической жизни послереволюционной страны - была еще впереди.


      Иоанн Каподистрия

      Андреас Миаулис

      Петробей Мавромихалис

      Константинос Мавромихалис

      Убийство Иоанна Каподистрии

      Деметриос Калергис

      Теодорос Колокотронис
      В 1821 г. греческий народ поднялся на борьбу за свержение тяжкого османского ига. Ведущие европейские державы того времени - Англия, Россия и Франция, - отнесшиеся первоначально к Греческой революции отрицательно, в 1827 г. заключили в Лондоне договор, по которому признавалась автономия Греции и предусматривались принудительные меры для ее достижения. Результатом договора стала Наваринская битва 8(20) октября 1827 г., в которой соединенная эскадра трех держав пустила на дно турецко-египетский флот. Достойный вклад в эту победу внесла русская эскадра под командованием вице-адмирала Л. П. Гейдена.
      После Наварина Россия, единственная из участников тройственного союза, объявила в апреле 1828 г. войну Османской империи. Основные военные операции развернулись на сухопутном театре, в Дунайских княжествах и Болгарии. В Петербурге посчитали, что и российская эскадра в Средиземном море тоже должна быть задействована в боевых действиях против турок. Она совместно с Черноморским флотом могла бы обеспечить полную блокаду Константинополя и тем самым принудить Порту к миру. Исходя из этих соображений, из Кронштадта на подкрепление Гейдена в июне 1828 г. вышла эскадра П. И. Рикорда, произведенному к этому времени в чин контр-адмирала. В депеше вице-канцлера К. В. Нессельроде Л. П. Гейдену от 14(26) августа 1828 г. указывалось, что по прибытии отряда Рикорда на Мальту, российская эскадра прибыла туда в октябре, ему надлежит выделить группу кораблей для блокады Дарданелл, достаточно сильную для борьбы с османским флотом5.
      Решение правительства Николая I о блокаде Дарданелл было объявлено российским представителем 18(30) сентября 1828 г. на конференции трех держав в Лондоне, занимавшейся урегулированием греческого вопроса. Сообщение это вызвало раздражение сент-джемского кабинета, расценившего действия России как нарушение свободы торговли и удар по британской торговле в Средиземном море. Реакция Лондона в отношении предполагаемой российской блокады Дарданелл была столь враждебной, что в российском МИД рассматривалась возможность возникновения войны между Россией и Великобританией6. Для уменьшения напряженности в англо-российских отношениях Николай I должен был смягчить условия блокады. Гейден, получив указания Нессельроде, выделил для блокады Дарданелл отряд из четырех кораблей: 84-пушечного линейного корабля "Фершампенуаз", 64-пушечного линейного корабля "Эммануил" и 44-пушечных фрегатов "Мария" и "Ольга". В инструкции, которую Гейден дал командующему отрядом Рикорду, говорилось, что он должен "блокировать Дарданеллы и Константинополь, дабы воспрепятствовать провозу провианта в сию столицу". В дальнейшем было разъяснено, что понятие "провиант" включает лишь предметы первой необходимости, такие как пшеница, мука, сухари, рис. В инструкции был и специальный пункт о необходимости препятствовать отправке Портой подкреплений и материалов для ее войск, которые вели войну в Греции: "Пропускать свободно из Дарданелл все суда, не имеющие войск и военных снарядов против греков, в противном случае велеть идти обратно и силу отражать силою"7.
      11(23) октября 1828 г. небольшая эскадра Рикорда покинула Мальту и направилась в Архипелаг. 2(14) ноября она подошла к острову Тенедос (Бозджаада) и расположилась на якоре между островом и берегом Анатолии. Этим путем, как правило, следовали все суда, направлявшиеся в Константинополь. В истории русского флота это была не первая попытка блокировать Константинополь со стороны Средиземного моря. Так, во времена Архипелагской экспедиции 1769 - 1774 гг. эскадра контр-адмирала А. В. Елманова пять месяцев (март-июль 1772 г.) крейсировала у Дарданелл, заперев проход к столице Османской империи. В 1807 г., через 35 лет, другой российский адмирал Д. Н. Сенявин в течение нескольких месяцев блокировал Дарданеллы. Тогда Тенедос был взят штурмом русскими моряками.
      В 1828 г. ситуация для операций российского флота у входа в Дарданеллы была иной, но достаточно сложной. Для их проведения Рикорд располагал ограниченными силами: 15(27) декабря 1828 г. он отправил линейный корабль "Фершампенуаз" обратно к Гейдену и остался для зимней блокады Дарданелл только с тремя кораблями. Эта небольшая эскадра должна была полностью контролировать и в определенной степени перекрыть то огромное движение судов к османской столице и из нее, которое не прекращалось во время русско-турецкой войны.
      В статье, опубликованной в 1855 г. в "Морском сборнике", так говорится об условиях, в которых вели русские моряки эту блокаду, составляющую славную и малоизвестную страницу в истории русского флота: "Погода была ненастная, бурная и холодная. Большою частью дул крепкий северо-восточный ветер; суда наши часто бросали два якоря, но при бурных порывах ветра и сильном волнении нередко рвались у них канаты; часто случались также снежные метели, дожди, морозы до двух градусов (Реомюра) днем и до пяти ночью. Но и в такое время не прекращались опросы судов и ночные объезды на шлюпках, при постоянной быстроте течения моря в этом месте, от трех до пяти верст в час, с северо-востока. Суда наши всегда были в состоянии встретить неприятеля и отразить брандеры, которые, как носился слух, готовились в Дарданеллах. Все это показывает, какие труды понесены русскими моряками в продолжение этой достопамятной экспедиции. Славный английский адмирал Коллингвуд8 признавал за невозможное блокаду Дарданелл в зимнее время, но неустрашимый и предприимчивый Рикорд доказал на деле противное... Русские крейсера не давали туркам отдыха; постоянно осматривали все места, прилегающие к ущельям Дарданелл, и прекращены [были] все подвозы в Константинополь морем. В Смирне собралося тогда до полутораста купеческих судов из Египта с хлебом, но они не смели идти далее"9.
      В течение блокады Дарданелл, продолжавшейся десять месяцев, российская эскадра не испытывала каких-либо проблем со снабжением: она получала все необходимое на близлежащих к проливу островах. Жили на этих островах в основном греки, а управляли ими турки - наместники Порты. Рикорд сумел установить с ними деловые и даже дружественные отношения, проявив при этом свои недюжинные дипломатические способности. При появлении русских кораблей у Тенедоса правитель его, турецкий паша, послал своих представителей к Рикорду, чтобы выяснить, с какой целью корабли прибыли к острову. Командующий эскадрой ответил, что "мы должны наносить туркам всевозможный вред, как нашим неприятелям, но если паша дозволит грекам свободно приезжать на суда нашей эскадры и доставлять воду и свежую провизию, в таком случае никаких военных действий против острова предпринято не будет". Паша, которого, судя по всему, перспектива сражения с русскими кораблями не вдохновляла, поспешил принять это предложение. Уже на следующий день русские суда были окружены лодками греков, "выехавшими с разными для продажи припасами, как будто в дружественном порту"10. Однако остров Тенедос в силу недостаточности своих ресурсов не мог обеспечить эскадру всем необходимым. Недостающие припасы адмирал смог найти на острове Тасос, близ побережья Македонии. Рикорд отправился туда на фрегате "Мария" и встретился с правителем острова Хаджи Лемак агой, который согласился исполнять все его требования. В "Историческом журнале 1829 и 1830 годов", в котором описаны действия Рикорда в период блокады Дарданелл, в том числе и этот эпизод, дается высокая и справедливая оценка проявленной адмиралом еще в Японии способности устанавливать человеческие контакты: "Вот та, свыше немногим данная, тайна привлекать к себе простыми и для других непонятными и невозможными средствами сердца самих врагов своих"11.
      В феврале 1829 г. эскадра Рикорда, получив подкрепление, усилила блокаду Дарданелл. Русские крейсеры осматривали все места, принадлежавшие к проливу, препятствуя какому-либо подвозу продовольствия в Константинополь. С апреля 1829 г. началось безостановочное и непрерывное движение судов различных наций и с разными целями в сторону Дарданелл. Однако это не приостановило блокаду, но еще более придвинуло ее к проливу.
      Разумеется, многие купцы пытались обойти блокаду и провезти в Константинополь обходным путем провиант и оружие, цены на которые в городе ежедневно росли. В качестве такого обходного пути они рассматривали порт Энос (Энез) на побережье Румелии12, откуда можно было вдоль берегов и по рекам провозить товары в Константинополь. При этом возможность использования этого порта мотивировалась тем, что официально блокада на него не распространялась. В связи с этим в марте 1829 г. Рикорд просил голландского консула в Смирне (Измир) Ван Лекена сообщить всем купцам и консулам, "что начальствующий при блокаде Дарданелл и Константинополя российскою эскадрою принял необходимо нужным объявить порт Энос и все прочие гавани до самого залива Контесо в блокаде"13. Таким образом, зона блокады распространялась почти на все побережье Македонии. В Лондоне, где внимательно следили за всеми операциями российского адмирала у Дарданелл, предпринятое им расширение блокады вызвало сильное недовольство. В связи с этой реакцией английских правящих кругов на действия Рикорда Нессельроде по поручению Николая I сообщил 20 мая (1 июня) 1829 г. Гейдену, что в зону блокады Дарданелл, помимо самого пролива, входят только "неотделимые от него Саросский и Энейский заливы, включая устье Марицы"14. Тем самым император, не желая обострения отношений с Великобританией, отменил произведенное Рикордом по собственной инициативе расширение зоны блокады Дарданелл.
      Блокада Дарданелл, сочетавшаяся с подобными же действиями Черноморского флота со стороны Босфора, дала свои плоды. Недостаток продовольствия вынудил Порту ввести нормирование его в столице, но мера эта оказалась малоэффективной. Среди бедных слоев населения, наиболее страдавших от нехватки продуктов и их дороговизны, произошли волнения. Ухудшение положения в столице привело также к активизации группировки в Диване, выступавшей за прекращение военного конфликта с Россией15. В общем, давление на Константинополь, важной составной частью которого была блокада Дарданелл, облегчило победу России в войне с Турцией. Существенным результатом блокады было и то, что ни один турецкий корабль с войсками и снаряжением не вошел в Эгейское море, что способствовало успешному завершению борьбы Греции за независимость.
      В ходе блокады проявились высокие профессиональные качества руководившего ею П. И. Рикорда. По словам историка блокады, опубликовавшего свою статью уже после смерти Рикорда, "сам покойный адмирал до конца дней своих с гордостью вспоминал об этой экспедиции как о труднейшем и удачнейшем из всех его подвигов"16.
      По Адрианопольскому договору от 2(14) сентября 1829 г., завершившему русско-турецкую войну, Порта вынуждена была признать автономию Греции. По Лондонскому протоколу от 3 февраля 1830 г. державы-покровительницы признали независимость Греции, но в сильно урезанных территориальных рамках. Тем же протоколом державы определили форму правления Греции как наследственную монархию. Несмотря на видимое дипломатическое урегулирование греческого вопроса, державы не спешили выводить свои эскадры из греческих вод. Оставался на месте и сухопутный корпус, введенный Францией в августе 1828 г. в Морею.
      К долговременному пребыванию в Греции готовились и русские моряки. В мае 1828 г. на небольшом островке Порос, у берегов Пелопоннеса, была учреждена стоянка русской эскадры. На острове было проведено большое строительство, завершенное в 1829 г. Были сооружены долговременные постройки: главный магазин, хлебный двор, кузница, пристань и даже горячая баня, возведенная в соответствии с русскими привычками17.
      Между тем в составе русской эскадры в Греции произошли серьезные изменения. Все большие корабли постепенно выводились из греческих вод. В связи с этим построенная русскими моряками база на острове Порос была передана греческому правительству. Командующим же оставшимися русскими силами на Средиземном море в январе 1830 г. был назначен контр-адмирал Рикорд.
      П. И. Рикорд непосредственно подчинялся начальнику Главного морского штаба князю А. С. Меншикову, но ввиду важного политического характера его миссии он слал свои донесения также вице-канцлеру К. В. Нессельроде и получал от него инструкции. Инструкция от 4(16) января 1830 г. рекомендовала, как вести себя с Каподистрией и с адмиралами союзных держав. Отношения с президентом Греции должны были быть постоянными и конфиденциальными. Адмирал должен был оказывать главе греческого государства самое усердное содействие в случае угрозы для безопасности страны и для ее внутреннего спокойствия. Что же касается отношений с иностранными адмиралами, то они должны были носить "характер примирения и откровенности"18. Рикорд старался придерживаться этих указаний, хотя выполнение последней рекомендации зависело не только от него.
      Сразу же после прибытия в свободную Грецию из-под Дарданелл Рикорд постарался встретиться с Каподистрией и лично ознакомиться с положением в стране. В результате поездки в Пелопоннес он вынес весьма благоприятное впечатление о первых результатах правления Каподистрии: "Я имел случай объехать часть плодоносной Арголии до Коринфского перешейка и везде слышал благословения, возсылаемые Президенту, которого кроткие поселяне, ныне спокойно земледельческими работами занимающиеся, называют Барбо Iани, т.е. дядюшка или дедушка Иван. Сделав токмо шаг в Морею, можно удостовериться, что такое граф Каподистрия для Греции!... Да поможет ему Всемогущий Бог, под покровительством трех высоких держав, совершить великое для человечества дело возведением Греции в достоинство европейских наций"19.
      Между тем перед Грецией и ее правителем после завершения войны за независимость встали новые серьезные проблемы. Прежде всего речь идет о судьбе населения некоторых греческих территорий, оставшихся после освободительной войны за бортом греческого государства. В их числе были самые большие греческие острова Крит и Самос. Жители этих островов боролись и проливали кровь за общее дело, но державы оставили их в пределах Османской империи. Рикорд, руководствуясь полученными инструкциями, старался содействовать Каподистрии в облегчении положения греков, оставшихся под властью Порты. Так, в его письме президенту от 8(20) февраля 1831 г. говорилось, что египтяне, под господство которых султан передал Крит, препятствуют, вопреки положениям Лондонского протокола 1830 г., эмиграции критян в Грецию. Рикорд предлагал Каподистрии для осуществления эмиграции направить к острову несколько судов в сопровождении одного из русских бригов, "дабы они приняли на борт тех жителей, коим происки египтян мешали до сих пор обрести безопасность"20.
      Со своей стороны Каподистрия сделал все возможное, чтобы облегчить эмиграцию критян в освобожденную Грецию. Однако переселенцы были лишены каких-либо ресурсов и находились в крайней нищете. Обращение Каподистрии к народу с призывом оказать помощь эмигрантам пользы не принесло. Тогда на помощь нищенствующим переселенцам пришел Рикорд. Адмирал провел подписку в пользу беженцев из Крита среди офицеров русской эскадры.
      Было собрано 500 испанских талеров21, которые Рикорд отослал Каподистрии вместе со своим письмом. В ответном письме президент просил передать благодарность русским офицерам за этот "благотворительный поступок": "Он увеличивает число добрых дел, совершенных под великодушным покровительством Вашего превосходительства теми, которые дали уже столько доказательств благодетельного участия своего в пользу Греции"22.
      Не все обстояло благополучно и с передачей греческому государству территорий, которые по решению держав должны были войти в его состав, но продолжали удерживаться турками. Имеются в виду Аттика и большой остров у побережья Румелии Негропонт (Эвбея). Турки не только препятствовали воссоединению этих земель с Грецией, но и продолжали притеснять их жителей. Получив сообщение от Каподистрии о притеснениях, которым турки подвергали население Негропонта, Рикорд послал к острову бриг "Улис". Адмирал сообщал Меншикову 1(13) ноября 1830 г. о результатах этой экспедиции: "Г-н капитан-лейтенант Кротов донес мне, что присутствие русского военного брига произвело там желаемое действие и что, кажется, турки впредь удержатся от притеснений"23.
      Греков (да и не только греков) волновала судьба Афин - древней столицы их государства, вывод из которой турецких войск сильно затягивался. Союзные адмиралы смогли сами ознакомиться с лежащими тогда в развалинах Афинами, посетив их инкогнито вместе с президентом в январе 1831 г. Греки с нетерпением ожидали возвращения им Афин и начала возрождения вечного города. И это относилось не только к жителям новорожденного греческого государства. Имеются сведения, что в ожидании этого события многие греческие семейства из Одессы и Таганрога стали переселяться в Грецию24.
      Между тем внутриполитическая ситуация в Греции к середине 1830-х годов серьезно осложнилась. Против Каподистрии в стране сформировалась оппозиция, которую возглавила региональная элита, недовольная централизаторской политикой президента. Один из очагов ее находился на острове Идра. Судовладельческая олигархия Идры добивалась возмещения военных убытков и приобщения к государственной власти. Опору на континенте она нашла в лице семьи Мавромихалисов, боровшейся за сохранение своей полуфеодальной власти на юге Пелопоннеса. О мотивах действий бея Майны (Мани), горной области Пелопоннеса, Рикорд писал 25 июня (7 июля) 1830 г. Нессельроде: "Бей Майны Мавромихалис, поддержанный своей многочисленной семьей, пользующейся большим авторитетом в стране, пытался разжечь мятеж в Маратониси под предлогом всеобщего недовольства против губернатора, которого президент туда назначил, но на самом деле только для того, чтобы попытаться присвоить доходы этой провинции"25.
      Своекорыстные интересы верхов оппозиции прикрывались конституционалистскими лозунгами, призывами к созыву Национального собрания. Оппозиционные настроения охватили более широкие слои населения после Июльской революции во Франции, поднявшей новую революционную волну в Европе. На руку оппозиции было и охватившее широкие круги общества недовольство подбором Каподистрией людей для своей администрации. Как заметил Рикорд в донесении Нессельроде от 15(27) июля 1831 г., "народ изливает свое недовольство, негодуя не против президента, а против его братьев и окружения"26. Речь идет здесь о братьях президента Виаросе и Августиносе, получивших важные назначения. В том же донесении Рикорд подробно рассматривает причины создавшейся в стране ситуации и ее последствия для русско-греческих отношений.
      Оппозицию поддерживали и поощряли Англия и Франция, недовольные независимым внешнеполитическим курсом Каподистрии. О действиях представителей Англии и Франции, усугублявших ситуацию в стране, Рикорд писал: "Английский и французский резиденты, несмотря на инструкции своих министерств, открыто осуждая членов оппозиции, постоянно адресуя им публичные предупреждения, не прекращают тайно их поддерживать и используют любые средства, чтобы раздуть это пламя раздора". Обострение внутренней обстановки в стране Рикорд связывал и с недостаточностью мер, которые предпринимал Каподистрия для ее стабилизации. По мнению Рикорда, Каподистрия должен был ответить на брошенный ему вызов решительными контрмерами; вместо этого он использует корабли русской эскадры для устрашения мятежников. В результате, продолжал Рикорд, "наши действия выглядят самочинными и способны лишь вызвать ненависть к российскому имени".
      Такие настроения в Греции действительно появились. В качестве примера адмирал приводил отношение к русским жителей острова Порос, являвшегося прежде базой русского флота, а потом превратившегося в один из очагов мятежа: "Жители Пороса, осыпанные благодеяниями со стороны офицеров нашей эскадры, имеющие теперь школу, построенную за счет этих офицеров, - эти островитяне и выжили-то лишь благодаря нам, чьи дома были построены на наши деньги, чьи больные бесплатно лечились у наших врачей... именно эти люди выказывают себя самыми ярыми нашими врагами, как только наша эскадра покинула их остров". И Рикорд столкнулся в Греции с тем, с чем его предшественники - русские адмиралы - не сталкивались, хотя и прежде политика России далеко не всегда отвечала политическим стремлениям греков. Тем не менее влияние России в этой единоверной стране оставалось преобладающим, и антирусских настроений не наблюдалось. Более того, в России греки видели единственную надежду на свое освобождение. В этом отношении характерно высказывание российского дипломата Д. В. Дашкова, посетившего Пелопоннес накануне революции 1821 г. Он писал в донесении посланнику России в Константинополе Г. А. Строганову: "Хотя в[ашему] пр[евосходительству] известна чрезвычайная приверженность всей Греции к России, Вам трудно представить себе, насколько она сильна у несчастных жителей Мореи. Чем большему гнету они подвергаются, тем сильнее они уповают на нашу помощь"27.
      Разумеется, причины происшедших изменений в общественных настроениях в Греции были гораздо более глубокими, чем участие российских кораблей в "устрашении" оппозиции. Дело в том, что в Греции за годы революции влияние России значительно упало, а позиции стран Запада весьма усилились. Вначале реакция и России, и западных держав, в частности Великобритании, на Греческую революцию была одинаково враждебной. Однако вскоре Великобритания, руководствуясь практическими соображениями, предприняла благоприятные для революционной Греции шаги: в 1823 г. она признала ее воюющей стороной, а в следующем году ей был предоставлен английский заем. Большой поддержкой для дела греческой свободы стало и филэллинское движение. Сразу после начала революции в Грецию из западных стран, особенно из Англии и Франции, хлынул поток филэллинов - добровольцев, принявших непосредственное участие в освободительной войне. Но при всех происшедших изменениях тяга к России сохранялась у значительной части греческого народа.
      Вернемся, однако, к донесению Рикорда от 15(27) июля 1831 г., содержащему достаточно реалистическую оценку тогдашней ситуации в Греции. "Не станем ли мы, в конце концов, - писал в заключение адмирал, - после всевозможных жертв, которых нам стоила Греция, свидетелями нового провала, увенчанного анархией, порождаемой недоброжелательством, слабостью и невежеством?". Этот пессимистический прогноз оправдался буквально в те же дни.
      В ночь на 14(26) июля 1831 г. группа идриотов в количестве 150 человек под командованием А. Миаулиса, морского военачальника, захватила на острове Порос суда греческого флота: фрегат "Эллас" и корветы "Идра" и "Спеце". Целью этой диверсии было присоединить флот к силам мятежников, распространить мятеж на всю Грецию и свергнуть правительство. Однако благодаря решительным действиям Рикорда мятежникам не удалось вывести корабли национального флота из гавани Пороса. Тогда мятежники взорвали эти корабли. Уничтожение греческого флота в Поросе привлекает внимание современной историографии. Некоторые историки считают виновником этого трагического события Рикорда, который, якобы готовя нападение на захваченные Миаулисом корабли, вынудил того взорвать их28. Однако это утверждение необоснованно. Как опубликованные, так и неопубликованные российские архивные документы позволяют воссоздать более достоверную картину событий на Поросе в конце июля 1831 г., приведших к гибели греческого флота29.
      После захвата кораблей греческого флота Каподистрия немедленно обратился к командирам союзных эскадр с просьбой содействовать возвращению этих кораблей правительству. Сразу же на этот призыв откликнулся только Рикорд. К этому времени численность российской эскадры в Средиземном море значительно сократилась. В ее состав входили 44-пушечный фрегат "Княгиня Лович" (флагманский корабль), 20-пушечные бриги "Улис" и "Телемак" и люгер "Широкий"30. С этой эскадрой из четырех кораблей адмирал 18(30) июля 1831 г. подошел к Поросу и заблокировал все выходы из порта, чтобы помешать мятежникам вывести захваченные корабли в море. Через пять дней к нему присоединились английская и французская эскадры. Их командиры Лайонс и Лаланд предложили Рикорду вступить в совместные переговоры с Миаулисом, однако адмирал отказался, считая, что такие переговоры придали бы видимость легитимности действиям мятежников Идры. Тогда английский и французский командиры сами вступили в переговоры с Миаулисом. Как позднее сообщил сам глава мятежников, позиция английского и французского командиров во время этих переговоров была двуличной. Формально они осудили действия идриотов и призвали их покинуть Порос, однако Миаулису они доверительно сообщили, что не применят силу против оппозиции, и посоветовали мятежникам создать какой-либо временный орган власти, для того чтобы придать их действиям вид законности31. В тот же день, 25 июля (6 августа) 1831 г., Лайонс и Лаланд покинули Порос, утверждая, что вопрос мог быть решен мирно только в случае уступок со стороны Каподистрии.
      Между тем 27 июля (8 августа) на подступах к Поросу произошло сражение между русскими кораблями и кораблями мятежников. Вызвано оно было агрессивными действиями идриотов. В этот день с Идры к Поросу мятежникам на подкрепление прибыл корвет. Он подошел к проходу Монастырской бухты. На острове этот проход блокировали бриг "Телемак" и люгер "Широкий". Командир "Телемака" послал к корвету шлюпку с целью предупредить его, что доступ в бухту закрыт. По шлюпке с корвета было сделано несколько ружейных выстрелов. К обстрелу русских кораблей присоединились и захваченный мятежниками на острове форт, и стоявший у форта корвет. Нападение мятежников не осталось безнаказанным. Как говорится в российском описании завязавшегося сражения: "30 июля (11 августа) контр-адмирал Рикорд подал сигнал атаковать мятежников. В самом начале один греческий корвет был взорван и еще один выведен из строя. Эта атака вызвала такой ужас среди идриотов, что большинство членов экипажа фрегата "Эллас", корвета "Идра", а также паровых судов, находившихся в поросском порту, разбежались в разные стороны"32. Обе стороны понесли в сражении потери; у русских погибло 6 человек, а 13 - оказались тяжело ранеными.
      После этого сражения Рикорд получил сообщение от французского офицера Вайяна, прибывшего к Поросу на бриге "Актеон", чтобы наблюдать за происходящим, что Миаулис собирается уничтожить фрегат "Эллас", если он подвергнется нападению со стороны русских судов. Но Рикорд не собирался нападать на Миаулиса и давать ему тем самым повод для осуществления столь преступного замысла. Однако помешать его осуществлению не смог. По этому поводу в его донесении Меншикову от 2(14) августа 1831 г. говорилось: "Не желая быть причиною совершения мятежниками столь отчаянного намерения лишить греческое правительство всей почти, можно сказать, морской силы, а довольствуясь тем, что привел его (Миаулиса. - Г. А.) в ничтожное положение, хотел спокойно дожидать возвращения гг. Лаланда и Лайонса, чтобы при них все кончить. Утром 1-го августа, находясь на молитве, я услышал сильный треск и, выбежав из шханцы, взоры мои поражены были ужасною картиною взрыва на воздух корвета "Идра" и фрегата "Эллас""33. В результате греческий флот лишился двух наиболее боеспособных и лучше всего оснащенных судов. Это было тяжелое преступление. Кроме того, произошло беспрецедентное в истории русско-греческих отношений сражение греков с русскими.
      Свое глубокое возмущение действиями мятежников выразил командующий греческим флотом К. Канарис. Он писал И. Каподистрии 1(13) августа 1831 г., в половине двенадцатого утра, с Пороса: "Миаулис только что предал огню фрегат "Эллас" и корвет "Идра". Пусть виновник этого чудовищного варварства будет проклят навек"34.
      Акцию Миаулиса резко осудили и некоторые другие греческие моряки. 24 августа (5 сентября) группа моряков обратилась к Каподистрии с просьбой довести до сведения Николая I их возмущение действиями идриотов, "осмелившихся открыть огонь против благодетелей Греции, русских"35. Сам Каподистрия резко осудил действия идриотов и одобрил ответные меры Рикорда. В письме адмиралу от 19(31) августа 1831 г. он выразил ему "признательность Греции за содействие, которое оказано ей императорской эскадрой"36.
      У самого же Рикорда события на Поросе оставили тяжелый осадок не только из-за действий Миаулиса, но и из-за позиции его коллег, фактически поощрявших мятежников. Это поведение командующих английской и французской эскадрами вызвало резкую реакцию Рикорда. В письме, которое он направил им 25 июля (6 августа) 1831 г., содержалось весьма недвусмысленное предупреждение, "что если вы найдете неудобным содействовать мне в усмирении беспорядков, возбужденных в Архипелаге и которые стремятся к ниспровержению правительства, устроенного августейшим вмешательством государей, покровителей Греции, я сочту себя исключенным из союза"37.
      Это высказывание Рикорда вызвало недовольство Нессельроде, считавшего, что оно может осложнить отношения России с другими державами - покровительницами Греции. В этой связи Х. А. Ливену, уполномоченному России на Лондонской конференции по греческому вопросу, поручалось "разъяснить" своим коллегам, что высказывание адмирала есть не что иное, как "язык моряка, чьи поступки стоят больше, чем слова"38. В письме же самому Рикорду от 6(18) сентября 1831 г. вице-канцлер настоятельно рекомендовал соблюдать сдержанность во взаимоотношениях с командующими английской и французской эскадрами39. В то же время император одобрил действия русских моряков у Пороса. На докладе Меншикова об этих событиях Николай I написал: "Кажется, А[дмирал] Рикорд исполнил свой долг, а что наши моряки храбро дерутся, то нам не новое"40. В декабре 1831 г. Рикорд был произведен в чин вице-адмирала, а российская эскадра в Греции была подкреплена еще тремя кораблями.
      После событий на Поросе Рикорд продолжал поддерживать национальное правительство Каподистрии и бороться против идриотов и их союзников. При этом силовым методам он предпочитал переговоры с целью смягчения противоречий между властью и оппозицией. Так, он установил (с согласия Каподистрии) контакты с двумя главными очагами оппозиции: островом Идра и горной областью Майна. Вступить в переговоры с мятежниками Идры Рикорд пытался еще до поросских событий. 12(24) мая 1831 г. он с этой целью отправил на остров генерального консула в Морее И. И. Власопуло на фрегате "Елисавета". Но экспедиция эта не дала каких-либо результатов. Как доносил 1(13) июня Рикорд Меншикову, его представитель, "употребя все средства убеждения, не мог склонить старшин сего острова к покорности греческому правительству и они остаются в том неповиновении"41.
      Более успешными были контакты, которые осуществил сам Рикорд с Петробеем Мавромихалисом, вождем майнотов. 22 сентября (4 октября) 1831 г. он пригласил Петробея, находившегося под арестом в Навплии, на обед на борт своего корабля. По мнению адмирала, глава мятежников Майны был настроен весьма примирительно: "На убеждения мои Петро Бей уверял меня, что все сии беспорядки вскоре кончатся и изъявлял большое желание покориться законному правительству". Со своей стороны, писал Рикорд, "президент намерен был непременно оказать ему милость и отпустить в свое отечество. Сие средство ему казалось надежнейшим к возстановлению спокойствия в Майне". Была достигнута договоренность о встрече предводителя мятежных горцев с президентом Греции: она была намечена на 26 сентября (8 октября) 1831 г. Встреча эта, к организации которой Рикорд приложил большие усилия, если бы она состоялась, могла бы спасти жизнь президенту. Но в последний момент Каподистрия отменил ее, как утверждают, из-за раздражения, которое вызвала у него полученная в тот день с утренней почтой английская газета с грубыми нападками на него и на Грецию. А на следующий день, 27 сентября (9 октября) 1831 г., президент был злодейски убит сыном и братом Петробея.
      Рикорд тяжело переживал гибель этого выдающегося государственного деятеля, с которым его связывали дружеские отношения. В донесении Нессельроде от 8(20) октября он писал о том неподдельном горе, которое вызвала эта весть в сердцах греков: "Убийство президента погрузило Грецию в глубокий траур. Нация чувствует большую потерю, которую она понесла, и слезы, проливаемые греками, являются настолько же доказательствами, опровергающими утверждения о непопулярности графа Каподистрии и о ненависти, которую к нему испытывали"42.
      Гибель Каподистрии была не только большой человеческой трагедией. Она во многом определила те бедствия и тяготы, которые Греция испытала после убийства президента. Если бы не это трагическое событие, то в Греции, весьма вероятно, произошла бы мирная передача власти новому правителю, уже намеченному державами-покровительницами: баварскому принцу Оттону. В действительности же период от убийства Каподистрии до прибытия в страну баварского короля (октябрь 1831 г. - январь 1833 г.) стал для греческого народа периодом тяжелейших испытаний.
      Н. Драгумис, видный политик того времени, ярко описал в воспоминаниях ту пору смуты: "Та мешанина страстей, раздоров, бунтов, отмщений, междоусобиц, незаконных властей, еще более незаконных собраний, иностранного вмешательства, покушений на национальное достоинство, упадка общественных и частных нравов, лишения народа его прав, расхищения государственного имущества - в общем, весь этот беспорядок после смерти Президента, скажу вам, был таким, какого Греция никогда, даже при самых тяжелых обстоятельствах, не видела до этого"43.
      Правда, попытки сохранить политическую стабильность в стране предпринимались и в этот период. Такой попыткой был созыв 5-го Национального собрания 5(17) декабря 1831 г. в Аргосе. Собрание избрало брата Иоанна Каподистрии Августиноса сначала председателем греческого правительства, а затем временным президентом Греции. Российское правительство признало передачу власти А. Каподистрии и обещало новому главе Греции всяческую поддержку.
      Хотя формально Англия и Франция также установили отношения с А. Каподистрией, но фактически они все более неприкрыто поддерживали мятежников Идры. Нессельроде писал 22 декабря 1831 г. (3 января 1832 г.) послу в Лондоне Ливену о позиции дипломатических представителей этих держав в Греции: "Резиденты Франции и Англии упорно продолжают оказывать покровительство зачинщикам мятежа на Идре и в то же время используют любую возможность, чтобы очернить и дискредитировать деятелей и действия администрации, пришедшей на смену той, которую возглавлял покойный президент"44. Здесь следует добавить, что командующие эскадрами Англии и Франции были еще более ярыми защитниками мятежников Идры, чем резиденты. Под их давлением Рикорд должен был отказаться от блокады бунтующего острова. Но он не подписал предложенную ему декларацию, разрешавшую судам идриотов выходить в море без документов, выданных им греческим правительством, и сохранил тем самым за собой право такие суда задерживать45.
      Взвешенная позиция Рикорда в политической борьбе, его уважение к памяти Каподистрии снискали ему большой авторитет в греческом политическом мире. Это нашло отражение в решении 5-го Национального собрания от 4(16) марта 1832 г. предоставить адмиралу греческое гражданство. В решении говорилось: "Г[осподин] адмирал, чувства благосклонности, которые В[аше] П[ревосходительство] постоянно питали к Греции, и отличные и полезные услуги, оказанные Вами ей... снискали Вам, г[осподин] адмирал, признательность означенного собрания, которое для того, чтобы показать Вам, как оно умеет ценить Вашу благородную деятельность, желает считать Вас в числе граждан Греции"46.
      15(27) марта 1832 г. собрание в Аргосе прекратило свою деятельность, а вскоре на политической сцене Греции снова произошла большая перемена. Правление временного правителя Греции А. Каподистрии оказалось действительно временным, оно продолжалось лишь две недели: не будучи в состоянии утвердить свою власть, в ночь на 31 марта (12 апреля) 1832 г. он покинул Навплию и отправился на свою родину Керкиру (Корфу). Среди немногих лиц, которые знали о его отъезде, был Рикорд. Он предоставил в распоряжение А. Каподистрии бриг "Парис", на котором тот вывез прах своего брата и перезахоронил его на Керкире. Так российский адмирал отдал долг памяти первому президенту Греции.
      В начале марта 1832 г. в Греции стало известно об избрании державами баварского принца Оттона греческим королем. Однако политическая нестабильность в стране не только сохранилась, но и усилилась. В этой нестабильной ситуации возросло влияние находившихся в стране представителей держав-покровительниц и особенно влияние командующих их эскадрами. Греческий политический мир разделился в соответствии с его внешнеполитической ориентацией, на "английскую", "российскую" и "французскую" "партии". Сенат - единственный легальный орган, признанный державами, - предпринимал попытки создать в стране какое-то подобие центрального управления. Он создавал одну за другой административные комиссии - то из пяти, то из семи, то из трех членов, - но все они были одинаково неработоспособны из-за разногласий их участников, принадлежавших к разным партиям. Причиной паралича в деятельности этих комиссий было также и полное отсутствие средств в государственной казне. Поэтому 5-е Национальное собрание обратилось к резидентам и адмиралам держав-покровительниц с просьбой предоставить Греции заем в счет будущих субсидий, которые они ждали от держав. Рикорд был единственным из представителей держав, кто откликнулся на эту просьбу. Он решил выделить в качестве займа из средств, выделенных на содержание эскадры, 10 тыс. испанских талеров47.
      В условиях острой политической борьбы между различными группировками их руководители обращались за помощью к представителям держав, чьи военные силы находились в Греции. Помощь эта оказывалась, что, разумеется, было вмешательством во внутренние дела Греции. Обвинения такого рода в некоторых исторических трудах содержатся и в отношении Рикорда. Так, Драгумис характеризовал российского адмирала как "одаренного человека", "честолюбивого, смелого, в высшей степени деятельностного, сверх необходимости вмешивавшегося в дела Греции"48. Вмешательство Рикорда в дела Греции, в пределах необходимого или сверх того, действительно имело место. Это происходило в условиях, когда другие державы тройственного союза весьма активно поддерживали свои "партии" в Греции. Особенно этот относится к Франции. У этой державы в Греции находились не только военные корабли, но и сухопутные войска. Французский контингент был введен в августе 1828 г. в Пелопоннес для ускорения вывода оттуда армии Ибрагим-паши. Хотя египетский полководец и его армия в сентябре того же года покинули Пелопоннес, французы не спешили выводить собственные силы с греческой территории. Более того, французское военное присутствие в Греции было значительно расширено. К концу 1832 г. французы взяли под свой контроль ряд пунктов в стране, в том числе Навплию. Французские военные активно поддерживали "французскую партию" в Греции и преследовали сторонников "русской партии", состоявшей главным образом из приверженцев Каподистрии.
      Рикорд в донесении Нессельроде писал 21 июня (3 июля) 1832 г. о начавшейся в апреле деятельности семичленной административной комиссии, где преобладали приверженцы Запада: "Административная комиссия, которая возвела в принцип увольнение всех служащих прежнего правительства, не перестает проводить против них все виды репрессий. Никто не защищен от преследований правительства, и вожди румелиотов служат для него орудием, для того чтобы подвергать оскорблениям и притеснениям всех тех, кто остался до последнего дня верен своей присяге". Одной из многочисленных жертв этих репрессий стал полковник Д. Каллергис, который при правлении И. Каподистрии командовал корпусом регулярной кавалерии и пользовался особой благосклонностью президента. Чтобы избавить его от преследований, Рикорд дал ему возможность покинуть Навплию и ожидать прибытия баварского короля в более безопасном месте49.
      Рикорд поддерживал и защищал и других сподвижников И. Каподистрии; среди них был и один русский. Как уже говорилось, много филэллинов-добровольцев из разных стран Европы и США приняли непосредственное участие в вооруженной борьбе греков за освобождение. Из русских филэллинов долгое время в литературе фигурировало только одно имя - Н. А. Райко. Новейшие изыскания в российских и греческих архивах позволили значительно пополнить список русских филэллинов50. Но, действительно, только Райко смог занять выдающееся место на греческой военной службе при правлении И. Каподистрии. После убийства президента Райко решил добиваться разрешения на возвращение в Россию, и Рикорд оказал ему поддержку в этом деле. "Г-н Райко, - писал он 8(20) октября 1831 г. Нессельроде, - русский дворянин, бывший поручик гвардейского драгунского полка, а в настоящее время подполковник греческой службы, главный начальник артиллерии и директор Центральной военной школы в Навплии, просит разрешения вернуться в Россию. Г-н Райко пользовался безграничным доверием и большим уважением Президента и больше того, осмелюсь это сказать, его особой дружбой". Адмирал просил вице-канцлера вмешаться в дело на стороне Райко, что, по его словам, "было бы актом справедливости в отношении человека, который столь справедливо пользуется в Греции наилучшей репутацией"51.
      В условиях, когда после смерти Каподистрии в Греции царили беззаконие и произвол, Рикорд пытался защитить ее граждан от насилий и грабежей. Ввиду того, что население Навплии страдало от бесчинств необузданной солдатни, Рикорд обратился к своим английскому и французскому коллегам с предложением ввести в город объединенный контингент для поддержания порядка, но получил отказ. Тогда командующий российской эскадрой решил действовать самостоятельно и высадил 100 человек для охраны наиболее важных пунктов в городе. Как он писал 7(19) апреля 1832 г. Нессельроде, "несмотря на небольшое число матросов, находившихся к настоящему моменту в моем распоряжении, эта мера, осуществленная с тем неустанным рвением, которое отличает русского солдата, имела полный успех. Гражданская гвардия была сформирована горожанами, и попытки нарушения порядка, провоцируемые мятежниками и их агентами, были пресечены в результате присутствия и проявления вооруженной силы"52. Но появление русских солдат на улицах Навплии вызвало неприязненную реакцию союзных адмиралов, по требованию которых Рикорд должен был вскоре солдат оттуда вывести. Как он сообщал Нессельроде 15(27) апреля 1832 г., численность российского контингента была уменьшена до 20 человек и функция его была ограничена охраной дипломатического представительства России53.
      Более успешной была попытка Рикорда спасти остров Спеце от преследований французского адмирала Гюгона. Жители этого острова вызвали гнев адмирала тем, что отказались принять в качестве губернатора Н. Скуфаса, принадлежавшего к "французской партии". Гюгон обвинил специотов в пиратстве и составил соответствующую декларацию от имени командиров союзных держав. Рикорд подписал эту декларацию, но на условии, что она будет опубликована лишь после того, как офицеры, представители трех держав, посетят Спеце и проверят справедливость выдвинутых против островитян обвинений. Офицеры, посетившие остров, не нашли там каких-либо следов пиратства. В результате, согласно донесению Рикорда от 21 июня (3 июля) 1832 г., "декларация была аннулирована и враждебные планы г-на Гюгона не имели каких-либо последствий"54.
      Усилия Рикорда по оказанию поддержки "русской партии" осуществлялись в очень непростой обстановке. Она осложнилась в результате прихода к власти в апреле 1832 г. семичленной административной комиссии. При ней в стране усилилась антирусская пропаганда. Жертвой необоснованных обвинений стал и сам Рикорд. В его донесении Нессельроде от 31 июля (12 августа) 1832 г. говорилось: "Новое правительство со времени вступления в свои обязанности не перестает показывать глубокую ненависть ко всему, что является русским. Газета "Минерва" служит ему орудием для того, чтобы распространять ложь, пригодную для удовлетворения его враждебности. Статьи против меня вставлены в этот листок, но я счел невозможным унизить себя до того, чтобы опровергать измышления, абсурдность которых, впрочем, всем здесь известна"55.
      Рикорд постоянно подвергался нападкам и со стороны командующих английской и французской эскадрами за его сотрудничество с определенными политическими силами Греции. По поручению своего правительства обвинения против Рикорда предъявлял и британский посол в Петербурге У. Хейтсбери. Хотя руководство России и отвергало эти обвинения, но, стремясь не обострять отношения с англо-французским блоком, постоянно призывало адмирала сохранять гармонию в общении с его коллегами. Сам же Рикорд считал нужным поддерживать, нравилось ли это кому-нибудь или нет, "русскую партию" в ее усилиях по прекращению междоусобицы и достижению национального согласия. Это показывает эпизод с приездом в Навплию Т. Колокотрониса.
      Колокотронис, выдающийся полководец войны за независимость и военный правитель Пелопоннеса, выступил с инициативой объединить военных представителей Пелопоннеса и Румелии, для того чтобы положить конец гражданской войне и анархии в стране. Кроме того, в канун прибытия в Грецию иностранного правителя с иностранными солдатами греческие предводители стремились зафиксировать наличие в стране национальной военной силы.
      Рикорд поддерживал эти стремления. Он принял на своем корабле Колокотрониса, прибывшего в Навплию 26 августа (7 сентября) 1832 г. Узнав о его пребывании на флагманском корабле российской эскадры, английский и французский адмиралы потребовали выдворить из столицы главу "русской партии", так как он якобы прибыл туда для того, чтобы свергнуть правительство. Но Рикорд отверг это требование. Как он утверждал в своем донесении Нессельроде от 1(13) сентября 1832 г., целью прибытия Колокотрониса в Навплию было положить конец кровопролитию и примирить враждующие партии.
      Знаменитый полководец и политик пробыл на борту русского военного корабля четыре дня. За это время у него было много встреч с сенаторами, также он договорился о примирении с большей частью румелиотских вождей. Рикорд, предвидя, что его отношения с Колокотронисом могут вызвать новые нападки на него со стороны представителей Англии и Франции, считал свои действия вполне обоснованными и необходимыми. Но, предполагая возможность упреков в свой адрес из Петербурга, он писал Нессельроде в донесении от 1(13) сентября 1832 г., что, "доставляя средства к восстановлению мира, спокойствия и нормального положения, я не думаю, что я вышел за рамки моих обязанностей и без страха представляю мое поведение на суждение Вашего превосходительства"56. В ответ Нессельроде, не давая какой-либо прямой оценки действий адмирала в данном конкретном случае, в очередной раз напомнил ему, насколько важно, "чтобы Вы старались оставаться в соединении с Вашими коллегами и тщательно избегать всякого предмета дискуссий или несогласия с ними"57.
      Попытки Рикорда содействовать национальному согласию и прекращению междоусобиц эффекта не дали. Более того, французы, действуя в интересах главы "французской партии" И. Коллетиса, установили свое господство в Навплии и стали притеснять членов Сената, состоявшего в основном из сторонников "русской партии". В связи с этим сенаторы решили покинуть Навплию и перебраться в более безопасное место. Но осуществить это намерение решились лишь семь сенаторов - меньшинство членов этого органа. В ночь на 28 ноября (10 декабря) 1832 г. они тайно отплыли из Навплии и перебрались на остров Спеце.
      Здесь они образовали временное греческое правительство, которому собирались вручить, до прибытия Оттона, кормило правления. Пост председателя временного правительства был предложен Рикорду. По словам автора исторического очерка о греческой войне за независимость, выбор этот объяснялся тем, "что за все время пребывания своего в водах Греции Петр Иванович Рикорд снискал всеобщее расположение греческого народа, любившего его за дознанные всеми чувства живейшей симпатии к греческому народу, его прямоту и твердость характера и за то, что русский адмирал пользовался более всех других искреннейшею дружбою покойного президента графа И. Каподистрии". Законность этого выбора сенаторы мотивировали тем, что, как уже говорилось, 5-е Национальное собрание предоставило Рикорду право греческого гражданства58. Разумеется, избрание адмирала российского императорского флота главой греческого правительства могло иметь лишь символическое значение, и Рикорд отклонил эту честь.
      Следует сказать, что в Петербурге не получили сколько-нибудь достоверной информации о столь значительном событии, как бегство части греческого сената из Навплии. Рикорд сообщал, что он противился этому отъезду и направил сенату соответствующее письмо59. При этом адмирал не упомянул, что сам переезд сенаторов произошел при помощи российской эскадры. Нессельроде в письме от 31 января (12 февраля) 1833 г. выразил удовлетворение в связи с тем, что Рикорд не был согласен с выездом сената из столицы, но выражал сожаление, что адмирал обратился к сенату сам, а не сделал это через барона П. И. Рикмана, поверенного в делах России в Греции. В подобном случае, продолжал вице-канцлер, это показало бы, что "люди, которые представляют Россию в Греции, действуют всегда на основании тех же самых инструкций и в самом совершенном согласии"60. Здесь вице-канцлер весьма прозрачно намекает, что между адмиралом и поверенным в делах отношения были не лучшими. Рикорд никак не мог согласиться с мнением Рикмана о необходимости смягчить свою позицию в сношениях с английскими и французскими резидентами и адмиралами и идти им на уступки. Когда Рикорд получил это письмо, в Греции произошла коренная смена власти.
      25 января (6 февраля) 1833 г. в Навплию прибыл на английском фрегате "Мадагаскар" баварский король Греции Оттон. Вскоре после начала баварского правления Николай I решил вернуть русские корабли на родину. В июне 1833 г. российские суда, одно за другим, покидали воды Греции. Через Константинополь вернулся в Россию и вице-адмирал. Рикорд мог покинуть Грецию с высоко поднятой головой: русские моряки под его командованием в 1828 - 1829 гг. внесли достойный вклад в освобождение Греции. В последующие годы адмирал в трудной борьбе со своими "коллегами" твердо поддерживал национальные силы Греции, стремившиеся сохранить дружественные русско-греческие отношения.
      По возвращении в Россию Рикорд занимал ряд высших должностей в военно-морском флоте. Одновременно он активно занимался научной и общественной деятельностью, был членом Санкт-Петербургской академии наук, Московского университета, ряда научных и технических обществ. В эти мирные годы Рикорд часто делился с друзьями воспоминаниями о своих походах по разным морям и океанам. Воспоминания его о походе на Средиземное море были смешанными. Как уже говорилось, адмирал до конца своих дней с гордостью вспоминал об осуществленной им зимней блокаде Дарданелл. В то же время, по сообщению его биографа, общавшегося с адмиралом в последние годы его жизни, из Греции "вынес он, вместе со славою, тяжелые воспоминания о смерти Каподистрии и о кознях начальников английской и французской эскадр, которые втайне действовали против Рикорда и несчастного президента Греции"61.
      П. И. Рикорд скончался 16(28) февраля 1855 г. в возрасте 78 лет. Смерть настигла его на боевом посту: после начала Крымской войны он был назначен командующим эскадрой, которая должна была защищать Кронштадт от вошедшего в Балтийское море английского флота.
      О человеческих качествах и достоинствах выдающегося российского адмирала известный журналист Н. И. Греч писал: "Природа одарила его умом ясным, проницательным и твердым. Он умел найтись в самых затруднительных обстоятельствах жизни и службы; ясно понимал свое положение и средства, и действовал по избранному пути неуклонно, безостановочно, внимая только голосу долга и чести"62.
      Пять лет, проведенных этим выдающимся мореплавателем и доблестным военным моряком в Греции, представляют важную страницу в истории традиционных русско-греческих связей. Эта "греческая" страница в биографии Рикорда заслуживает дальнейшего изучения, основанного на привлечении новых источников, в особенности архивных.
      Примечания
      1. Единственным известным нам исключением является книга: Палеолог Г., Сивинис М. Исторический очерк народной войны за независимость Греции и возстановления королевства при вмешательстве великих держав России, Англии и Франции, т. I-II. СПб., 1867. Авторы использовали архив П. И. Рикорда, предоставленный в их распоряжение вдовой адмирала Л. И. Рикорд.
      2. См.: Внешняя политика России XIX и начала XX века, т. 15, 16, 17. М., 1992, 1995, 2005.
      3. Общий морской список, ч. 4. СПб., 1890, с. 666 - 667.
      4. Греч Н. Биография адмирала Петра Ивановича Рикорда. - Морской сборник, т. XIX, N 11. СПб., 1855, с. 3.
      5. Внешняя политика России..., т. XV, с. 721.
      6. Там же, с. 18 - 19.
      7. Блокирование Константинополя эскадрою под начальством г-на контр-адмирала Рикорда. - Записки Ученого комитета Морского штаба Его Императорского величества, ч. VI. СПб., 1830, с. 185.
      8. Коллингвуд Кудберт (1750 - 1810)- адмирал, соратник Нельсона, командовавший британским флотом в Средиземном море.
      9. Мосолов К. Обозрение действий эскадры под начальством контр-адмирала Рикорда в Средиземном море. - Морской сборник, т. XIX, N 11. СПб., 1855, с. 21 - 22.
      10. Блокирование Константинополя..., с. 190 - 191.
      11. РГА ВМФ, ф. 315, оп. 2, д. 66, л. 79.
      12. Румелия - в начале XIX в. значительная часть Европейской Турции, включавшая в себя континентальную Грецию.
      13. РГА ВМФ, ф. 315, оп. 2, д. 66, л. 88. Исторический журнал 1829 и 1830 годов.
      14. Внешняя политика России..., т. XVI, с. 208.
      15. Шеремет В. И. Турция и Адрианопольский мир 1829 г. М., 1975, с. 52 - 53.
      16. Мосолов К. Указ. соч., с. 23.
      17. Полевой В. М. Искусство Греции. Новое время. М., 1975, с. 192 - 193.
      18. АВПРИ, ф. Канцелярия, оп. 469, 1830, д. 221, л. 42.
      19. См.: Буря и ея действие на фрегат Елисавету под начальством К. Л. Чистякова. - Записки Ученого комитета Морского штаба Его Императорского величества, ч. VI, с. 214 - 215.
      20. Внешняя политика России..., т. XVII, с. 261 - 262.
      21. Испанский талер, широко циркулировавший в те годы в Греции, был равен приблизительно пяти рублям ассигнациями.
      22. РГА ВМФ, ф. 315, оп. 2, 1830 - 1831, д. 67, л. 220 - 221.
      23. Там же, ф. 205, оп. 1, д. 557, л. 18.
      24. Там же, ф. 315, оп. 2, 1830 - 1831, д. 67, л. 180 - 181. Афины были переданы Греции только в апреле 1833 г.
      25. АВПРИ, ф. Канцелярия, оп. 469, 1830, д. 221, л. 3. Маратониси- населенный пункт на побережье Лаконии (Южный Пелопоннес).
      26. Внешняя политика России..., т. XVII, с. 424.
      27. Международные отношения 1815 - 1830 гг. М., 1983, с. 118.
      28. Woodhouse C.M. Capodistrias: the Founder of Greek Independence. London, 1973, p. 490; Λουκος X. H αντιπολιτευσ& #951; κατα του Κευβρνητη Ιω. Καποδιστρια. Αθηνα, 1988, σ. 338.
      29. Внешняя политика России..., т. XVII, с. 464 - 471; АВПРИ, ф. Канцелярия, оп. 469, 1831, д. 222, л. 23 - 49.
      30. Люгер - одномачтовое парусное судно, вооруженное 10 - 16 пушками небольшого калибра.
      31. Λουκος X. О. π., σ. 333.
      32. Внешняя политика России..., т. XVII, с. 464.
      33. АВПРИ, ф. Канцелярия, оп. 469, 1831, д. 222, л. 36.
      34. Correspondence du Comte J. Capodistrias, President de la Grece, t. IV. Geneve - Paris, 1839, p. 343.
      35. Мосолов К. Указ. соч., с. 36.
      36. АВПРИ, ф. Канцелярия, оп. 469, 1831, д. 222, л. 23.
      37. Палеолог Г., Сивинис М. Указ. соч., т. II, с. 75 - 76.
      38. Внешняя политика России..., т. XVII, с. 469.
      39. АВПРИ, ф. Канцелярия, оп. 469, 1831, д. 222, л. 15 - 17.
      40. Мосолов К. Указ. соч., с. 34.
      41. РГА ВМФ, ф. 205, оп. 1, д. 557, л. 45. Несмотря на секретный характер миссии И. И. Власопуло, о ней стало известно французскому резиденту в Греции А. Руэну. Согласно его сведениям, в ходе этой миссии идриотам были сделаны от имени И. Каподистрии более выгодные, чем прежде, предложения для урегулирования их претензий к правительству. - Λουκος X. О. π., σ. 317.
      42. АВПРИ, ф. Канцелярия, оп. 469, 1831, д. 222, л. 97.
      43. Vacalopoulos A. Histoire de la Grece modeme. Saint-Just-la-Pendue, 1975, p. 130 - 131.
      44. Внешняя политика России..., т. XVII, с. 645.
      45. Там же, с. 646.
      46. Палеолог Г., Сивинис М. Указ. соч., приложения, с. 212.
      47. АВПРИ, ф. Канцелярия, оп. 469, 1832, д. 238, л. 63.
      48. Iστορια του Eλληνικου 'Eθνους. Aθηναι, 1975, σ. 575.
      49. АВПРИ, ф. Канцелярия, оп. 469, 1832, д. 238, л. 85 - 86.
      50. См.: Арш Г. Л. Греческая революция 1821 - 1829 гг.: люди и события. - Россия и Греция: история и современность. М., 2008, с. 33 - 34.
      51. АВПРИ, ф. Канцелярия, оп. 469, 1831, д. 222, л. 104. Николай I разрешил Н. А. Райко вернуться в Россию, и тот прибыл в Одессу в середине 1832 г. См.: Достян И. С. Русский участник греческой революции. - Вопросы истории, 1978, N 4, с. 214.
      52. АВПРИ, ф. Канцелярия, оп. 469, 1832, д. 238, л. 60.
      53. Там же, л. 65.
      54. Там же, л. 88.
      55. Там же, л. 92.
      56. Там же, л. 113.
      57. Там же, л. 127.
      58. Палеолог Г., Сивинис И. Указ. соч., т. II, с. 244 - 245.
      59. Текст этого письма от 11(23) ноября 1832 г. см.: АВПРИ, ф. Канцелярия, оп. 469, 1833, д. 128, л. 3.
      60. Там же, л. 53.
      61. Мельницкий В. Адмирал Петр Иванович Рикорд и его современники. СПб., 1856, с. 220.
      62. Греч Н. Указ. соч., с. 16.