Sign in to follow this  
Followers 0

Кожанов Н. А. О проблеме вступления Ирана в ВТО

   (0 reviews)

Saygo

Кожанов Н. А. О проблеме вступления Ирана в ВТО // Восток (Oriens). - 2011. - № 1. - С. 111-116.

По состоянию на 2010 г., членами Всемирной торговой организации (ВТО) являются 153 государства. Еще около 30 стран, в том числе Россия, Казахстан, Алжир, Азербайджан, Йемен, Ирак, Афганистан и Исламская Республика Иран (ИРИ), сооб­щили о своей готовности присоединиться к этой международной структуре.

Ситуация вокруг заявки ИРИ о вступлении в ВТО, поданной еще 19 июля 1996 г., развивалась достаточно остро. Ее обсуждение продолжалось в течение 9 лет. В ходе каждого раунда переговоров (всего за это время состоялась 21 встреча) представители США под разными предлогами блокировали обращения иранцев [Кудаев, 2003, с. 252-­256]. Подвижка произошла лишь на заседании Генерального совета ВТО 26 мая 2005 г., когда после долгих и трудных дискуссий все же было решено принять ИРИ в Организацию в качестве наблюдателя. Идя на уступки, Вашингтон, вероятно, исходил из того, что изменения в вопросе присоединения Ирана к ВТО могут стать определенным стимулом для смягчения позиции ИРИ в ядерном вопросе. Однако в Тегеране это было расценено как очередной большой успех иранской дипломатии. Официальные представители ИРИ не только не пошли на уступки по “ядерному досье”, но и поначалу предполагали, что уже в ближайшем будущем их страна сможет стать полноправным членом ВТО.

О столь радужных перспективах было забыто после того, как в декабре 2005 г. министр торговли Ирана М. Мирказеми во главе значительной делегации, состоявшей из представителей министерств торговли, сельского хозяйства, Организации управления и планирования ИРИ, а также из ряда депутатов меджлиса, впервые принял участие в очередной министерской встрече стран - членов ВТО. По итогам мероприятия он подтвердил, что Иран по-прежнему намерен стать полноправным членом Всемирной торговой организации, однако процесс присоединения к ней, с точки зрения министра торговли, будет сопряжен с определенными трудностями. По мнению М. Мирказеми, руководству страны в значительной мере придется изменить свой ориентированный исключительно на импортозамещение подход к управлению производством и приложить все усилия для развития экспортного потенциала ИРИ. В данном ключе иранские аналитики заговорили о том, что для получения полноправного членства в ВТО Ирану понадобится не менее 10 лет, необходимых для проведения значительных изменений в структуре экономики ИРИ и внесения ряда поправок в торговое законодательство в соответствие с требованиями Организации.

Изначально предполагалось, что основные переговоры о вступлении Ирана в Организацию начнутся уже в 2006 г., как только будет сформирована соответствующая рабочая группа. По словам постпреда ИРИ при ВТО Э. Омидбахша, в ее состав должны были войти представители Евросоюза, некоторых стран Латинской Америки и государств Персидского залива, от готовности которых принять участие в консультациях и зависел-де их скорый старт. Однако, как оказалось в итоге, оправдаться этим надеждам было не суждено по причине нерасторопности самого Тегерана: необходимый для запуска переговорного процесса меморандум о своей внешнеэкономической деятельности ИРИ представила лишь 24 ноября 2009 г.

Возникшая четырехлетняя пауза официально объясняется значительным объемом работы, которую должны были проделать в Тегеране. Представители ИРИ обязывались предоставить экспертам ВТО подробную информацию о состоянии экономики и торговли, торговом и таможенном законодательстве, дотациях, стандартах, системе налогообложения, тарифах и т. д. Кроме того, должен был быть подготовлен подробный доклад о международных соглашениях, договорах и конвенциях, участником которых в настоящее время является Иран. Всю документацию по этому вопросу, а также иранское законодательство в вышеупомянутых областях предполагалось перевести на английский язык.

Нельзя не учитывать влияние на переговорный процесс и политической ситуации. Идея о вступлении ИРИ в ВТО была во многом детищем правительства реформаторов во главе с президентом С. М. Хатами (хотя заявка подавалась еще при президенте А. А. Хашеми-Рафсанджани). Сменивший его на этом посту в 2005 г. при поддержке неоконсерваторов М. Ахмадинежад явно был не готов продолжить дело либералов. Расширение ядерных разработок, нарастающее противостояние с США и Израилем, а также ряд других возникших политических проблем оттеснили вопрос присоединения к ВТО на второй план. Не исключено, что и сегодняшняя его актуализация может носить лишь демонстративно-популистский характер, призванный показать внешнюю “открытость” Тегерана и его готовность к сотрудничеству с мировым сообществом в противовес создаваемому США и некоторыми европейскими государствами образу агрессивной и несговорчивой страны, чьи действия невозможно предсказать. Насколько же на самом деле власти ИРИ готовы идти до конца в вопросе присоединения к ВТО - сказать сложно.

В целом сегодня в Иране не утихает дискуссия сторонников и противников вступления в ВТО. Последние считают, что присоединение страны к ней не отвечает национальным интересам, чревато ее превращением в сырьевой придаток и рынок сбыта товаров промышленно развитых стран. Оценивая негативные последствия присоединения ИРИ к Организации, они вполне объективно ссылаются на возможное ухудшение социальной ситуации в стране и снижение конкурентоспособности товаров целых отраслей экономики ИРИ (прежде всего сельского хозяйства) [Абадчи, 13861, с. 32-38]. Однако с течением времени число ярых противников вступления в ВТО заметно сокращается. Сегодня большинство иранских исследователей, равно как и официальных лиц ИРИ, рассчитывают на получение целого ряда ощутимых преимуществ от членства в Организации, таких как:

  • создание более благоприятных условий доступа на мировые рынки товаров и услуг на основе транспарентности, предсказуемости и стабильности развития торговых отношений со странами - членами ВТО;
  • доступ к механизму ВТО по разрешению споров, обеспечивающему защиту национальных интересов, если они ущемляются партнерами, и таким образом устранение дискриминации;
  • возможность реализации своих торгово-экономических планов путем эффективного участия в мировой торговой политике при выработке новых правил международной торговли [Gilanpour, 2006, p. 7; Абадчи, 1386 (2007/2008), с. 32-38].

В подтверждение серьезности своих намерений с 1999 г. по настоящий момент руководство страны предприняло ряд шагов, призванных внести качественные изменения в структуру экономики ИРИ, сделать ее более прозрачной и открытой для внешнего мира. В частности, был установлен единый валютный курс, принят более либеральный закон о привлечении и защите иностранных инвестиций, объявлено о введении НДС, начат процесс формирования законодательной базы для борьбы с коррупцией и отмыванием денег, а также по защите авторских прав. Предполагается также провести полномасштабную монетизацию льгот и сокращение объемов госсубсидий.

Наиболее существенными стали преобразования в сфере таможенного регулирования внешней торговли, начавшиеся в 2000-2003 гг. До того момента главным инструментом государственного вмешательства выступали нетарифные барьеры (квотирование, лицензирование, валютный контроль, субсидии и административные меры). Тарифные методы регулирования (таможенная пошлина, сборы и так называемый налог на коммерческую прибыль2) практически не использовались. Общий уровень таможенной пошлины на 2000 г. составлял лишь 2.7% [Iran. Trade..., 2001, p. 10].

В 2002-2003 гг. в рамках программы по подготовке страны к вступлению в ВТО в ИРИ произошла значительная замена нетарифных методов регулирования внешней торговли тарифными эквивалентами на основе адвалорной таможенной пошлины. После этого средняя ставка взимаемых таможенных пошлин в Иране для всей импортной продукции составила около 30% [Islamic Republic of Iran., 2004, p. 14]. Причем средний показатель для сельхозпродуктов в 2002 г. находился на уровне 23.5 -24.5%, что было значительно меньше, чем в среднем для развивающихся стран [Gilanpour, 2006, p. 7; Islamic Republic of Iran., 2004, p. 14]. Это позволило иранскому руководству сделать заявление в рамках его будущих планов по вступлению в ВТО о возможности еще большего сокращения тарифных барьеров на пути импорта аграрной продукции, которое должно было сопровождаться полным отказом от нетарифных методов регулирования, а также значительным снижением уровня господдержки сельхозпроизводителей.

Однако, как отмечают эксперты, сделанные иранским правительством шаги пока что не привели к кардинальным изменениям, необходимым для подготовки ИРИ к членству в ВТО. В последнее время в некоторых случаях даже наблюдается определенный отказ от ранее принятых решений. В частности, возникшее внутри страны среди производителей недовольство изначально заниженной таможенной пошлиной, не отвечавшей уровню отмененных административных барьеров, а также очень скоро давшая о себе знать неконкурентоспособность отечественных товаров привели к тому, что официальный Тегеран был вынужден частично отказаться от первоначальных замыслов по реформированию системы внешнеторгового регулирования.

Примерно с 2004 г. наблюдается постепенный рост средней таможенной пошлины. С 2007 г. для сельхозтоваров она составляет около 35%, вполне согласуясь с общей тенденцией развивающихся стран, где традиционно средняя ставка на импортные сельхозпродукты выше, чем общая средняя [Gilanpour, 2006, p. 7]. Не были полностью устранены и нетарифные барьеры. Как следствие, весьма сложной остается административная процедура по документарному оформлению экспортно-импортных операций. В соответствии с данными Мирового банка для осуществления экспорта одного контейнера товаров из Ирана в 2010 г. потребуется оформить 7 документов и затратить около 1061 долл. США, что в общей сложности займет 25 дней. Для сравнения, у главного регионального соперника ИРИ и действующего члена ВТО - Саудовской Аравии эти показатели равны 5 документам, 681 долл. США и 17 дням. В свою очередь, прохождение таможенных процедур для ввозимого в Иран контейнера займет 38 дней, потребует 8 документов и уплаты 1706 долл. США (18.5, 678 - для Саудовской Аравии соответственно) [Doing Business... 2010, p. 39].

С точки зрения экспертов, иранская экономика не готова и к снижению уровня внутренней господдержки отечественных производителей (особо существенным является целый ряд льгот на приобретение топлива и средств производства). По различным оценкам общий объем субсидий (предоставленных как потребителям, так и производителям) в 2009 г. в Иране составили около 90 млрд долл. США. Даже возможное их сокращение до 50 млрд долл. США в соответствии с предлагаемой правительством М. Ахмадинежада программой реформ может привести к росту себестоимости производства товаров на 75.8% и потребительских цен на 59.6% (все это без учета достаточно высоких естественных темпов прироста данных показателей)3.

В свою очередь, скачок цен на отечественную продукцию, происходящий на фоне снижения стоимости импортных товаров из-за сокращения таможенных барьеров, значительно уменьшит конкурентоспособность иранских производителей, переживающих и без того тяжелые времена. Наиболее серьезный удар будет нанесен прежде всего по сельскому хозяйству ИРИ, так как основным производителем аграрной продукции в Иране продолжают оставаться мелкие слабомеханизированные крестьянские хозяйства, объединенные в сбытовые или многоцелевые кооперативы. Сельскохозяйственная перепись 2003/04 г. в ИРИ показала, что наделами размером менее 5 га владеет 73% иранских хозяйств [Натаедж..., 1383, с. 43]. В среднем на каждого крестьянина приходится 2 га земли [Резвани, 1383, с. 4]. Опытным путем было установлено, что в условиях Ирана минимальный участок, который обеспечил бы удовлетворение нужд средней семьи и начал поставлять продукцию на рынок, составляет 7 га [Schirazi, 1987, p. 8]. В ситуации же, когда 73% хозяйств владеют менее 5 га, единственно возможным механизмом активизации их рыночной деятельности является господдержка. Ее мгновенная или быстрая отмена в ИРИ приведет к экономическому кризису и разорению основных производителей.

Сокращение господдержки в рамках вступления в ВТО вместе с понижением уровня таможенных барьеров, по некоторым оценкам, может иметь и негативные социальные последствия. В краткосрочной перспективе они выльются в снижение покупательной способности населения из-за значительного роста цен на отечественную продукцию. Так, только частичная отмена топливных субсидий может привести к ощутимому повышению себестоимости сельхозпродуктов (куриного мяса на 69%, куриных яиц на 67, молока на 76, говядины и баранины на 46-47%), весьма критичному в условиях низкого уровня жизни в Иране. Последующее сокращение цен из-за притока импортных товаров, как отмечают иранские исследователи, снимет остроту вопроса, актуализовав, однако, другую проблему: в условиях растущей конкуренции иранские производители начнут оптимизировать свое производство за счет применения новых (и ранее, в условиях низкой конкуренции, неоправданно дорогих) средств производства, ведущих к снижению уровня занятости в целом ряде секторов экономики. В первую очередь это коснется аграрно-промышленного комплекса, текстильного производства, сферы услуг, энергетической отрасли (за исключением нефтедобычи). В других отраслях, как считают иранцы, спрос на рабочие руки, возможно, и возрастет, однако востребованы будут прежде всего квалифицированные кадры, с недостатком которых может столкнуться страна [Меhрара, 1983, с. 171-194].

С определенной долей скептицизма экспертами воспринимаются действия иранского руководства в сфере привлечения прямых иностранных инвестиций (ПИИ), а также защиты интеллектуальной собственности. До сих пор не устранены вопиющие нарушения в сферах соблюдения авторских прав. Иран, хотя и является членом Всемирной организации по охране интеллектуальной собственности (ВОИС), присоединился к ряду международных конвенций, так и не подписал соглашение об авторских правах. Существующая же собственная нормативно-правовая база защищает исключительно иранцев, но не иностранцев. Копирование и распространение информационных технологий, печатной и видеопродукции достигает в ИРИ огромных масштабов, а в некоторых случаях поддерживается на государственном уровне. Надежды Запада на то, что вступление в ВТО вынудит официальный Тегеран начать борьбу с нарушителями авторских прав вызывают сомнение, так как представители ИРИ неоднократно выражали свое несогласие с ограничениями, накладываемыми в этом вопросе Всемирной торговой организацией [Security fears..., 2004; Business Monitor International..., Q2, 2009].

Принятый в 2002 г. новый закон о привлечении иностранных инвестиций и их защите оказался несомненным шагом вперед для Ирана, где прямые зарубежные инвестиции были затруднены после 1979 г. Указанный документ предоставил иноинвесторам национальный режим и режим наибольшего благоприятствования, что полностью соответствует требованиям ВТО. Более того, в случае нарушения договора со стороны иранского партнера государство обязалось восстановить все потери или их часть (в зависимости от договора). Иностранный капитал имеет мало ограничений по вывозу, что обеспечивает его ликвидность, а также освобождается при инвестировании в ориентированные на экспорт производства от прохождения целого ряда административных процедур, которые неизбежны для иранских компаний.

В то же время в законе 2002 г. существуют и некоторые ограничения: иностранцам, как и раньше, запрещены скупка земли и получение в собственность природных ресурсов страны. Недовольство у зарубежных компаний вызывают ограничения по инвестированию в энергетический сектор, а также базирование основной части контрактов в этой сфере на схеме “by-back” (инвестиции возвращаются в виде произведенной непосредственно или опосредованно с помощью созданного/завезенного оборудования продукции). Фактически до сих пор закрыта для ПИИ банковская сфера. Периодически звучащие заявления официальных лиц ИРИ о скором начале деятельности представительств иностранных финансовых институтов за пределами иранских СЭЗ пока подтверждения не нашли. Медленно идет процесс создания совместных межгосударственных банков (наиболее успешно реализуется лишь ирано-венесуэльский проект). Главным сдерживающим фактором здесь остаются как неразвитая правовая база, так и существующий запрет на проведение операций с использованием процентной ставки.

Наибольшие же нарекания Иран как страна-претендент на полноправное членство в ВТО при обсуждении существующего режима ПИИ получает за значительные риски административного характера. Сильное государственное вмешательство стало серьезным тормозом на пути иностранных инвестиций. Более того, иранская правительственная политика в этом вопросе славится значительной изменчивостью. В частности, из-за внутрииранских разногласий произошли необоснованные с точки зрения международных правовых норм разрывы контрактов с турецким оператором сотовой связи “Турксел” и турецко-австрийской компанией “ТАВ”, которая должна была обеспечивать эксплуатацию нового тегеранского аэропорта “Имам Хомейни”. В 2007 г. без объяснения причин Иран отказался предоставить индийцам обещанное им нефтяное месторождение Джофейр, передав его белорусам. Позже ситуация повторилась с месторождением нефти Северный Азадеган, которое вместо китайцев по ранее достигнутым договоренностям должны были разрабатывать российские компании. Все это снижает доверие иностранных инвесторов к ИРИ и заставляет их опасаться за вкладываемый капитал. Сильная бюрократизация, взяточничество, развитая система госконтроля привели к тому, что местные чиновники боятся принимать решения или ищут в них свою выгоду. Поэтому переговоры по участию иностранных инвесторов в совместных проектах ведутся годами. В результате в своем годичном обзоре МБРР посчитал Иран одной из наименее привлекательных стран (165-е место из 183) для осуществления ПИИ с точки зрения обеспечения их безопасности [Doing Business., 2010, p. 28-31].

Подводя итог, можно сказать, что сегодня на пути вступления Ирана в ВТО стоит целый ряд проблем, требующих решения. Местные экономисты, в основном поддерживающие идею о присоединении к Всемирной торговой организации, все же требуют от правительства тщательно взвешивать каждый свой шаг в этом направлении. Опасение вызывают прежде всего два момента: снижение конкурентоспособности отечественной экономики и возможные потрясения в социальной сфере. После вступления в ВТО в ИРИ неизбежно придут западные компании, принять которые без негативных для себя последствий иранский внутренний рынок пока не готов. Исходя из этого, можно прогнозировать достаточно долгий переговорный процесс между Тегераном и ВТО, направленный на выторговывание максимально льготных условий по перестройке иранской экономики, с целью дать внутреннему производителю как можно больше времени для приспособления к требованиям Организации. Помимо экономических существует также и ряд значительных политических трудностей, связанных прежде всего с развитием ситуации вокруг ядерной программы ИРИ. Все это позволяет считать заявленный иранцами 2017 год как время их вступления в ВТО весьма приблизительным сроком, в который они, скорее всего, не уложатся.

Примечания

1. 1386 г. солнечной хиджры - согласно принятому в ИРИ летосчислению, т. е. 2007/2008 г.
2. По своей сути это та же таможенная пошлина, ставка которой определяется не парламентом, а правительством.
3. По расчетам Центра исследований меджлиса: [majlis.ir/mhtml/].

Список литературы

Кудаев С. М. Иран и ВТО // Ближний Восток и современность. М., 2003. № 17.
Business B. Business Monitor International: Iran Pharmaceuticals and Healthcare Report. Quarter 2, 2009.
Doing Business. Iran, Islamic Rep. Washington, 2010.
Gilanpour O. Challenges of Iran’s Agriculture Sector in Accession Process to the WTO. Vienna, 2006.
Iran. Trade and Foreign Exchange Policies in Iran. Reform Agenda, Economic Implications and Impact on the Poor / Ed. D. Tarr. Washington, 2001.
Islamic Republic of Iran. An Agricultural Policy Note. Report № 29428-IR. Document of World Bank. Washington, 2004.
Schirazi A. The Problem of the Land Reform in the Islamic Republic of Iran. Complications and Consequences of an Islamic Reform Policy. Berlin, 1987.
Security fears spark Linux drive in Iran // The Agn. 2004. September 21.
Абадчи А. Р. Пейвастан-э иран бе сазман-э тиджарат-э джаhани дар бахш-э кешаварзи (Сельско­хозяйственный аспект присоединения Ирана к ВТО) // Фанавари ва тоусеэ-йэ санат-э бастэбанди (Технологии и развитие упаковочной отрасли). № 49. 1386 с.х. (2007-2008).
Мехрара М. Барраси-йэ асар-э каhеш-э тарафэ аз тариг-э элhаг-э иран бэ WTO бар баhшhа-йэ эгтесади (Исследование влияния сокращения таможенных тарифов в рамках присоединения Ирана к ВТО на отрасли экономики) // Та`игат-э эгтесади (Экономические исследования). 1483 (2004/05). № 80.
Натаедж-е тафсили-йе саршумари-йе амуми-йе кешаварзи (Подробные результаты всеобщей сельскохозяйственной переписи 1382 г. (2003-2004)). 1382 с.х. Техран, 1383 с.х. (2004-2005).
Резвани М. Р. Мукаддаме-и бар барнамеризи-йе тоусе’-йе рустаи дар иран (Введение в систему планирования сельского развития в Иране). Техран, 1383 с.х.


Sign in to follow this  
Followers 0


User Feedback

There are no reviews to display.




  • Categories

  • Files

  • Темы на форуме

  • Similar Content

    • Каримова Н. Э., Тулибаева Ж. М. Китайские и тимуридские источники о взаимоотношениях Китая и Центральной Азии в конце XIV - первой четверти XV в.
      By Saygo
      Каримова Н. Э., Тулибаева Ж. М. Китайские и тимуридские источники о взаимоотношениях Китая и Центральной Азии в конце XIV - первой четверти XV в. // Вопросы истории. - 2019. - № 7. - С. 64-79.
      Публикация посвящена истории взаимоотношений Китая с государствами Центральной Азии в конце XIV — первой четверти XV века. На основе анализа сведений из китайских и тимуридских источников, исследуются характерные особенности их посольских и торговых связей в рассматриваемый период. Работа подготовлена в рамках гранта Министерства образования и науки Республики Казахстан по финансированию фундаментальных и прикладных научных исследований.
      Империя Мин (1368—1644) была провозглашена в Китае в 1368 г., но под властью нового правительства находились далеко не все провинции, составлявшие «собственно Китай». В конце XIV в. основные военные силы минского правительства были сосредоточены на северо-западных рубежах.
      Для защиты сухопутных торговых путей в страны Центральной Азии и далее на Запад, а также в целях установления своего господства в Восточном Туркестане, первому китайскому императору Мин Тайцзу (1368—1398) необходимо было контролировать приграничные с Китаем северные территории.
      Минская империя начала восстанавливать движение по сухопутным путям на Запад лишь в первой четверти XV в., предварительно укрепив отношения со странами Южных морей. Это было связано, прежде всего, с нестабильностью на северных границах Китая, где продолжались войны с монголами, кроме того, удаленностью первой минской столицы (Нанкина) от северо-западных границ. Перенос столицы в начале XV в. в Пекин не мог не способствовать возрастанию внимания к северо-западным сухопутным рубежам.
      В условиях формирования в Китае нового централизованного государства главной задачей внешней политики минского правительства было «восстановление международного престижа как суверенного государства и прекращение вторжений извне»1. Достижение этих целей требовало гибкости при контактах с сопредельными странами.
      Первое время императоры династии Мин проводили в отношении стран Туркестана политику «хуай жоу» (политика расслабления, добрым отношением привлекающая на свою сторону). Например, в главе 89 «Мин Тайцзун шилу» («Правдивые записи об императоре Мин Тайцзуне») отмечено: «Высочайшее указание ганьсуйскому цзунбингуаню (чиновник для поручений. — Н. К., Ж. Т.) Ли Биню: Мухаммад (Махама) из Бешбалыка направил посла с дарами. Торговцы из этого города поступают по своему желанию. Люди издалека... радушно принимать, заботиться, обязательно следить, чтобы добрым отношением привлекать на свою сторону.»2.
      Во второй половине XIV в. для отношений минского двора с иноземными государствами был весьма характерен принцип «много давать и мало получать»3. При такой политике первоначальная форма торгового обмена в виде «даров-вознаграждений» стала трансформироваться. Имея при себе товары, помимо тех, что были предназначены императору, они обменивались ими с населением внутренних районов Китая. Торговые люди часто выдавали себя за посланцев с дарами, проникали в Китай и торговали в различных городах Ганьсу и Шаньси. Согласно историческим документам, «. послы из западных стран в большинстве своем купцы, под видом подношения даров, обладая покровительственной принадлежностью к различным ведомствам, действуют в собственных интересах»4.
      Правители центральноазиатских государств под видом подношения подарков правящей династии Китая организовывали торговые отряды, снабжая их огромным количеством «даров», а на самом деле «товаров», которые те распродавали по дороге к китайской столице, а затем — на постоялых дворах в самой столице. Практика, когда ввозимые лошади делились на две части — десяток лошадей императору в дар, а остальные на продажу — часто использовалась членами дипломатических миссий.
      Зарубежные посланники к минскому двору иногда пытались увеличить в списке преподносимой ими «дани» перечень подарков, предназначенных лично императору, надеясь получить в ответ еще более ценные дары. С этой целью иногда изготавливались фальшивые посольские грамоты. Более того, осознавая выгоду «дани» для себя, они просили «разрешения» приносить «дань». Например, в «Мин ши» отмечено, что «вожди варваров неоднократно добивались права приносить дань»5, «[варварам] разрешили приносить дань»6, «прислали людей с грамотой... с просьбой [разрешить] принесение [дани]»7. Были случаи отказа минского Китая от «дани», например, однажды минский император пригрозил Турфану «навечно запретить приносить дань»8. Иногда двор принимал компромиссные решения: «дань» не отвергать, однако «вознаграждение» уменьшить9.
      Многочисленные факты нарушения сроков принесения иноземцами «дани», а также несоответствие числа упоминаний «даннических» посольств в китайских хрониках и династийных историях отмечают исследователи отношений минского Китая с государствами Центральной Азии. Если в «Мин шилу» упоминаются практически все приезды посольств, то в «Мин ши», в разделе «Бэньцзи» (Основные анналы) — только четверть. Еще меньше упоминаний о приезде посольств из государств Западного края в разделе «Сиюй чжуань».
      Исследователи считают, что это связано с тем, что составители династийной истории «Мин ши» сохранили средний интервал принесения «дани» чужеземцами (примерно раз в три года), чтобы создать на бумаге иллюзию их подчинения установленным в Китае правилам, тогда как в действительности такая периодичность не соблюдалась10. Таким образом, существует еще одно подтверждение номинального характера «дани», приносимой минскому двору.
      В китайских источниках сохранилось достаточно сведений о со­вместных посольствах стран, расположенных к западу от Китая. Например, в главе 254 «Мин Тайцзун шилу» записано: «в 20-й год Юнлэ (1422 г.) Чжэмаэрдин из Лючэна, а также кумульский даши (глава, учитель, наставник буддийской школы. — Н. К., Ж. Т.) Лудубудин и другие преподнесли две тысячи с лишним овец, [в ответ] пожалованы подарки»11. Там же, в главе 140, находится свидетельство того, что в «в 11-й год Юнлэ (1413 г.) из Хочжоу, Лючэна, Кашгара и других мест прибыли послы с дарами — западными лошадьми, львами, леопардами и др., в ответ пожалованы подарки»12.
      В «Сиюй чжуань» («Повествовании о Западных странах»), в главе 332 «Мин ши» сказано, что в «середине правления Хунъу (1368—1398) из Самарканда несколько сот человек прибыли в Бешбалык. Их ван (глава, князь, правитель. — Н. К., Ж. Т.) Хайдар-ходжа (Хэйдыэр-хочжэ) направил цяньху (мингбаши, тысячник. — Н. К, Ж. Т.) Джамал ад-Дина (Хамалидин) с дарами. В 1391 г. достигли столицы, преподнесли лошадей.»13
      Послы и торговцы из государств Центральной Азии часто прибывали с посольскими караванами к китайскому императорскому двору. Выше уже говорилось о приезде послов из Самарканда в Китай через Бешбалык. По данным китайских источников, за период правления в Китае первого императора Мин — Тайцзу (1368—1398) — Амир Тимур прислал семь посольств: в 1388 г. прибыл посол Мавлана Хафизи (Маньла Хафэйсы) с лошадьми (15 голов) и двумя верблюдами; в 1389 г. он же привез в Китай 205 лошадей; в 1392 г. Шайх Али (Шэхали) доставил лошадей, верблюдов и местные товары; на следующий год (1393) посольство из Самарканда привезло лошадей (84), верблюдов (6), ворсистую ткань (6 кусков) и другие местные товары; в 1395 г. посол Далимиши прибыл в столицу Китая с лошадьми (200); на следующий год он же пригнал 212 лошадей; наконец, в 1397 г. некто Алемадань (как отмечают китайские документы, мусульманин) и еще 20 человек, а также мусульманин Чжалула и его люди (191 чел.) пригнали в Китай 1095 лошадей14.
      В главе 56 «Мин Тайцзун шилу» есть запись о послах, направленных из Самарканда Халил Султаном: «1408 г. Из Самарканда Шайх Нур ад-Дин (Шахэй Нуэрдин) и другие преподнесли лошадей...»15. В 1409 и 1410 гг. снова прибыли послы из Самарканда — Мухаммад и Ходжа Умар, которые преподнесли «лошадей, необработанный нефрит, нашатырь», в ответ им «пожалованы деньги, одежда». Это сведения также из «Правдивых записей о Тайцзуне» (гл. 62 и 71)16.
      Все товары местного производства, преподносившиеся в качестве даров императорам династии Мин, можно классифицировать по следующим основным видам: домашние животные (лошади, верблюды, овцы); шкурки соболя, горностая, овец и других животных; хлопчатобумажные и шерстяные ткани, войлок, грубая шерстяная ткань, сотканная из овечьей шерсти, тафта и другие виды тканей; редкие животные, среди которых львы, леопарды, тигры, слоны; дорогие лекарственные растения и материалы — шафран (фанъухуа), панты, рога сайгаков, мастика (жусян); драгоценные и полудрагоценные камни для ювелирных изделий — нефрит (яшма), алмазы, агаты, кораллы; традиционная продукция ручного производства — булатные мечи, различные ножи, седла; а также другая разнообразная продукция — особый краситель (хуэйхуэйцин и хун хуа), такамахак (хутунлэй), зеркала, бронзовые колокола, нашатырь и др.
      О применении некоторых из них сообщается в китайских источниках, например, о мастике (жусян), которую еще называют «лудунсян». Это затвердевшая смола соснового дерева, использовавшаяся в китайской медицине. Нашатырь также широко применялся в китайской медицине, а также в сельском хозяйстве и промышленности.
      Особый краситель «хуэйхуэйцин» — это вид краски, необходимый при производстве фарфора. В «Правдивых записях» есть сведения о том, что «. хуэйхуэйцин мусульманские чужеземцы из западных стран привезли в дар, купить его трудно»17.
      «Хун хуа» или «хуан лань» — сафлор, растение, которое проникло в Китай с Запада во II в. до н.э. В китайских источниках есть сведения, что растение «хуан лань» было привезено Чжан Цянем, известным китайским путешественником и дипломатом II в. до н.э., и быстро распространилось по стране. В течение многих веков последующие поколения сажали его и получали плоды. В высушенном виде оно употреблялось для окраски шелка.
      В китайской литературе периода Хань (206 г. до н.э. — 220 г.) приводятся многочисленные данные о красителях, применяемых для окраски тканей. Одним из самых распространенных из них в течение всей истории Китая было красящее в синий цвет индиго, которое добывалось из ствола и листьев ряда растений, объединенных общим термином «лань» (синий). Впервые упоминание об индиго встречается в «Ши цзине»18. Для получения желтого цвета ткани красили корой бархатного дерева «бо». В древних китайских письменных источниках названо несколько растений, используемых для окраски тканей в черный цвет. Одним из красителей являлось растение «шу вэй», стебель и листья которого служили для изготовления красок19.
      В книге «Золотые персики Самарканда» рассказывается о «хутунлэе», который еще называют «хутунцзянь, хутунлюй, такамахак», это — камедь (живица) «бальзамного тополя» (хутун). Камедь широко использовалась в медицине при лечении лихорадки, болезней желудка, а также при изготовлении ювелирных изделий. Камедь поступала в Китай из Ирана и центральноазиатского региона20.
      «Хуцзюань даобу» — это вид хлопчатобумажной ткани, производимой в Восточном Туркестане, условно ее называли тюль, тафта. Выращивание хлопка в Туркестане имеет давнюю историю. Как отмечает китайский историк Хэ Янь, только после эпох Сун (960—1279) и Юань (1279—1368) хлопок проник во внутренние районы Китая21. И в начале эпохи Мин китайцы еще не могли полностью удовлетворять свои потребности в хлопке, во многом из-за противостояния с северными монголами. Таким образом, привозимая из стран Туркестана тафта, была одним из важных продуктов обмена с Китаем.
      Ценные камни привозились, в основном, из районов Кашгара и Хотана, а редкие животные доставлялись из стран Центральной и Западной Азии и из других мест.
      Важнейшей же статьей в товарообороте государств Туркестана с Китаем была торговля лошадьми. В северных районах славились усуньские и илийские скакуны, а в южных были известны породы «яньци», «хэчжун» и другие. В центральноазиатском регионе с древних веков занимались разведением знаменитых лошадей, среди которых китайские императоры особенно ценили ферганских скакунов, называя их «небесными» (тяньма) и «потеющими кровью» (ханьсюэ ма).
      Далеко за пределами региона были известны самаркандские и хорезмские скакуны. Согласно источнику «Тан хуэйяо» («Сводное обозрение династии Тан»), «лошади Канго... это порода даваньских лошадей, описания очень схожи»22. Китайский историк Лань Ци, исследователь истории Самарканда, на основании данных многих письменных источников, делает вывод, что танские императоры мечтали заполучить самаркандских лошадей23.
      Во время военных конфликтов Минской династии с северными монголами и чжурчжэнами 24 возникала острая потребность в большем количестве лошадей. В сложившейся ситуации императоры поощряли ввоз в страну и торговлю лошадьми на крупных базарах в Ганьчжоу, Лянчжоу, Ланьчжоу, Нинся. Количество лошадей увеличивалось вплоть до правления императора Цзяцзин (1521—1567).
      По сведениям китайских источников, наибольшее число лошадей в период Мин поставлялось из Кумула и государства ойратов Вала. А во время правления Тяньшунь (1457—1464) из Вала пригнали самое большое число лошадей за один раз: тогда «прибыло свыше трех тыс. чел., пригнавших более 10 тыс. лошадей»25.
      Центральноазиатские послы и торговцы вывозили из Китая чай, китайский шелк, фарфоровые изделия, ревень, мускус и другие товары. Исторические хроники эпохи Мин скрупулезно перечисляют китайские товары, которые пользовались спросом у чужеземцев. Например, в «Докладах императорам Мин из иноземных и даннических стран» имеются сведения о просьбах послов выдать им в ответ на принесенную «дань» определенные китайские товары.
      На вывоз некоторых товаров, производившихся в Китае, были наложены запрет или ограничения. Например, в главе 71 «Мин Инцзун шилу» («Правдивые записи об императоре Мин Инцзуне») есть сведения о том, что в «5-й год Чжэнтун (1440 г.) из Кумула и других мест посол Тото-Бухуа (Токто) и другие прибыли ко двору с дарами, пожелали в награду поменять тафту на чай, тюль и другие товары. Чай является продуктом, запрещенным к вывозу за пределы Китая. Тюль и другие товары можно обменять...»26
      Минские послы, направляясь в города Туркестана, кроме императорских указов брали с собой большое число дорогих предметов (золотую и серебряную посуду, фарфор и др.), которыми одаривали местных правителей, кроме того, жаловали им большое количество денег (цайби и хоби) и различные титулы. В китайских источниках эта форма обмена дарами названа «гун-цы», что дословно означает «дары — вознаграждения». В китайских источниках принято значение иероглифа «гун» — как «дань», но дары, подносимые императорам правящих династий Китая, нельзя было рассматривать всегда как свидетельство отношения вассала к своему сюзерену, тем более, что в ответ они получали подарки, по ценности иногда превосходившие преподнесенные дары27.
      В главе 113 «Правдивых записей» приводятся сведения об ограничении на закупку чая: «В 4-й год Тяньшунь (1473 г.) кумульский чжуншунь-ван (правитель преданный и покорный. — Н. К., Ж. Т) Манавэньдашири и другие отправили посла Шидалимиши и других ко двору. Это посоль­ство просит разрешения купить тюль, чай, фарфор и другие товары. на чай и металлические орудия нельзя обмениваться, только по специальному разрешению можно вывозить их за пределы Китая»28.
      В главе 74 «Правдивых записей о Уцзуне (1506—1522), императоре династии Мин» («Мин Уцзун шилу») записано, что в «6-й год Чжэндэ (1511 г.) кумульский чжуншунь-ван Султан-Баязет (Сутань-Баяцзи) отправил посла Аду-ходжу и других с дарами, а те незаконно скупали чай у населения. Императорским указом [отмечено] нарушение государственных запретов. Законом нужно уменьшить награду»29.
      Чай был одним из наиболее желанных предметов обмена с Китаем, он имел большое значение в повседневной жизни кочевников. Правящая династия Китая считала, что строгие правила, ограничивавшие вывоз чая из страны, являются действенной мерой по надзору и расширению китайского влияния на Туркестан. С точки зрения китайских чиновников, проводимая чайная политика обеспечивала контроль над «варварами» лучше, чем десятки тысяч хорошо вооруженных воинов30.
      В «Своде законов династии Мин» приводятся следующие сведения о товарах, входивших в статью разрешенных для купли приезжавшим в столицу послам и торговцам. О посольстве из Кумула, посетившего столицу, говорилось, что каждому человеку было разрешено купить: «чай — 50 цзиней (примерно 0,5 кг), фарфор «цинхуа» — 50 штук, медно-оловяный сосуд для супа — штук, тонкий шелк (газ) каждого цвета по 15 кусков, тюль (тафта) — 30 кусков, 3 ткацких челнока, вручную сотканное полотно — 30 кусков, хлопок — 30 цзиней, цветной ковер — 2 штуки, бумажные кони (с изображением бодисатв) — 300 листов, красители — 5 цзиней, фрукты, сахарный песок, сухой имбирь, каждого по 30 цзиней, лекарств — 30 цзиней, слива “муме” — 30 цзиней, черно-белые квасцы — 10 цзиней. Неразрешенных товаров много. На постоялом дворе открыт базар на 5 дней...»31 Из примера видно, что торговцы вывозили из Китая в свои страны огромное количество товаров, которые выгодно продавали, поэтому в свои последующие поездки они брали с собой еще большее число даров, а на самом деле товаров, чтобы обменять их у населения Китая.
      Послы и торговцы, составлявшие торгово-посольские караваны, отправленные под видом подношения даров, занимаясь куплей-продажей, по нескольку лет не возвращались домой. Например, в главе 3 «Мин Шицзун шилу» («Правдивых записей о Шицзуне, императоре династии Мин») сказано, что «в 1512 году турфанские [и] кумульские послы прибыли с дарами, торговали в столице. Остались на три-четыре года»32. Там же, в главе 100, есть сведения, что «в 1529 году из Кумула и других мест прибыли послы с дарами. По дороге останавливаются, торгуют, стремятся к выгоде, по прошествии года не возвращаются»33.
      В качестве преференций для стран Туркестана, Минский двор позволял их посольствам не платить взимаемые налоги и свободно торговать с населением. Поощряя приезды центральноазиатских посольств, император Чэнцзу (1403—1425) таким образом использовал местную политическую власть этого региона для устранения монгольской угрозы с севера. Как отмечено в «Повествовании о Западных странах», в главе 332 «Мин ши», в год восхождения на трон (1403 г.) Чэнцзу издал высочайший указ, в котором, в частности, было сказано: «... отныне всех чужеземцев пропускать в Китай, повиноваться»34.
      При подобной политике поощрения торговые караваны из стран, лежавших западнее Китая, «заполнили все дороги», их повозки, груженные товарами, «достигали более ста»35. В первую четверть XV в. торговые отношения Поднебесной с западными странами достигли наивысшего расцвета за весь период правления династии Мин.
      Естественно, что количество посольств из Туркестана стало увеличиваться, а число людей в них расти. Иногда прибывало до десяти посольств в год из одного государства. Еще предыдущее не успевало уехать, как следующее уже приезжало. Количество людей в них было различным, самое многочисленное насчитывало свыше 1800 человек36.
      Государства Центральной Азии старались поддерживать торговые отношения с Китаем, откуда поступали товары, ставшие уже необходимыми в повседневной жизни, а со стороны Минской династии торговля была важным действенным рычагом политического воздействия на ближайших соседей. Как пишет китайский историк Хэ Янь, правящие династии часто проводили так называемую политику «закрытых дверей» по отношению к отдельным странам Туркестана, наказывая таким образом их правителей37. Хотя на самом деле в китайских источниках есть свидетельства, как турфанский Султан-Ахмад, захватив Хами (Кумул), закрыл проход Цзяюйгуань, тем самым приостановив торговые отношения Китая с западными странами: «Султан-Ахмад... грабил все караулы, слышно напал на Сучжоу, опустошил Ганьчжоу. В 7-й год Хунчжи [1494 г.] закрыл Цзяюйгуань, прекратились дары из Сиюя (Западных стран), приказал недовольным возвратиться на Запад [домой], оставил 400 оседланных лошадей в Хами (Кумуле)...»38
      И все же, несмотря на частые конфликты между правителями Восточного Туркестана и династии Мин, в эпоху Мин установились сравнительно стабильные и регулярные торговые отношения, которые положительным образом влияли на расширение экономических и культурных взаимосвязей и на подъем хозяйственной деятельности внутри этих стран. Огромную роль в этом сыграл возрожденный Великий шелковый путь.
      Основатель династии Мин не уделял должного внимания отношениям с центральноазиатским регионом. Хотя, в китайских источниках есть записи о прибытии нескольких посольств от Амира Тимура за последние два десятилетия XIV столетия, вероятно, их составляли не официальные лица, а просто торговцы из Центральной Азии, которые называли себя посланниками Тимура, чтобы получить возможность заниматься коммерцией на рынке Китая. Купцы знали, что они могли проникнуть в Поднебесную только как официальные посланники, но не как частные лица39.
      Первым немногочисленным миссиям из Центральной Азии был оказан сердечный прием. Этот краткий период хороших отношений закончился прибытием посольства из Самарканда в октябре 1394 г., которое привезло 200 лошадей и письмо, якобы написанное Амиром Тимуром. Письмо расхваливало китайского императора и признавало его выдающейся личностью в мире40. Однако использование в тексте послания самоуничижительных слов, таких как «не знаем, как отблагодарить за милость», «счастье, которое дотоле нам не было ведомо», «с почтением услышал о совершенствах мудрейшего»41, вызывает сомнение в подлинности данного письма. Трудно представить, чтобы Амир Тимур, известный жестким и воинственным характером, написал такое заискивающее официальное послание.
      Минский император, тем не менее, польщенный «подчинением» известного мусульманского завоевателя, в 1395 г. послал дипломатическую миссию в Самарканд. Он отправил Фу Аня, Го Чжи, цензора Яо Чэня, евнуха Лю Вэя и еще 1500 чел., чтобы продемонстрировать свою благосклонность в обмен на лояльность. Ответное послание минского императора, в котором Амир Тимур именовался «вассалом», разгневало центральноазиатского правителя. Он распорядился задержать Фу Аня и все посольство, отправив их в турне по своей обширной территории от Самарканда до Исфахана с целью попытаться впечатлить своей империей42.
      Два года спустя, в 1397 г., китайский двор, обеспокоенный судьбой своих посланников, направил второе посольство во главе со специальным уполномоченным Чэнь Дэвенем, чтобы навести справки, но и оно также было задержано Тимуром. В следующем году император Мин Тайцзу умер, а волнения в стране после его смерти временно отвлекли китайское правительство от дальнейших действий43. Тимуридский историограф Шараф ад-Дин Али Йазди, описывая события 1397 г., упоминает о прибытии китайских послов в ставку Амира Тимура во время его зимовки в селе Чиназ Ташкентского вилайета. Согласно сведениям придворного историографа, китайские послы преподнесли соответствующие подарки. Амир Тимур, хорошо приняв послов китайского императора, разрешил им вернуться44.
      Новый император Китая Юнлэ, который взошел на престол в 1403 г., обеспокоенный тем, что послы, отправленные его отцом к Тимуру, все еще не вернулись из Центральной Азии, направил еще одно посольство, снабдив его 800 верблюдами45. Амир Тимур вновь задержал китайских посланников. По мнению американского историка Морриса Россаби, это преднамеренное оскорбление предвещало и подтверждало грандиозное намерение Тимура завоевать Китай и присоединить его к своей империи46. Россаби отмечает, что когда Амир Тимур начал свой поход на Восток, его сопровождали потомки монгольских ханов, которых он, возможно, планировал возвести на престол как новых правителей Китая47. С 1398 г. Тимур готовился к главному походу, посылая войска в восточном направлении к построенным фортам для обработки земель, чтобы обеспечить свою армию продовольствием в походе48. Китайский же двор, по всей видимости, был не в состоянии противостоять самой мощной силе того времени и, фактически, не осознавал всей серьезности возможного вторжения.
      Сведения китайских и тимуридских источников о взаимоотношениях Китая и империи Амира Тимура ставят под сомнение утверждение тайваньского историка Сюй Юйху о связи между экспедициями Чжэн Хэ и несостоявшимся вторжением Амира Тимура в Китай.
      Военно-морские экспедиции Чжэн Хэ к государствам Восточной Азии, в Индию, к восточному побережью Африки и в другие регионы были самыми захватывающими достижениями начала правления династии Мин. Естественно, что некоторые синологи стремились объяснить эти экспедиции потребностью минского двора стимулировать торговлю и подношения китайским императорам зарубежными посольствами, так называемой, «дани»; обеспечением себя роскошными вещами; желанием императора Юнлэ объявить иностранным правителям о своем воцарении на престол; его стремлением продемонстрировать соседям Китая процветание и мощь империи Мин, а также его попытками расширить знания о Китае во внешнем мире. Официальные хроники двора добавляют, что император хотел найти и, возможно, избавиться от экс-императора Чжу Юньвэня, которого он недавно сверг, но который не сгорел во дворце во время переворота, а ускользнул от преследования49.
      Автор биографии Чжэн Хэ Сюй Юйху50 в работе, изданной в 1958 г., высказывал мнение о том, что император Мин предпринимал морские экспедиции для заключения военных союзов с государствами Персидского залива, побережья Красного моря и Индийского океана в борьбе против Амира Тимура, мощного правителя Центральной Азии. Сюй указывал, что китайские династии вообще и династия Мин в особенности, опасались военного вторжения с севера и запада страны51. Он считал, что Мины признавали серьезность угрозы, исходившей от Тимура, и что сражения Чжэн Хэ и умиротворение нескольких княжеств в Юго-Восточной Азии были незначительными инцидентами, не соответствовавшими ключевым задачам его миссии. В целом, как он указывал, истинные цели миссии состояли в том, чтобы укрепить обороноспособность Минов против «варваров» с Запада и помешать им использовать в своих интересах волнения, сопровождавшие утверждение Юнлэ на троне.
      Как считает Сюй Юйху, минский двор не хотел ставить под угрозу миссию Чжэн Хэ и использовал поиск свергнутого императора как удобное прикрытие истинных намерений экспедиции, во всяком случае, император Юнлэ не уделял большого внимания поискам свергнутого им родственника.
      Казалось бы, можно согласиться с аргументами тайваньского ученого. Мины действительно опасались нападений своих северных и западных соседей. Китай, в конце концов, вынес столетнее правление монголов и четыре столетия нападений на его границы киданей, чжурчжэней и тех же монголов. Минский двор воспользовался бы любой возможностью получить союзников против потенциальных или фактических врагов с Запада. Известный ученый Ло Цзунпан соглашается с Сюем, отмечающим, что «целью [миссии Чжэн Хэ], должно быть, была демонстрация сочетания (комбинации) дипломатии и военно-морской мощи, чтобы побудить морские державы оказать поддержку Китаю в течение надвигающегося столкновения Китая с империей Тимура»52.
      Более тщательное исследование отношений Амира Тимура с минским Китаем, однако, подвергает серьезным сомнениям гипотезу Сюя, который не в состоянии объяснить несколько отправных моментов.
      Во-первых, если император Юнлэ смог израсходовать огромные материальные и людские ресурсы для экспедиций Чжэн Хэ, включая 317 судов и 27 870 чел. для первой экспедиции 1405 г.53, главным образом, чтобы заполучить союзников и открыть «второй фронт» против Амира Тимура, то не лучше ли было обеспечить перегруппировку войск и дополнительные поставки для своих армий на северо-западной границе? Нет никаких свидетельств, что Мины усиленно готовились встретить приближение армии Амира Тимура. Исследование китайских хроник приводит только к одной ссылке на силы, надвигавшиеся на Китай. Мы уже приводили сведения из «Мин ши», где император Китая приказывает своему главнокомандующему в Ганьсу сделать адекватные приготовления против предполагавшегося вторжения Амира Тимура.
      Во-вторых, два основных отчета о рейдах Чжэн Хэ, написанных компаньонами адмирала, опускают упоминание об Амире Тимуре. Если главной целью этих миссий было заключение военных союзов против правителя Самарканда, можно было бы предположить, что они отразят результаты этих предприятий.
      В-третьих, хотя дата первой экспедиции Чжэн Хэ совпадает с предполагавшимся вторжением Амира Тимура, шесть других военно-морских предприятий были проведены в периоды, когда минский двор и преемники Тимура достигли гармоничных коммерческих и дипломатических отношений. Если военная угроза Амира Тимура уже миновала, то почему Китай отправил такие дорогостоящие миссии в Юго-Восточную Азию, вокруг Индийского океана и к восточному побережью Африки?
      В-четвертых, в своих первых трех экспедициях 1405—1407, 1407— 1409 и 1409—1411 гг. Чжэн Хэ не проник дальше южной части Индии.
      Его путешествия не привели к государству, которое, возможно, могло бы стать союзником Китая против Амира Тимура. Четвертая экспедиция Чжэн Хэ дошла до государств Персидского залива, но поход начался в 1413 г., спустя годы после смерти Амира Тимура и после возобновления мирных и взаимовыгодных отношений между Минами и Тимуридами.
      Таким образом, с большой долей уверенности можно предположить, что связи между экспедициями Чжэн Хэ и неосуществленным вторжением Амира Тимура в Китай нет. Более вероятные объяснения морских путешествий Чжэн Хэ лежат в дипломатических и коммерческих целях минского двора в Юго-Восточной Азии и других регионах, которые посетил адмирал.
      Отношения же Китая и династии Тимуридов стабилизировались. Борьба за престол стала более неотложным делом в государстве Тимуридов, и, наконец, Шахрух (1377—1447), четвертый сын Амира Тимура, стал управлять империей своего отца. В 1407 г. Халил Султан отпустил Фу Аня и семнадцать выживших из 1500 китайцев, первоначально принявших участие в посольстве к Амиру Тимуру. Он также обеспечил сопровождение отправлявшихся домой китайцев, которые, вернувшись домой в Нанкин ко двору императора Юнлэ, сообщили о политической ситуации в государствах Центральной Азии54.
      С 1408 г. султан Шахрух, став преемником отца, продолжил обмен посольствами с Китаем. В свою очередь, возможно посчитав, что смерть Тимура предоставила случай улучшить отношения между странами, император Юнлэ направил посольство в Герат с соболезнованиями по поводу смерти правителя. Главой китайского посольства был назначен Байэрцзиньтай, который по своему этническому происхождению не являлся ханьцем, что должно было еще раз свидетельствовать о расположении минского двора к этим взаимоотношениям55.
      Посольство было любезно принято в Герате в начале 1409 года. Сведения об этом содержатся и в тимуридских источниках. Историограф Гератского двора Камал ад-Дин 'Абд ал-Раззак Самарканди в «Матла' ас-са'дайн ва маджма' ал-бахрайн» («Место восхода двух созвездий и слияния двух морей») сообщает о первом визите китайских послов, которые прибыли ко двору Шахруха от имени китайского государя. Они приехали с подарками и передали слова соболезнования по случаю смерти Амира Тимура. По сообщению Камал ад-Дина 'Абд ал-Раззака Самарканди, Шахрух «оказал всяческую милость им и разрешил возвратиться»56. В сочинении «Матла' ас-са'дайн ва маджма' ал-бахрайн» при изложении исторических событий 1412—1413 гг. приводится текст письма китайского императора, отправленного к Шахруху57.
      У Фасиха Ахмада ал-Хавафи в его «Муджмал-и Фасихи» («Фасихов свод») также упоминается о прибытии китайских послов от минского императора во главе с Бу-таджин и Би-таджин. Послы вручили подарки и подношения, привезенные из Китая, правителю государства Шахруху58.
      Совместные центральноазитские посольства в Китай привозили много лошадей, львов и другие товары в дар. Например, в 1413 г. посольский караван составили торговцы городов Шираз, Герат, Самарканд, Турфан, Караходжа, Кашгар, которые достигли Нанкина с лошадьми, леопардами и львами, предназначенными для императора Юнлэ59.
      Необходимо отметить, что Юнлэ, в отличие от других китайских императоров, искренне интересовался исследованиями новых территорий. Он расспрашивал у прибывших послов о караванных маршрутах, расположении и передвижении монгольских племен. Память о монгольском господстве была еще свежа, отец Юнлэ сверг последнего монгольского хана династии Юань, и монголы продолжали представлять серьезную военную угрозу Минам. Ни один китайский император раннее не добивался такой известности как Юнлэ, и при этом ни один последующий император не предпринимал столько усилий, чтобы наладить отношения с зарубежными странами.
      В 11-й год своего правления (1413 г.) Юнлэ распорядился об отправке дипломатической миссии на запад с «ответными подарками» и шелком, которые необходимо было раздаривать местным правителям по пути следования каравана, чтобы заложить основы для будущих хороших отношений с правителями западных от Китая стран60. По настоянию императора глава делегации должен был обладать определенными дипломатическими способностями, так как предполагалось, что самая важная остановка посольства будет в Герате. Учитывая характер последних посланий хакана Шахруха к Юнлэ, нужно было отправить наиболее опытного и искусного дипломата. Император Юнлэ выбрал для этой миссии государственного служащего по имени Чэнь Чэн, которого сопровождали в первой поездке в Центральную Азию Ли Сянь, Ли Да и дворцовые евнухи. Чэнь имел большой опыт участия в зарубежных миссиях и до этой поездки. Кроме того, он служил в Палате Ритуалов, где «несомненно сталкивался с посланниками из разных мест»61.
      Успешное завершение дипломатической миссии Чэнь Чэна и собранные им сведения о народах Центральной Азии значительно продвинули развитие отношений между Минами и их западными соседями. Китайский двор богато вознаградил посланников из Самарканда, Герата, Турфана, Шираза и Караходжи, сопровождавших Чэнь Чэна при его возвращении из Центральной Азии. Выражая свое расположение к представителям иноземных государств, император устроил для них прием и одарил шелками и серебром62.
      На следующий год после завершения своей первой экспедиции в Центральную Азию, Чэнь Чэн, сопровождаемый евнухом Лу Анем, вновь направляется в Герат. Чэнь и Лу передали письмо китайского императора хакану Шахруху. Китайские источники не упоминают о нем, но копия письма сохранилась в тимуридских источниках. Так, Абд ар-Раззак Самарканди при изложении событий 1417 г. пишет о прибытии китайских послов в сопровождении 300 чел., во главе с чиновниками Би-Бачин, Ту-Бачин, Жат-Бачин и Татк-Бачин с соответствующим посланием63.
      После общепринятых приветствий в письме выражалось пожелание китайской стороны поддерживать хорошие отношения и свободную торговлю. В «Матла' ас-са'дайн ва маджма' ал-бахрайн» сказано, что послы привезли в дар соколов, атлас и парчу, таргу, фарфор и другие многочисленные подношения64 Шахрух был, очевидно, впечатлен таким вниманием и ценными подарками, поскольку снарядил ответное посольство во главе с послом Ардашером таваджи, чтобы сопроводить Чэня в обратный путь65. На этот раз император Юнлэ наградил Чэнь Чэна за успешную миссию повышением. Еще одно китайское посольство покинуло Китай 30-го числа 10-го месяца 1418 г., что подтверждало хорошие взаимоотношения между Минами и Тимуридами. Чэнь Чэн не принимал участия в этой экспедиции, но евнух Ли Да, который служил в первой миссии Чэня в Центральную Азию, был во главе миссии. Посол Ардашер таваджи вернулся в Герат осенью 1419 г. в сопровождении очередных китайских послов, доставивших Шахруху подарки и письмо императора, полный текст которого приводится в сочинении Абд ар-Раззака Самарканди66. Из Герата одна часть китайского посольства направилась в иранский Шираз, где в то время правил Ибрагим Султан, сын Шахруха, а вторая — в Хорезм, к эмиру Шахмалику67.
      Очередное совместное посольство от правителей государств Центральной Азии прибыло в Пекин 14-го числа 12-го месяца 1420 г. и было принято китайским императором. Посольство от хакана Шахруха возглавляли послы Шади-ходжа и Кукча, от имени султана Байсунгура присутствовали послы Султан Ахмад и ходжа Гийас ад-Дин наккаш, от имени Мирзы Сойургатмыша — посол Ургудак. Посольство правителя Хорезма эмира Гийас ад-Дина Шахмалика (1413—1426) представлял посол Урду-ван68.
      В сочинении «Зубдат ат-таварих-и Байсунгури» («Байсунгуровы сливки летописей») приводится текст дневника ходжи Гийас ад-Дина наккаша. Хафиз-и Абру пишет, что посол начал вести свой дневник с того дня, как он выехал из Герата. День за днем записывал все, что видел в пути. Он описывал состояние дорог, городов, областей по которым проходило посольство, их благоустройство, местные обычаи, местных правителей, образ жизни и методы их правления. Все его путевые заметки за период с 1419 по 1422 г. были сделаны без пристрастия и предубеждения69.
      Отдельные главы дневника ходжа Гийас ад-Дина в последующем были включены историографами в их рукописные сочинения. Полный текст дневника на русском языке в переводе А. Буриева впервые был опубликован в 2009 году70. Дневник путешествия Гийас ад-Дина в Китай — один из важных источников для изучения дипломатических и торговых связей государств Центральной Азии с Китаем. Представители посольства были приняты императором, сопровождали его на охоте и развлекались на многочисленных приемах. Так как посланники центральноазиатских правителей проживали в Пекине около шести месяцев, наблюдения Гийас ад-Дина охватывают много аспектов жизни китайского общества и неоценимы для изучения минского Китая.
      В свою очередь, китайский император Юнлэ в июле 1420 г. поручил Чэнь Чэню возглавить очередное посольство в Центральную Азию. Продолжая традицию включения евнухов в состав посольств, направлявшихся в Западные страны, его сопровождал евнух по имени Го Цзин. Немного известно об этой миссии. Ни в тимуридской историографии, ни в хрониках Мин нет подробных отчетов о ней. Возможно, подобные миссии больше не были новинкой и, в свете нормализовавшихся отношений между Китаем и империй Тимуридов, уже не привлекали пристального внимания со стороны летописцев. Все, что известно о посольстве, это то, что оно достигло Герата, пройдя Самарканд, Хорезм, Бадахшан и другие государства, стимулировав эти страны посылать торговые посольства в Китай.
      После кончины императора Юнлэ в августе 1424 г., минский двор сократил число, а в последующем полностью прекратил отправку посольств в Центральную Азию, впрочем, как и в Юго-Восточную Азию и другие регионы.
      Совершенно очевидно, что первые правители династии Мин ценили тех, кто имел опыт ведения дел с иностранцами. Они вновь и вновь отправляли таких дипломатов как Фу Ань, Ишиха, Чэнь Чэн в Западные страны. Благодаря их отчетам, китайский двор был достаточно информирован о положении, обычаях и административной системе государств Центральной Азии.
      Китайская внешнеполитическая активность в Центральной Азии приходилась на эпохи Хань и Тан. В послетанский период отношения практически прекратились, и империи Мин пришлось начинать свою центральноазиатскую политику почти с той же исходной точки, что и Хань во II в. до н.э. Правление династии Мин продолжалось на протяжении почти трех веков, сопровождавшихся периодами подъема и годами смут, но достичь величия Танской империи она так и не смогла. Тем не менее, мы можем отметить, что, несмотря на первоначальные трения, дипломатические и торговые отношения Китая и государств Центральной Азии в рассматриваемый период развивались достаточно интенсивно, о чем свидетельствуют материалы китайских и тимуридских источников.
      Примечания
      1. История дипломатии. Т. 5. Кн. 1. М. 1974, с. 223.
      2. ХЭ ЯНЬ. Миндай Сиюй юй Чжунъюаньды тунгун хуши маои (ХЭ ЯНЬ. О взаимной торговле Китая с Западными странами в эпоху Мин). — Синьцзян лиши яньцзю (Исследования по истории Синьцзяна). № 2, 1986, с. 43.
      3. БОКЩАНИН А.А. Китай и страны Южных морей в XIV—XVI вв. М. 1968, с. 39.
      4. Синьцзян дифан лиши цзыляо сюаньцзи (Избранные материалы по историографии Синьцзяна). Пекин. 1987, с. 233.
      5. Мин ши (История династии Мин). В кн.: Эрши сыши (Двадцать четыре истории). Т. 3. Гл. 329. Шанхай. 1958, с. 31 829 (3637а).
      6. Там же, с. 31 829 (36376).
      7. Там же.
      8. Там же, с. 31 826 (3634а).
      9. Там же, с. 31 832 (36406).
      10. ЗОТОВ О.В. Китай и Восточный Туркестан в XV— VIII вв. М. 1991, с. 79.
      11. Синьцзян дифан лиши цзыляо сюаньцзи (Избранные материалы по историографии Синьцзяна), с. 226.
      12. Там же, с. 226.
      13. Там же, с. 222.
      14. ХЭ ЯНЬ. Ук. соч., с. 43.
      15. Там же.
      16. Там же.
      17. ШЕФФЕР Э. Золотые персики Самарканда. М. 1981, с. 250—251.
      18. ЛУБО-ЛЕСНИЧЕНКО Е. Древние китайские шелковые ткани и вышивки V в. до н.э. — III в.н.э. Л. 1961, с. 23.
      19. Там же.
      20. ШЕФФЕР Э. Ук. соч., с. 250—251.
      21. ХЭ ЯНЬ. Ук. соч., с. 45.
      22. ЛАНЬ ЦИ. Цзиньтаодэ гусян — Самаэркань (ЛАНЬ ЦИ. Родина «золотых персиков» — Самарканд). Пекин. 2016, с. 27.
      23. Там же.
      24. Чжурчжэни — конфедерация племен тунгусского происхождения, обитавших на территории Северо-Восточного Китая, Северной Кореи, Приамурья и Приморья России в X— VII вв. В 1635 г. император Хуантайцзи (1592—1643), основатель династии Цин, распорядился изменить название своего народа с «чжурчжэни» на «маньчжуры».
      25. ХЭ ЯНЬ. Ук. соч., с. 43.
      26. Синьцзян дифан лиши цзыляо сюаньцзи (Избранные материалы по историографии Синьцзяна), с. 236.
      27. ДУМАН Л.И. Внешнеполитические связи древнего Китая и истоки даннической систе­мы. В кн.: Китай и соседи. М. 1970, с. 13—50.
      28. Синьцзян дифан лиши цзыляо сюаньцзи (Избранные материалы по историографии Синьцзяна), с. 236.
      29. Там же, с. 237.
      30. МАРТЫНОВ А.С. О некоторых особенностях торговли чаем и лошадьми в эпоху Мин. В кн.: Китай и соседи в древности и средневековье. М. 1970, с. 234—250.
      31. Синьцзян дифан лиши цзыляо сюаньцзи (Избранные материалы по историографии Синьцзяна), с. 237.
      32. ХЭ ЯНЬ. Ук. соч., с. 46.
      33. Там же.
      34. Там же, с. 42—43.
      35. Там же, с. 43.
      36. Синьцзян дифан лиши цзыляо сюаньцзи (Избранные материалы по историографии Синьцзяна), с. 219.
      37. ХЭ ЯНЬ. Ук. соч., с. 42—50.
      38. ЧЖУН ФАН. Историко-географическое описание Кумула. Тайбэй. 1968, с. 19.
      39. ROSSABI M. Ming China and Turfan, 1406—1517. — Central Asiatic Journal. Vol. 16, № 3, 1972, p. 224.
      40. Синьцзян дифан лиши цзыляо сюаньцзи (Избранные материалы по историографии Синьцзяна), с. 223.
      41. Китайские документы и материалы по истории Восточного Туркестана, Средней Азии и Казахстана XIV— 1Х вв. Алматы. 1994, с. 45.
      42. BRETSCHNEIDER E. Medieval Researches from Estern Asiatic Sources. Vol. II. London. 1910, p. 145.
      43. FRANKE W. Addenda and Corrigenda to Pokotilov’s History of the Eastern Mongols During the Ming Dynasty. — Studia Serica. No. 3, 1949, p. 2—24.
      44. ШАРАФ АД-ДИН ‘АЛИ ЙАЗДИ. Зафар-наме. Ташкент. 1972, л. 295а.
      45. TELFER J. B. The Bondage and Travels of Johann Schiltberger, a Native of Bavaria, in Europe, Asia, and Africa 1396—1427. London. 1879, p. 28.
      46. ROSSABI M. Cheng Ho and Timur: Any relation? — Oriens Extremus. December, Vol. 20, No. 2, 1973, p. 132.
      47. Ibidem.
      48. Ibidem.
      49. Мин ши (История династии Мин). В кн.: Эрши сыши (Двадцать четыре истории). Т. 3. Гл. 332. Шанхай. 1958, с. 31 596 (3405аб).
      50. XU YUHU. Cheng Не pingchuan (СЮЙ ЮЙХУ Жизнеописание Чжэн Хэ). Taibei. 1958.
      51. Ibid., p. 21—22.
      52. LO JUNGPANG. Policy Formulation and Decision-Making on Issues Respecting Peace and War. In: Chinese Government in Ming Times: Seven Studies. New York. 1969, p. 54—55.
      53. MILLS J.V.G. The Overall Survey of the Ocean’s Shores’. Cambridge. 1970, p. 10.
      54. Ibidem.
      55. Синьцзян дифан лиши цзыляо сюаньцзи (Избранные материалы по историографии Синьцзяна), с. 222.
      56. 'АБД АР-РАЗЗАК САМАРКАНДИ. Матла' ас-са'дайн ва маджма' ал-бахрайн. Лахор. 1933, с. 128—129.
      57. Там же, с. 219—220.
      58. ФАСИХ ХАВАФИ. Муджмал-и Фасихи. Дж. II. Тус — Мешхед. 1961, с. 210.
      59. Мин ши (История династии Мин). В кн.: Эрши сыши (Двадцать четыре истории). Т. 3. Гл. 332. Шанхай. 1958, с. 31 864 (3672б).
      60. Синьцзян дифан лиши цзыляо сюаньцзи (Избранные материалы по историографии Синьцзяна), с. 230.
      61. ROSSABI M. Two Ming envoys to Inner Asia. — Tong Pao. Vol. 62, No. 1—5, 1976, p. 18.
      62. Синьцзян дифан лиши цзыляо сюаньцзи (Избранные материалы по историографии Синьцзяна), с. 230.
      63. 'АБД АР-РАЗЗАК САМАРКАНДИ. Ук. соч., с. 354—355.
      64. Там же, c. 354.
      65. Там же, с. 355.
      66. Там же, с. 382—386.
      67. Там же, с. 418.
      68. ХАФИЗ-И АБРУ Зубдат ат-таварих-и Байсунгури. Стамбул. Рукопись Библиотеки Фа­тих, № 4371/I, л. 578б.
      69. Там же, л. 578а-591а.
      70. Материалы по истории Казахстана и Центральной Азии. Вып. I. Астана. 2009, с. 168—206.
    • Сивачев Н. В. "Новый курс" Ф. Рузвельта
      By Saygo
      Сивачев Н. В. "Новый курс" Ф. Рузвельта // Вопросы истории. - 1981. - № 9. - С. 45-63.
      К числу важных моментов в истории США относится и полоса социально-экономических реформ и идейно-политических изменений середины и второй половины 30-х годов (от прихода к власти администрации Ф. Д. Рузвельта 4 марта 1933 г. до конца десятилетия, когда на первый план выступили проблемы, связанные со второй мировой войной), получившая название "новый курс". Поскольку реформаторство осуществлялось в процессе острейшей классовой и политической борьбы, уже в 30-е годы сложились контуры противоположных концепций понимания "нового курса", которые в последующие десятилетия были развиты в историографии. Изучение и осмысление происшедшего в 1933 - 1939 гг. стало неотъемлемой частью политической и интеллектуальной жизни американского общества. История и современность в этом вопросе сливаются воедино.
      В 30-е годы отношение к "новому курсу" формировалось особенно отчетливо как политическое. Некоторые концепции того времени оказались недолговечными, другие же, наоборот, получили затем более солидное научно-историческое обоснование и прочно вошли в современную историографию. Самая короткая жизнь оказалась у взгляда на рузвельтовские реформы как на фашизм1. Более сложная судьба выпала на долю другой экстремистской концепции, согласно которой "новый курс" изображался как "социализм" или как "социализм" и фашизм одновременно2. Если "фашистский" аспект этой конструкции вскоре отдал, то отождествление "нового курса" с "социализмом" дает себя знать и поныне.
      Уже в ранней историографии "нового курса" основой его трактовки стали перекочевавшие из политических документов и публицистики идеи апологетики рузвельтовского реформаторства или такой его критики, которая не отвергала важнейших принципов государственного регулирования. Среди основоположников либерально-апологетического толкования рузвельтовского курса видное место занимает один из крупнейших американских историков, Г. Коммаджер3. Становлению консервативного, не экстремистского, но резко критического подхода к "новому курсу" способствовали труды президента Висконсинского университета республиканца Г. Фрэнка4 и члена рузвельтовского "мозгового треста" демократа Р. Моли. Последний во второй половине 30-х годов отошел от ньюдилеров (сторонников "нового курса") вправо5.
      Первым обстоятельным профессиональным исследованием по истории "нового курса" была написанная в апологетическом ключе книга Б. Рауха6. В дальнейшем либеральная историография в лице своих виднейших представителей - Г. Коммаджера, Р. Хофстедтера, А. Шлезингера-младшего, Л. Хэкера, У. Лейхтенберга, Ф. Фриделя, Дж. Хикса, К. Деглера и др. - так сказать, санкционировала "новый курс", хотя некоторые стороны рузвельтовской политики подвергались умеренной критике7.
      Менее внушительно выглядит консервативная струя в трактовке "нового курса". Она связана с именами Дж. Флинна и Э. Робинсона8, но особенно сильно проявляет себя в публицистике и политической риторике9. Консервативные критики ставили под сомнение если не самое необходимость рузвельтовских реформ, то, во всяком случае, метод их проведения, степень вторжения государства в частнособственнические прерогативы и уступок низам общества. При всех разногласиях между либералами и консерваторами их объединяло то, что они вполне определенно (сплошь и рядом чрезмерно) отгораживали гуверовскую политику от "нового курса". Первые считали отход от гуверизма прогрессивным шагом, вторые находили это решение опрометчивым, а иногда усматривали в нем злой умысел.
      К началу 60-х годов историографический спор по вопросу, нужен или не нужен был "новый курс", стал делом прошлого. Консенсусная историография, всячески изгонявшая острые конфликты из американской истории, в целом пришла к выводу о позитивности рузвельтовских реформ, истолковав их как результат саморазвития демократической идеи, преуменьшив роль борьбы трудящихся за социальный прогресс и преувеличив степень социально-экономической эффективности тех структур, которые "новый курс" вплел в ткань американского общества.
      На волне демократического подъема 60 - 70-х годов в американской историографии появилось радикальное направление, подвергнувшее "новый курс" резкой критике слева. В трудах У. А. Уильямса, Б. Бернстайна, П. Конкина, Г. Зинна и других историков- радикалов (большая часть которых относила себя к "новым левым", а меньшая - П. Конкин, например, - предпочитала не ассоциироваться с этим общественно-политическим движением) можно выделить по крайней мере два важных момента: во-первых, акцент на то, что рузвельтовские реформы имели в качестве важнейшей цели ослабление рабочего - движения и усиление пошатнувшихся позиций крупного капитала; во-вторых, подчеркивание неэффективности экономических реформ, т. к. экономика США встала на ноги не в результате "нового курса", а благодаря второй мировой войне10. Однако исследования радикальных историков страдали большой долей схематизма, в их работах ощущалась утрата чувства историзма. Это помешало им правильно оценить реформы 30-х годов, увидеть существенные различия между гуверизмом и "новым курсом". Тем не менее их концепции оказали немалое влияние на американскую историографию "нового курса". "Новые левые" более остро поставили вопрос о необходимости детального сравнительного анализа социально- экономического развития США в докризисное время и в период "Великой депрессии".
      В 1962 - 1966 гг. в США появилось свыше 100 книг и статей, авторы которых обращались к проблематике "нового курса" для доказательства либо тезиса о континуитете истории 20 - 30-х годов, либо, напротив, положения о прерывности между гуверовским режимом и рузвельтовским направлением11. Постепенно выработалась точка зрения, согласно которой предпосылки "нового курса" находятся в 20-х - начале 30-х годов, но за рузвельтовскими нововведениями признается нечто, решительно подтолкнувшее ранее наметившиеся процессы12. Либеральные историки сплошь и рядом ставят себе, если можно так выразиться, заведомо облегченную задачу: спрашивая, был ли "новый курс" революцией, они без особого труда справедливо дают отрицательный ответ, который, однако, мало что проясняет в существе проблемы. Для "новых левых" основанием для вывода о консервативном континуитете является факт служения и гуверовцев и ньюдилеров монополиям, курс на борьбу с социализмом, проводившийся обоими президентами. Другими словами, эти авторы не допускают мысли, что глубокие социальные реформы могут и не носить антикапиталистнческого характера, что служение Рузвельта монополиям не исключает возможности значительных изменений в структуре капитализма.
      В трудах буржуазных историков игнорируется объективность процессов огосударствления, лежащих в основе рузвельтовских реформ, преувеличивается роль Гувера и Рузвельта, недооценивается роль рабочего класса в борьбе за прогрессивное социальное реформаторство. Критический потенциал радикальных историков, приближающихся к пониманию классового характера "нового курса", ослабляется отсутствием диалектического подхода к историческому процессу, их видение истории 30-х годов страдает неадекватностью, поскольку они не в состоянии понять всю сложность государственно-монополистического развития американского капитализма.
      В советской историографии "новый курс" рассматривается как "качественный сдвиг в социальном развитии страны"13, в основе которого лежит процесс перерастания американского монополистического капитализма в государственно-монополистический. Ленинская теория и методология анализа государственно-монополистического капитализма (ГМК) позволяет вскрыть объективный характер процессов огосударствления, шедших полным ходом в США в первой трети XX в., роль кризиса 1929 - 1933 гг. как катализатора этих процессов, значение политической деятельности определенных, более способных к социальному маневрированию групп буржуазии в ускорении и оформлении тех же процессов, буржуазный характер огосударствления в рамках капитализма. Это помогает увидеть как спекулятивность постановок проблемы "рузвельтовской революции", так и догматизм радикальных историков, которые не нашли в "новом курсе" ничего нового только потому, что сторонники его стояли на почве защиты и укрепления капитализма.
      Экономическая политика "нового курса" шла в двух главных направлениях - глубокие институциональные реформы с креном в сторону усиления роли государства в воспроизводстве и дефицитное финансирование. Обе эти магистральные линии тесно переплетались, способствуя деформации частномонополистических устоев в государственно-монополистическом духе.
      Новой администрации и конгрессу прежде всего пришлось заняться банковско-финансовыми проблемами, ибо в начале марта 1933 г. прежняя банковская система США практически перестала функционировать. К этому времени 5504 банка с депозитами в 3400 млн. долл. президентскими декретами были закрыты и поставлены под правительственный контроль14. Возобновляли свою деятельность лишь "здоровые" банки. Санация банков, проведенная при поддержке и под контролем государства, привела к ликвидации менее устойчивых из них и усилила концентрацию банковского капитала. В 1932 г. в США насчитывалось 6145 национальных банков с совокупным объемом вкладов в 22,3 млрд. долл. Через год их стало значительно меньше - 4897 (20,8 млрд. долл.): успели сказаться меры по их "очищению". По данным на 1939 г., в США действовали 5203 национальных банка с капиталом в 33,1 млрд. долл.15. При сокращении количества банков в. 1933 - 1939 гг. на 15% объем их активов вырос на 37%. В реорганизации банков большую роль сыграла учрежденная еще при Гувере Реконструктивная финансовая корпорация (РФК), ссудившая с 4 марта 1933 г. по 23 октября 1937 г. 7,3 млрд. долл., значительная часть которых пошла на укрепление именно банковского института16. Специальным законом были разделены депозитные и инвестиционные функции банков. Законодательство 1933 - 1935 гг. реформировало созданную в 1913 г. Федеральную резервную систему, усилив в ней роль представителей государства и урезав компетенцию банкиров.
      В 1933 - 1934 гг. правительство, сосредоточив в своих руках все золото, провело девальвацию доллара - сразу на 41%17. Случилось то, чего так боялись Г. Гувер и все сторонники монетарной ортодоксии. Ньюдилеры сделали это во имя облегчения положения массы должников, а также с целью расширения доступа к кредиту как самому правительству, так и частным предпринимателям. Немаловажным был и расчет на улучшение внешнеторговых позиций американского бизнеса. Все это было нацелено на оживление деловой активности ценой нанесения известного материального ущерба тем капиталистам, которые нажили огромные состояния на "твердом долларе". Девальвация его и облегчение под нажимом государства доступа к кредиту создавали механизм инфляционного развития американской экономики, действие которого в полной мере стало ощущаться лишь после второй мировой войны.
      С банковско-денежными мероприятиями было тесно связано упорядочение операций на фондовых биржах. Заправилы Уолл-стрита хотели бы сохранить за биржей "статус частного клуба"18, вольными правилами которого они свободно пользовались. Но слишком драматичными были последствия биржевых оргий. Для наведения хотя бы элементарного порядка в торговле акциями в 1933 - 1934 гг. были приняты два закона по регулированию деятельности бирж. Созданная в 1934 г. и действующая до настоящего времени Комиссия по торговле акциями стала предписывать определенные правила по выпуску акций и торговле ими. До 1937 г. в нее уже успели обратиться 3500 компаний с просьбой зарегистрировать их акции общей стоимостью в 13 млрд. долл.19. По закону 1935 г. вводилось довольно жесткое регулирование держательских (холдинг) компаний. Эта мера, как и банковская реформа, носила не антимонополистический, а государственно-монополистический характер. В 1938 г. Ассоциация инвестиционных банков сообщила в Комиссию по торговле акциями о наличии в стране 730 банков-инвесторов. Оказалось, что всем инвестиционным бизнесом заправляли 38 банков. Составляя лишь 5% всех инвестиционных банков, они выпускали 91 % акций. Шесть крупных банков (1%) держали в своих руках 57% инвестиционного бизнеса. Только дом Моргана поставлял 23% акций - столько же, сколько 692 других банка20.
      В государственно-монополистическом направлении шли и попытки восстановления пораженного кризисом индустриального механизма. Они в основном были связаны с принятым 16 июня 1933 г. законом о восстановлении промышленности (НИРА)21. Меры по упорядочению конкуренции предлагались рядом крупнейших бизнесменов еще при гуверовском правлении, но у республиканцев так и не хватило духа порвать с "твердым индивидуализмом". Сам бизнес настаивал, чтобы правительство демократов действовало смелее. Орган деловых кругов "Business Week" опубликовал 10 мая 1933 г. редакционную статью, в которой этот вопрос ставился ребром: "Американский бизнесмен уже совершенно измучен изнуряющей конкурентной борьбой. С него хватит. Он пока еще держится, но уже исчерпался. Он чувствует, что готов поплатиться частью своей свободы во имя достижения хотя бы какой-то стабильности". Журнал фиксировал "общее согласие ведущих бизнесменов" на внедрение регулирующих мер в сферах производства, сбыта и труда рабочих. "Пусть индустрия сформулирует свои собственные кодексы деятельности", - призывал журнал, предлагая правительству взять "надзор за этими самоустановленными кодексами". "Ограничьте это, если хотите, периодом чрезвычайного положения"22, - заключал рупор монополий.
      Именно так все и было сделано. НИРА разрешал ассоциациям предпринимателей формулировать "кодексы честной конкуренции", а президенту - санкционировать их. Нарушение нормы кодексов подлежало пресечению со стороны действовавшей с 1914 г. Федеральной торговой комиссии. Кодексы устанавливали объем производства, цены, правила сбыта, а также предписывали условия труда. На время действия закона, ограниченное двумя годами, приостанавливалось применение к кодифицированным отраслям положений антитрестовского законодательства. Хотя последнее никогда не являлось реальным барьером против монополизации, официальное снятие с вооружения антитрестовских мер было призвано подчеркнуть заинтересованность государства в усилении концентрации производства и капитала. Это был акт форсированного картелирования промышленности. Кодексы составлялись и проводились в жизнь отраслевыми ассоциациями промышленников. На волне кодификации возникли 500 новых предпринимательских ассоциаций. Кодифицированными отраслями были охвачены 95% промышленных рабочих23. Временная национальная экономическая комиссия, назначенная в 1938 г. с целью расследования концентрации и монополизации, показала, что за годы "нового курса" эти процессы значительно усилились. Комиссия отметила тенденцию к "экономическому" и "политическому" централизму24. Доля 200 крупнейших промышленных корпораций в индустриальной сфере выросла с 49,4% в 1929 г. до 57% в 1939 г. Им принадлежало в 1939 г. около 29% всего национального богатства США25.
      Аграрная политика "нового курса" прошла в своем развитии несколько этапов., основными вехами которых были законы 1933, 1936, и 1938 гг.26. Ее суть заключалась в поощрении сокращения производства и повышения цен. Поскольку крупное фермерство могло позволить себе изъять из-под обработки значительную часть земли и сократить другие виды агробизнеса, получив за это большие государственные дотации, оно этим широко воспользовалось, еще более потеснив мелкое хозяйство. Государство предоставило определенные льготы и мелким фермерам, в первую очередь облегчив налоговый гнет. Но в целом аграрные мероприятия "нового курса" диктовались интересами крупнокапиталистического фермерства. Ослабление налогового бремени и меры по поддержанию цен затормозили процесс разорения ферм. Число банкротств в 1939 г. по сравнению с 1932 г. сократилось на 71%, ипотечная задолженность уменьшилась на 23%, снизившись на 2 млрд. долл.; денежные доходы фермеров, включая государственные премиальные платежи, выросли с 4,7 млрд. в 1932 г. до 8,5 млрд. долл. в 1939 г.27. Но паритет цен (соотношение цен на продаваемые и покупаемые фермерами товары) далеко отставал от базового уровня 1909 - 1914 гг. В 1936 - 1937 гг. он поднялся до 92 - 93%, а в 1938 - 1939 гг. вновь упал до 78% и 77%28. Аграрный кризис до войны так и не был преодолен. Мероприятия "нового курса" помогли несколько стабилизировать положение в сельском хозяйстве, но главное - они укрепили позиции крупных аграриев, способствовали дальнейшему проникновению финансового капитала в сельскохозяйственную экономику, формированию государственно-монополистических принципов функционирования этой важной отрасли хозяйства.
      Получив бразды правления в свои руки, демократы убедились в невозможности выполнить предвыборное обещание о сокращении государственных расходов и сбалансировании бюджета. Практическая потребность дня заставила ньюдилеров обратиться к дефицитному финансированию. Расширение государственных расходов диктовалось двумя важнейшими причинами: во-первых, частный бизнес в условиях кризиса и депрессии не видел стимула к производственному инвестированию капитала, а это усугубляло и без того тяжелое экономическое положение; во-вторых, и это было еще более очевидным и насущным, - многомиллионная армия безработных ждала материальной помощи от государства. Производственные и социальные инвестиции в реальной жизни были неразрывно связаны. И те и другие требовали отказа от традиционной бюджетной мудрости, ставившей на первое место сведение концов с концами в пределах финансового года.
      В американской литературе до сих пор ведется спор о том, когда и в какой степени Рузвельт стал кейнсианцем и был ли он таковым вообще. Государственно-монополистическая в своей основе теория Дж. Кейнса включает в себя активизацию роли государства в экономике и расширение государственных расходов без оглядки на возможный дефицит в бюджете. И то и другое прочно вошло в "новый курс", однако не в результате чтения Кейнса (хотя его труды внимательно изучали многие американские экономисты, в том числе и часть советников и помощников Рузвельта), а под давлением обстоятельств. Уже в 1933 г. государство развернуло грандиозное гидроэнергостроительство в бассейне р. Теннесси, создав специальную Администрацию долины Теннесси (ТВА). За счет государственных капиталовложений началось переустройство многих аспектов жизни целого региона. ТВА подвергалась ожесточенным нападкам справа как олицетворение "социализма", хотя на самом деле она являла собой образец государственно-монополистического хозяйствования. Если в части государственного вмешательства в экономику ньюдилеры активно действовали и помимо влияния Кейнса, то в области бюджета они отходили от традиционной финансовой ортодоксии и под воздействием объективной необходимости и в результате внедрения кейнсианства в экономическую мысль США.
      Экономической политике "нового курса" было свойственно противоречие между реальной практикой дефицитного финансирования (политика "заправки насоса") и приверженностью большинства ньюдилеров канонам сбалансированного бюджета. Особенно мало сторонников дефицитное финансирование находило на первом этапе "нового курса" - в 1933 - 1934 гг. Но кризис и в этом отношении оказался великим учителем. На втором этапе "нового курса", намечавшемся в 1935 г., вес сторонников бюджетного дефицита в рузвельтовском окружении заметно поднялся. Экономический кризис 1937 - 1938 гг. сыграл особенно важную рель в кейнсианизации экономической науки и экономической политики США. Перед этим правительство резко сократило дефицит в бюджете - с 3,5 млрд. в 1936 г. до 0,2 млрд. долл. в 1937 г.29. В послании конгрессу 14 апреля 1938 г. Рузвельт рекомендовал значительное расширение государственных расходов. В последовавшей за этим "беседе у камина" он в порядке самокритики даже заявил, что опрометчивое сокращение государственных ассигнований на борьбу с последствиями "великого кризиса", проведенное в 1936 - 1937 гг., явилось одной из основных причин экономического спада в 1937- 1938 гг.30. Дефицит в бюджете заметно поднялся, составив 2 млрд. в 1938 г. и 2,2 млрд. долл. в 1939 г.31. Война резко усилила эту тенденцию.
      Не признав кейнсианскую концепцию дефицита постоянно необходимым и позитивным орудием экономической" политики, ньюдилеры тем не менее сделали для претворения в жизнь этого главного аспекта кейнсианства больше, чем сами англичане. В 1929 г. общие частные инвестиции составляли 35 млрд. долл. (в ценах 1954 г.), а закупки товаров и услуг всеми государственными органами - 18,5 млрд. долл. (федеральным правительством - 2,9 млрд.). К 1938 г. это соотношение коренным образом изменилось, отразив этатистские сдвиги в инвестиционном бизнесе. Частные инвестиции упали до 15,5 млрд., а государственные закупки увеличились до 28,8 млрд. долл., из которых 11,4 млрд. пришлось на долю федерального правительства. Это подтолкнуло рост государственного долга. В 1929 г. он составлял 29,7 млрд. долл. (федеральный-16,5 млрд.), а в 1939 г. - уже 58,9 млрд. долл. (федеральный - 42,6 млрд.)32. Особенно важен факт опережавшего увеличения именно федеральной задолженности. В 1929 г. она равнялась 58,9% долгового бремени государства, а в 1939 г. - 72,3%33. Вынужденные мириться с увеличением дефицита и долга, правящие круги неизбежно должны были постепенно менять свое отношение к кейнсианству. Сам президент в конце десятилетия находился в числе тех, кто, не став еще кейнсианцем, уже не испытывал былого страха перед дефицитом.
      Эффект от финансово-экономических мер "нового курса", которые рассматривались как средство выведения экономики из кризиса и как барьер против нового спада, оказался весьма далеким от того, на что рассчитывали их инициаторы. Неожиданное для ньюдилеров наступление очередного экономического кризиса в 1937 г. - лучшее тому доказательство. Индекс промышленного производства упал в 1938 г. по сравнению с 1936 г. на 16,4%34. Сомнительное средство антикризисной терапии, "встроенные стабилизаторы"35, созданные экономической политикой ньюдилеров, бесспорно, усилили государственно-монополистическое развитие. Индекс промышленного производства поднялся от уровня 1932 г. в 1938 г. на 53,3%, а в 1940 г. - на 120%. Иная картина наблюдалась в движении расходов федерального правительства: в 1932- 1938 гг. они выросли почти на 100%, с 4266 млн. до 8449 млн. долл., а в 1932 - 1940 гг. - на 136%, до 10061 млн. долл.36. Принятие низшей точки кризиса (1932 г.) в качестве исходной даты делает доказательство тезиса об опережавшем росте федеральных расходов заведомо ослабленным, но тем не менее достаточно убедительным. Разрыв в движении этих показателей будет особенно разительным, если за исходный рубеж взять конец 20-х годов: производство в 1927 - 1940 гг. поднялось на 32%, а расходы федерального правительства увеличились на 185%37. Государственные расходы - один из важнейших институтов ГМК. Их "резкое и устойчивое возрастание за относительно короткий срок и есть не что иное, как одно из убедительных и подлежащих довольно точному количественному измерению доказательств перерастания американского монополистического капитализма в государственно-монополистический.
      Наряду с форсированием государственно-монополистических тенденций в экономике "новый курс" находил свое выражение и в этатистском подходе к решению социальных проблем. Здесь этатизм носил особенно явный либеральный характер, - предусматривая широкое и глубокое маневрирование с учетом ряда насущных требований народных масс. Впервые в истории США социальная политика обрела постоянные институционно-функциональные формы. На ее формирование решающее воздействие оказали такие внутренние факторы, как глубочайший социально-экономический кризис и подъем массовых демократических движений. По официальным данным, в 1933 г. не имели работы 13 млн. человек. Снизившись в 1937 г. до 7,7 млн., безработица снова подскочила в 1938 г., когда вне занятости оказались 10,4 млн., а в 1939 г. - 9,5 млн. человек, то есть 17,2% рабочей силы38. На самом деле число безработных во все эти годы было значительно выше. Министр труда Ф. Перкинс считал, что в 1933 г. оно доходило до 18 млн. человек39. Профсоюзная статистика зарегистрировала даже в январе 1940 г. около 12 млн. безработных, а в апреле 1941 г. - 8,2 млн.40 (тогда как официальные данные говорили лишь о 5,6 млн. безработных)41. В период кризиса и особенно в годы "нового курса" США пришли в движение, страна бурлила. Важнейшей чертой ее внутриполитического развития был подъем рабочего и демократического движения42.
      Рабочее и демократическое движение рассматриваемого периода было боевым, наступательным. Оно ставило широкие социально-политические цели. На первый план выдвигались требования эффективной помощи безработным, включая законодательство о социальном страховании, законодательного установления минимума заработной платы и максимальной продолжительности рабочей недели, признания профсоюзов и коллективных договоров, облегчения долгового бремени фермеров и всех трудящихся, обеспечения гражданских прав, в том числе и наиболее дискриминируемых меньшинств. Массы требовали остановить распространение фашизма и не допустить развязывания новой мировой войны. Страна испытала самый глубокий сдвиг влево за всю свою историю после второй американской революции. Возник новый мощный профсоюзный центр - Конгресс производственных профсоюзов (КПП), в котором большим влиянием пользовались коммунисты. Если в 1932 г. в профсоюзах США насчитывалось 2857 тыс. человек, то в 1939 г. в обеих профсоюзных федерациях (АФТ и КПП) и в независимых союзах насчитывалось 8890 тыс. рабочих43. Коммунистическая партия США в середине и во второй половине 30-х годов впервые заняла прочные позиции в профсоюзах и других массовых организациях. Идеи социализма оказывали большое воздействие на широкие круги американской интеллигенции. В 1938 г. в рядах компартии насчитывалось 75 тыс. членов44. Лидер американских социалистов Н. Томас имел все основания назвать 30-е годы "красным десятилетием"45. В условиях глубокого кризиса и мощного демократического подъема ощутимо упал авторитет монополий, чувствовавших себя в годы "процветания" "на коне". По выражению одного из лидеров деловых кругов США, после 1929 г. бизнес был посажен в "собачью конуру"46. Это решительным образом ослабило сопротивление монополий прогрессивным социальным нововведениям.
      Важную роль в ускорении выработки этатистского метода решения социальных проблем сыграли международные условия и события, вся обстановка общего кризиса капитализма. Прежде всего сказывалось влияние революционной практики социалистического строительства в СССР. Принципы социалистического планирования, успешно реализованные в нашей стране в ходе выполнения первого пятилетнего плана, усилили позиции сторонников государственного регулирования экономики в США, которое многие американцы, не особенно задумываясь над точностью терминологии, называли - по аналогии с советским опытом - "планированием". Еще сильнее воздействовал на американское общество социальный аспект советских преобразований. Ликвидация в СССР безработицы, успехи в области образования, социального обеспечения и здравоохранения убедительно доказывали, что при народной власти идея государственной ответственности за судьбу каждого гражданина приводит не к уничтожению личности, а к повышению благосостояния людей и созданию условий для наиболее полного проявления индивидуальных возможностей человека. С прямо противоположной стороны воздействовал на американцев, в том числе на правящие круги, мировой фашизм, спекулировавший на неспособности традиционных парламентских режимов найти решение социальных проблем и перехватывавший массы у буржуазной демократии с помощью ложных лозунгов "окончательного решения" всех вопросов.
      Больше всего правительству Рузвельта пришлось заниматься проблемой безработицы. Она решалась тремя главными способами - выдача денежных пособий безработным, организация всевозможных общественных работ, принятие законодательства о социальном страховании. Эти мероприятия проводились и правительством, и властями штатов, и муниципалитетами, но инициатива и ведущая роль, несомненно, принадлежали федеральным властям. Оказание прямой денежной помощи осуществлялось учрежденной в 1933 г. Федеральной администрацией по оказанию чрезвычайной помощи (ФЕРА) во главе с Г. Гопкинсом, с именем которого более всего и была связана политика по оказанию помощи безработным47. Общественные работы были главным ее средством. Их формы варьировались от молодежных лесных лагерей и групп по уборке мусора в городах до крупных, капиталоемких строительных объектов. Работы первого типа развертывались под руководством Управления лесных лагерей и Администрации общественных работ (ВПА). ВПА также возглавлялась Гопкинсом. Фундаментальными промышленно-строительными работами (ПВА) общественного назначения ведала другая администрация во главе с министром внутренних дел Г. Икесом.

      В отличие от ВПА ПВА большой акцент делала не на социальный, а на экономический аспект проблемы. В целом же расходование крупных сумм на общественные работы и прямую денежную помощь безработным было ярким проявлением единства мероприятий по "заправке насоса" во имя взбадривания экономической активности и социального маневрирования с целью глушения социального протеста и пресечения радикализации миллионов безработных. ФЕРА, ВПА и ПВА за время своей деятельности, которая продолжалась и в начале второй мировой войны, в общей сложности израсходовали свыше 20 млрд. долл.48. Если же учесть расходы всех звеньев государства, включая штаты и муниципалитеты, то за 1933 - 1938 гг. на преодоление безработицы было ассигновано более 25 млрд. долл.: 18 млрд. - на проведение общественных работ и 7 млрд. - на прямые денежные пособия49. Для сравнения укажем, что общие военные расходы правительства за 1933 - 1938 гг. составили 11 млрд. долл., а исключая выплаты ветеранам (что в то время было в значительной степени также помощью безработным)- лишь 5 млрд. долл.50.
      Одним из важнейших актов "нового курса" было создание системы социального страхования, которая затем получила дальнейшее развитие, превратившись в главную опору современного "государства благосостояния"51. Принятый в 1935 г. закон предусматривал страхование двух типов - по старости и безработице. Общими чертами обоих видов страхования были изъятие из сферы действия статута больших групп трудящихся (сельскохозяйственные рабочие, домашняя прислуга, государственные служащие и др.), низкий уровень страховых выплат, недемократичность всей системы социального обеспечения. Но имелись и важные различия. Пенсионное обеспечение было полностью федерализированной программой и финансировалось за счет налога как на рабочих, так и на предпринимателей. Страхование по безработице строилось на федерально-штатной основе. Федеральный статут лишь устанавливал общее налогообложение, которому подвергались только предприниматели. Объем пособий, круг получателей и срок выплат определялись в соответствии с законами штатов. Пенсионный лимит фиксировался на уровне 85 долл. в месяц для лиц в возрасте 65 лет и старше. Пособия по безработице в конце 30-х годов в среднем выплачивались 9,4 недели в год по 11 долл. в неделю, что составляло 36,6% заработной платы52.
      Реформы "нового курса" заложили фундамент современного государственного регулирования условий труда и взаимоотношений организованных рабочих с предпринимателями. Первоначально это было предписано ст. 7 (а) НИРА, а потом нашло более четкую и детальную разработку в ряде специальных статутов. Ст. 7 (а) НИРА провозглашала в общей форме право рабочих на создание профсоюзов и обязывала предпринимателей "соблюдать максимальную продолжительность рабочего времени, минимальную оплату и другие условия труда, одобренные или предписанные президентом" (все это фиксировалось в "кодексах честной конкуренции"). Поскольку кодексы составлялись монополистами и, как правило, без реального участия профсоюзов, то их положения оказались невыгодными рабочим. Тем не менее правительство считало, что летом 1933 г. оно пошло на большие уступки трудящимся, и не собиралось выступать с какими-либо новыми законопроектами в области трудовых отношений.
      Однако под воздействием борьбы рабочего класса с 1935 г. вся социальная политика "нового курса" сдвинулась влево. Наиболее ощутимо это проявилось в рабочей политике государства53. В принятом в июле 1935 г. статуте о трудовых отношениях, более известном по имени его инициатора как закон Вагнера54, впервые в истории США официально провозглашалось право рабочих на создание профсоюзов. Специальный административный орган - Национальное управление по трудовым отношениям, имевшее вполне реальную власть, должно было пресекать поименованные в тексте закона виды "несправедливой трудовой практики" со стороны предпринимателей и проводить выборы представительства рабочих для ведения коллективных переговоров. Избранные таким путем делегаты считались представителями всех рабочих данной договорной единицы. Предприниматель не имел права отказываться от вступления в коллективные переговоры с ними и был обязан нести их всерьез и по существу. Предприниматели и их ассоциации в своем большинстве выступали против закона Вагнера, а после его принятия сразу же повели кампанию за признание закона неконституционным. Закон Вагнера был наиболее полным воплощением либерального социального реформаторства. Стержневой идеей этого статута было стремление ньюдилеров удержать рабочий класс от перехода к независимым политическим действиям, сузить с помощью уступок основу для классовых конфликтов, признав принцип регулируемых буржуазным государством коллективных переговоров в качестве оптимальной модели трудовых отношений. В законе подчеркивалась нежелательность забастовок, хотя право на стачку и не было урезано.
      Отмена в 1935 г. НИРА временно остановила процесс непосредственного регулирования условий труда федеральным правительством. Но уже в 1936 г. конгресс принял закон о максимальной продолжительности рабочей недели и минимуме заработной платы для лиц, занятых на предприятиях, выполняющих заказы федерального правительства55. В 1937 г. усилилась агитация за распространение регулирующих предписаний государства на все частные предприятия, связанные с междуштатной торговлей. В июне 1938 г. Рузвельт подписал закон о "справедливых условиях труда", в соответствии с которыми устанавливался минимум оплаты труда - 25 центов в час. В 1945 г. он был доведен до 40 центов. Строго говоря, статут не устанавливал максимальную продолжительность рабочей недели. Он лишь вводил полуторную оплату труда за все время, которое находилось за пределами 44 час., а с октября 1940 г. - 40 час. в неделю. Предпринимателям выгоднее было платить полуторные ставки, нежели нанимать дополнительную рабочую силу, что влекло за собой расходы на ее обучение, социальное страхование и возможные дополнительные выплаты, входившие именно тогда в практику коллективных договоров. Этим законом также ограничивалось применение детского труда. Будучи значительным завоеванием рабочего класса, статут 1938 г. долгое время оставался весьма узким по сфере применения. В 1938 г. его положения распространялись лишь на 11 млн. рабочих56.
      Социальная политика "нового курса" охватывала не только рабочих и фермеров, но затрагивала и городские средние слои и интеллигенцию, имея целью удержать эти группы населения в рамках несколько подновленных буржуазных ценностей, не дав им увлечься революционными идеями или качнуться слишком вправо. Ньюдилеры немало сделали для спасения "одноэтажной Америки", оказав финансовую помощь домовладельцам, погрязшим в ипотечных долгах. Специальная Корпорация по рефинансированию задолженности владельцев домов, начиная с 1933 г., за три года своей деятельности выдала свыше 1 млн. займов на общую сумму в 3 млрд. долл.57. Это помогло удержаться широкой массе домовладельцев. Принимая президентские полномочия на второй срок, Рузвельт произнес фразу, получившую широчайшую известность: "Я вижу треть страны живущей в плохих жилищах, плохо одетой и плохо питающейся"58. В ней была изрядная доля ни к чему не обязывающей стандартной политической риторики. Но все же правительство Рузвельта предприняло ряд дальнейших мер по углублению социального реформаторства, о чем уже говорилось выше. В конце десятилетия было расширено государственное жилищное строительство для семей с низкими доходами. На эти цели в 1937 г. было ассигновано 500 млн. долл., а в 1938 г., с углублением экономического кризиса, добавлено еще 300 млн. долл.59.
      "Новый курс" не привел к заметным позитивным сдвигам в положении негров - главного, хотя и не единственного объекта расизма в США. Как справедливо заметил Б. Бернстайн, "новый курс оставил в неприкосновенности расовые отношения в Америке"60. Нельзя сказать, что социальные мероприятия 30-х годов не коснулись безработных и бездомных негров. В октябре 1933 г. 2117 тыс. негров (17,8% черного населения) числились в списках получивших помощь, тогда как среди белых таковых было лишь 9,5%. В начале 1935 г. уже 3500 тыс. негров (30%) поддерживали свое существование благодаря государственным пособиям. Различными формами государственного вспомоществования временами охватывалось до 40% черных американцев 61. Эти цифры говорят и о большей степени поражения негров нищетой и о том, что правительство демократов с помощью социальной благотворительности стремилось глубже проникнуть в негритянскую общину. Последнее имело далеко идущие последствия и повлияло на партийную переориентацию негров, считавших со времен Гражданской войны "своей" республиканскую партию.
      Оказывая материальное вспомоществование неграм, ньюдилеры ни в коей мере не посягали на расистские социальные устои. Пассивность и бесхребетность "нового курса" в расовом вопросе наглядно проявились в отношении администрации к попыткам принятия закона против линчевания. Число зарегистрированных случаев линчевания поднялось с 38 в 1930 - 1932 гг. до 57 в 1933 - 1935 гг.62. В конце 1933 г. Национальная ассоциация содействия прогрессу цветного населения разработала законопроект о наказании должностных лиц, не принимающих решительных действий по пресечению линчеваний и о привлечении линчевателей к ответственности. В сущности, речь шла об очень робкой мере, предусматривавшей вмешательство федеральных властей в разбор дел, связанных с линчеванием, и то лишь по истечении месяца со дня преступления, когда станет ясно, что следственные органы штатов никаких шагов не предприняли. Соответствующий билль был в 1934 г. внесен в сенат Р. Вагнером и Э. Костигэном, но не нашел поддержки в Белом доме. Все старания негритянских лидеров побудить президента сделать какое-либо заявление в поддержку этого законопроекта были безрезультатными. После длительных проволочек палата представителей 10 января 1940 г. приняла этот билль, но он был похоронен в сенате63.
      Реформы "нового курса" и борьба вокруг них вызвали определенные изменения в функционировании институтов государственной власти, в идеологии и в двухпартийной системе. Во всем этом чувствовались дыхание страшного кризиса 1929 - 1933 гг. и воздействие его не преодоленных вплоть до второй мировой войны непосредственных последствий. Перемены осуществлялись в процессе острейшей классовой и политической борьбы, углубляя, в свою очередь, общественные антагонизмы. Поэтому "новый курс" стал одним из самых бурных периодов в истории США.
      В начале "нового курса", в период "ста дней" (время работы чрезвычайной сессии 73-го конгресса - с 9 марта по 16 июня 19.33 г.), законы принимались с фантастической для американской законодательной практики скоростью, нередко без обсуждения. Хотя по отдельным биллям и возникали мелкие стычки, в целом конгрессмены и от правящей и от оппозиционной партий послушно следовали за теми инициативами, которые как из рога изобилия сыпались из Белого дома. На какое-то время сложилась атмосфера "национального единства", которая была лишь формой некоторого ослабления традиционной межпартийной борьбы. Но это продолжалось недолго. Развал "национального единства" вызывался многими обстоятельствами. Главным из них было то, что ньюдилерам не удалось вывести экономику из кризиса и уже первыми мерами погасить вспышки социальных протестов. Неэффективность реформ толкала рузвельтовское окружение на новое экспериментирование. Но одновременно возрастало и сопротивление традиционалистов. Ранее вынужденные мириться с лихорадочными акциями "ста дней", они теперь заявляли, что реальные результаты "нового курса" не так уж велики, в то время как государство все более активно вторгается в частнопредпринимательскую сферу, что угрожает чем-то похожим на "социализм". Подъем рабочего и демократического движения, ставший важнейшей причиной сдвига "нового курса" влево, особенно обострил идейно- политическую борьбу внутри господствующего класса, в котором росло убеждение, что алчные до власти ньюдилеры в своих корыстных, "диктаторских" целях потворствуют массам. Это углубляло негативное отношение бизнеса и к регулирующим мерам в области экономики.
      Рузвельтовские реформы подвергались критике и слева, в том числе и со стороны коммунистов. Но все же главные атаки шли справа, из реакционно-консервативного лагеря. В 1933 - 1934 гг. тактика противников "нового курса" состояла не в отмене законов "ста дней", а в укреплении с их помощью позиций бизнеса, в недопущении дополнительных реформ и в достижении победы на выборах 1934 г. в конгресс, что позволило бы повернуть законодательную деятельность в нужном им направлении. В перспективе мыслилось или возвращение республиканцев в Белый дом в 1936 г., или как минимум избрание президентом более стандартного демократа. Дюпоновско-моргановские финансовые круги к выборам 1934 г. сколотили межпартийную антирузвельтовскую группировку, дав ей название "Американская лига свободы"64. Оказавшись главным генератором и распространителем реакционных идей, Лига не могла рассчитывать на приобретение широкой поддержки. Задачу отрыва масс от "нового курса" и канализации народного недовольства в реакционное политическое русло выполняли две другие силы, которые не в пример Лиге вполне можно назвать движениями. Во главе их стояли Х. Лонг и Ч. Кофлин - демагогические лидеры с большими склонностями к реакционному вождизму, "знающие", как решать любой социальный вопрос и "умеющие" говорить "народным" языком65. Однако выборы 1934 г. и особенно президентские выборы 1936 г., когда Рузвельт победил во всех штатах, кроме Вермонта и Мэна, показали, что апелляция к народу с целью пресечения реформ "нового курса" - дело малоперспективное.
      После выборов 1934 г. противники реформ связали свои надежды с Верховным судом США, являвшимся последней твердыней традиционализма в системе государственных органов. Надо сказать, что большинство господствующего класса, настроенное в связи со сдвигом "нового курса" влево антирузвельтовски, пошло не за Лигой свободы и тем более не за фашиствующими демагогами. Оно поддерживало именно силы традиционного консерватизма, имевшие особенно прочные позиции в судебном корпусе, но достаточно влиятельные и в конгрессе и в обеих партиях, особенно в республиканской. Верховный суд сначала оправдывал надежды правого лагеря, аннулировав в 1935 - 1936 гг. 12 законов "нового курса", среди них два важнейших статута "ста дней" - НИРА и о регулировании сельского хозяйства. НИРА был единодушно признан неконституционным по двум соображениям: ввиду неправомочной передачи законодательных прерогатив в руки исполнительной власти и регулирования внутриплатной торговли, не относящейся к компетенции федерального правительства66. Красной нитью через все эти постановления проходила линия на пресечение активного государственного вмешательства в социально-экономические отношения и на недопущение уступок трудящимся, то есть борьба с либеральным этатизмом ньюдилеров.
      Суды, таким образом, замахнулись на самое существенное в тех средствах, с помощью которых правительство Рузвельта стремилось укрепить основы буржуазного строя, подвергнувшиеся столь суровым испытаниям в ходе кризиса и депрессии. Правящий класс оказывался все более глубоко расколотым по ключевым вопросам политической стратегии. Рузвельтовский курс в социально-экономической политике находил поддержку у части крупных капиталистов. Такие лидеры делового мира, как Г. Гарриман, М. Тэйлор, А. Джанинин, У. Тигли, Д. Своуп, У. Олдрич, А. Гарриман, Т. Уотсон и др., шли вместе с Рузвельтом. Но ведущие монополистические круги всерьез воспротивились его реформаторству. Тем не менее это не привело к ликвидации "нового курса" и даже не предотвратило сдвига социальной политики влево. В середине 30-х годов ньюдилеры оказались в политическом измерении сильнее, чем можно было бы предположить на основании простого арифметического подсчета сторонников и противников "нового курса" в господствующем классе. Эта, так сказать, дополнительная сила ньюдилеров заключалась в широкой поддержке масс и в осознании ими политической рациональности как шагов навстречу требованиям низов, так и мер по реформированию традиционных частнособственнических устоев. Рузвельт не боялся сдвинуться, по его словам, "немного левее центра"67, ибо понимал, что в конечном счете это служит укреплению власти сильных мира сего, которые или по недопониманию или по соображениям политической тактики в своем большинстве теперь дружно выступили против него.
      После сокрушительного поражения республиканцев и всего реакционного лагеря на выборах 1936 г. аннулирование Верховным судом важнейших социальных законов 1935 г., вполне вероятное в свете уже определившейся линии судебного корпуса, могло вызвать непредсказуемые по результатам, крайне опасные социальные взрывы. Президент твердо осознавал, что за эти законы ему надлежит бороться. Решиться на открытую конфронтацию с Верховным судом было не просто, так как юридический олимп США издавна пользовался непререкаемым авторитетом. Но обстановка требовала нанесения своего рода упреждающего удара, пока Верховный суд не сделал опрометчивых шагов по ликвидации основных законов 1935 г., нашедших широкую поддержку в массах. В этом свете и следует рассматривать шумную кампанию 1937 г. по реформированию судов68. Формально рассуждая, Рузвельт потерпел поражение, так как его план судебной реформы не прошел. Но сами дебаты сыграли определенную роль в переориентации Верховного суда, чего Рузвельт и добивался в первую очередь. Пока шли горячие политические споры, Верховный суд принял три исключительно важных постановления, санкционировавших законы Вагнера и о социальном страховании и признавших конституционность штатных статутов о регулировании условий труда рабочих. Это в корне ослабило силу направленного против Верховного суда заряда и во многом предопределило негативный результат при решении в конгрессе вопроса о реформе судебной системы.
      У современников, а позднее и в буржуазной историографии сложилось немало ложных стереотипов в понимании исхода событий, связанных с дебатами вокруг судебной реформы. Противники Рузвельта явно преувеличили степень поражения президента. Они упустили из виду нечто более существенное - то, что эта кампания помогла "перевоспитанию" судебного корпуса и содействовала одобрению им мероприятий "нового курса". Сторонники Рузвельта, а затем и часть его противников допустили преувеличения другого рода, гипертрофировав роль кампании 1937 г. в изменении линии судов. Тем самым они игнорировали или преуменьшили значение движения масс за прогрессивные социальные преобразования. В решениях 1937 г. Верховный суд широко оперировал социально-экономическими аргументами, отказавшись от реакционного правового легализма, ранее господствовавшего в судебных воззрениях. Это была победа концепций социологической школы права, в формулирование которых большой вклад внес О. У. Холмс, являвшийся членом Верховного суда в 1902 - 1932 гг. Социологическая школа ставила на первое место не формально-правовую логику, а факты реальной социально-экономической жизни. Только в конце 30-х годов получила признание классическая формула Холмса: "Право живет не в логике, а в опыте", выведенная им еще в 1881 г. в книге "Общее право"69. Судебная система США отныне прочно вставала на государственно-монополистические рельсы, проложенные социально-экономическими мероприятиями "нового курса", к которым исполнительная и законодательная ветви государственной власти уже успели приспособиться.
      Понимание того, что интересы спасения капитализма как системы требовали отказа от "твердого индивидуализма", породило соответствующие этатистские, государственно-монополистические доктрины в идеологии, развившиеся на корнях, которые были пущены в американскую почву еще в последней четверти XIX в. Традиционный либерализм в годы "нового курса" завершил наметившуюся в конце XIX в. эволюцию70 от негативного взгляда на возросшую роль государства в социально- экономическом процессе к позитивному. Волюнтаристский, манчестерский либерализм тем самым превратился в новую, государственно-Монополистическую категорию - неолиберализм. Призванный создать альтернативу, с одной стороны, социализму, а с другой - крайней реакции, "неолиберализм искал способ совмещения индивидуалистических традиций с концепцией регулируемой экономики и реформистской социальной теории"71.
      Неолиберализм - это левоцентристский вариант государственно-монополистической идеологии, нашедший свое институциональное и политическое прибежище в заполненных ньюдилерами органах государственной власти и рузвельтовском крыле демократической партии. Формированию и становлению неолиберализма как левоцентристского буржуазного этатизма сильнейший импульс был дан массовыми народными движениями. Хотя никакой "рузвельтовской революции" не произошло, "новый курс", по оценке, содержащейся в заявлении Компартии США в декабре 1962 г., был "одной из самых прогрессивных страниц" в истории США72. Поступь преобразований была настолько стремительной, что за нею не поспевали многие идеологи американского капитализма, опутанные догмами "твердого индивидуализма". Это питало миф о крушении "старого порядка", хотя в действительности речь шла о его трансформации, правда, глубокой и всесторонней, в духе ГМК и в неолиберальных формах.
      В годы "нового курса" произошло изменение в соотношении сил двух главных буржуазных партий США, осуществилась основательная партийная перегруппировка, открывшая новый этап в истории двухпартийной системы73. Сложившаяся в результате Гражданской войны и Реконструкции конфигурация партий была системой республиканцы - демократы, в которой ведущую роль играла республиканская партия. Это была консервативная, малодинамичная комбинация, неспособная к решению проблем, поставленных общим кризисом капитализма. Не сумев преодолеть догмы традиционного индивидуализма, она в начале 30-х годов переживала глубочайший кризис. Особенно сильную идейно-политическую катастрофу потерпела республиканская партия.
      На первые роли вышла демократическая партия, и двухпартийная система с середины 30-х годов функционирует уже как конфигурация демократы - республиканцы. Изменения в социальной базе, выразившиеся главным образом в урбанизации ее электората, сделали демократическую партию более приспособленной к восприятию идей буржуазного коллективизма и социального маневрирования. Подавляющее большинство рабочих (особенно состоящих в профсоюзах), фермеров, средних слоев и интеллигенции перешли в лагерь демократов. От республиканской партии откололась и негритянская община. Этнические и религиозные меньшинства совершенно определенно повернули в сторону партии Рузвельта74. Сложилось аморфное политическое объединение, получившее название "рузвельтовская коалиция"75. В этой эволюции огромную роль сыграл Рузвельт, крупнейший государственный и политический деятель США XX века76.
      В реформаторских движениях конца XIX в. на первом месте стояли фермерские вопросы. И в годы "прогрессивной эры" при всем усилении значимости урбанизма проблемы социального обеспечения, признания профсоюзов и регулирования условий труда еще не заняли центрального места, хотя уже вполне определенно встали в повестку дня. Кризис 1929 - 1933 гг. убедительно показал, что всякая сколько-нибудь существенная социальная проблема прежде всего касается рабочего класса и городских средних слоев, что не уменьшало важности аграрного реформаторства. Стало ясно и то, что никакая реформа невозможна без активного и постоянного вовлечения федерального правительства в процесс модификации сложившихся структур. Республиканцы не смогли взять на вооружение ни идею этатизма, ни доктрину социального маневрирования. Демократы же, в силу особенности их социальной базы и обретенных в ходе истории традиций, а также благодаря тому, что в период потерпевшего в 1929 г. крах спекулятивного процветания 20-х годов они находились в оппозиции, сумели включить в свой арсенал и то и другое. Это позволило им построить политический механизм для борьбы с последствиями кризиса, удержания масс на орбите буржуазного мировоззрения. Поэтому и произошел редкий в истории двухпартийной системы разрыв в степени влияния партий в обществе и наметилась чрезмерная отдаленность их друг от друга. Была нарушена такая важная закономерность в функционировании двухпартийного механизма США, как сбалансированное соотношение между принципами консенсуса и альтернативы во взаимодействии партий.
      Республиканские лидеры не сразу уяснили, что потеря ими власти в 1932 г. не была каким-то случайным и не очень значительным явлением, что именно их партии, а не демократам предстояло бороться за привлечение избирателей на свою сторону. Но даже когда они поняли это, выявилось, что республиканское руководство не способно ни предложить реальной альтернативы курсу демократов, ни примириться, в стиле консенсуса, с нововведениями. Это грозило опасным для господствующего класса нарушением стабильности двухпартийной системы. Сначала республиканцы противопоставили неолиберализму демократов вчерашние лозунги "твердого индивидуализма". Столкнувшись с очевидной неэффективностью и непривлекательностью обветшалых догм, идеологи и политические лидеры республиканской партии начали мучительные поиски путей обновления своего идейного багажа. После сокрушительного поражения 1936 г. и в связи с тем, что даже такая, казалось, неприступная твердыня реакционного индивидуализма, как Верховный суд, дала в 1937 г. трещину, выработка более реальной альтернативы "новому курсу" на основе признания позитивности этатизма активизировалась77.
      Республиканцы неожиданно успешно выступили на выборах 1938 г. Конечно, о завоевании большинства в конгрессе не могло быть и речи, но дела свои они существенно поправили. Это объясняется не столько этатистским обновлением идеологии республиканской партии, сколько экономическим кризисом 1937 - 1938 гг., подорвавшим политические позиции демократов, особенно их левоцентристского крыла. Но надо сказать, что начиная с 1937 г. республиканцы уже несколько по-иному сопротивлялись "новому курсу", отказавшись от крайностей 1933 - 1936 гг. Это создавало точки соприкосновения республиканцев с правоцентристским крылом демократов, главным образом с южанами, и в 1937 - 1939 гг. в конгрессе сложилась консервативная коалиция республиканцев и южных демократов (диксикратов)78. Еще более прочные коалиции аналогичного типа образовались на уровне штатов.
      Партийная перегруппировка 30-х годов осуществилась в рамках традиционных партий, лишь изменив соотношение сил между ними и основательно подновив их идейно- политические установки. Если демократы перешли на рельсы неолиберализма, то республиканцы с конца 30-х годов начали усваивать принципы неоконсерватизма - этого правоцентристского варианта государственно-монополистической идеологии и политики, отличающегося от левоцентристской неолиберальной системы в первую очередь тем, что, признавая позитивность этатизма, он менее, чем неолиберализм, активен во внедрении принципов огосударствления. Кроме того, неоконсерваторы направляют активизированное государство в значительно большей степени против трудящихся масс, чем это делают неолибералы. В оформление неоконсерватизма республиканцев крупный вклад внесла группа их новых лидеров, пришедших к руководству партии в конце десятилетия, - У. Уилки, Т. Дьюи, Р. Тафт, Г. Стассен, Дж. Гамильтон. Принципы правоцентристского этатизма нашли известное отражение в предвыборной программе партии в 1940 г. С известной натяжкой можно говорить "о неоконсервативном характере республиканской платформы"79.
      Если рассматривать "новый курс" как органическое единство двух процессов - форсированного развития государственно-монополистического регулирования и глубоких социальных реформ с учетом требований масс, - то 1939 г. можно считать годом его окончания. После выборов 1938 г., по оценкам буржуазной печати, рузвельтовский лагерь оказался "в замешательстве относительно следующей фазы нового курса"80, президент был "склонен двигаться с осторожностью" в своих взаимоотношениях с конгрессом и демонстрировал "умеренность"81. Газеты единодушно писали, что Белый дом не предложил ничего существенного законодателям, собравшимся на сессию в январе 1939 г. Спикер палаты представителей консервативный демократ из Алабамы У. Бэнкхэд заявил в связи с началом работы 76-го конгресса, что главные цели "нового курса" "практически достигнуты" и необходимость в дальнейших реформах отпала82. В ежегодном послании о положении страны, с которым. Рузвельт обратился к конгрессу 4 января 1939 г., и в самом деле не выдвигались никакие реформы. Ньюдилеры сделали большую уступку требованиям правого лагеря о сокращении социальных расходов и о прекращении нововведений. Президент официально провозгласил окончание "периода внутренних конфликтов, связанных с нашей программой реформ"83. Средства буржуазной пропаганды приветствовали этот сигнал к отбою.
      Но такой поворот событий не был демонтажем "нового курса". Устояло все основное социально-экономическое законодательство, и, что еще более важно, этатистские, государственно-монополистические структуры и принципы утвердились в организме американского общества. Государственно-монополистическая поступь "нового курса" оказалась необратимой. Она через некоторое время в результате второй мировой войны лишь приняла иные, более консервативные формы. Государственное регулирование экономики и социальная инфраструктура, будучи главным наследием "нового курса", в какой-то степени содействовали повышению приспособляемости американского капитализма к условиям новейшего времени. Однако "встроенные стабилизаторы" уже успели доказать свою беспомощность под ударами обостряющегося общего кризиса капитализма. Экономические потрясения последующих десятилетий доказали это воочию.
      Примечания
      1. Francis Brown E. The American Road to Fascism. - Current History, July 1933.
      2. Hoover H. The Challenge to Liberty. N. Y. 1934.
      3. Commager H. Farewell to Laissez-Faire. - Current History, August 1933; ejusd. "Reegimentation": A New Bogy. - Current History, July 1934. В создании апологетическом концепции "нового курса" большую роль сыграла вышедшая в 1933 г. книга журналиста Э. Линдли: Lindley E. The Roosevelt Revolution: First Phase. N. Y. 1933.
      4. Frank G. America's Hour of Decision. Crisis Points in National Policy. N. Y. 1934.
      5. Moley R. A. After Seven Years. N. Y. 1939.
      6. Rauch В. A History of the New Deal. 1933 - 1938. N. Y. 1944.
      7. Hacker L. Shaping of the American Tradition. N. Y. 1947; Commager H. The American Mind. New Haven. 1950; Hofstadter R. The Age of Reform. From Bryan to FDR. N. Y. 1956; Schlesinger A. Jr. The Age of Roosevelt. Vol. 1 - 3. Cambridge. 1957-1960; Hicks J. Republican Ascendancy. 1921 - 1933. N. Y. 1950; Leuchtenburg W. Franklin D. Roosevelt and the New Deal. 1932 - 1940. N. Y. 1963; Degler С ed. The New Deal. Chicago. 1970; Freidel F. Franklin D. Roosevelt. Launching of the New Deal. Boston. 1973.
      8. Flynn J. The Roosevelt Myth. N. Y. 1948; Robinson E. The Roosevelt Leadership, 1933 - 1945. Philadelphia. 1955.
      9. См. антирузвельтовскую антологию: Boskin J. Opposition Politics: The Anti-New Deal Tradition. Beverly Hills. 1968.
      10. Bernstein B. The New Deal: The Conservative Achievements of Liberal Reforms. In: Toward a New Past. N. Y. 1968; Williams W. A. The Contours of American History. Chicago. 1966; The New Deal Thought. Indianapolis. 1966; Conkin P. FDR and the Origins of the Welfare State. N. Y. 1967; О "новых левых" в американской историографии см. Мальков В. Л. К вопросу о современном состоянии американской буржуазной историографии (кризис методологических основ и практика конкретных исследований). В кн.: Критика современной буржуазной и реформистской историографии. М. 1974; Американская историография внутриполитических проблем в послевоенный период. М. 1974; Дементьев И. П. Основные направления и школы в американской историографии послевоенного времени. - Вопросы истории, 1976, N 11; Гаджиев К. С. Некоторые проблемы современной американской "новой левой" историографии. В кн.: Вопросы методологии и истории исторической науки. М. 1977.
      11. Kirkendall R. The New Deal As Watershed: The Recent Literature. - Journal of American History, March 1968. Этому же посвящен и историографический раздел А. Ромаско в коллективном труде о "новом курсе", вышедшем в 1975 г.: Romasco А. Hoover - Roosevelt and the Great Depression: A Historiographic Inquiry into a Perennial Comparison. In: The New Deal. Columbus. 1975. Vol. 1, pp. 3 - 26.
      12. Из новейших трудов отметим две монографии. Э. Розен подвергает критике концепцию континуитета и проводит мысль, что "новый курс" резко порывает с гуверовской традицией. Э. Хоули же более осторожен в своих суждениях. "Но все же, - заключает он, - в более широком контексте продолжающегося поиска Америкой либерального, но упорядоченного механизма смена власти в 1933 г. является важным водоразделом" (Rosen E. Hoover, Roosevelt, and the Brain Trust. From Depression to New Deal. N. Y. 1977, p. 40; Hawley E. The Great War and the Search for a Modern Order. A History oi the American People and Their Institutions, 1917 - 1933. N. Y. 1979, p. 213).
      13. Мальков В. Л. "Новый курс" в США. Социальные движения и социальная политика. М. 1973, с. 362.
      14. Public Papers and Addresses of Franklin D. Roosevelt (FDR. Public Papers). N. Y. 1938 - 1950. Vol. 2, p. 27.
      15. Historical Statistics of the United States. Colonial Times to 1957. Washington. 1961, p. 626.
      16. FDR. Public Papers. Vol. 2, pp. 403 - 404.
      17. Ibid. Vol. 3, pp. 64 - 76.
      18. De Bedts R. The New Deal's SEC. The Formative Years. N. Y. 1964, p. 198.
      19. FDR. Public Papers. Vol. 2, pp. 213 - 215; vol. 3, pp. 90 - 92.
      20. Lynch D. The Concentration of Economic Power. N. Y. 1947, pp. 127 - 128.
      21. Documents of American History. Vol. 1 - 2. N. Y. 1949. Vol. 2, pp. 452 - 456.
      22. Annals of America. Vol. 1 - 18. Chicago. 1968. Vol. 15, pp. 208 - 209.
      23. FDR. Public Papers. Vol. 2, pp. 276 - 277.
      24. Investigation of Concentration of Economic Power. Final Report and Recommendations of the Temporary National Economic Committee. Washington. 1941, p. 5.
      25. Investigation of Concentration of Economic Power. Temporary National Economic Committee. Monograph N 21. Washington. 1940, pp. 299 - 300.
      26. Обстоятельный анализ этой проблемы см.: Язьков Е. Ф. Аграрная политика правительства Рузвельта и фермерское движение в США в 1933 - 1935 годах. - Новая и новейшая история, 1957, N 3; Золотухин В. П. Фермеры и Вашингтон. М. 1968.
      27. FDR. Public Papers. 1938 volume, p. 94.
      28. Historical Statistics of the United States, p. 283.
      29. Lekachman R. The Age of Keynes. N. Y. 1966, p. 115.
      30. FDR. Public Papers. 1938 volume, pp. 221 - 248.
      31. Lekachman R. Op. cit., p. 115.
      32. Historical Statistics of the United States, pp. 143, 664.
      33. Ibid.
      34. Ibid., p. 409.
      35. Хансен Э. Послевоенная экономика США. М. 1966, с. 52.
      36. Historical Statistics of the United States, pp. 409, 724.
      37. Ibid.
      38. Ibid., p. 73.
      39. Perkins F. The Roosevelt I Knew. N. Y. 1948, p. 182.
      40. CIO News, 8.III.1940; 21.VII.1941.
      41. Historical Statistics of the United States, p. 73.
      42. См. подробнее: Язьков Е. Ф. Стачечное движение сельскохозяйственного пролетариата США в 1929 - 1935 гг. М. 1962; Наджафов Д. Г. Народ США против войны и фашизма. 1933 - 1939 гг. М. 1969. История рабочего движения в США в новейшее время 1918 - 1965 гг. Т. 1. М. 1970, гл. VII-XI.
      43. Historical Statistics of the United States, p. 98.
      44. Очерка новой и новейшей истории США. М. 1960. Т. 2, с. 211.
      45. Oral History Collection of Columbia University. Norman Thomas, p. 58.
      46. Johnston E. America Unlimited. Garden City. 1944, p. 179.
      47. Мальков В. Л. Гарри Гопкинс: страницы политической биографии. - Новая и новейшая история, 1979, NN 2 - 4.
      48. FDR. Public Papers. Vol. 2, p. 241; Georgetown University Library. Special Collection Division. Robert F. Wagner Papers. Box 326. New Deal Agencies. F. Holmes to D. Delman. September 2, 1944, PWA, p. 1.
      49. Investigation of Concentration of Economic Power. Hearings Before the Temporary National Economic Committee. Pt. 1. Washington. 1939, p. 225.
      50. Historical Statistics of the United States, p. 719.
      51. Шкундин М. З. К истории государственно-монополистической социальной политики США. 1929 - 1939. М. 1980.
      52. Docurrents of American History. Vol. 2, pp. 505 - 514; Historical Statistics of the United States, pp. 198 - 199.
      53. Мальков В. Л. Рабочая политика Ф. Рузвельта (1933 - 1940 гг.). - Вопросы истории, 1965, N 9.
      54. См. подробнее: Попов А. А. США: государство и профсоюзы. М. 1974, с. 41 - 66; Сивачев Н. В. Правовое регулирование трудовых отношений в США. М. 1972, с. 111 - 125.
      55. Monthly Labor Review, August 1936, pp. 368 - 369.
      56. Franklin D. Roosevelt Library. Official File 3295. Wage and Hour Division. An Explanation of the Fair Labor Standards Act of 1933, pp. 6 - 7; E. Andrews to the President, December 28, 1938.
      57. FDR. Public Papers. Vol. 2, pp. 223 - 237.
      58. Ibid. 1937 volume, p. 5.
      59. Ibid., pp. 465 - 472.
      60. Bernstein B. Op. cit., p. 279.
      61. A Documentary History of the Negro People in the United States. 1933 - 1945. Secaucus. N. Y. 1974, p. 168; The New Deal. Columbus. Vol. 1, p. 188.
      62. Eight Negro Bibliographies. N. Y. 1970. Number 7. The Lynching Records of Tuskegee Institute, p. 10.
      63. The Negro in Depression and War. Prelude to Revolution, 1930 - 1945. Chicago. 1969, pp. 181 -192.
      64. Wolfskill G. The Revolt of Conservatives: American Liberty League 1933 - 1940. Boston. 1962.
      65. Мальков В. Л. "Новый курс" в США, с. 144 - 152.
      66. Documents of American History. Vol. 2, pp. 458 - 463.
      67. Perkins F. Op. cit., p. 333.
      68. Мальков В. Л., Наджафов Д. Г. Америка на перепутье. 1929 - 1938. М. 1967, с. 159 - 170.
      69. Holmes О. The Common Law. Boston. 1963, p. 5.
      70. Согрин В. В. Истоки современной буржуазной идеологии в США. М. 1975.
      71. Мальков В. Л. "Новый курс" в США, с. 178.
      72. Political Affairs, December 1962, p. 11.
      73. Дементьев И. П. и др. К вопросу о периодизации истории двухпартийной системы США. В кн.: Вопросы методологии и истории исторической науки. М. 1978.
      74. Jensen R. Party Coalitions and Search for Modern Values: 1820 - 1970. In: Emerging Coalitions in American Politics. San Francisco. 1978.
      75. Печатнов В. О. Демократическая партия США: избиратели и политика. М. 1980, с. 41.
      76. Яковлев Н. Н. Франклин Рузвельт - человек и политик. М. 1965.
      77. Маныкин А. С. Республиканская партия США в поисках альтернативы "новому курсу". - Вестник Московского университета, история, 1978, N 5.
      78. Patterson J. Congressional Conservatism and the New Deal: The Growth of the Conservative Coalition in Congress. 1933 - 1939. Lexington. 1967.
      79. Кредер А. А. Американская монополистическая буржуазия и "новый курс" Ф. Д. Рузвельта (1932 - 1940 гг.). В кн.: Американский ежегодник 1979. М. 1979, с. 148.
      80. Kansas City Times, 1.XII.1938.
      81. Philadelphia Inquirer, 14.XII.1938.
      82. New York Herald Tribune, 8.I.1939.
      83. State of the Union Messages of the Presidents. 1790 - 1966. Vol. 3. N. Y. 1967, p. 2846.
    • Fiscal Regimes and the Political Economy of Premodern States.
      By hoplit
      Просмотреть файл Fiscal Regimes and the Political Economy of Premodern States.
      Fiscal Regimes and the Political Economy of Premodern States.
      Cambridge University Press, 2015. 586 pages.

      Andrew Monson and Walter Scheidel. Studying fiscal regimes.
      Terence N. D’Altroy. The Inka Empire.
      Michael E. Smith. The Aztec Empire.
      Michael Jursa and Juan Carlos Moreno García. The ancient Near East and Egypt.
      Andrew Monson. Hellenistic empires.
      James Tan. The Roman Republic.
      Walter Scheidel. The early Roman monarchy.
      Gilles Bransbourg. The later Roman Empire.
      Mark E. Lewis. Early imperial China, from the Qin and Han through Tang.
      Kent Gang Deng. Imperial China under the Song and late Qing.
      John Haldon. Late Rome, Byzantium, and early medieval western Europe.
      Hugh Kennedy. The Middle East in Islamic late antiquity.
      Metin M. Coşgel. The Ottoman Empire.
      Philip C. Brown. Early modern Japan.
      Emily Mackil. The Greek polis and koinon.
      Josiah Ober. Classical Athens.
      David Stasavage. Why did public debt originate in Europe?
      Peter F. Bang. Tributary empires and the New Fiscal Sociology: some comparative reflections
      Edgar Kiser and Margaret Levi. Interpreting the comparative history of fiscal regimes.
      Автор hoplit Добавлен 13.05.2019 Категория Общий книжный шкаф
    • Fiscal Regimes and the Political Economy of Premodern States.
      By hoplit
      Fiscal Regimes and the Political Economy of Premodern States.
      Cambridge University Press, 2015. 586 pages.

      Andrew Monson and Walter Scheidel. Studying fiscal regimes.
      Terence N. D’Altroy. The Inka Empire.
      Michael E. Smith. The Aztec Empire.
      Michael Jursa and Juan Carlos Moreno García. The ancient Near East and Egypt.
      Andrew Monson. Hellenistic empires.
      James Tan. The Roman Republic.
      Walter Scheidel. The early Roman monarchy.
      Gilles Bransbourg. The later Roman Empire.
      Mark E. Lewis. Early imperial China, from the Qin and Han through Tang.
      Kent Gang Deng. Imperial China under the Song and late Qing.
      John Haldon. Late Rome, Byzantium, and early medieval western Europe.
      Hugh Kennedy. The Middle East in Islamic late antiquity.
      Metin M. Coşgel. The Ottoman Empire.
      Philip C. Brown. Early modern Japan.
      Emily Mackil. The Greek polis and koinon.
      Josiah Ober. Classical Athens.
      David Stasavage. Why did public debt originate in Europe?
      Peter F. Bang. Tributary empires and the New Fiscal Sociology: some comparative reflections
      Edgar Kiser and Margaret Levi. Interpreting the comparative history of fiscal regimes.
    • Анисимов Е. В. Петр I: рождение империи
      By Saygo
      Анисимов Е. В. Петр I: рождение империи // Вопросы истории. - 1989. - № 7. - С. 3-20.
      Мы, люди конца XX века, не можем в полной мере оценить взрывной эффект петровских реформ в России. Люди прошлого, XIX века, чувствовали это иначе: острее, глубже, нагляднее. Вот что писал о значении Петра современник Пушкина историк М. Н. Погодин в 1841 г., то есть спустя почти полтора столетия после великих реформ первой четверти XVIII в.: "В руках [Петра] концы всех наших нитей соединяются в одном узле. Куда мы ни оглянемся, везде встречаемся с этою колоссальною фигурою, которая бросает от себя длинную тень на все наше прошедшее и даже застит нам древнюю историю, которая в настоящую минуту все еще как будто держит свою руку над нами и которой, кажется, никогда не потеряем мы из виду, как бы далеко ни ушли мы в будущее"1.
      То, что создал в России Петр, пережило поколение Погодина, как и следующие поколения. Напомню, что последний рекрутский набор состоялся в 1874 г. - через 170 лет после первого (1705 г.), Сенат просуществовал с 1711 по декабрь 1917 г., то есть 206 лет; синодальное устройство православной церкви оставалось неизменным в течение 197 лет (с 1721 по 1918 г.); система подушной подати была отменена лишь в 1887 г., когда минуло 163 года после ее введения в 1724 году.
      Иначе говоря, в истории России мы найдем не много сознательно созданных человеком институтов, которые просуществовали бы так долго, оказав столь сильное воздействие на все стороны жизни народа. Более того, некоторые принципы и стереотипы политического сознания, выработанные или окончательно закрепленные при Петре, живы до сих пор. Подчас в новых словесных одеждах они существуют как традиционные элементы нашего мышления и общественного поведения. Медный всадник еще не раз тяжко скакал по нашим улицам. Попытаемся вослед поколениям историков вновь рассмотреть феномен петровских реформ, сделаем попытку приблизиться к пониманию их значения для судеб России.
      Из многих привычных символов петровской эпохи, ставших достоянием литературы и искусства, нужно особо выделить корабль под парусами со шкипером на мостике. Помните, у Пушкина: "Сей шкипер был тот шкипер славный, кем наша двигнулась земля, кто придал мощно бег державный рулю родного корабля". Корабль - и для самого Петра - символ организованной, рассчитанной до дюйма структуры, материальное воплощение человеческой мысли, сложного движения по воле разумного человека. Более того, корабль - это модель идеального общества, лучшая из организаций, придуманных человеком в извечной борьбе со слепой стихией. За этим символом целый пласт культуры XVI-XVII веков. Здесь сразу слились многие идеи так называемого века Рационализма - XVII века. Системой эти идеи стали в творениях знаменитых философов того времени - Бэкона, Гассенди, Спинозы, Локка, Лейбница. Этими идеями был как бы пронизан воздух, которым дышали ученые, писатели, государственные деятели - современники Петра. Новые концепции утверждали, что наука, опытное знание есть вернейшее средство господства человека над силами природы, что государство - чисто человеческое установление, которое разумный человек может изменить по собственному усмотрению, совершенствовать в зависимости от целей, которые он перед собой ставит.
      Государство строят как дом, утверждал Гоббс. Как корабль, добавим мы. Идея о человеческой, а не богоданной природе государства порождала представление о том, что государство - это и есть тот идеальный инструмент преобразования общества, воспитания добродетельного подданного, идеальный институт, с помощью которого можно достичь "всеобщего блага" - желанной, но постоянно уходящей, как линия горизонта, цели человечества. Совершенствование общества возможно, по мысли тогдашних философов и государствоведов, лишь с помощью организации и законов - рычагов государства. Совершенствуя право, добиваясь с помощью учреждений реализации законов, можно достичь всеобщего процветания.
      Человечеству, еще недавно вышедшему из Средневековья, казалось, что найден ключ к счастью, стоит только сформулировать законы и провести их в жизнь. Не случайно появление и распространение в XVIII в. дуализма - учения, отводящего богу роль первотолчка, зачинателя мира, который, однако, далее развивается по присущим ему естественным законам; нужно только обнаружить их, записать и добиться точного и всеобщего исполнения. Отсюда и поразительный оптимизм людей XVII-XVIII вв., наивная вера в неограниченные силы человека, возводящего по чертежам, на "разумных" началах свой корабль, дом, город, общество, государство. XVII век - это время Робинзона Крузо, не столько литературного героя, сколько символа "эпохи рационализма", героя, верящего в себя и преодолевающего невзгоды и несчастья силой своих знаний.
      Достоин внимания и известный механицизм мышления людей петровских времен. Выдающиеся успехи точных, естественных наук побуждали трактовать и общественную жизнь как процесс, близкий к механическому. Учение Декарта о всеобщей математике - единственно достоверной и лишенной мистики отрасли знания - делало свое дело: образ некоей "махины", действующей подобно точному часовому механизму, стал любимым образом государствоведов и политиков, врачей и биологов XVII - начала XVIII века.
      Все эти идеи и образы с разной степенью абстракции и упрощения имели хождение в европейском обществе, и они вместе с идеями реформ (а некоторые даже раньше) достигли России, где, преломляясь в соответствии с местными условиями, стали элементами политического сознания. Конечно, было бы преувеличением утверждать, что Петр начал возводить свою империю на основе концепций Декарта и Спинозы. Речь идет о сильном влиянии этих идей на практическую государственную деятельность великого реформатора. Невозможно сбросить со счетов и личное знакомство царя с Лейбницем, хорошее знание Петром трудов Г. Гроция и С. Пуфендорфа. Книгу последнего "О должности человека и гражданина" царь приказал перевести на русский язык. Без учета всех этих обстоятельств трудно дать адекватную оценку петровским преобразованиям, самой личности царя-реформатора.

      Пётр I в иноземном наряде перед матерью своей царицей Натальей, патриархом Андрианом и учителем Зотовым. Неврев Н. В., 1903
      В годы его царствования в России произошел резкий экономический скачок. Промышленное строительство велось невиданными темпами: за первую четверть XVIII в. возникло не менее 200 своеобразных мануфактур вместо тех 15 - 20, которые имелись в конце XVII века. Характернейшая черта этого процесса состояла в выдающейся роли самодержавного государства в экономике, его активном проникновении во все сферы хозяйственной жизни. Такая роль была обусловлена многими факторами.
      Экономические концепции меркантилизма, широко распространенные в Европе и России, предполагали как условие существования государства накопление денег за счет активного баланса внешней торговли, вывоза товаров на чужие рынки и препятствования ввозу иностранных товаров на свой. Уже это само по себе требовало вмешательства государства в сферу экономики. Поощрение одних - "полезных", "нужных" видов производства, промыслов и товаров, сочеталось с запрещением, ограничением других - "неполезных" и "ненужных" с точки зрения государства. Петр, мечтавший о могуществе своей страны, не был равнодушен к идеям меркантилизма. Идеи принуждения в экономической политике совпадали с общими принципами "насильственного прогресса", которые он практиковал в ходе своих реформ.
      Но важнее другое - в российских условиях концепция меркантилизма послужила для обоснования характерного направления внутренней политики. Неудачное начало Северной войны сильнейшим образом стимулировало государственное промышленное строительство и в целом - вмешательство государства в экономическую сферу. Строительство многочисленных мануфактур, преимущественно оборонного значения, предпринималось не из абстрактных представлений о необходимости развития и пользе экономики или расчета получить доходы, а было непосредственно и жестко детерминировано задачей обеспечить армию и флот. Экстремальная обстановка после поражения под Нарвой в 1700 г. с потерей артиллерии вызвала потребность перевооружить и увеличить армию, определила характер, темпы и специфику промышленного роста и, шире, всю экономическую политику Петра.
      В основу ее легла идея о руководящей роли государства в жизни общества вообще, и в экономике в частности. Обладая огромными финансовыми и материальными ресурсами, монопольным правом пользоваться землей и ее недрами, не считаясь при этом с владельческими правами различных сословий, государство взяло на себя инициативу необходимой в тех условиях индустриализации. Исходя из четко осознаваемых интересов и целей, государство диктовало все, что было связано с производством и сбытом продукции. В системе созданной за короткое время государственной промышленности отрабатывались принципы и приемы управления экономикой, характерные для последующих лет и незнакомые России предшествующей поры.
      Сходная ситуация возникла и в торговле. Насаждая собственную промышленность, государство создавало (точнее, резко усиливало) и собственную торговлю, стремясь получить максимум прибыли с ходовых товаров внутри страны и экспортных товаров при продаже их за границей. Государство захватывало торговлю примитивным, но очень эффективным способом - введением монополий на заготовку и сбыт определенных товаров, причем круг таких товаров (соль, лен, юфть, пенька, хлеб, сало, воск и другие) постоянно расширялся.
      Установление государственных монополий вело к волюнтаристскому повышению цен на эти товары внутри страны, а самое главное - к ограничению, регламентации торговой деятельности купцов. Следствием стало расстройство, дезорганизация свободного торгового предпринимательства, основанного на рыночной конъюнктуре. В подавляющем большинстве случаев введение государственных монополий означало передачу права продажи монополизированного товара конкретному откупщику, который выплачивал в казну сразу крупную сумму денег, а затем стремился с лихвой вернутъ их за счет потребителя или поставщика сырья, вздувая цены и уничтожая на корню своих возможных конкурентов.
      Петровская эпоха оказалась подлинным лихолетьем в истории русского купечества. Резкое усиление прямых налогов и различных казенных служб с купцов как наиболее состоятельной части горожан, насильственное сколачивания торговых компаний (форма организации торговли, казавшаяся Петру наиболее подходящей в российских условиях) - только часть средств и способов принуждения, которые он в значительных масштабах применил к купечеству, ставя главной целью получить как можно больше денег для казны. В русле подобных мероприятий следует рассматривать и принудительные переселения купцов (причем из числа наиболее состоятельных) в Петербург - неблагоустроенный, долгое время в сущности прифронтовой город, а также административное регулирование грузопотоков, когда купцам указывалось, в каких портах и какими товарами они могут торговать, а где - категорически запрещено.
      Исследования Н. И. Павленко и А. И. Аксенова свидетельствуют, что в первой четверти XVIII в. произошло разорение именно наиболее состоятельной группы купечества - "гостинной сотни", после чего имена многих владельцев традиционных торговых фирм исчезли из списка состоятельных людей. Грубое вмешательство государства в сферу торговли привело к разрушению зыбкой основы, на которой в значительной степени держалось благосостояние многих богатых купцов, а именно: ссудного и ростовщического капитала2. Не является преувеличением констатация регламента Главного магистрата 1721 г.: "Купеческие и ремесленные тяглые люди во всех городах обретаются не токмо в каком призрении, но паче ото всяких обид, нападков и отягощений несносных едва не все разорены, от чего оных весьма умалилось и уже то есть не без важного государственного вреда"3. Осознание этого факта пришло довольно поздно, когда жизнеспособность купеческого капитала была существенно подорвана.
      Это была цена, которую заплатили русские предприниматели за военную победу, но стоимость ее горожане поделили с остальным населением. На плечи русского крестьянства пала наибольшая тяжесть войны. Бремя десятков денежных, натуральных платежей, рекрутчина, сборы работных, лошадей, тяжелые подводные и постойные повинности дестабилизировали народное хозяйство, привели к обнищанию, бегству сотен тысяч крестьян. Усиление разбоев, вооруженных выступлений, наконец, восстание К. Булавина на Дону стали следствием безмерного податного давления на крестьян.
      К 20-м годам XVIII в., когда военная гроза окончательно отодвинулась на запад и в успешном для России завершении войны не могло быть сомнений, Петр значительно изменил торгово-промышленную политику. Осенью 1719 г. были ликвидированы фактически все монополии на вывоз товаров за границу. Претерпела изменения и промышленная политика: усилилось поощрение частного предпринимательства. Введенная в 1719 г. Берг-привилегия разрешила искать полезные ископаемые и строить заводы всем без исключения жителям страны и иностранцам, даже если это было сопряжено с нарушением феодального права на землю, где обнаружены руды.
      Получила распространение практика передачи государственных предприятий (в особенности признанных убыточными для казны) частным владельцам или специально созданным для этого компаниям. Новые владельцы получали от государства многочисленные льготы: беспроцентные ссуды, право беспошлинной продажи товаров и так далее. Существенную помощь предпринимателям оказывал и утвержденный в 1724 г. таможенный тариф, облегчавший вывоз продукции отечественных мануфактур и одновременно затруднявший ввоз из-за границы товаров, производившихся на русских мануфактурах.
      Может показаться, что наступившие в конце Северной войны перемены в экономической политике самодержавия - своеобразный "нэп" с характерными для него принципами большей экономической свободы. Но эта иллюзия быстро рассеивается, как только мы обращаемся к фактам. Нет никаких оснований думать, что, изменяя экономическую политику, Петр намеревался ослабить влияние государства на народное хозяйство или, допустим, неосознанно способствовал развитию капиталистических форм и приемов производства, получивших в это время в Западной Европе широкое распространение. Суть происшедшего состояла в смене не принципов, а акцентов промышленно-торговой политики. Мануфактуры передавались компаниям или частным предпринимателям фактически на арендных условиях, которые четко определялись и при надобности изменялись государством, имевшим право в случае неисполнения их конфисковать предприятия. Главной обязанностью владельцев было своевременное выполнение казенных заказов; только излишки сверх того, что соответствовало бы нынешнему понятию "госзаказа", предприниматель мог реализовать на рынке.
      Созданные органы управления торговлей и промышленностью, Берг-, Мануфактур-, Коммерц-коллегии и Главный магистрат отвечали сути происшедших перемен. Эти бюрократические учреждения являлись институтами государственного регулирования экономики, органами торгово-промышленной политики самодержавия на основе меркантилизма. В Швеции, чьи государственные учреждения послужили образцом для петровской реформы, подобные коллегии проводили политику королевской власти в целом на тех же теоретических основах. Условия России отличались от шведских не только масштабами страны:, но и принципиальными особенностями политических порядков и культуры, интенсивностью промышленного строительства силами и на средства государства, но прежде всего - необыкновенной жесткостью регламентации, разветвленной системой ограничений, сугубой опекой и надзором за торгово-промышленной деятельностью подданных.
      Давая "послабление" мануфактуристам и купцам, государство не собиралось устраняться из экономики или хотя бы ослаблять свое воздействие на нее. После 1718 - 1719 гг. вступила в действие как бы новая редакция прежней политики. Раньше государство воздействовало на экономику через систему запретов, монополий, пошлин и налогов, то есть через открытые формы принуждения. Теперь, когда чрезвычайная военная ситуация миновала, все усилия были перенесены на создание и деятельность административно-контрольной бюрократической машины, которая с помощью уставов, регламентов, привилегий, отчетов, проверок стремилась направлять экономическую (и не только) жизнь страны через систему своеобразных шлюзов и каналов в нужном государству направлении.
      Административное воздействие сочеталось с экономическими мерами. Частное предпринимательство было жестоко привязано к государственной колеснице системой правительственных заказов преимущественно оборонного значения. С одной стороны, это обеспечивало устойчивость доходов мануфактуристов, которые могли быть уверены, что сбыт продукции казне гарантирован, но с другой - закрывало перспективы технического совершенствования, резко принижало значение конкуренции как вечного движителя предпринимательства. Именно поэтому впоследствии оказались тщетными попытки вывести примитивное производство на современный уровень: интереса его наращивать и совершенствовать - при обеспеченности заказов и сбыта через казну - не было. Привилегированное положение части предпринимателей влияло в том же направлении, ибо устраняло конкуренцию.
      Активное воздействие государства на экономическую жизнь страны - это лишь один аспект проблемы. Социальные отношения, проводником которых служило государство, были фактически перенесены на мануфактуры, во многом деформируя их черты как потенциально капиталистических предприятий. Речь идет прежде всего об особенностях использования рабочей силы. Практически все годы Северной войны (время бурного экономического строительства) способы обеспечения предприятий рабочими руками были разнообразными: государство и владельцы мануфактур использовали и приписных крестьян, отрабатывавших на заводах свои государственные налоги, и преступников, и вольнонаемных. Проблемы найма не существовало. Наличие в обществе множества нетяглых мелких прослоек, многочисленность беглых (в том числе - помещичьих) крестьян, существование вполне легальных путей выхода из служилого или податного сословия - все это создавало в стране контингент "вольных и гулящих", откуда и черпалась рабочая сила. Власти сквозь пальцы смотрели на такое использование труда беглых.
      Однако к началу 20-х годов были проведены важные социальные мероприятия: усилена борьба с побегами крестьян, которых возвращали прежним владельцам; в ходе детальной ревизии наличного населения (в рамках начатой податной реформы) крестьяне все поголовно подлежали прикреплению навечно к месту записи в налоговый кадастр, а "вольные и гулящие" приравнивались к беглым преступникам и считались объявленными вне закона.
      Поворот в политике правительства тотчас отразился на промышленности. Владельцы мануфактур и управляющие казенными заводами жаловались на катастрофическое положение, созданное вывозом беглых и запрещением впредь, под страхом штрафов, принимать их на работы. Под сомнение ставилось исполнение поставок казне. Тогда-то и появился закон, имевший самые серьезные последствия. Указом 18 января 1721 г. Петр в видах государственной пользы разрешил частным мануфактуристам покупать крестьян для использования их на заводских работах4. Тем самым делался решительный шаг к превращению промышленных предприятий, где, казалось бы, зарождался капиталистический уклад, в крепостническую вотчинную мануфактуру.
      Действовавшие нормы феодального права с его критериями сословности, как и отраженное в них общественное сознание не считались с новой социальной реальностью - появлением мануфактуристов и рабочих. В устоявшихся социальных порядках новым группам населения не было места. Новое в экономике воспринималось лишь как разновидность старого. Указом 28 мая 1723 г. регулировался порядок приема на работу людей, не принадлежавших владельцу или не "приписанных" к заводу5. Всем им приходилось либо получить у своего помещика разрешение работать временно ("отходник" с паспортом), либо попасть в число беглых, "беспашпортных", подлежавших аресту и немедленному возвращению туда, где они записаны в подушный кадастр.
      С тех пор промышленность не могла развиваться по иному, чем крепостнический, пути; доля вольного труда в промышленности сокращалась, казенные предприятия перешли на труд "приписных", образовался институт "рекрут" - пожизненных "промышленных солдат". Даже те рабочие частных заводов, которые не являлись ничьей собственностью, в дальнейшем были объявлены крепостными ("вечноотданные"). Целые отрасли промышленности перешли почти исключительно на труд крепостных. Победа подневольного труда в промышленности предопределила нараставшее с начала XIX в. экономическое отставание России.
      Крепостничество деформировало и процесс образования буржуазии. Получаемые от государства льготы носили феодальный характер. Мануфактуристу было легче и выгодней выпросить "крестьянишек", чем искать рабочие руки на свободном рынке. К тому же покупная рабочая сила приводила к "омертвлению" капиталов, повышению непроизводительных затрат, ибо реально деньги уходили на покупку земли и крепостных, из которых на заводских работах можно было использовать не больше половины6. В этих условиях не могло идти и речи о расширении и совершенствовании производства. Монополии заводчиков на производство, преимущественный сбыт каких-то определенных товаров или право скупки сырья - эти и иные льготы также не являлись по существу капиталистическими, а были лишь вариантом средневековых "жалованных грамот".
      Крепостническая деформация коснулась и сферы общественного сознания. Мануфактуристы - владельцы крепостных - не ощущали своего социального своеобразия, у них не возникало корпоративного, сословного сознания. В то время как в развитых странах Западной Европы буржуазия уже громко заявила о своих претензиях к монархам и дворянству, в России наблюдалось иное: став душевладельцами, худородные мануфактуристы стремились повысить свой социальный статус путем получения дворянства, жаждали слиться с могущественным привилегированным сословием, разделить его судьбу. Превращение наиболее состоятельных предпринимателей, Строгановых и Демидовых, в аристократов - наиболее яркий пример.
      Таким образом, активное государственное промышленное строительство создавало экономическую базу, столь необходимую развивающейся нации, и одновременно сдерживало тенденции, влекущие ее на путь капиталистического развития, на который другие европейские народы уже встали. Естествен вопрос, а была ли альтернатива тому, что свершилось с экономикой при Петре, были ли другие пути и средства ее подъема, кроме избранных в то время.
      Если принять завоевание Россией берегов Балтийского моря как обязательное условие для полноценного развития государства и признать, что мирная уступка Швецией выхода к Балтике была исключена, то многое, что предпринимал Петр, было вызвано необходимостью, в том числе и создание промышленности в предельно сжатые сроки. Но все же пройденный исторический путь не кажется единственным даже для того времени.
      Указ 1721 г., как и последующие акты, разрешавшие покупать крестьян к заводам или эксплуатировать в различных формах чужих крепостных, имел, как теперь принято говорить, судьбоносное значение. Альтернативой ему могла быть только отмена крепостного права. Существовала ли в принципе при Петре такая возможность? Его старший современник, шведский король Карл XI, провел в 80-х годах XVII в. так называемую редукцию земель: появились государственные имения, отдаваемые в аренду, а крестьян при этом освобождали от крепостной зависимости. Для Петра подобной альтернативы не существовало. Крепостничество, утвердившееся в России задолго до рождения Петра, пропитало всю жизнь страны, сознание людей; в России в отличие от Западной Европы оно играло особую, всеобъемлющую роль. Разрушение правовых структур нижнего этажа подорвало бы основу самодержавной власти, увенчивавшей собой пирамиду холопов и их разновидностей. Таким образом, указатель 1721 г. стоял на развилке, но звал на главную, столбовую дорогу русской истории, в конце которой просматривался указатель "1861 год".
      Продолжая сравнение петровской России с кораблем, рассмотрим теперь, каким было его верхнее строение, выше ватерлинии, под которой скрыта экономическая основа общества.
      Преобразования государственного управления проводились с конца XVII - начала XVIII века. Подготовка к Северной войне, создание новой армии, строительство флота - все это привело к резкому увеличению объема работы правительственных ведомств. Приказный аппарат, унаследованный Петром от предшественников, не справлялся с усложнившимися задачами управления. Потребовались новые приказы, появились канцелярии. Но в их организации и функционировании нового было весьма мало, и уже в начале войны стало ясно, что обороты механизма государственного управления, главными элементами которого были приказы и уезды на местах, не поспевали за нарастающей скоростью маховика самодержавной инициативы. Это проявилось в нехватке для армии и флота денег, людей, провианта и других припасов.
      Последовала областная реформа 1707 - 1710 гг.: появились губернии, объединявшие несколько прежних уездов, с институтом кригс-комиссаров, причем главной целью было руками последних навести порядок в обеспечении армии, установив прямую связь губерний с полками, расписанными по губерниям. Областная реформа не только отвечала острым потребностям самодержавной власти, но и развивала бюрократическую тенденцию, столь характерную уже для предшествующего периода. Именно с помощью усиления бюрократического элемента в управлении Петр намеревался решать все государственные вопросы. Реформа привела не только к сосредоточению финансовых и административных полномочий в руках нескольких губернаторов - представителей центральной власти, но и к созданию на местах разветвленной единообразной, иерархичной сети бюрократических учреждений с большим штатом чиновников. Дальнейшее развитие бюрократическая система получила в ходе новой реформы местного управления 1719 года.
      Подобная же схема была заложена в идею организации Сената. Тенденции бюрократизации управления, возникшие задолго до Петра, при нем получили окончательное оформление. В начале XVIII в. фактически прекращаются заседания Боярской думы - традиционного совета высших представителей знати, функции Боярской думы по управлению центральным и местным аппаратом переходят к так называемой Консилии министров - временному совету начальников важнейших ведомств. Уже в деятельности этого временного органа отчетливо проявляется стремление к бюрократической регламентации. Именно с желанием Петра добиться успеха в делах путем усиления бюрократического начала связан указ 7 октября 1707 г., которым царь повелел всем членам совета оставлять под рассмотренным делом подписи, "ибо сим всякого дурость явлена будет"7.
      Есть один аспект, без учета которого подчас трудно понять суть многих явлений в истории России, Это огромная роль государства, когда не общественное мнение определяет законодательство, а наоборот, законодательство сильнейшим образом формирует (и деформирует) общественное мнение и общественное сознание. Петр, исходя из концепций рационалистической философии и из традиционных представлений о роли самодержца в России, придавал огромное значение писаному законодательству, веря, что "правильный" закон, вовремя изданный и последовательно исполняемый в жизни, может сделать почти все, начиная со снабжения народа хлебом и кончая исправлением нравов. Точное исполнение закона Петр считал панацеей от всех трудностей жизни. Сомнений в адекватности закона действительности почти никогда у него не возникало.
      Закон реализовывался лишь через систему бюрократических учреждений. Можно говорить о создании при Петре подлинного культа учреждения, административной инстанции. Мысль великого реформатора России была направлена, во-первых, на создание такого законодательства, которым была бы охвачена и регламентирована по возможности вся жизнь подданных - от торговли до церкви, от солдатской казармы до частного дома. Во-вторых, Петр мечтал о создании совершенной и точной как часы государственной структуры, через которую могло бы реализовываться законодательство. Идею создания такого аппарата Петр вынашивал давно, но только когда произошел перелом в войне со Швецией, он решился сделать это. На рубеже двух первых десятилетий XVIII в. Петр во многих сферах внутренней политики начал отходить от неприкрытого насилия к регулированию с помощью бюрократической машины.
      Образцом для реформы Петр избрал шведское государственное устройство, основанное по функциональному принципу, с разделением властей, единообразием иерархичной структуры аппарата. В обобщении и систематизации административного права он пошел гораздо дальше европейских апологетов камерализма. Обобщив шведский опыт с учетом некоторых специфических сторон русской действительности, Петр создал, помимо целой иерархии регламентов, не имевший в тогдашней Европе аналогов регламент регламентов - Генеральный регламент 1719 - 1724 годов. Регламент Адмиралтейской коллегии, в частности, устанавливал 56 должностей чиновников от президента коллегии до почти анекдотической "должности профоса" ("Должен смотреть, чтоб в Адмиралтействе никто кроме определенных мест не испражнялся. А ежели кто мимо указных мест будет испражняться, того бить кошками и велеть вычистить")8.
      Особенно важной, ключевой была реформа Сената. Он сосредоточивал судебные, административные и законосовещательные функции, ведал коллегиями и губерниями. Назначение и утверждение чиновников также составляло важную прерогативу Сената. Неофициальным его главой был генерал-прокурор, наделенный особыми полномочиями и подчиненный только монарху. Созданием должности генерал-прокурора было положено основание целому институту прокуратуры (по французскому образцу). Прокуроры разных рангов контролировали соблюдение законности и правильность ведения дел практически во всех центральных и многих местных учреждениях. Пирамида явного государственного надзора, выведенная из-под контроля административных органов, дублировалась пирамидой надзора тайного - фискальского, также имевшего разветвленную и иерархичную структуру. Важно, что, стремясь достичь своих целей, Петр освободил фискалов, профессия которых - донос, от ответственности за ложные обвинения, что расширяло для них возможности злоупотребления. С петровских времен в русском народе фискальство стало синонимом гнусного доносительства.
      Создание бюрократической машины, пришедшей на смену системе средневекового управления, в основе которого лежал обычай, - естественный процесс. Бюрократия - необходимый элемент структуры государств нового времени. Однако в российских условиях, когда ничем и никем не ограниченная воля монарха служила единственным источником права, и чиновник не отвечал ни перед кем, кроме своего начальника, создание бюрократической машины стало и своеобразной "бюрократической революцией", в ходе которой был запущен вечный двигатель бюрократии, ставящий конечной целью упрочение ее положения, успешно достигаемое вне зависимости от того, какой властитель сидел на троне - умный или глупый, деловой или бездеятельный. Многие из этих черт и принципов сделали сплоченную касту бюрократов неуязвимой и до сего дня.
      Пристально рассматривая государственный корабль Петра, мы, конечно, не можем не заметить, что это прежде всего военное судно. Для мировоззрения Петра было характерно отношение к государственному учреждению как к воинскому подразделению. И дело не в особой воинственности Петра или войнах, ставших привычными для царя, который из 36 лет царствования (1689 - 1725 гг.) провоевал 28 лет. Дело в убеждении, что армия - наиболее совершенная общественная структура, модель, достойная увеличения до масштабов всего общества, проверенная опасным опытом сражений. Воинская дисциплина - это то, с помощью чего можно привить людям любовь к порядку, трудолюбие, сознательность, христианскую нравственность. Перенесение военных принципов на гражданскую сферу проявлялось в распространении военного законодательства на систему государственных учреждений, а также в придании законам, определяющим их работу, значения и силы воинских уставов.
      В 1716 г. основной военный закон - Воинский устав по прямому указу Петра был принят как основополагающий законодательный акт, обязательный для учреждений всех уровней. Так как для гражданской сферы ие все нормы военного законодательства были приемлемы, то использовались специально составленные выборки из воинских законов. В результате на гражданских служащих распространялись воинские меры наказания за преступления против присяги; ни до, ни после Петра в истории России не было издано такого огромного количества указов, суливших смертную казнь за преступления по должности. В 1723 г. Петр разделил все преступления на две группы: "частные" и "государственные", как именовались преступления, совершаемые "по должности". Петр считал, что преступление чиновника наносит государству даже больший ущерб, чем измена, воина на поле боя.
      Выпестованная великим реформатором регулярная армия заняла выдающееся место в жизни русского общества, став его важнейшим элементом. Не является преувеличением высказанное в литературе утверждение, что в России XVIII-XIX вв. не армия была при государстве, а наоборот, - государство при армии, и Петербург превратился бы в пустырь, если бы в столице вдруг исчезли все памятники, здания, сооружения, так или иначе связанные с армией, воинским искусством, военными победами. Веком "дворцовых переворотов" XVIII век стал во многом благодаря гипертрофированному значению военного элемента, прежде всего гвардии, в общественной жизни империи.
      Петровские реформы ознаменовались распространением практики участия профессиональных военных в государственном управлении. Часто военные, особенно гвардейцы, использовались в качестве эмиссаров царя с чрезвычайными полномочиями. Даже такое мероприятие, как "ревизия" (перепись населения), было проведено в течение ряда лет также силами военных, для чего потребовалось занять почти половину офицерского корпуса; к подобной практике правительство прибегало не раз и впоследствии. После этой переписи был установлен новый порядок содержания и размещения войск. В итоге части армии размещались практически в каждом уезде (за исключением окраин), причем постойная повинность, ранее временная, становилась для большинства крестьян постоянной.
      Этот порядок, заимствованный Петром из практики "поселенной" системы Швеции и приспособленный к условиям России, был весьма тяжелым для народа. Впоследствии наиболее эффективным средством наказания непокорных крестьян стало как раз размещение в их домах солдат, и, напротив, освобождение от постоя рассматривалось как привилегия, которой за особые заслуги удостаивались редкие селяне и горожане.
      Законы о поселении полков - "Плакат" 1724 г. - регулировали взаимоотношения населения с войсками. Однако власть командира полка превосходила власть местной гражданской администрации. Военное командование не только следило за сбором подушной подати в районе размещения полка, в успехе чего оно было непосредственно заинтересовано, но и исполняло разнообразные полицейские функции (пресечение побегов крестьян, подавление сопротивления народа, надзор за перемещением населения, согласно введенной тогда же системе паспортов).
      Петровская эпоха примечательна попыткой теоретически обосновать самодержавие. Феофан Прокопович, развивая концепцию неограниченной власти государя, опирался как на традицию Московского царства, так и на учения западноевропейских теоретиков "естественного права". Произведения Феофана - это эклектическая компиляция (отрывки из Священного писания, выписки из новейших трудов в духе "договорной" концепции образования государства), ставившая целью убедить русского читателя в праве самодержца повелевать как на основе божественного, так и "естественного" права. Обращение к разуму, характерное для последнего направления мысли, - несомненно, новая черта в идеологии самодержавия, дополнявшаяся концепцией "образцовой" службы царя на троне.
      Впервые в русской политической мысли были сформулированы понятия "долга", "обязанности" монарха, очерчены пределы (точнее, признана беспредельность) его власти - необходимейшее условие для эффективного исполнения "царской работы". Идеи рационализма, начала "разума", "порядка" во многом владели умом Петра. Говоря о своеобразном демократизме, работоспособности, самоотверженности великого реформатора, нельзя забывать одного принципиального различия между "службой" царя и службой его подданных: для последних это была служба государю, с которой сливалась служба государству. Иначе говоря, своим каждодневным трудом Петр показывал пример служения себе, российскому самодержцу.
      Конечно, служение Отечеству, России - важнейший элемент политической культуры петровского времени с ее традициями патриотизма. Но основной, определяющей оказалась иная, также идущая из средневековья, традиция отождествления власти и личности самодержца с государством. Слияние представлений о государственности, Отечестве - понятии, священном для каждого гражданина и символизирующем независимое национальное существование, с представлением о носителе государственности - вполне реальном и далеко не безгрешном, смертном человеке, распространяло на него, в силу занимаемого им положения, священные понятия и нормы государственности. (В новейшей истории наиболее яркое отождествление личности правителя с государством, Родиной и даже народом проявилось в культе личности Сталина: "Сталин - воля и ум миллионов".)
      Для политической истории России в дальнейшем это, как известно, имело самые серьезные последствия, ибо любое выступление против носителя власти, кто бы он ни был - верховный повелитель или мелкий чиновник - трактовалось как выступление против персонифицируемых в его личности государственности, России, народа, а значит, могло привести к обвинению в измене, признанию врагом Отечества, народа. Мысль о тождественности наказания за оскорбление личности монарха и оскорбление государства прослеживается в Соборном уложении 1649 г., апофеоз этой идеи наступил при Петре, когда понятие "отечество", не говоря уже о "земле", исчезает из воинской и гражданской присяги, оставляя место лишь самодержцу, персонифицирующему государственность.
      Важнейшим элементом политически доктрины Петра была идея патернализма, образно воплощаемая в виде разумного, дальновидного монарха - отца отечества и народа. В "Правде воли монаршей" сформулирован парадоксальный на первый взгляд, но логичный в системе патернализма вывод, что если государь, "по высочайшей власти своей", и отцу своему - отец, то сын-государь уже этим самым всем своим подданным - отец. Важно отметить, что идея патернализма смыкается с идеей "харизматического лидера" по М. Веберу, лидера промежуточного типа - между традиционным и демократическим. Он может вести себя демократично, пренебрегать материальными интересами, отвергать прошлое и в этом смысле являться "специфической революционной силой". При этом "отец отечества", "отец нации" может быть только один, ибо харизматический авторитет носит сугубо личный характер и не передается, как трон, по наследству.
      Несомненно, Петру, присвоившему себе официальный титул "отца отечества", были не чужды многие черты харизматической личности, опирающейся не столько на божественность происхождения своей власти, сколько на признание исключительности личных качеств, демонстративно-педагогическую "образцовость" в исполнении "должности". Простота в личной жизни, демократизм в общении с людьми разных сословий сочетались у него с откровенным пренебрежением к многим традиционным формам почитания самодержца и с постоянным стремлением к коренной ломке общественных институтов и стереотипов. Правда, остается открытым вопрос о направленности "революционной ломки" (вспомним недавнюю победу исламского фундаментализма в Иране). В России времени Петра такая ломка привела в конечном счете к упрочению крепостнических и производных из системы крепостничества политических структур.
      Реформы, труд воспринимались Петром как постоянная школа, учение, что естественно отвечало рационалистическому восприятию мира, характерному для него. В обстановке бурных перемен, нестабильности, общей неуверенности (явлении, столь характерном для переломных моментов истории), когда цели преобразований, кроме самых общих, не были видны и понятны многим и даже встречали открытое, а чаще скрытое сопротивление, в сознании Петра укреплялась идея разумного Учителя и неразумных, часто упорствующих в своей косности учеников-подданных, которых можно приучить к делу только с помощью насилия, из-под палки.
      Мысль о насилии как универсальном и наиболее действенном способе управления не была нова. Но Петр, пожалуй, первым с такой последовательностью использовал принуждение, "педагогику дубинки". Современник вспоминает, как Петр сказал однажды своим приближенным: "Говорят чужестранцы, что я повелеваю рабами, как невольниками. Я повелеваю подданными, повинующимися моим указам. Сии указы содержат в себе добро, а не вред государству. Английская вольность здесь не у места, как к стене горох. Надлежит знать народ, как оным управлять... Недоброхоты и злодеи мои и отечеству не могут быть довольны, узда им - закон. Тот свободен, кто не творит зла и послушен добру"9.
      Этот гимн режиму единовластия (а в сущности, завуалированной тирании) подкрепляется и симпатиями Петра к Ивану Грозному, и многочисленными высказываниями царя, говорящими, что путь насилия - единственный, который в условиях России принесет успех. В указе Мануфактур-коллегии в 1723 г. по поводу трудностей в распространении мануфактурного производства в стране Петр писал: "Что мало охотников и то правда, понеже наш народ, яко дети неучения ради, которые никогда за азбуку не примутся, когда от мастера не приневолены бывают, которым сперва досадно кажется, но когда выучатся, потом благодарят, что явно из всех дел не все ль неволею сделано, и уже за многое благодарение слышится, от чего уже плод произошел"10.
      Петровское царствование показало, что многочисленные призывы и угрозы не могли заставить людей делать так, как - требовал Петр: точно, быстро, инициативно. Мало кто из сподвижников царя-реформатора чувствовал себя уверенно, когда ему приходилось действовать без указки Петра, на свой страх и риск. Это было неизбежно, ибо Петр поставил перед собой невыполнимую задачу. Он, как писал В. О. Ключевский, "надеялся грозою власти вызвать самодеятельность в порабощенном обществе и через рабовладельческое дворянство водворить в России европейскую науку, народное просвещение, как необходимое условие общественной самодеятельности, хотел, чтобы раб, оставаясь рабом, действовал сознательно и свободно. Совместное действие деспотизма и свободы, просвещения и рабства - это политическая квадратура круга, загадка, разрешавшаяся у нас со времен Петра два века и доселе неразрешенная"11.
      Читая письма сподвижников, испытывавших ощущение беспомощности и даже отчаяния, когда они не имели точных распоряжений царя, Петр имел все основания полагать, что без него все дела встанут. Вместе с этим чувством исключительности Петром, далеким от самолюбования и пустого тщеславия, должно было владеть, особенно в последние годы его жизни, чувство одиночества, сознания того, что его боятся, но не понимают.
      Итак, перед нами не просто корабль, а галера, по галерее которой расхаживает одетое в военную форму дворянство, а к банкам прикованы другие сословия. Петр, без сомнения, реформировал не только государственную, военную, экономическую, но и социальную структуру. Речь идет не только о косвенных социальных последствиях различных преобразований, но и о непосредственных социальных изменениях, ставших прямым результатом сословной реформы.
      В петровскую эпоху распалось некогда единое сословие "служилых людей". Верхушка его - служилые "по отечеству", то есть по происхождению, - превратилась в дворян, известных нам по позднейшей эпохе, однако низы сословия служилых "по отечеству" (главным образом поселенные на южной окраине "однодворцы"), равно как все служилые "по прибору", то есть по набору, стали государственными крестьянами.
      Образование сословия дворян, пользовавшихся впоследствии исключительными правами душе- и землевладения, было результатом не только постепенного расслоения на верхи и низы, но и сознательной деятельности властей. Суть перемен в положении верхушки служилого сословия состояла во введении нового критерия их службы. Вместо принципа происхождения, позволявшего знатным служилым занимать сразу высокое место в обществе, армии и на службе, был введен принцип личной выслуги. Это, казалось бы, демократичное начинание открывало путь наверх наиболее способным людям; новый принцип, отраженный в известной Табели о рангах 1722 г., усилил дворянство за счет притока выходцев из других сословий. Но не это было конечной целью преобразования. С помощью принципа личной выслуги, строго оговоренных в Табели о рангах условий повышения по лестнице чинов (важнейшим из этих условий была обязательность начала службы с рядового солдата или канцеляриста) Петр превращал довольно аморфную массу служилых людей "по отечеству" в военно-бюрократический корпус, полностью ему подчиненный и зависимый только от него.
      Конечно, оформление сословия дворянства следует рассматривать и как образование корпорации, наделенной особыми правами и привилегиями, с корпоративным сознанием, принципами и обычаями. Но вместе с тем Петр стремился как можно теснее связать понятие о дворянском достоинстве с обязательной, постоянной службой, требующей знаний и практических навыков; все дворяне определялись в различные учреждения и полки, их детей отдавали в школы, посылали учиться за границу, царь запрещал жениться тем, кто не хотел учиться, а укрывающихся от службы лишал имений.
      В целом политика самодержавия в отношении дворянства была очень строгой, и бюрократизированное, зарегламентированное дворянство, обязанное учиться, чтобы затем служить, служить и служить, лишь с натяжкой можно назвать господствующим классом. К тому же его собственность, так же как служба, регламентировалась законом: в 1714 г., чтобы вынудить дворян думать о службе как главном источнике благосостояния, был введен майорат, запрещено продавать и закладывать земельные владения; поместья дворян, в том числе родовые, могли быть конфискованы, что и случалось на практике. Трудно представить себе, каким было бы русское дворянство, если бы принципы Петра последовательно проводились после его смерти. Подлинная эмансипация и развитие корпоративного сознания дворянства проходили под знаком его "раскрепощения" в 30 - 60-х годах XVIII в., когда вначале был отменен майорат, ограничен срок службы, а затем последовал манифест 1762 г., название которого говорит само за себя: "О даровании вольности и свободы российскому дворянству". В петровское же время дворяне рассматривались прежде всего как бюрократическое и военное сословие, тесно привязанное к государственной колеснице.
      Сословие государственных крестьян возникало как бы по задуманному царем плану: в одно податное сословие объединялись разнообразные категории некрепостного населения России. В него вошли однодворцы Юга, черносошные крестьяне Севера, ясачные крестьяне - инородцы Поволжья, всего не менее 18% податного населения. Важнейшим отличительным признаком однодворцев, вчерашних служилых "по отечеству" и "по прибору", стало признание их тяглыми, навсегда закрывшее им дорогу в дворянство, хотя часть их владела крепостными, а землей - на поместном праве. Вообще с тех пор принадлежность к тяглым сословиям означала непривилегированность, и политика Петра в отношении категорий, вошедших в сословие государственных крестьян, была направлена на ограничение их возможностей пользоваться теми преимуществами, которыми они располагали как люди, лично свободные от крепостной неволи.
      Петр решил преобразовать и социальную структуру города, насаждая такие институты, как магистраты, цеха и гильдии, имевшие в западноевропейском средневековом городе глубокие корни. Русские же ремесленники, купцы, вообще большинство горожан в одно прекрасное утро проснулись членами гильдий и цехов. Остальные горожане подлежали поголовной проверке с целью выявления среди них беглых крестьян и возвращения их на прежние места жительства.
      Деление на гильдии оказалось чистейшей фикцией, ибо проводившие его военные ревизоры думали прежде всего об увеличении численности плательщиков подушной подати. Фискальные цели, а не активизация торгово-промышленной деятельности, выступили на первый план. Крайне важно, что Петр оставил неизменной прежнюю систему распределения налогов по "животам", когда наиболее состоятельные горожане были вынуждены платить за десятки и сотни своих неимущих сограждан. Этим самым в городах закреплялись средневековые социальные порядки, что в свою очередь мешало развитию капиталистических отношений.
      Столь же формальной стала и система управления в городах. Местные магистраты Петр подчинил Главному магистрату и все они ни по существу, ни по ряду формальных признаков не имели сходства с магистратами западноевропейских городов - действительными органами самоуправления. Представители посада, входившие в состав магистратов, рассматривались, в сущности, как чиновники централизованной системы управления городами, и их должности были даже включены в Табель о рангах.
      Судопроизводство, сбор налогов и наблюдение порядка в городе - вот и все основные функции, предоставленные магистратам.
      Преобразования коснулись и той части населения России, с которой, казалось бы, и так все было ясно, - крепостных крестьян: они и холопы слились в единое сословие. Холопство имело тысячелетнюю историю и развитое право. Распространение холопьего права на крепостных послужило общей платформой для их слияния, усилившегося после Уложения 1649 г., юридически оформившего крепостничество. Но все же к петровскому времени сохранялись известные различия: холопы, работая на господина на барской запашке и в его хозяйстве в качестве домашних рабов, не были обложены государственными налогами, а, кроме того, значительная часть их - кабальные холопы - имели согласно традиции право выйти на свободу после смерти своего господина.
      При Петре вначале были резко сужены возможности выхода холопов на свободу - на них распространялась, согласно указам, воинская повинность. Кроме того развернулась борьба с побегами; суровыми указами была фактически ликвидирована группа "вольных и гулящих" - главный источник, откуда выходили холопы и куда они возвращались в случае освобождения. Наконец, в 1719 - 1724 гг. холопы были поименно переписаны и навсегда положены в подушный оклад, Утратив признак бестяглости, холопы стали разновидностью крепостных крестьян, потеряв какое бы то ни было право на свободу. Тысячелетний институт холопства одним росчерком пера был уничтожен, что повлекло за собой далеко идущие последствия: заметное усиление барщины в середине XVIII в., отмеченное в литературе, в немалой степени связано с исчезновением холопства: тяжесть работ на барском поле теперь полностью легла на плечи крепостных крестьян.
      То, что происходило в социальном строе России петровского времени (к описанным сюжетам следует прибавить введение штатов церковнослужителей, в результате чего не попавшие в штаты церковники признавались тяглыми; суровые "разборы" разночинцев с последующим распределением их в службы, оклады или богадельни; слияние монастырских, церковных и патриарших крестьян), свидетельствует об унификации сословной структуры общества, сознательно направляемой рукой реформатора, ставившего целью создание так называемого регулярного государства, которое можно охарактеризовать как тоталитарное, военно-бюрократическое и полицейское.
      Создававшемуся внутреннему режиму был свойствен ряд ограничений: передвижения по стране, выбора занятий, перехода из одного "чина" в другой. Все эти ограничения, особенно социальной направленности, были традиционными в сословной политике государства и до Петра. В сохранении и упрочении монополии сословных занятий, пресечении попыток представителей низших сословий приобщиться к привилегиям высших усматривалась основа правопорядка, справедливости, процветания народа. Но в допетровское время сильно сказывалось влияние обычаев, сословные границы были размыты, пестрота средневекового общества давала его членам, особенно тем, кто не был связан службой, тяглом или крепостью, неизмеримо большие возможности реализации личности, чем регулярность общества Петра. Законодательство его отличалось более четкой регламентацией прав и обязанностей каждого сословия и, соответственно, более суровой системой запретов, касающихся вертикального перемещения.
      Огромное значение имела в этом процессе податная реформа. С введением подушной подати, которой предшествовала перепись душ мужского пола, установился порядок жесткого прикрепления каждого плательщика к тяглу в том месте, где его записали в оклад, в платежную общину. Уже это само по себе затрудняло изменение статуса. Чтобы не парализовать хозяйственную жизнь городов, правительство указом от 13 апреля 1722 г. разрешило помещичьему крестьянину, уплатив огромный налог, записываться в посад, сохраняя, однако, его зависимость от помещика. Закон, разрешая крестьянину торговать, гарантировал помещику власть над крепостным. Тем самым он как бы удлинял цепь, на которую был посажен так называемый торгующий крестьянин. Подобное же произошло с крестьянами-отходниками, работавшими на мануфактурах. Социально-экономическое значение подобного "соломонова" решения очевидно: такой отходник, эксплуатируемый на промышленном предприятии, получив зарплату, превращал ее в оброк, который отдавал своему помещику. Это был тупиковый вариант развития.
      Петровское время характерно проведением крупных полицейских мер долговременного характера. Наиболее серьезной из них следует признать размещение в 1724 - 1725 гг. на постоянные квартиры армейских полков в местах, где для них собиралась подушная подать, и наделение армейских командиров соответствующими полицейскими функциями. Другой полицейской акцией было введение паспортной системы. Без паспорта ни один крестьянин или горожанин не имел права покинуть место жительства. Нарушение паспортного режима (утеря, просрочка, уход за пределы территории, разрешенной для посещения) автоматически означало превращение человека в преступника, подлежащего аресту и отправке на прежнее место жительства.
      Всевозможные ограничения были непосредственно продиктованы не столько особой подозрительностью царя, сколько своеобразным преломлением в его сознании рационалистических идей. По мысли реформатора, конкретное приложение их к России требовало усилить всяческую опеку над обществом, расширить функции государства в жизни страны, сословий, каждого отдельного человека. Это все придавало государству Петра полицейский характер, если понимать под термином "полиция" не только некую репрессивную организацию, но, главным образом, налаживание во всех отношениях "регулярной" жизни подданных, начиная с устройства их домов по утвержденному чертежу и кончая тщательным контролем за их нравственностью и даже душевными движениями.
      Здесь нет преувеличения или иронии. Петр провел, как известно, церковную реформу, выразившуюся в создании коллегиального (синодального) управления церковью. Уничтожение патриаршества отражало стремление Петра ликвидировать немыслимую при системе самодержавия "княжескую" (удельную) систему церковной власти. Объявив себя фактическим главой церкви, Петр уничтожил ее автономию. Более того, он широко использовал институты церкви для проведения полицейской политики. Подданные, под страхом крупных штрафов, были обязаны посещать церковь и каяться на исповеди священнику в своих грехах. Священник, также согласно закону, был обязан доносить властям обо всем противозаконном, что услышал на исповеди.
      Столь грубое вторжение государства в дела церкви и веры самым пагубным образом отразилось на духовном развитии общества и на истории самой церкви. Превращение церкви в бюрократическую контору, охраняющую интересы самодержавия, обслуживающую его запросы, означало господство этатизма, уничтожение для народа духовной альтернативы режиму и идеям, идущим от государства. Церковь с ее тысячелетними традициями защиты униженных и поверженных государством, церковь, иерархи которой "печаловались" за казнимых, публично осуждали тиранов, стала послушным орудием власти и тем самым во многом потеряла уважение народа, впоследствии так равнодушно смотревшего на ее гибель под обломками самодержавия, а позже - на разрушение ее храмов.
      Таков был экипаж корабля Петра. Теперь последний вопрос: куда же плывет этот корабль? Каковы цели царственного шкипера?
      Внешнеполитическая концепция России в ходе Северной войны претерпела существенные изменения. Полтавское сражение четко делило войну на два этапа: с 1700 по 1709 г. и с 1709 по 1721 год. На первом этапе, ставшем ввиду поражения под Нарвой оборонительным, военной инициативой владела Швеция, чьи полки заняли Польшу, Саксонию, вторглись в Россию. Поэтому Петр решал проблему сохранения и преобразования армии, накопления военного потенциала страны. Предпринимались также безуспешные попытки оживить парализованный победами Карла XII Северный союз (Дания, Саксония, Россия). На первом этапе войны Петр, воспользовавшись отсутствием крупных шведских сил в Восточной Прибалтике, сумел занять Ингрию и основать Петербург и Кронштадт.
      Полтавская победа позволила Петру перехватить инициативу, которую он развил, укрепив свое положение в Ингрии, Карелии, заняв Лифляндию и Эстляндию, а затем вступив в Германию, где при содействии Дании, Саксонии, отчасти Пруссии и Ганновера было начато наступление на шведские владения в Померании. В течение неполных шести лет союзники вытеснили шведов из всех их заморских владений. В 1716 г. с их империей было навсегда покончено. Но в ходе раздела шведских владений отчетливо проявились изменившиеся под влиянием блистательных побед на суше и на море претензии России.
      Во-первых, Петр отказался от прежних обязательств, данных союзникам, ограничиться старыми русскими территориями, отторгнутыми шведами после Смуты начала XVII в., - Ингрией и Карелией. Занятые силой русского оружия Эстляндия и Лифляндия уже в 1710 г. были включены в состав России. Резко усилившиеся армия и флот стали гарантией этих завоеваний. Во-вторых, начиная с 1712 г. Петр стал вмешиваться в германские дела. Поначалу это было связано с борьбой против шведов в Померании, Голштинии и Мекленбурге, а затем, после изгнания их из Германии, Петр стал поддерживать (в том числе вооруженной рукой) претендовавшего на абсолютистскую власть мекленбургского герцога Карла-Леопольда, вступил в переговоры с Голштинией - соседним и враждебным Дании государством.
      "Мекленбургский", "голштинский, а также "курляндский" вопросы стали источником повышенной напряженности на заключительной стадии Северной войны и даже после ее окончания, ибо Петр, властно вмешиваясь в германские дела, борясь с чуждыми ему влияниями Англии, Франции и Дании, с 1709 г. повел своеобразное "брачное наступление" в Европе: в 1709 г. племянница Петра Анна Ивановна стала герцогиней Курляндской, а ее сестра Екатерина - герцогиней Мекленбургской, сын Алексей был женат на принцессе Шарлотте-Софии Вольфенбюттельской; старшая дочь Петра стала невестой, а после смерти Петра - женой голштинского герцога Карла-Фридриха.
      Ништадтский мир 1721 г. юридически оформил не только победу России в Северной войне, приобретения России в Прибалтике, но и рождение новой империи: очевидна связь между празднованием Ништадтского мира и принятием Петром императорского титула. Возросшую военную мощь царское правительство использовало для усиления влияния на Балтике. Несомненным дипломатическим успехом стало заключение союзного договора со Швецией, а использование "голштинского вопроса" позволяло влиять как на положение Швеции, чья королевская династия была связана с голштинскими владетелями, так и на Данию, от которой Россия добивалась отмены зундской пошлины при проходе кораблей через проливы. После смерти Петра продолжавшееся усиление притязаний России в Голштинии поставило ее на грань войны с Данией.
      Петром двигали не только политические мотивы, стремление добиться влияния в Балтийском регионе, но и экономические интересы. Меркантилистские концепции, которые он разделял, требовали активизации торгового баланса; можно говорить о доминанте торговых задач в общей системе внешней политики России после Ништадтского мира. Своеобразное сочетание военно-политических и торговых интересов Российской империи вызвало русско-персидскую войну 1722 - 1723 гг., дополненную попытками проникнуть в Среднюю Азию. Знание конъюнктуры международной торговли побуждало Петра захватить транзитные пути торговли редкостями Индии и Китая. Завоевание южного побережья Каспия мыслилось отнюдь не как временная мера. Присоединив к России значительные территории Персии (1723 г.), построив там крепости, Петр вынашивал проекты депортации мусульман и заселения прикаспийских провинций православными. Создание плацдарма на Каспии свидетельствовало о подготовке похода на Индию; своеобразный "индийский синдром", владевший многими завоевателями (ибо нет подлинной империи без богатств Индии), не миновал Петра. С той же целью была предпринята авантюристическая попытка присоединить к империи Мадагаскар, для чего в 1723 г. секретно готовилась экспедиция адмирала Д. Вильстера.
      В целом за время петровского царствования произошла серьезная метаморфоза внешней политики России: от решения насущных задач национальной политики она перешла к постановке и решению типично имперских проблем. Петровские реформы привели к образованию военно-бюрократического государства с сильной централизованной самодержавной властью, опиравшейся на крепостническую экономику, сильную армию (численность которой продолжала возрастать после войны). То, что державный корабль Петра плыл в Индию, естественно вытекало из внутреннего развития империи. При Петре были заложены основания имперской политики России XVIII-XIX вв., начали формироваться имперские стереотипы.
      ПРИМЕЧАНИЕ
      1. Погодин М. Н. Петр Великий. М. 1841, с. 2.
      2. Павленко Н. И. Торгово-промышленная политика правительства России в первой четверти XVIII века. - История СССР, 1978, N 3; Аксенов А. И. Генеалогия московского купечества XVIII в. М. 1988, с. 44 - 45.
      3. Полное собрание законов Российской империи. Собрание первое (ПСЗ). Т. 6. СПб. 1830, с. 296.
      4. ПСЗ. Т. 5. СПб. 1830, с. 311 - 312.
      5. ПСЗ. Т. 7, с. 73.
      6. Павленко Н. И. Ук. соч., с 67.
      7. Законодательные акты Петра Первого. Т. 1, М. - Л, 1945, с. 196.
      8. ПСЗ. Т. 6, с. 591.
      9. Майков Л. Н. Рассказы Нартова о Петре Великом. СПб. 1891, с. 82.
      10. ПСЗ. Т. 7, с. 150.
      11. Ключевский В. О. Собр. соч. Т. 4. М. 1958, с. 221.