Кузнецов В. С. Йездигерд III

   (0 отзывов)

Saygo

Привычное понятие "Иран". За ним - отдаленное тысячелетием "Ираншахр". Так именовалась иранская держава при правителях Сасанидского дома. Сасаном звался жрец огня в области Парс. Отпрыск Сасана Ардашир, бывший правителем крепости Дарабгерд, в 224 г. торжественно короновался как шаханшах - царь царей. Этому предшествовало подчинение ряда удельных князей и судьбоносное событие, предопределившее его судьбу, - разгром парфянского царя Артабана V. Своей столицей первый сасанидский шаханшах сделал двойной город Селевкию (Бех-Ардашир) - Ктесифон, расположенный по обоим берегам Тигра.

Молодое государство родилось в войнах. Длительное противоборство Ардашира с самостийностью иранских владетелей в изложении официальных историографов и сказителей было представлено как ряд героических сражений, в которых шаханшах победил злого дракона. Ардашир сумел захватить Мидию, Атурпатакан (территорию Иранского или Южного Азербайджана), Сакастан (Систан), Хорасан, Мервский оазис. За несколько лет непрерывных войн Сасанидская держава достигла пределов поверженной ею Парфии.

В кровопролитных битвах проходило соперничество Сасанидской державы с Римской империей и ее преемницей- Византией на Ближнем Востоке. Иранские войска противоборствовали с кочевниками с севера и северо-востока (гуннами и эфталитами).

Войны с целью грабежа и державного престижа составляли важную сторону жизни Сасанидской державы. Обогащая прежде всего правящую верхушку, они не вливали живительных сил в сам экономический организм Сасанидской монархии, обескровливали ее физически, истощали ее производительные силы. Наиболее здоровая часть населения гибла на полях сражений. Народ устал от войн. По своему состоянию Ираншахр был подобен человеку, изнемогающему от непосильных тягот, связанных со смертельным риском, ослабленному потерей крови. Недуги подтачивали не только тело. Неладно было и с головой, понимая под ней элиту (знать, духовенство) и сам царствующий дом. "Рыба с головы гниет...". Так обстояло дело и с Сасанидским государством. С конца VI в. в недрах самой династии возникли раздоры, дворцовые перевороты следовали один за другим. В борьбу были вовлечены и духовенство, и знать, и вооруженные силы, ослабленные в многолетних войнах с Византией, тогда как наместники, особенно восточных пограничных провинций, становились постепенно более или менее самостоятельными.

Yazdgardiii.jpg

29 февраля 628 г. был убит шаханшах Хосров II Парвиз, свергнутый в результате заговора вельмож1. В ряду сасанидских правителей Хосров был последним великим царем. Не только по своим деяниям, но и по продолжительности царствования. Он владел троном из слоновой кости 38 лет. С гибелью Хосрова II соперничающие кланы знати решали, кому его занимать. Имена правителей менялись как в калейдоскопе. Шируйе царствовал 8 месяцев, сменивший его Ардашар - полтора года, Шахрбараз - 40 дней, дочь Хосрова Бурандухт - год и четыре месяца, другая дочь Азермидухт - полгода, Хосров и Фаррухзад Хосров - несколько дней. "Царей, вступивших на престол после смерти Борамы (Бурандухт) не следует считать преемниками друг друга. В это время войска, стоявшие в разных концах государства, провозглашали в одно и то же время несколько царей", - отмечал армянский епископ Себеос, современник тех лет. То были годы, говоря словами Себеоса, "похитителей престола и царствовавших рабов"2.

Шаханшах перестал быть самовластным владыкой Сасанидской державы, он превратился в орудие соперничающих кланов знати. В своих поступках цари не руководствовались державными интересами как таковыми, но поступали согласно наветов, наговоров тех, кто волею случая оказался в наперсниках и преследовал сугубо личные цели, не думая о благополучии Ираншахра.

Правители страны не заботились о самосохранении и упрочении иранского общества и его государственности, что в свою очередь отражалось и на настроениях плебса. С особою царя, как верховного правителя Сасанидской державы, не считались не только знатные, военачальники. К нему не испытывала благоговения и чернь, хотя согласно традиционного представления шаханшах вступал на трон по воле всеблагого Творца, Ахура-Мазды. Когда свергнутого Хосрова II везли из шахского дворца по улицам города, один сапожник с криками "Негодяй! Распутник! Тиран!" бросил в него колодкой.

Общество сасанидского Ирана переживало глубочайший духовный кризис, ибо не было личности, которая бы пользовалась, если не всеобщим, то большим почитанием. Маздеистская (зороастрийская) церковь, считавшаяся опорой власти шаханшахов, тоже не пользовалась безграничным авторитетом. Как показали последующие события в Ираншахре массы изверились не только в маздеистской церкви как государственном институте, но и в известной степени в самой зороастрийской религии.

Добрая мысль (хумата), доброе слово (хухта), доброе деяние (хуваршта) - в этой триаде заключены морально-этические заповеди, которыми должен руководствоваться истинный маздеянин. Но в жизни эти заповеди остались мертвой буквой, они не стали доминантой повседневной жизни сасанидского Ирана. Ими прежде всего не руководствовалась элита (светская знать, духовенство) как в отношениях с представителями своего круга, так и с чернью. Все это отнюдь не способствовало духовной сплоченности сасанидского общества.

Ослаблением его не преминули воспользоваться соседи - арабы. Они вторглись в пределы нижнего Междуречья (Вавилония, Ирак или Савад), являвшегося западной провинцией Сасанидского государства. Угроза ему возросла с того времени, когда на его западных рубежах стихийные грабительские налеты отдельных арабских племен сменились целеустремленным наступлением рати мусульманского Арабского халифата. Его правители форсируют выступление против Ираншахра, ослабленного смутами. В сражениях с мусульманами персы терпят одно поражение за другим. Это свидетельствовало о недееспособности Ктесифона обеспечить защиту рубежей Ираншахра и воспрепятствовать его развалу.

Спасение гибнущей державы виделось теми, кого это заботило по тем или иным причинам, в том, чтобы трон занял Сасанид по крови. Эту идею приняли близко к сердцу знатные обитательницы Ктесифона3. В поисках наследника царствующего дома они вспомнили о внуке Хосрова II Парвиза Йездигерде.

Едва объявили гсаханшахом Фаррухзад Хосрова, как возмутились владетельные лица Парса (Фарса), коронного удела дома Сасанидов. Они посчитали, что трон должен занять прямой потомок рода шаханшахов, внук Хосрова II Парвиза Йездигерд. Он, как гласит предание, появился на свет вопреки желанию деда и им же чуть ли не был лишен жизни. Сказали как-то Хосрову звездочеты: "У одного из твоих сыновей родится мальчик. При нем твой трон рухнет, а держава твоя погибнет. А знак тому будет такой: на теле у него будет чего-то недоставать". "Раз так,- решил Хасров II Парвиз, - не будет внуков у меня". И лишил всех сыновей своих, а их было 18, возможности встречаться с женщинами4. Но старший сын шаханшаха Шахрияр взмолился перед матерью своей Ширин, чтоб помогла ему встречаться с одной девушкой знатного рода. И уступила мать просьбам сына. И у Шахрияра родился мальчик, нареченный Иездигердом. Пять лет скрывала Ширин от Хосрова, что у него есть внук. Но как-то стала замечать царица, что, старея, супруг стал нежен с маленькими детьми. И, выбрав подходящий случай, объявила: "Будь счастлив, царь! Ты увидишь сына одного из твоих сыновей". Ширин, нарядив и надушив Йездигерда, привела его к Хосрову. "Это Йездигерд, сын Шахрияра". Хосров взял внука на колени и поцеловал.

Как-то, когда привели Йездигерда к деду, Хосров вспомнил о пророчестве. Сняв с внука рубаху, он придирчиво принялся разглядывать его. И тут Хосров увидел, что на одном бедре чего-то не хватает5. Впав в ярость, он решил убить Йездигерда. Но помешала бабушка. Ширин повисла на Хосрове, молила богом не убивать внучонка. Раз это случилось, убеждала она, то ничего уж изменить нельзя. "Это - несчастный человек, - ответствовал Хосров, - о котором мне говорили. Унеси его отсюда! Я не хочу его видеть!"

Йездигерд был отправлен из столицы с матерью. Тихо и неприметно жил он в Стахре (Истахр, древний Персеполис) до тех пор, пока о нем не вспомнили, как о достойном занять трон шаханшаха. Был он тогда годами молод. (Определенно назвать возраст не представляется возможным из-за противоречивости сведений).

Не располагая подробными свидетельствами о годах жизни Йездигерда в Стахре, о его близких, можно с определенностью сказать лишь, что он воспитывался в соответствии с бытовыми заповедями маздеизма. Как было принято, мальчика по достижении семилетнего возраста посвящают в таинство очищения. Обряжают в рубашку, предохраняющую от козней злого духа, и опоясывают священным поясом с тремя шнурками. Они должны были напоминать о 3-х главных нравственных основах веры иранцев.

Очевидно, Йездигерд с малолетства был приучен неукоснительно соблюдать основные маздеистские обряды и предписания. Многие авторы отмечали благочестие шаханшаха Йездигерда, которое проявлялось в том, что он не приступал к еде, даже будучи голодным, не совершив молитву, приличествующую зороастрийцу. Выполнил Йездигерд, став совершеннолетним, и такую заповедь веры, как жениться и иметь детей.

Само по себе пребывание в Стахре, колыбели иранской государственности и духовности, не могло не повлиять на формирование его представлений о величии и славных делах его предков, так или иначе приобщало к исторической памяти иранского народа. Согласно персидской легенде именно в Стахре хранился оригинал маздеистского канона Авесты, написанный золотыми буквами и переплетенный в золото, который покровитель пророка Зороастра (Зардушт) Виштасп прислал ему. В Накш-и Рустаме в окрестностях Стахра находился известный алтарь огня. Среди тех, кто с благовонием взирал на действа мобедов (жрецов) вокруг этого алтаря, где денно и нощно горел священный огонь, мог быть и царственный отрок.

В тех же окрестностях Стахра наскальные изображения наглядно свидетельствовали о былом величии царствующего дома, к которому он принадлежал по рождению. Не могла не поразить подростка изображенная на камне судьбоносная победа Ардашира Папапакана, основателя дома Сасанидов, над парфянским царем Артабаном. И верховный бог Ахура-Мазда и Ардашир сидят на конях. Под ногами лошади Ардашира - поверженный Артабан, под копытами коня всеблагого творца - властитель зла и тьмы Анхра-Майнью.

Среди близких, чьими заботами и вниманием Йездигерд был окружен в Стахре, прежде всего была его мать (имени ее не упоминается). Отец Шахрияр, вероятно, погиб во время поголовного избиения своих братьев шаханшахом Шируйе. Мать Йездигерда, очевидно, делала все, чтобы отголоски кровавых событий в столице миновали ее отпрыска. Она была не лишена чувства мужества. Когда арабские войска пошли на Ктесифон, где уже царствовал ее сын (о чем ниже) мать Йездигерда лично участвовала в сражении. (О дальнейшей ее судьбе упоминаний нет).

Легитимистские настроения при дворе в Ктесифоне, о чем говорилось выше, разделяли и влиятельные лица в Парсе (Фарсе), в наследственных землях дома Сасанидов, где в Стахре пребывал Йездигерд. Вельможи Парса, "сильные люди", решил провозгласить шаханшахом Йездигерда. Под сводами храма Ардашира, где изначально короновались обладатели трона из слоновой кости, состоялась традиционная церемония возведения в сан шаханшаха6.

Этот акт заключался в следующем. Мобедан мобед (верховный зороастрийский священнослужитель. - В. К.) торжественно возглашает: "Небесные существа решили, что имярек будет царем. Признайте, о, люди, его своим царем и вы будете счастливы". Будучи коронован мобедан мобед ом от имени Бога и религии Зороастра, новый царь отвечал: "Так как это воля Бога, я буду радеть о благе людей"7. Очевидно, в соответствии с этой традицией шаханшахом был провозглашен и Йездигерд. В этот момент трон в Ктесифоне занимал малолетний Фаррухзад Хосров, которого поддерживала часть вельмож. Хорасанский правитель и военачальник Рустам двинул войско на Ктесифон. Фаррухзад Хосров был убит. Из-за молодости лет Йездигерда фактически государственными делами вершили какое-то время его тетка Бурандухт и Рустам, который сыграл большую роль в воцарении Йездигерда. С кончиной Бурандухт наиболее влиятельной фигурой при дворе стал Рустам8.

То, что воцарению Йездигерда III предшествовало убийство Фаррухзад Хосрова не укрепило престижа нового царя царей. Те силы, которые способствовали воцарению Фаррухзад Хосрова, усмотрели в расправе с ним угрозу их личным амбициям. И начало правления Йездигерда ознаменовалось бунтом военачальников в трех регионах. Восстало и не признавало власти нового шаханшаха войско в восточном Иране, войско Хорема в Ассирии, рать атрапатаканская9. Бунты эти не повлекли за собой смены правителя, но показательны с точки зрения отношений между периферией и центром, что в последующем сыграло крайне негативную роль в исторических судьбах Сасанидской державы.

С воцарением Йездигерда 111(632-651) само по себе не сошли на нет амбициозные устремления военачальников и вельмож на местах, которые не признавали власти шаханшаха и вели себя как полновластные царьки. Акцентируя это обстоятельство, епископ Себеос писал: "В число годов Газкерта (Йездигерда III.- В. К.) я помещу и годы похитителей престола и царствовавших рабов, Хорема, Хорох-Ормизда, Хозроя и Ормизда"10.

Звучанье имени "Йездигерд" не могло вызвать в исторической памяти жителей Ираншахра воспоминаний о славных событиях в жизни страны. Среди сасанидских шаханшахов ранее было двое, носивших имя Йездигерд. Йездигерд I - Грешник (399-420) решил было свести на нет политическое влияние зороастрийского духовенства. Что сталось с ним? Находясь в отдаленной прикаспийской Гиркании, он бесследно исчез. Народу было объявлено, что царя грешника поразил разгневанный персидский Бог.

Йездигерд II (438-457) подверг гонениям евреев и христиан. Преследование иноверцев и насильственное насаждение маздеизма привело к восстанию (450-451)11.

Как было принято в сасанидском Иране, воцарение нового шаханшаха сопровождалось выпуском новых денег. Бывшие в казне деньги переливались и перечеканивались с изображением царствующего государя. Выпуск монеты с изображение Йездигерда III и ее распространение олицетворяли не только верность традиции, но и в определенной степени свидетельствовали о прочности власти нового шаханшаха. Дело в том, что царскую монету чеканили в разных частях Ираншахра и выпуск ее различными монетными дворами служил внешним показателем степени суверенности шаханшаха. Драхмы Йездигерда III обнаруживают и на территории современного Китая12.

Среди причин упадка Сасанидской державы было падение авторитета царствующего дома. Одним из средств повысить его было напомнить подданным Ираншахра о славных делах правителей Ирана. В первые же годы правления Йездигерда III осуществляется составление "Хватай-намака" ("Книга владык"). Составление этого свода исторических сочинений было начато по поручению выдающегося правителя Хосрова I Ануширвана (531-579). И весьма показательно, что именно в царствование Йездигерда III была продолжена работа над "Хватай-намаком". При Йездигерде III изложение событий было доведено до времени правления Хосрова II Парвиза (590-628). Правление Йездигерда III отмечено также терпимостью к исповедующим иную, чем государственная (маздеизм) религию. Так, в годы его царствования в Ширазе был построен монастырь, очевидно, христианский13.

С первых же дней своего царствования Йездигерд III задумал преобразовать практику отправления народных верований иранцев. Он изменил некоторые бытовавшие правила, связанные с народными поверьями. Шаханшах переменил народный календарь, составленный будто бы легендарным правителем Джемшидом, переиначил даже названия двенадцати месяцев иранского календаря, заменив имена ангелов, которые они носили, названиями, более сходными с физическими свойствами каждого месяца. Шаханшах утвердил этот новый календарь с 20 июня 632 г., то есть со дня своего восшествия на престол и с того же числа приказал вести новое летосчисление. Эта эра называется Йездигердовой. Таким приемом новый шаханшах как бы подводил черту под правлением прежних царей и открывал новый период в жизни Ираншахра.

Новшество с переименованием месяцев и изменением некоторых традиционных религиозных установлений было с неприязнью встречено широкими слоями иранского общества. С кончиной Йездигерда III и соответственно с падением дома Сасанидов упомянутые нововведения сошли на нет, персы восстановили старинный календарь со всеми связанными с ним религиозными заповедями14.

Словом, действуя в интересах жречества, как социальной группы, Йездигерд реформами в области традиционных народных верований не укрепил ни позиций официального зороастрийского духовенства, ни своих собственных.

По словам епископа Себеоса страхи омрачили начало царствования Йездигерда, причина которых крылась в раздорах в иранском войске15. Но не одни отзвуки внутренних смут тревожили шаханшаха. Над Ктесифоном, над авторитетом нового царя довлела угроза со стороны арабов-мусульман, которую он унаследовал от прежних правителей Ираншахра. Их неспособность отразить нападение арабов имела следствием выход их на подступы к столице Ираншахра. Задачу отражения арабов Йездигерд возложил на воеводу Хормузда Джадуйе.

Весной 634 г. у развалин древнего Вавилона войска персов и арабов встретились. Последние одержали верх. Противостоявшее им воинство в основном состояло из крестьян и ремесленников. Флангами иранского войска по всей видимости командовали не военачальники, а старшины низшего податного сословия. Они не имели опыта руководства боевыми действиями. Свою роль также, очевидно, сыграла этническая разнородность сил, противостоящих арабам. В Вавилонии было значительное сирийское население, чуждое персам в этническом и религиозном отношениях. Разношерстное ополчение и собственно персидское войско оказались, по всей вероятности, ненадежными союзниками. Чтобы смягчить горечь поражения и предостеречь противника на будущее, Йездигерд в письме арабскому полководцу Мусанне, которое будто бы направил, сообщал: "Я послал против тебя войско диких персов, истинно, они - пастухи кур и свиней"16. Иное дело, стоит за этими строками, коль я выставлю свое настоящее войско. Но после драки кулаками не машут.

Символическое же значение исхода битвы у Вавилона заключалось в том, что шаханшахское войско и народное ополчение не смогли общими усилиями сдержать внешнего врага. Среди народа Ираншахра росло возмущение, а земельные магнаты заявляли, что если Ктесифон промедлит с помощью, им придется покориться врагу. В таких условиях Йездигерд не мог оставаться безучастным к голосам подданных с мест и настаивал, чтобы Рустам немедленно выступил против арабов17.

Рустам же, ответственный за военные дела, по неизвестным причинам выжидал. Арабы тем временем совершали непрерывные рейды через Евфрат в Месопотамию. Нападениям подвергались замки иранской знати, их земли лежали невозделанными. Наступило лето 635 г., но помощи в борьбе с арабами не было. Стада угонялись с пастбищ, частые грабительские набеги продолжались.

Для самого Йездигерда поражение под Вавилоном было не просто военной неудачей. Оно дало основание в стране и за ее пределами считать, что подобно своим предшественникам новый шаханшах тоже неспособен организовать успешное сопротивление арабам.

Однако на какое-то время Йездигерд развеял подобного рода представления. Разгром ополчений заставил его направить против мусульман хорошо оснащенное регулярное войско, которому были приданы боевые слоны. Под началом Бахман Джадуйе иранское войско в октябре-ноябре 634 г. в сражении при Кусе ан-Натифе разгромило халифское воинство. Воспользоваться плодами этой победы Бахману Джадуйе помешала очередная вспышка междоусобиц среди иранской знати. Получив известия о восстаниях против Рустама и Перозана, а следовательно и против власти шаханшаха Йездигерда, он был вынужден вернуться в столицу18. Вместо того, чтобы преследовать разбитое арабское воинство, Бахману Джадуйе пришлось укреплять пошатнувшиеся устои шахского трона.

Неустойчивая внутриполитическая обстановка в Ираншахре побуждает Йездигерда обратиться к дипломатии в поисках решения конфликта с халифатом. Шаханшах намерен сам непосредственно из уст противной стороны узнать, в чем причина столкновений. С этой целью он направил посла к арабскому военачальнику С'аду ибн Абу Ваккасу19. Тот в свою очередь отрядил ответное посольство в Ктесифон, где Йездигерд встретился с арабскими представителями.

На вопрос шаханшаха, почему они, арабы, нападают на рубежи Ираншахра, один из арабских послов Нуман ибн Мукаррин отвечал: "Аллах повелел нам устами его пророка распространить власть ислама на все страны. Этому предписанию подчиняясь, и говорим вам: станьте нашими братьями, приняв нашу веру. Или согласитесь платить дань. Поступите так или иначе, если хотите избежать войны. - Мы всегда, - ответил Йездигерд - крайне мало уважали вас. Арабы были известны в Персии лишь в двух качествах: как торговцы и как попрошайки. Ваша пища - зеленые ящерицы, ваше питье - соленая вода, а ваши одежды, украшения сделаны из грубой шерсти. Но за последние годы немало ваших приходило в Персию. Они ели хорошую пищу, они пили сладкую воду и наслаждались роскошью мягких одежд. Они поведали об этих удовольствиях своим братьям и те собираются толпами разделить наслаждения. Но, не довольствуясь всеми этими хорошими вещами, которые вы таким образом получили, вы возжелали обратить нас в новую веру, которую мы не желаем принимать.

- Вы кажетесь мне, - продолжал шаханшах, - наподобие лисицы из нашей басни, которая повадилась лазить в сад, где росло много винограда.

Щедрый садовник обычно не мешал ей. Виноградник не станет давать намного меньше, если бедная голодная лисица, рассудил садовник, полакомится виноградом. Но животное, не довольствуясь счастливым случаем, выпавшим на ее долю, побежало и рассказало своему племени о существовании винограда и доброй натуре садовника. Лисы заполонили сад, и снисходительный хозяин был вынужден закрыть ворота и перебить всех незванных гостей, чтобы спасти себя от разорения. Однако, когда я буду удовлетворен тем, что вы были вынуждены держаться линии поведения, которой вы следовали из-за полной нужды, я не только прощу вас, но и нагружу ваших верблюдов пшеницей и финиками, чтобы вы по возвращении домой могли отпраздновать с вашими соплеменниками. Но будьте уверены, что если вы останетесь невосприимчивы к моей доброте и останетесь в Персии, вам не спастись от моего справедливого возмездия.

- Мои сотоварищи, - продолжал другой посланец, шейх Магура, - люди известные среди арабов. Если из-за чувства щепетильности, которым пронизано их обращение с царем, они воздерживаются отвечать и, не таясь, выражать свои мысли, то я сделаю это за них.

- То, что ты сказал о нашей бедности, нашей разобщенности и нашем состоянии дикости, совершенно верно. Да, мы были так жалки, что среди нас можно было видеть таких, что утоляли голод, поедая насекомых и змей.

- А другие, случалось, убивали своих дочерей, дабы избежать дележки с ними еды.

- Погруженные во мрак суеверий идолопоклонства, без законов или запретов, всегда враги друг другу, мы, где только могли, занимались лишь грабежами и убийствами.

- Все это было, а ныне мы новые люди. Аллах возвысил в нашей среде человека, самого выдающегося среди арабов благородством своего рождения, благодаря своим добродетелям, своему гению. И Аллах избрал его своим поборником и своим пророком.

- Голосом этого человека Аллах сказал нам: "Я единственный Бог, предвечный, творец вселенной. Моя доброта посылает вам пастыря направлять вас. Путь, который он показывает вам, избавит вас от страданий, которые я сохраняю в жизни, чтобы прийти к нечестивым и преступникам". Убеждения постепенно проникли в наши сердца. Мы уверовали в предназначение Пророка. Мы признали, что его слова- слова Аллаха, а его приказы - приказы Аллаха, и что вера, поведенная нам, которую он назвал Ислам, единственно истинная вера.

- Земля, - говорил пророк, - принадлежит Аллаху. Он дает ее вам. Народы, что воспримут вашу веру, сольются с вами. Они будут пользоваться теми же самыми преимуществами и подлежать тем же самым законам.

- На тех, кто пожелает держаться своей веры, вы должны наложить обязательство объявить себя подчиненными вам и платить дань. А за это вы станете защищать их. Но с теми, кто откажется принять Ислам или стать данниками, вы должны сражаться до тех пор, пока не истребите их. Некоторые погибнут в этой борьбе. Те, кто умрет, обретут рай, а те, кто выживет, - победу. Это - удел мощи и славы, ради которых мы непоколебимо идем походом.

- Ныне ты знаешь нас. И это тебе выбирать: или Ислам, или дань. Или еще - войну насмерть.

- Если бы вы не были, - сказал на прощанье шаханшах, - посланцами, вас следовало бы перебить до единого. Принесите кучу земли, распорядился Йездигерд, и пусть самый сильный из них унесет ее из городских ворот, как ношу". Рослый всадник-араб погрузил поклажу на коня и умчался20.

Йездигерд, снизойдя до встречи с арабскими послами, повел себя как достойный преемник шаханшаха ХосроваП Парвиза. Неустойчивая обстановка в стране не поколебала решимости Йездигерда дать решительную отповедь поползновениям халифа. Но словесными эскападами шаханшах был бессилен сдержать натиск арабов на границы Ираншахра. Йездигерд, очевидно, находился в плену представлений о былом величии иранской державы, одно лишь слово правителя которой приводило в чувство зарвавшихся соседей. Высокомерие, которое по примеру деда Йездигерд продемонстрировал во время приема арабских послов, отнюдь не свидетельствовало о его силе как правителя.

И об этом противная сторона была осведомлена.

Когда после этого шаханшах встретился с Рустамом, он рассказал ему, какой афронт он устроил простодушным арабам. "Простодушным? - воскликнул Рустам. - Они искусны изображать из себя простофиль". Он тут же послал вдогонку вернуть землю, но всадник уже скрылся из виду. Добравшись до Кадисии, он положил землю перед своим вождем и молвил: "Радуйся, о Сад! Господь дал тебе землю Персии"21.

Так было согласно мусульманской традиции. Арабские правители по-своему интерпретировали события в благоприятном для них свете. До обладания же землями собственно Ирана было еще далеко.

Попытка обратить Иездигерда в ислам путем угрозы войны не повлияла на него. И тогда арабы умерили свои притязания, выражая желание довольствоваться территориальными уступками со стороны сасанидского двора. Они изъявляли готовность поделить с шаханшахом земли от Кадисии до Евфрата и требовали предоставить им "коридор" к одному из торговых центров в Междуречье для осуществления торговых операций. Рустам усомнился в искренности заверений арабов. Все это только слова, считал он, и за ними последуют беспрерывные войны22.

Йездигерд отказался покупать мир ценой территориальных уступок. Какими бы он здесь не руководствовался соображениями, объективно шаханшах был против сокращения пределов Ираншахра, и так он чтил, вероятнее всего и не думая об этом, память тысяч безвестных иранцев, сложивших головы за расширение владений дома Сасанидов. Оделив арабское посольство мешком земли, Йездигерд тем самым подкрепил свое нежелание принимать ислам, выказав пренебрежение к уверениям, что распоряжаться землею как таковою волен Аллах. Шаханшах демонстративно показал, что по меньшей мере в пределах его государства он хозяин земли, а не бог, которого почитают арабы. Но в отличие от своего деда Йездигерд отнесся к предложению перейти в ислам мягче, нежели тот. Когда в самый критический для Хосрова II Парвиза момент пришло письмо от пророка Мухаммеда с предложением принять ислам, он порвал послание и приказал своему наместнику в Йемене доставить к нему "раба".

После провала переговоров с шаханшахом, угрозы которого не были мгновенно подкреплены делами, грабительские набеги арабов на культурные области Вавилонии усилились. Местное население настойчиво просит шаханшаха прислать помощь. На решение Иездигерда выступить против мусульман повлияло следующее обстоятельство. С'ад ибн Абу Ваккас, прославившийся завоеваниями в Иране и чье имя как удачливого полководца производило соответствующее впечатление на персов, был отозван халифом Омаром по навету подчиненных Сада и его заменил Омар Ясир. Об этом прослышал Йездигерд23. Омар Ясир, новое лицо, неизвестное своими деяниями, ратными способностями, ему еще нужно было время, чтобы сплотить под своим началом арабскую рать - это все вдохновляло и давно известные надежды на успех. На призыв Йездигерда выступать против мусульман иранское ополчение прибывает из разных концов государства (Хамадана, Исфахана, Рейя). Это свидетельствовало о том, что молодой шаханшах пользуется определенным доверием, раз его обращение находит отклик в различных частях страны, которым еще непосредственно не угрожали арабы-мусульмане своим вторжением.

Но, если Йездигерд намеревался освободить Месопотамию от арабов, то местное население сдержанно восприняло приход освободителей. Иранский главнокомандующий Рустам во время продвижения к Хире, центру бывшей иранской провинции, упрекал ее жителей, что они встали на сторону арабов, но люди отвечали ему, что оставленные шахом они были вынуждены покориться арабам24. Это обстоятельство не повлияло на Рустама, который не спешил оставлять Ктесифон и выступил в поход, как говорят, липа по настоянию шаханшаха.

В ноябре 635 г. арабская и иранская рать сошлись в битве на равнине Кадисия. Йездигерд находился в столице и Рустам регулярно отправлял гонцов в Ктесифон, информируя шаханшаха о всем происходящем. Намереваясь обласкать его вниманием или смягчить недовольство вынужденным отъездом из столицы (Рустам покинул ее под прямым нажимом шаханшаха), Йездигерд распорядился отправить к нему своего личного пекаря с яствами со своего стола. Но в первый же день сражения пекарь с грузом царских сластей был схвачен арабами. Между тем иранские войска стали терпеть поражение. На третий день битвы Йездигерд послал на подмогу свою личную охрану, но это уже не могло повлиять на исход битвы.

Почему арабы как правило одерживали победы над иранцами? Отметим некоторые принципиальные обстоятельства, связанные с боевыми действиями между халифатом и Ираншахром в Месопотамии, одним из кульминационных моментов которых явилась битва при Кадисии. Месопотамия, некогда поделенная между Византией и Ираншахром, была ареной вооруженного противостояния названных держав со всеми вытекающими последствиями. Сирийские летописцы сообщают о тех ужасах, которыми сопровождался постой войск25. Сасанидские, очевидно, не составляли исключения. Поэтому нет оснований полагать, что местное, в особенности, неиранское население, имело причины стоять плечом к плечу с иранским воинством при отражении арабского вторжения. Психологическое отчуждение между теми, кто уже покорился арабам, и теми, кто пытался помешать их продвижению, несомненно имело место, и оно бесспорно сыграло свою роль в исходе сражения и последующем нападении арабов на столицу Ираншахра. В сраженьях арабов и персов чаще всего верх одерживали первые. Так было еще до воцарения Йездигерда III. Персы приписали свои неудачи некомпетентности своих бессильных правителей. Дело, очевидно, заключалось не в личных качествах последних и не в том, что долгие "войны с Римом обескровили военный талант Персии"26.

В отличие от Сасанидской монархии, насчитывавшей не одну сотню лет существования и закосневшей от бюрократических распорядков, молодое арабское государство не было столь плотно опутано узами иерархического подчинения и предоставляло сочленам общины больше возможностей для самовыражения, в том числе и на поле брани. В ряде случаев персидские военачальники не находили, что противопоставить тактической инициативе арабов и часто уступали им в ратном рвении, а то и просто в личном мужестве.

Прямая измена со стороны отдельных иранских владетелей помогла арабам развить успех, достигнутый в Кадисии. После битвы там остатки иранской армии собираются в близлежащем Вавилоне. Об этом арабских военачальников загодя известил дехкан Бурса, и те перебросили подкрепления, которые перешли Евфрат по мосту, построенному для них дехканом и подошли к Вавилону. Иранские войска были разгромлены. Последней крепостью на пути арабов к столице Ираншахра оказался Сабат. Местный дехкан заключил мир с завоевателями и согласился на уплату джизьи (подушной подати. - В. К.). Дорога на Ктесифон перед арабами была открыта. В начале 637 г. они подошли к Бех-Ардаширу, правобережной части иранской столицы. Тот же дехкан Сабата передал арабам 20 катапульт, из которых они обстреливали защитников столицы Ираншахра.

Среди защитников Бех-Ардашира начался голод: ели кошек и собак. Собака согласно заповедей зороастрийской веры считалась священным животным. Даже плохое обращение с собакой квалифицировалось как грех, не говоря уже об убийстве. Само по себе убивать собаку считалось греховным поступком. И если не брать во внимание конкретную обстановку, то истребление собак защитниками столицы было грехом, косвенным виновником свершения которого можно было рассматривать шаханшаха Йездигерда.

Йездигерд попытался снять осаду столицы, вступив в переговоры с арабами. Он предлагал мусульманам мир на условиях передачи им всех завоеванных земель к западу от Тигра. О переходе в ислам Йездигерд речи не вел. Но соглашение не состоялось. Мирная инициатива шаханшаха, очевидно, только укрепила решимость С'ада завладеть сасанидской столицей.

С началом осады Ктесифона Йездигерд не спешил его покинуть, но оставил столицу лишь после того, как арабы заняли Бех-Ардашир. Хотя арабов и ставку шаханшаха разделяли только воды Тигра, он не пустился в паническое бегство. Сначала в Хулван были отправлены родственники шаханшаха и часть государственной казны. Потом уже в дорогу собрался Йездигерд со свитой. Оборону столицы он поручил отрядам под началом полководцев Михрана (из Рейя) и Махвергана, но им не удалось справиться с поставленной задачей. Овладению арабами Ктесифона опять же способствовала измена. Местный крестьянин показал С'аду брод. Арабский полководец колебался, но предупреждение перса о том, что Йездигерд может вернуться, укрепило С'ада в решении начать переправу.

Сам по себе этот факт свидетельствует о том, что шаханшаха арабский военачальник считал сильной личностью, способной продолжить борьбу за столицу сасанидского государства. Равным образом С'ад принимал во внимание, что и вне пределов Ктесифона Йездигерд оставался шаханшахом и располагал определенными силами. Вернись он в покинутую столицу, было еще не известно, как повели бы себя те иранцы, которые переметнулись на сторону арабов.

В условиях развала сасанидского государства, пассивности и измены со стороны иранских верхов, Йездигерд оставался живым символом сопротивления арабам уже лишь только потому, что не отказался от веры предков и не пошел с покорностью к халифу. Однако ему не удалось создать из страны единый вооруженный лагерь, так как его подданные отличались и по своему социальному положению и по этнорелигиозной принадлежности. Не случайно Йездигерд не чувствует себя в безопасности в пределах своего государства и даже в родовых землях сасанидской короны. И он сам собственным неустойчивым поведением демонстрирует арабам и обитателям Ираншахра неспособность обеспечить защиту кровных земель от арабского захвата. Это наглядно показали события вокруг Хулвана.

Хулван (в Хузистане) располагался на стыке Вавилонии и Мидии, значительная часть которой находилась под властью древних иранских родов. В Мидии были родовые имения иранской знати, летняя резиденция шаханшахов, царские земли рода Сасанидов. Хулван был своего рода "воротами" в области, населенные собственно иранцами.

Его и сделал своей очередной ставкой Йездигерд. Он пытался дать отпор преследующим его арабам. Основным очагом сопротивления стала крепость Джалула. Отмечая роль шаханшаха в организации сопротивления, сирийский летописец позднее писал: "Вновь собрал Яздегерд третий сбор в месте, называемом Гаула (Джалула)". Сюда на выручку Йездигерду стали прибывать воины из Ширвана и Азербайджана27. Из шахской казны были выделены значительные средства на обеспечение обороны Дажлулы. Тем не менее после долгой осады арабы овладели ею.

С приближением арабского войска к Хулвану и, очевидно, не будучи уверенным в надежности своего войска, Йездигерд бежал в Спахан (Исфахан). Проще всего конечно объяснить этот поступок шаханшаха просто трусостью28. Но не зная всех обстоятельств, неправомерно сводить дело лишь к малодушию Йездигерда.

Покидая Хулван, Йездигерд не бросил его на произвол судьбы, но оставил там в качестве своего наместника военачальника Манучихра, сына Хормуздана. Но он, очевидно, не проявил особого рвения отстаивать власть дома Сасанидов и не воспрепятствовал жителям города договориться с арабами. Горожане признали их власть, а те, в свою очередь, дали им гарантию неприкосновенности. С учетом данного обстоятельства, видимо, нельзя исключать того, что пребывание в Хулване шаханшаха тяготило жителей, и он не чувствовал себя здесь в безопасности, тем более, что нет свидетельств их намерения положить жизнь за царя.

Переезды Йездигерда из одного города в другой вряд ли правомерно воспринимать как паническое бегство, исключительно в стремлении спасти свою жизнь.

Во время отступления из Хулвана Йездигерд не забывал об организации сопротивления арабам. Из Спахана он выслал передовой отряд во главе с Сийахом. В составе этого отряда был цвет нации, говоря современным языком, семьдесят мужей из числа великих ("великие"- "вазурги" - лица, занимающие высшие придворные должности. - В. К.). После того, как отряд Сийаха пополнился добровольцами и ополченцами из Парса, Йездигерд направил его в Хузистан на помощь осажденному Шушу. В известном смысле шаханшах выступал как символ сопротивляющегося Ираншахра. "Из всех персов не оставалось никого, кто бы поднялся против арабов, кроме царя Яздигерда (Йездигерда. - В. К.) и одного из его военачальников, по имени Хормиздан, мидийца, который собрал ему войска и занял Шуш и Шуштре"29, - писал сириец - аноним. Несмотря на присутствие "великих" отряд Сийаха выждал, пока арабы не заняли Шуш, а потом воины Сийаха вместе со своим начальником приняли ислам и участвовали в осаде и штурме Шуштра, где держали оборону свои же иранцы.

Вынужденный спасаться бегством, оказавшись неспособным сдержать продвижение арабов в Месопотамию, Йездигерд, возможно, тешил себя надеждой, что арабы довольствуются плодородной равниной Междуречья и оставят в покое земли Ираншахра за горной грядой. Но захват Шуша, древней столицы Мидии, и наступление арабской рати на Спахан положили конец этим надеждам. Нашествие арабов вглубь Персии было неизбежным. Осознав это, Йездигерд попытался еще раз воспрепятствовать продвижению врага. Он приказал правителям провинций собрать все силы для решительной атаки. Многие из местных владетелей пользовались действительно независимой властью, но теперь их интересы были объединены общей опасностью. От берегов Каспия до Индийского океана, от Аму-Дарьи до Персидского залива собирались ратники под знамя Йездигерда.

Сознание родоплеменной общности, принадлежности к иранцам как таковым, независимому существованию которых угрожают иноверцы-"змееголовые", видимо, сыграло свою роль в том, что на призыв Йездигерда откликнулись жители ряда районов Ираншахра. Для них, очевидно, он все еще оставался символом Ираншахра, державы иранцев. Иранская рать сосредоточилась в Нехавенде, центре Мидии, куда прибыли конногвардейцы шаханшаха, мидийцы и исфаханцы30, отряды из Хорсана, Систана, Парса, прикаспийских провинций, ополчение белуджей из Кермана. Командование всей этой ратью Йездигерд доверил Фирузану.

Известие о масштабе военных приготовлений персов произвело ошеломляющее впечатление при дворе халифа. Для поддержания духа своих людей Омар хотел сам возглавить поход, но потом отказался от такого намерения.

В сражении в окрестностях Нехавенда (642 г.) иранцы потерпели поражение. Командующий Фирузан пустился в бега и был убит31. С разгромом иранского войска Динар, родовитый иранец и правитель округа Нехавенд, сдался на милость победителя и выговорил у мусульман охранную грамоту для себя и горожан.

Как и катастрофа в битве на равнине Кадисия, разгром при Нехавенде имел самые пагубные последствия для последующих судеб Ираншахра и самого Йездигерда. К этим победам арабов оказались в той или иной степени сопричастны полководцы Рустам и Фирузан, облеченные доверием Йездигерда. Несомненно победа мусульман у Нехавенда означала дальнейшее падение его авторитета.

Разгромленные арабами разрозненные части иранского ополчения и местные правители не смогли договориться об организации совместного сопротивления. Достаточно веского слова не нашлось и у шаханшаха, если он только действительно пытался внести успокоение в ряды иранцев и продолжал выступать как национальный вождь, а не просто как Сасанид по крови. Но, очевидно, прав арабский историк Табари, отмечая, что "с того дня у них, то есть у персов, не было больше объединения, и население каждой провинции воевало со своими врагами у себя в провинции"32.

Соображения личного самосохранения у некоторых персидских военачальников порою брали верх над необходимостью рисковать собственной жизнью и благополучием во имя державных интересов. Иранские предводители в Хамадане, соседнем с Нехавендом, предпочли сраженью мир с арабами. В Хамадане победителям досталась царская казна, спрятанная в здешнем храме огня. С утратой этих сокровищ Йездигерд лишился важного источника своей силы, возможностей нанять войско. Оставалось больше уповать просто на неприятие персами власти иноверцев - анеров (незороастрийцев. - В. К.).

Отступая, Йездигерд прибыл в Стахр. Вернулся он сюда в том же сане шаханшаха, что и уехал в Ктесифон. Но таковым уже больше оставался по званью. Трон из слоновой кости и царская корона достались таям (так иранцы называли арабов. - В. К.). Йездигерд не смог сберечь главного, что было святыней всех иранцев и символом их державы - знамя Каве33. Такого не было еще за всю историю существования Ираншахра, чтобы его первейшую святыню враги, глумясь, в куски изрезали и продавали по частям.

Дорога отступления, что привела шаханшаха в Стахр, проходила по тем местам, где не подвластные времени изображения в скалах напоминали о славных деяниях великих предков. Вот безвестный мастер изобразил триумф Шапура I над ромейским государем Валерианом, сам Ахура-Мазда (высшее божество в маздеизме, бог-творец. - В. К.) возводит в сан шаханшаха Ардашира I Папакана34. Эти сцены служили не только суровым упреком Йездигерду, который не смог быть достойным прежних шахан-шахов, но и пугающим предостережением: теперь ему грозила участь побежденного римлянина Валериана, который взывает о милосердии.

Но и в Стахре Йездигерд не чувствовал себя в безопасности и решил перебраться в Спахан (Исфахан). Йездигерд надеялся на помощь местного дехкана Матийара. То пришел к власти с согласия исфаханской знати, которая, очевидно, не испрашивала благословения шаханшаха. Обоюдные амбиции, как последнего, так и дехкана сделали невозможной встречу между ними. Когда Матийар попытался было войти в резиденцию Йездигерда без доклада, ему преградил путь привратник. Взбешенный поведением слуги, дехкан избил его. Такое обращение с его слугой возмутило шаханшаха, и, не решившись спросить за дерзость с Матийара, он, спасая уязвленное самолюбие, счел за благо покинуть Спахан.

В Рее, куда приезжает Йездигерд, он стал неумеренно употреблять вино, что с точки зрения этики маздеизма осуждалось. Пристрастием к вину персы вообще не отличались. Случалось, правители пили вино на ответственных собраниях, надеясь на то, что в разгоряченных спиртным головах родятся нужные решения35. Но помогло ль вино найти ему такое? Для встречи с шаханшахом в Рей прибывает владетель Табаристана. Он еще чтит авторитет шаханшаха и признает его своим повелителем. Табаристанский правитель предложил Йездигерду убежище. Южное побережье Каспия, районы Дейлема, Табаристана и Джурджана, населенные мужественными горцами, представляли собой серьезное препятствие для арабов. Прибрежные горы были почти неприступны. Местные жители, которым сасанидские шаханшахи предоставляли относительную свободу, были полны решимости противостоять арабам. По роковой ошибке Йездигерд отклонил предложение правителя Табаристана. По-видимому, его мучила мысль похоронить себя в отдаленных горах, он все еще надеялся добиться помощи от сатрапов восточных провинций36.

Почтительно-уважительное отношение к нему табаристанского владетеля или благостное настроение от возлияний побудили шаханшаха отнестись к нему особенно ласково. Табаристанский правитель говорит Йездигерду о желании быть утвержденным в должности спахбеда. Шаханшах собственноручно вручает просителю перстень с печатью, чтоб тот сам составил ферман по всей форме. Летописцы не случайно выделяют это обстоятельство. Оно проливает свет не только на особенности характера Йездигерда, но показывает, как менялось его поведение в зависимости от обстоятельств. Согласно придворному этикету сасанидского двора во время приемов шаханшах не показывался на людях: его скрывал занавес. Обстоятельства резко изменились и тут уже не до соблюдения этикета: Йездигерд доверяет правителю Табаристана свой перстень, чтобы тот сам скрепил составленный им же указ.

Рассылая гонцов с посланиями во все концы страны, Йездигерд, очевидно, стремился возродить дух сопротивления арабам. В воззвании к марзбанам Туса Йездигерд говорит о тех бедах, которые несут арабы иранцам: "Бедствия понесены от змеедов с мордой Анхрамайнью, от змееголовых всем беда, огни погасли в храмах оскверненных. Жизнь смолкла в городах опустошенных. В полях потоптаны посевы"37.

Определенные надежды связывал Йездигерд и с Китаем. В 638 г. ко двору династии Тан, правившей в Китае, прибыло посольство, отправленное Йездигердом, во главе с Му-сы-банем. Отправка посольства в Китай неслучайна. Из всех ближних и дальних соседей Ирана именно с Китаем были установлены нормальные отношения и именно при Сасанидах они становятся наиболее интенсивными38.

Известное представление о реакции танского двора на приезд посольства Йездигерда дает китайская хроника. Прежде всего в соответствии с традиционной внешнеполитической китайской догмой приезд персидского посла был квалифицирован как прибытие с "данью".

Из подношений танскому государю подробно говорится только о мангусте. Приводятся сведения о внешнем облике, окрасе, размере. Сообщается о ее способности ловить мышь в норе. И потом уже следует пассаж об Йездигерде. "Йездигерд (И-сы-сы) не является правящим государем, будучи изгнанным большими вождями, бежал в Тохаристан (Ту-хо-ло)"39. Царь по крови, которого не потерпели знатные лица дома, не вызвал интереса у тогдашнего китайского владыки и от него он, очевидно, отмахнулся.

Шаханшах по званию, но без реальной власти, Йездигерд перемещается как перекати-поле по пространствам былой державы. Идут за сильным и удачливым, а таким для местных владетелей обладатель царского титула не являлся. Опасение измены со ^стороны Абана Джазавейху (очевидно, местный правитель) заставляет Йездигерда покинуть Рей40. Претензии Йездигерда на оказание ему царских почестей наталкиваются на открытое неповиновение. После двух-трех лет пребывания шаханшаха в Кермане местный дехкан попросту выгнал его из своих владений. Видя нерасположение к себе со стороны многих местных владетелей, сталкиваясь с прямой изменой, Йездигерд не доверяет им и потому в ряде случаев берет с собой в заложники детей дехканов, рассчитывая так обеспечить личную безопасность. Подобная практика не укрепляет симпатий к нему у местных правителей. Приезд беглого шаханшаха для любого из них требовал значительных расходов. Шаханшаха в его скитаниях по стране сопровождало несколько тысяч человек. В основном это были дворцовые рабы и прислуга, писцы и конюшенные, жены и наложницы, члены царского рода. Их содержание требовало больших затрат, что не укрепляло симпатий к нему со стороны местных владетелей и простого населения.

Требование шаханшаха платить ему налоги привело его к столкновению с правителем Сакастана и заставило перебраться в Хорасан. На его северо-востоке провинция Мерв - оплот сасанидского владычества. Местного марзбана Махойе некогда облагодетельствовал Йездигерд и у шаханшаха были основания питать надежды на мервского владетеля. В числе первоочередных дел, совершенных Йездигердом по приезде в Мерв, - установка древнего алтаря огня, вывезенного им во время отступления из Рейя. Этим поступком шаханшах продемонстрировал свое намерение сделать Мерв оплотом маздеизма и показал себя ревнителем древней иранской религии.

Поклонение огню составляло одну из основных заповедей маздеистского культа. Огонь - свет - тепло - жизнь. В конечном счете он эманация преблагого творца всего сущего - Ахура- Мазды. Местами культового отправления были храмы огня и алтари огня. Во всех больших городах имелись храмы, в них священный огонь, называемый "негасимым", постоянно поддерживался жрецами. Священный огонь на уровне обыденного сознания маздеянина воспринимался как сын или отпрыск Ахура-Мазды. Поддержание священного огня наряду со жрецами было одной из функций царя. Эта традиция уходит в глубь веков: на мидийском рельефе в гробнице Кызкапан (VII-VI вв. до н. э.) изображены царь и жрец перед алтарем огня. При Сасанидах официально 3 священные огня являлись покровителями 3 основных сословий иранского общества. Огни эти суть: Фарнбаг - защитник духовенства, Гуснасп - покровитель военного сословия, Бюрджин-Митр - защитник земледельцев. По традиции, обрядившись в белые одежды, царь и военные молились Ахура-Мазде в храме огня.

В Мерве шаханшах намеревался, очевидно, жить в привычной столичной обстановке, распорядившись благоустроить местность садами и цветниками. Но, самое главное, он не оставляет мысли о борьбе с арабскими завоевателями. В занятые арабами города и селенья Йездигерд отряжает посланцев, которые от имени шаханшаха призывают иранцев к выступлениям против "змееголовых пожирателей ящериц". Посланцы Йездигерда подстрекали население на занятых арабами землях к восстанию. Призывы шаханшаха к борьбе против арабов находили известный отклик среди иранцев. К примеру, восстали жители Джабилы во главе с Фейрузаном.

Халиф Омар, принимая депутацию из завоеванных земель, спросил: "В чем причина, что эти персы постоянно нарушают слово и бунтуют против нас?" - "Ты запретил нам расширять нашу границу, а царь (Йездигерд. - В. К.), находясь среди них, подстрекает их. Два царя никоим образом не могут ужиться вместе до тех пор, пока один не изгонит другого. Это не наша жестокость, но их царь, который побуждает их подняться против нас после того, как покорились. И будет так продолжаться до тех пор, пока ты не уберешь барьер и не позволишь нам пойти вперед и изгнать их паря. До тех пор их надежды и их козни не прекратятся". Подобного взгляда придерживался правитель Хузистана Хормузан, принявший ислам41.

Все это побудило халифа Омара снять прежний запрет на дальнейшее продвижение вглубь Ирашпахра. В ликвидации рода Сасанидов и полном завладении Ираншахром халиф Омар усматривал условие самосохранения. Он отправил в Хорасан войско под началом ал-Ахнафа, несомненно, имея в виду покончить с "возмутителем спокойствия" Йездигердом. Узнав о приближении арабов к Мерву, шаханшах располагается в Маверруде (центр одноименной области в районе Бала-Мургаба). Отсюда он написал письма с просьбой об оказании помощи хакану тюрок, царю (ихшиду) Согда, правителю Китая. Не получив в нужный момент поддержки и потому не рассчитывая на собственные силы, шаханшах двинулся в Балх. Сделав своей ставкой Маверруд, ал-Ахнаф выслал в погоню ополчение арабов, жителей города Куфы. В окрестностях Балха куфийцы разгромили отряд иранцев (жителей Фарса), с которым был шаханшах. Послы Йездигерда добрались до хакана и ихшида Согда, но они не поспешили на помощь, пока он сам не переправился через реку с остатками отряда иранских ополченцев. Появление самого шаханшаха явилось более весомым аргументом, нежели обращения, переданные через его посланцев. Против арабов сложилась коалиция: тюрки во главе с хаканом, жители Ферганы и Согда, Йездигерд во главе иранцев. Куфийцы отступили перед воинами коалиции, которые остановились перед ставкой ал-Ахнафа у Маверруда. Но тут в действиях союзников произошел сбой. По обычаю тюрок их рать не идет в сражение, пока не выедут трое верховых и каждый бьет в барабан. И в ту ночь тюркское воинство выступило было после выезда 3-го верхового, но на пути попались тела убитых соплеменников. Хакан увидел в этом дурное предзнаменование и вернулся со своими людьми в Балх.

Покинутый тюркским предводителем Йездигерд однако совершил успешный рейд в окрестности Мерва. Находившийся там один из арабских предводителей Хариса бин Нуман был осажден. Кроме того, шаханшаху удалось завладеть казной, ранее спрятанной в окрестностях Мерва.

Временный успех, очевидно, вскружил голову шаханшаху, что и сыграло свою роль в его конечной судьбе. Намерение Йездигерда по своему усмотрению распорядиться ценностями, которыми удалось завладеть в Мерве, привело к столкновению с собственными людьми, сопровождавшими его жителями Фарса. О чем они сообщили ал-Ахнафу. Сложное сплетение обстоятельств, где давали себя знать взаимоисключающие амбиции, обиды и страхи предопределили трагический исход пребывания Йездигерда на восточной окраине былой Сасанидской державы.

Махойе, которого некогда облагодетельствовал Йездигерд, не считал нужным потакать всем претензиям шаханшаха. Он встретил в штыки требование Йездигерда платить налог. И уж совсем не мог снести Махойе намерения шаханшаха сместить его и заменить племянником марзбана или братом Рустама Феррохзадом, который оставался доверенным человеком шаханшаха во время его скитаний. Предводитель окрестных тюрок Низек чувствовал себя также оскорбленным отказом Йездигерда отдать в жены свою дочь. Низек обратился к шаханшаху с такими словами: "Дай мне дочь и я стану сражаться против твоих врагов". - "И ты осмеливаешься равняться со мной, собака!" - взорвался Йездигерд и ударил его плетью42. Такого оскорбления Низек естественно не смог стерпеть. Вчерашние союзники стали смертельными врагами.

Кроме личных обид давала себя, несомненно, знать и боязнь арабов. Халиф не оставлял намерения заполучить шаханшаха. Тот же Махойе не мог не сознавать, что за укрывательство шаханшаха в своих владениях пришлось бы рано или поздно держать ответ перед арабами. Пребывание Йездигерда в окрестностях Мерва тяготило многих, в том числе и из-за расходов на содержание его свиты. В Мерв, согласно легенде, Йездигерд прибыл с 1 тыс. всадников, 1 тыс. музыкантов, 1 тыс. хлебопеков и 1 тыс. мастеров по изготовлению сладостей43. Можно представить, сколько требовалось для их содержания. И самоутверждение шаханшаха в Мерве было чревато для местного населения новыми тяготами и опасностями.

Словом, в Мерве и его окрестностях местные владетели решили избавиться от Йездигерда. Ставка его подверглась нападению (чьих именно сил, вопрос на этот счет можно считать открытым, но только не арабских войск). В сочинении историка Табари содержится информация, что против Йездигерда совместно выступили Махойе и предводитель тюрок. Очевидно, она близка к исторической действительности.

Спасая свою жизнь, шаханшах бежал один и оказался на мельнице на р. Мургаб у деревни Зарк (Зарик). Мельник убил его, польстившись на украшения шаханшаха. Тело бросил в реку. Там его и нашли местные жители. Мервский патриарх Илья собрал христиан и обратился к ним с такими словами: "Вот убит царь персов, сын Шахрияра, сына Кисры (Хосрова II Парвиза. - В. К.). А Шахрияр - дитя благоверной Ширин, справедливость к людям ее веры (т. е. христианам. - В. К.) без лицеприятия известна"44. По почину своего патриарха мервские христиане соборовали тело Йездигерда. О месте его захоронения сведения расходятся.

Гибель Йездигерда вышла за рамки события личностного порядка. Погиб не просто представитель дома Сасанидов, но и царь - борец против политического и духовного господства ислама над маздеизмом. С крахом правления сасанидского дома ислам не имел перед собой сдерживающих начал в лице властных институтов для своего торжества над маздеизмом. "С приходом ислама и арабским завоеванием, зороастризм был объявлен еретическим и большая часть его литературы была уничтожена"45.

Смерть Йездигерда означала не только окончательную гибель Ираншахра, утрату иранцами своей государственности. Вместе с тем они лишались прежней духовности - зороастрийской веры, - стражем которой выступал шаханшах. По злой иронии судьбы, змееголовые пожиратели ящериц и змей, каковыми для зороастрийского Ирана представлялись арабы, обращают массы иранцев в свою веру. В борьбе мусульманского Арабского халифата и зороастрийского Ираншахра не только в военном и политическом отношении, но и в духовном первый демонстрирует свое превосходство.

В сложных перипетиях судьбы последнего правителя зороастрийского Ираншахра Йездигерда отразился весь комплекс социально-политических, военных, психологических аспектов проблемы взаимодействия двух различных этнорелигиозных общин. Для зороастризма (маздеизма), государственной религии сасанидского Ирана, было свойственно предвзятое отношение к иноверцам. В частности, арабы в общественном сознании иранцев-зоро-астрийцев воспринимаются как особи, наделенные чертами и свойствами, противными благому творцу Ахура-Мазде и заповедям веры. Арабы в представлениях истовых зороастрийцев имеют обличье Анхра-Майнью, антипода Ахура-Мазды, они пожиратели змей, творений Ахура-Майнью.

Неприязнь к иноверцам, присущая зороастризму, не получила распространения среди иранцев-маздеистов. Во время столкновений с противниками Ираншахра зороастризм не выступил в качестве духовного стимула в борьбе иранцев- зороастрийцев с чужаками-иноверцами, покушавшимися на независимость (политическую и духовную) иранского государства. Защита веры не выступает как одна из основных мотиваций поведения иранцев-зороастрийцев в контактах с внешними силами, в борьбе с внешним врагом. Сознание необходимости защищать свою веру не гипертрофировалось до религиозного антагонизма, который бы определял отношение всего иранского зороастрийского социума к внешнему миру согласно заповеди "не щади живота своего ради веры".

Классово-сословное деление общества сасанидского Ирана не объединяло его в единое целое, но, наоборот, создавало предпосылки для отчуждения, если не неприязни, между верхами и низами. Социальные различия между ними не способствовали укреплению чувства этнорелигиозной общности между ними. Для элиты сасанидского Ирана в ряде случаев соображения социального эгоизма брали верх над общенациональными (условно говоря) интересами, одно из опосредствующих начал которых составляла своя религия. "Арабы были ненавистны иранской знати не потому, что они "пожирающие змей ахраманолицые и "вороноголовые", а потому, что это были люди с "голодным брюхом", не имеющие ни сокровищ, ни имени, на благородного рода, господство которых принесет великим унижение и возвысит подлых"46.

И в этом смысле трагедия Йездигерда в том, что он не нашел поддержки как среди иранской знати, которой претили самодержавные замашки шаха, так и среди широких масс, у которых не было особых оснований радеть за благополучие дома Сасанидов.

С гибелью Йездигерда попытки свергнуть власть арабов в Иране не прекращаются. Сын Йездигерда Пероз, бежавший в Тохаристан, отправил посланника к танскому двору, донося о своих трудных обстоятельствах и рассчитывая на помощь Китая. В ответ государь Гао-цзун извинился за то, что отдаленность пути не позволяет ему предпринять похода. Пероз однако не отступился. Он вновь жалуется танскому двору на вторжение войск Арабского халифата. В это время танский престолонаследник вынашивает планы распространения власти Китая на сопредельные земли Запада (Сиюй). С этой целью учреждается Босы дудуфу ("Персидское наместничество") и в ранг дуду, китайского наместника, возводится Пероз. Этот эфемерный протекторат сокрушило войско халифата. Дуду Пероз бежал на восток и в 670-673 гг. прибыл ко двору Гао-цзуна. Тот обошелся с ним милостиво, пожаловал Перозу чин "юувэйцзянцзюня" ("воевода западной охраны"). В 679 г. указом танского государя на запад был отправлен с войском начальник Чиновного приказа Пэй Синцзянь с целью возвести в сан персидского царя Персе, сына умершего Пероза. Пэй, однако "из-за дальности пути" не выполнил поручения и вернулся восвояси. Персе даже не смог вступить в пределы былого царства, которым владели предки. Очевидно, Пэя заставили отступить не тяготы дальнего пути, а арабские войска, дислоцировавшиеся в Мавераннахре. По прибытии в Китай Персе получил воинское звание "цзовэйцзянцзюнь" ("воевода восточной охраны")47.

Эстафету борьбы с Арабским халифатом принял другой сын Пероза и внук Йездигерда III Хосров. После того, как в 705 г. (709?) арабский полководец Кутейба предотвратил антиарабские выступления в Хорасане, Хосров отправился в Китай, чтобы дождаться благоприятного случая. И когда в 727- 728 (729 г.) тюргешский каган продолжил кампанию против арабов, кагана в походе сопровождал упомянутый Хосров. Присутствие его в тюргешском войске может быть расценено как свидетельство того, что танский двор не воспрепятствовал своему протеже участвовать в антиарабской акции. Попытки сына Йездигерда III Пероза (Фируза) сбросить иностранное господство и его имя послужили стимулом в борьбе за независимость Ирана и возврат к прежней вере. В первой половине VIII в. в связи с пророчеством о прекращении власти ислама в Иране возникает движение за возврат к зороастризму, ожидалось даже появление самого пророка Зороастра. В Хорасане Сумбад поднимает восстание и объявляет себя "испехбедом" Фирузом по имени сына Йездигерда III48. В 766 г. войска халифа Мансура положили конец царству испехбедов.

Все подобные выступления против Арабского халифата, в которых использовалось имя потомков дома Сасанидов, не поколебали существенно политическое и духовное господство ислама в Иране. Сокрушительный удар ему нанес, сам того уже не ведая, внук Йездигерда III.

История распорядилась так, что маздеизм, поборником которого в противостоянии с исламом выступал Йездигерд III, так или иначе отомстил магометанству. Ислам заплатил за победу над маздеизмом, поборником которого выступал Йездигерд III, внутренним расколом.

Те иранцы, которые поначалу приняли инородную веру (исключением были эмигранты и часть тех иранцев, которые остались на родине и сохранили приверженность зороастризму), потом отказались от официального, условно выражаясь, "правоверного" ислама, и стали исповедовать раскольническую ветвь- шиизм. Последний (от арабского "шия" - партия, секта, схизма) зародился в ходе борьбы среди арабов за власть между преемниками пророка Мухаммеда. Первоначально шииты выступали как политическая группа. Позднее она превратилась в особое религиозное течение, признававшее Али, двоюродного брата пророка и зятя, и его потомков единственно законными преемниками пророка Мухаммеда. Сын Али Хусейн стал символом шиитского движения. Главная черта шиизма, - вера в то, что законными преемниками пророка Мухаммеда - имамами - могут быть только его сородичи-потомки.

Обращение иранцев к шиизму объективно имело политическую значимость в том смысле, что иранцы продемонстрировали свое нежелание всецело исповедовать религию победителей-арабов.

Не желая перейти в ислам, Йездигерд III погиб, отстаивая свое право исповедовать веру своих царственных предков и исконную религию иранцев - маздеизм (зороастризм).

Кровь его размыла первозданную целостность ислама. Согласно традиции шиитский имам (предводитель) Хусейн, сын дочери пророка Фатимы и его кузена Али, был женат на дочери Йездигерда III Шахр-бану (ас-Сулафа, Шах-и-Занан). Шииты считают это историческим фактом49.

Имя Йездигерда III сохранилось в генеалогических преданиях азиатских правителей, в топонимике Ирана, в летосчислении. Родоначальник династии Яминья, чьей столицей был город Газни и к которой принадлежал султан Махмуд Газневи, говорят, был потомком Йездигерда III50. В путевом журнале Е. И. Чирикова, русского комиссара-посредника по турецко-персидскому разграничению в 1849-1852гг., описаны развалины замка (крепости) Йездигерда III в окрестностях Зохаба и они же нанесены на карту к упомянутому путевому журналу51.

В Индии парсы, потомки иранцев, не желавших быть обращенными в ислам и бежавших в Индостан, по сей день ведут летосчисление от эры Йездигерда III.

Общественную и политическую жизнь нынешнего Ирана, Исламской Республики Иран, олицетворяют мечети. Но кое- где встречаются и храмы огня, напоминания о временах зороастрийского Ираншахра, последним правителем которого был Йездигерд III.

Примечания

1. КОЛЕСНИКОВ А. И. Иран в начале VII века. - Палестинский сборник. Вып. 22 (85). Л. 1970, с. 86.

2. СЕБЕОС. История епископа Себеоса. Ереван. 1939, с. 25.

3. MUIR W. The Caliphate. Its rise, decline, and fall. Edinburgh. 1924, p. 97.

4. В Акр Бабил в специальном дворце содержались сыновья Хосрова II Парвиза под надзором воспитателей, которых к ним приставил отец; всадники смотрели за тем, чтобы они не выходили за пределы отведенного для них места. См. КОЛЕСНИКОВ А. И. Ук. соч., с. 86.

5. Очевидно, речь идет об ассимметрии мышечных складок.

6. КРЫМСКИЙ А. История Сасанидов и завоевание Ирана арабами. М. 1905, с. 131.

7. DHALLA М. N. Zoroastrian civilization. N. Y. 1922, p. 309.

8. КРЫМСКИЙ А. Ук. соч., с. 135, 136; КОЛЕСНИКОВ А. И. Завоевание Ирана арабами. М.1982, с. 238.

9. ПАТКАНЬЯН К. Опыт истории династий Сасанидов по сведениям, сообщаемым армянскими писателями. СПб. 1863, с. 85.

10. СЕБЕОС. История императора Иракла. Сочинения епископа Себеоса. СПб. 1863, с. 22.

11. КРЫМСКИЙ А. Ук. соч., с. 51, 55.

12. XIA NAI (HSIA NAI). Sassanian objects recently found in China.- Social sciences in China. Vol. I. N 2. 1980, p. 154.

13. КРЫМСКИЙ А. Ук. соч., с. 6, 7; БАРТОЛЬД В. Историко-географический обзор Ирана. СПб. 1913, с. 105.

14. МЕНЦОВФ. Йездежерд III, последний государь Персии, до покорения аравитянами. - Журнал министерства народного просвещения, 1838, часть семнадцатая, с. 629.

15. СЕБЕОС. История императора Иракла, с. 100.

16. КОЛЕСНИКОВ А. И. Завоевание Ирана арабами, с. 70.

17. MUIR W. Op. cit., p. 100.

18. КОЛЕСНИКОВ А. И. Завоевание Ирана арабами, с. 74.

19. MALCOLM J. The History of Persia. Lnd. 1845, p. 172-173.

20. КУЗНЕЦОВ В. С. Последний правитель Ираншахра. Новосибирск. 1991, с. 91-94.

21. MUIR W. Op. cit., p. 102.

22. КОЛЕСНИКОВ А. И. Завоевание Ирана арабами, с. 87.

23. MALCOLM J. Op. cit., p. 175.

24. MUIR W. Op. cit., p. 102; TALBOT R. D. Hira. - Journal of the Royal Central Asian Society. Vol. XIX, April, 1932, part II, p. 259.

25. ПИГУЛЕВСКАЯ Н. В. Анонимная иранская хроника о времени Сасанидов (Сирийские источники по истории Ирана и Византии).- Записки Института востоковедения АН СССР. Т. VII. М. 1939, с. 56.

26. BENJAMIN S. G. W. Persia. Lnd. N. Y. 1941, p. 273.

27. ПИГУЛЕВСКАЯ Н. В. Византия и Иран на рубеже VI-VII веков. М.-Л. 1946, с. 280; MALCOLM J. Op. cit, p. 175.

28. Игнорируя конкретные условия, в которых пребывал Йездигерд III, А. Е. Крымский клеймит его как "малодушного". См. КРЫМСКИЙ А. Ук. соч., с. 161.

29. ПИГУЛЕВСКАЯ Н. В. Анонимная иранская хроника о времени Сасанидов, с. 76.

30. Исфаханцы традиционно были верноподданными слугами дома Сасанидов. Правители его предпочитали исфаханцев в качестве слуг и прислуги. За ними по степени доверия шли жители Махина, Рея, Систана. Согласно указа шаханшаха Хосрова Ануширвана царское знамя, дерефш-и-Кавияни, должно всегда находиться на попечении исфаханского семейства Гударз. См.: BROWNE Е. G. Account of a rare manuscript concerning history of Isfahan. - Reprinted from "Journal of the Royal Asiatic Society", July and October 1901. Lnd. 1901, p. 69.

31. Он не смог пройти через горное ущелье, которое заполнил рой пчел, из-за этого сбился с пути, попал в плен и был убит. Этому факту обязана своим появлением следующая арабская поговорка: "Пчела - часть воинства господнего".

32. КОЛЕСНИКОВ А. И. Завоевание Ирана арабами, с. 112.

33. Дерефш-и-Кавияни - царское знамя, первоначально - кожаный передник легендарного кузнеца Кавы (Каве), который возглавил восстание иранцев против иноземного господства. В рассматриваемое время знамя было сшито из шкур пантер и украшено драгоценными камнями. Попало в руки арабам в битве при Кадисии.

34. HAAS W. S. Iran. N. Y. 1946, p. 21.

35. MODY J. J. Wine among ancient persians. Bombay. 1888, p. 16.

36. МЮЛЛЕР А. История ислама от основания до новейшего времени. Т. 1. СПб. 1895, с. 274,275.

37. Ахриман (Анхра-Манью) - антипод творца всеблагого Ахура-Мазды, властитель черных сил, мрака, источник смерти и разрушения. ФИРДОУСИ. Шах-Наме. М. 1972, с. 770.

38. С 455 по 521 гг. сасанидский двор направил в Китай десять посольств. Помимо политических контактов имел место и оживленный торговый обмен. Показательны, например, находки на территории современного Китая монет сасанидских шаханшахов Шапура II (310-379), Пероза (459- 484), Хосрова II (590-628), Йездигерда III (632-651). КУЗНЕЦОВ В. С. Императорский Китай, Иран и исламский мир. - Северная Азия и соседние территории в средние века. Новосибирск. 1982, с. 100.

39. Синь Тан шу (сост. Оуян Сю, Сун Ци). Пекин. Чжунхуа шуцзюй. 1975. Т. 20, с. 6259.

40. История Ат-Табари. Ташкент. 1987, с. 18; КОЛЕСНИКОВ А. И. Завоевание Ирана арабами, с.136, 137, 142.

41. MUIR W. Op. cit., p. 170, 172.

42. История Ат-Табари, с. 28.

43. ЖУКОВСКИЙ В. А. Древности Закаспийского края. Развалины старого Мерва. СПб. 1894, с. 9.

44. История Ат-Табари, с. 30.

45. BURKE Е. Inlow. Shahan shah. A Study of the monarchy of Iran. Delhi. 1979, p. 97.

46. КОЛЕСНИКОВ А. И. Иран в начале VII века, с. 39.

47. Синь Тань шу, с. 6253, 6259.

48. ТУРАЕВ Б. А. История древнего Востока. Т. II. Л. 1935, с. 290-291.

49. BROWN Е. G. A literary history of Persia. Lnd. 1919, p. 131.

50. ТАТЕ G. P. Seistan. Parti-HI. Calcutta. 1910, p. 36.

51. ЧИРИКОВ Е. И. Путевой журнал Е. И. Чирикова - русского комиссара-посредника по турецко-персидскому разграничению 1849-1852. СПб. 1875, с. 308-311.




Отзыв пользователя

Нет отзывов для отображения.


  • Категории

  • Темы на форуме

  • Сообщения на форуме

    • Имджинская война 1592 - 1598 гг.
      Это помешало Японии: а) счесть этого достаточным? б) начхать на эмбарги и прочие постукивания кулачишком по столикам? И это помогло Японии одержать убедительную победу в Китае?
    • Имджинская война 1592 - 1598 гг.
      Сахалинская нефть в "нефтяном балансе" Японии на начало Тихоокеанской войны - что-то около 3-4%. Импорт, который подпадал под эмбарго - до 80%. Простая арифметика. 
    • Археологические находки
      Уникальная находка в Египте - бальзамировальная комната: https://news.mail.ru/society/34115399/?frommail=1  
    • Имджинская война 1592 - 1598 гг.
      А СССР продолжал поставлять нефть (концессия в Охе). И чхать японцы хотели на их эмбарги ... На ходе военных действий это не сказывается. Потому что трения трениями, а Япония делала то, что хотела. А потом и США показала, где в Перл-Харборе дно. А когда точно? ЕМНИП, 4 и 8 августа 1945 г. Как это влияет на все остальное (с 7 июля 1937 по 4 августа 1945 годов)? Более чем сахарные. Они были просто уникальными для Японии, а захватить Китай так и не смогли. Для завоевания этих территорий надо вести ничуть не менее продолжительные войны, если действовать так, как действовали японцы. С тем же Особым Районом было негласное соглашение о ненападении - НОАК не трогает японцев, японцы не трогают китайских коммунистов. Соглашение нарушено - война обеспечена. Логика действий у Тоётоми Хидэёси была только в одном случае - он хотел выставить своих противников на материк, под удар врага. Тогда это - логика. А нет - это клиника. У Нурхаци была ПРИНЦИПИАЛЬНО иная логика - он создавал свое, маньчжурское, государство. Китай активно мешал этому. Война явилась логичным продолжением политики собирания чжурчжэньских земель - в ее ходе Нурхаци разбил плохо обеспеченное наступление "400-тысячной армии" и даже влез в Ляодун. Но его завоевания закончились на Ляодуне. Кстати, его сын Хуантайцзи (aka Абахай по-нашенскому деревенскому обычаю) не претендовал на завоевание Китая. Он был согласен на договор с Китаем. Если и пишут, что это была уловка Хуантайцзи, то только потому, что внезапно все изменилось - погибла династия Мин и китайская знать решила впустить маньчжуров за ВКС для подавления повстанцев. Кругозор был ограничен соседним курятником, знаний не имел и не хотел получать. Но был хитер сверх меры и догадался сплавить врагов на материк - тогда поверю, что этот бредовый план что-то стоил вообще (тогда понятно, почему и исход был такой невнятный, и почему все ринулись домой, как узнали, что кампаку помер).
    • Имджинская война 1592 - 1598 гг.
      Так рейд основными силами. И Нобунага его лично возглавлял. А мог бы не рыпаться и просто изъявить покорность - "плетью обух не перешибешь". Однако - не изъявил и перешиб. Это я просто к тому, что Хидэеси - один из свиты Нобунаги. И, имхо, его предыдущий опыт как раз и мог говорить - "рискни".   И Поздняя Цзинь их вассал и клиент. То есть - в определенный период, де факто, получали выгоды со всего Северного Китая. Но пример не из этой серии. Они успеха добивались, когда в Китае был разлад. Потому мы про них и знаем. Чем те же тангуты в середине 11 века хуже чжурчженей в 12-м? Однако имеем что имеем.    И чем он тогда от Хидэеси отличается? Принципиально? Войну начал отнюдь не в период развала Китая на куски. Как раз то, о чем я и пишу. Варварские варлорды пробовали Китай "на зуб", когда умудрялись собрать в кулак какую-то силу. Если в этот период в Китае был разлад - читаем про очередную "чужеземную династию". Если нет - про то, как очередного шаньюя китайцы ловят по всей Монголии. И средний вариант - как с теми же тангутами. Читал немного, но сложилось впечатление, что у Ли Юаньхао амбиций было не меньше, чем у того же Агуды или Абаоцзи с Чингисом. Но "не взлетело".   Я про "вообще".    Так и не все с палками были, и в Японии были разные мнения насчет экспансии в Китай, смотря что триумфом считать... И так далее, и тому подобное.   Китай без Синцзяня, Монголии и Тибета меньше Японии по территории и населению?   Не они первые, не они последние.   В 41-м американцы "попросили" их "выйти вон" и ввели эмбарго. Трения обозначились еще раньше. В 1945-м на Японию падали атомные бомбы. ИМХО, какие-то не очень сахарные условия.    Обычные и вполне логичные действия варлорда с китайской периферии. Он всю жизнь воевал. Покорил Японию. Совершенно логично решил идти дальше. Как и куча персонажей до него. Однако вторжение в Корею закончилось невразумительным тупиком, на чем все и закончилось. Чем логика действий отличается от того же Нурхаци?
  • Файлы

  • Похожие публикации

    • Долгов В.В. Мстислав Великий
      Автор: Saygo
      Долгов В.В. Мстислав Великий // Вопросы истории. - 2018. - № 4. - С. 26-47.
      Работа посвящена князю Мстиславу Великому, старшему сыну Владимира Мономаха и английской принцессы Гиты Уэссекской. По мнению автора, этот союз имел, прежде всего, генеалогическое значение, а его политический эффект был невелик. В публикации дан анализ основным этапам биографии князя. Главные политические принципы, реализуемые в политике Мстислава — это последовательный легитимизм и строгое соответствие обычаю и моральным нормам. Неукоснительное соблюдение принципа справедливости дало князю дополнительные рычаги для управления общественным мнением и стало источником политического капитала, при помощи которого Мстислав удерживал Русь от распада.
      Князь Мстислав Великий, несмотря на свое горделивое прозвище, в отечественной историографии оказался обделен вниманием. Он находится в тени своего отца — Владимира Мономаха, биографии которого посвящена обширная литература. Между тем, деятельность Мстислава, хотя и уступает по масштабности свершениям Карла Великого, Оттона I Великого, Ивана III или Петра Великого, все же весьма интересна. Это был последний князь, при котором домонгольская Русь сохраняла некоторое подобие единства перед длительным периодом раздробленности.
      В древнерусской летописной традиции никакого прозвища за Мстиславом Владимировичем закреплено не было. Только один раз летописец, сравнивая Мстислава с его отцом Владимиром Мономахом, именует их обоих «великими»1. В поздних летописях Мстислав иногда называется «Манамаховым»2. Традиция добавления к его имени прозвища «Великий» заложена В.Н. Татищевым, который писал: «Он был великий правосудец, в воинстве храбр и доброразпорядочен, всем соседем его был страшен, к подданым милостив и разсмотрителен. Во время его все князи руские жили в совершенной тишине и не смел един другаго обидеть»3.
      При этом первый вариант труда Татищева, написанный на «древнем наречии», и являющийся, по сути, сводом имевшихся у историка летописных материалов, никаких упоминаний о прозвище не содержит4. Очевидно, Татищев ввел наименование «Великий», при подготовке «Истории» для широкого круга читающей публики, стремясь сделать повествование более ярким.
      Год рождения Мстислава Великого известен точно. Судя по всему, как ни странно, он позаботился об этом сам. Сообщение о его рождении было добавлено в погодную запись под 6584 (1076) г.5 в той редакции «Повести временных лет», которая была составлена при патронате самого Мстислава6.

      Мстислав Великий в Царском Титулярнике, 1672 г.

      Мстислав у смертного одра Христины (вверху слева). Из Лицевого летописного свода XVI в.

      Свадьба Мстислава с Любавой (вверху). Из Лицевого летописного свода XVI в.
      Отец Мстислава — князь Владимир Всеволодович Мономах был женат не единожды. Источники не дают возможности сказать наверняка, два или три раза. Однако личность матери Мстислава известна точно — это принцесса Гита Уэссекская, дочь последнего англосаксонского короля Гарольда II Годвинсона. Король Гарольд пал в битве при Гастингсе, которая стала решающим событием нормандского вторжения. Англия попала в руки герцога Вильгельма Завоевателя. Гита с братьями вынуждена была бежать.
      О браке английской принцессы с русским князем молчат и русские, и англо-саксонские источники, хотя и Повесть временных лет, и Англо-саксонская хроника излагают события той поры достаточно подробно. Но, видимо, глобальные исторические катаклизмы заслонили для русского и англосаксонского летописцев судьбы осиротевшей принцессы, оставшейся без королевства.
      Брак Гиты с Владимиром Мономахом остался бы неизвестен потомкам, если бы в его подготовке не были замешаны скандинавы, которым было свойственно повышенное внимание к брачно-семейным вопросам. Основной формой исторических сочинений у них долгое время оставались не летописи, а записи семейных историй — саги. Из саг семейные истории перекочевали в многотомную хронику Саксона Грамматика, написанную в XII—XIII веках.
      Саксон Грамматик сообщает, что дочь погибшего англо-саксонского короля вместе с братьями нашла убежище у датского короля Свена Эстридсена, приходившегося им родственником. Бабушка принцессы Гиты — тоже Гита (Торкельдоттир) — была сестрой Ульфа Торкельсона, ярла Дании, отца Свена. Таким образом, она приходилась королю Дании двоюродной племянницей.
      Саксон пишет, что король Свен принял сирот по-родственному, не стал вспоминать прежние обиды и устроил брак Гиты с русским королем Вольдемаром, «называемым ими самими Ярославом» (Quos Sueno, paterm eorum meriti oblitus, consanguineae pietaiis more excepit puellamaue Rutenorum regi Waldemara, qui et ipse Ianzlavus a suis est appellatus, nuptum dedit)7.
      Династические связи Рюриковичей с европейскими владетельными домами в XI в. были в порядке вещей. Дети князя киевского Ярослава Мудрого — дедушки и бабушки Мстислава — сочетались браком с представителями влиятельнейших королевских родов. Елизавета Ярославна вышла замуж за норвежского короля Харальда Сигурдарсона Сурового Правителя, Анастасия — за венгерского короля Андроша, Анна — за французского короля Генриха I. Иностранных невест получили и сыновья: Изяслав был женат на польской принцессе, Святослав — на немецкой графине. Однако самая аристократичная невеста досталась его деду — Всеволоду. Ею стала дочь византийского императора Константина Мономаха.
      Браки заключались с политическим прицелом: династические связи обретали значение политических союзов. Во второй половине XI в. на Руси разворачивалась борьба между сыновьями Ярослава, и международные союзы играли в этой борьбе не последнюю роль. По мнению А.В. Назаренко, целью женитьбы князя Святослава Ярославича на графине Оде Штаденской было обретение союзника в лице ее родственника — императора Генриха IV. Союзник был необходим для нейтрализации активности польского короля Болеслава II, поддерживавшего главного соперника Святослава — его брата, киевского князя Изяслава Ярославича. В рамках этих событий Назаренко рассматривает и брак Мономаха с английской принцессой.
      Не подвергая сомнению концепцию исследователя в целом, необходимо все-таки оговориться, что политические резоны этого брака выглядят весьма призрачно. Ведь Гита была принцессой без королевства. По мнению Назаренко, брак с Гитой мог стать «мостиком» для установления союзных отношений с королем Свеном, который выступал союзником императора Генриха в борьбе против восставших саксов, и, следовательно, теоретически тоже мог стать частью военно-политического консорциума, направленного против Болеслава. Это предположение логически непротиворечиво, и поэтому вполне вероятно.
      Однако версия, что юному князю просто нужна была жена, выглядит все же правдоподобней. В хронике Саксона Грамматика устройство брака представлено как чистая благотворительность со стороны Свена Эстридсена. Никаких серьезных признаков установления союзных отношений с ним нет. В события междоусобной борьбы на Руси он не вмешивался. Английские родственники принцессы лишились власти. То есть, Гита была невестой без политического приданого (а, возможно, и вовсе без приданого). Брак с ней был продиктован матримониальной необходимостью. Юному княжичу искали невесту знатного рода, а бесприютной принцессе — дом и прочное положение. Это, скорее всего, и свело Владимира Мономаха с Гитой Уэссекской.
      События, упомянутые в хронике Саксона Грамматика, нашли отражение и в Саге об Олафе Тихом: «На Гюде, дочери конунга Харальда женился конунг Вальдамар, сын конунга Ярицлейва в Хольмгарде и Ингигерд, дочери конунга Олава Шведского. Сыном Валвдамара и Гюды был конунг Харальд, который женился на Кристин, дочери конунга Инги Стейнкельссона»8. Подобные сведения содержатся и в ряде других саг9. Следует отметить, что в текст саг вкралась неточность: «конунг Вальдамамр» назван сыном «конунга Ярицлейва». Среди потомства князя Ярослава действительно был Владимир — один из старших его сыновей, князь новгородский. Но он скончался задолго до битвы при Гастингсе, а может быть еще и до рождения самой Гиты — в 1052 году10. Поэтому в данном случае, несомненно, имеется в виду внук Ярослава — Владимир Мономах.
      Саги дают еще одну интересную подробность: помимо своего славянского имени — Мстислав, крестильного — Фёдор11, князь имел еще и «западное» имя — Харальд, данное ему матерью, принцессой Гитой, очевидно, в честь его деда — англосаксонского короля.
      Основное имя, под которым он упоминается в исторических источниках — Мстислав — тоже было получено им неслучайно. Наречение было чрезвычайно важным делом в княжеской семье. Отдельные ветви княжеского рода имели свой излюбленный набор династических имен. Новорожденный князь мог получить и имя, характерное для рода матери или вовсе стороннее. Но в целом династические предпочтения прослеживаются достаточно ясно.
      «Владимир Мономах явно рассматривает себя как основателя новой династической ветви рода, свою семью — как некое обновление ветви Ярославичей. Возможно, он видит в самом себе прямое подобие своего прадеда Владимира Святого. По крайней мере, в имянаречении своих сыновей он явно возвращается именно к этому отрезку родовой истории», — отмечают исследователи древнерусского именослова А.Ф. Литвина и Ф.Б. Успенский12.
      До рождения героя настоящего исследования был известен только один князь с именем Мстислав — Мстислав Чермный, князь тмутараканский и черниговский, чей образ в Повести временных лет имеет черты эпического героя. Причем, Новгородская первая летопись, в которой, как считается, отразился Начальный свод, предшествовавший Повести временных лет, почти ничего не сообщает о Мстиславе тмутараканском кроме самого факта его рождения. Все героические подробности — единоборство с касожским князем Редедей, благородный отказ от борьбы с братом Ярославом Мудрым за киевский престол — появляются только в Повести, создание одной из редакций которой было осуществлено игуменом Сильвестром, близким Владимиру Мономаху13. Сам литературный образ Мстислава тмутараканского (особенно, отказ от междоусобной борьбы с братом) отчетливо перекликается с идейными принципами самого Мономаха, высказанными в его Поучении. Героизмом и благородством Мстислав тмутараканский вполне подходил на роль «династического прототипа» для старшего сына Мономаха.
      Кроме того, Мстислав, согласно одному из двух летописных перечней14, был одним из старших сыновей Владимира Святого от полоцкой княжны Рогнеды Рогволдовны. И в дальнейшем Мстиславами нарекали преимущественно старших сыновей в роду потомков Ярослава Мудрого.
      Рождение и раннее детство Мстислава пришлись на бурную эпоху. Его отец Владимир Мономах проводил жизнь в бесконечных походах и стремительно рос в княжеской иерархии, переходя от одного княжеского стола к другому. В год рождения своего первенца Владимир совершил поход в Чехию. В рассказе о своей жизни, являющемся частью «Поучения», Мономах пишет о стремительной смене городов во время походов: Ростов, Курск, Смоленск, Берестье, Туров и пр. Рассказ Мономаха не дает возможности понять, титульным князем какого города он был и где могла помещаться его семья. Под 1078 г. летопись упоминает его сидящим в Смоленске. Но 1078 г. был отмечен очередным витком междоусобной войны: в битве на Нежатиной ниве погиб великий князь Изяслав, дед Мстислава — Всеволод Ярославич — стал новым князем киевским, а Мономах сел в Чернигове. Где пребывал в то время двухлетний Мстислав с матерью — неизвестно. Учитывая опасную обстановку, в которой происходило обретение Мономахом нового престола, вряд ли семья была при нем неотлучно. Относительно безопасным убежищем могло быть родовое владение деда — город Переяславль-Южный.
      Как это было заведено в роду Рюриковичей, первый княжеский стол Мстислав получил еще ребенком. В 1088 г. его дядя Святополк Изяславич ушел из Новгорода на княжение в Туров15. Покинуть северную столицу ради относительно небольшого городка Святополка побудило, очевидно, желание занять более выгодную позицию в борьбе за киевское наследство, которое могло открыться после смерти великого князя Всеволода.
      По словам летописца, в период киевского княжения Всеволода одолевали «недузи»16. По закону «лествичного восхождения», Святополк был следующим по очереди претендентом на главный трон. Но времена были неспокойные. Русь раздирали междоусобные войны. Многочисленные родственники могли не посчитаться с законным правом, поэтому претендент решил себя обезопасить.
      Однако Всеволод прожил еще почти пять лет. Русь в то время представляла собой политическую шахматную доску, на которой разыгрывалась грандиозная партия. Это была сложная игра с замысловатой стратегией и тактикой. В освободившийся Новгород старый князь посадил своего двенадцатилетнего внука17. Возраст по меркам XI в. был вполне подходящим.
      Новгород неоднократно становился стартовой площадкой для княжеской карьеры. Однако в данном случае это событие оказалось малозначительным: автор Повести временных лет, отметив уход Святополка из Новгорода, не сообщил, кто пришел ему на смену. То, что это был именно Мстислав, мы узнаем из перечня новгородских князей, который был составлен значительно позже описываемых событий. Список этот читается в Новгородской первой летописи младшего извода. В Комиссионном списке летописи он повторяется два раза: перед основным текстом (этот вариант списка оканчивается Василием I Дмитриевичем)18 и внутри текста (там в качестве последнего новгородского князя фигурирует Василий II Васильевич Тёмный)19. Таким образом, списки эти, скорее всего, современны самой летописи, написанной в XIV веке. Откуда летописец XIV в. черпал информацию? Возможно, он ориентировался на какие-то не дошедшие до нашего времени перечни князей. Но не исключен вариант, что он сам составлял их, исходя из содержания летописи. Повесть временных лет содержит смысловую лакуну: кто был новгородским князем после ухода Святополка — не ясно. Поздний летописец вполне мог заполнить ее по своему усмотрению, поместив список князей прославленного Мстислава. Поэтому полной уверенности в том, что первым столом, который получил Мстислав, был именно новгородский — нет.
      На страницах Повести временных лет Мстислав как деятельная фигура впервые упоминается только под 1095 г. как князь Ростова20. В этом году княживший в Новгороде Давыд Святославич ушел на княжение в Смоленск. За год до этого брат Давыда — Олег Святославич, один из главных антигероев древнерусской истории, вернул себе родовой Чернигов. Святославичи объединялись на случай обострения борьбы за великокняжеский престол. Очевидно Давыд стремился утвердиться в Смоленске потому, что город был связан с Черниговом водной артерией — Днепром. Это открывало возможность быстро организовать совместное выступление на Киев: отец братьев — князь Святослав изгонял из Киева отца действовавшего великого князя Святополка II Изяславича. То, что Святополк делал со своим родным братом, то Олег и Давыд могли проделать с двоюродным. Располагая силами Черниговской, Смоленской и Новгородской земель, братья были способны побороться за главный стол.
      Однако их планам не суждено было сбыться. Самостоятельной силой проявила себя община Новгорода. Уход Давыда новгородцы расценили как предательство. Они обратились не просто к другому князю, но к представителю враждовавшего с предыдущим семейного клана — Мстиславу Владимировичу. «Иде Святославич из Новагорода кь Смоленьску. Новгородце же идоша Ростову по Мьстислава Володимерича», — сообщает летопись21. Конструкция противопоставления, оформленная при помощи частицы «же», показывает, что летописец считал обращение к Мстиславу как ответ на уход Давыда, а не просто замещение вакантного места. В «шахматной игре» князей фигуры нередко совершали самостоятельные ходы, сводя на нет княжеские планы и взаимные счеты. Самостоятельное обращение новгородцев к Мстиславу — дополнительный довод в пользу того, что молодой князь уже правил в волховской столице и хорошо зарекомендовал себя.
      В планы Давыда не входило терять Новгород. Но новгородцы «Давыдови рекоша “не ходи к нам”»22. Пришлось Святославичу довольствоваться Смоленском.
      Система пришла в относительное равновесие. Расстановка сил позволяла на время забыть об усобицах. Перед Русью стояла серьезная проблема — набеги кочевников-половцев. Противостояние им требовало консолидации сил всех русских земель. Главным организатором борьбы против кочевников выступил Владимир Всеволодович Мономах — на тот момент князь переяславский. Мономах действовал совместно с великим киевским князем Святополком II. Таким образом, две из трех ветвей потомков Ярослава Мудрого объединились в борьбе с внешней угрозой. Киев и Переяславль выступили единой силой.
      Но третья ветвь — черниговская — осталась в стороне. Более того, Олег Святославич, не имея сил бороться против братьев, наводил на Русь половецкие войска, за что и был назван автором «Слова о полку Игореве» Гориславичем. С половцами пришел Олег, и в 1094 г. войско не понадобилось — Владимир Мономах, видя разорение, которое несли с собой кочевники, фактически добровольно вернул Олегу его земли. Олег сел в Чернигове, но половецкие войска требовали оплаты. Олег разрешил им грабить родную черниговскую землю23.
      Несмотря на предательское, по сути, поведение Олега, Святополк II и Владимир Мономах были готовы начать с ним сотрудничество. Очевидно, они понимали, что Олег был доведен до крайности потерей отцовского наследства и не имел возможности выбрать другие средства для возращения утраченной отчины. Но теперь справедливость была восстановлена, и двоюродные братья в праве были рассчитывать на то, что Олег присоединится к ним в праведной борьбе.
      Однако не таков был Олег Гориславич. Примириться с двоюродными братьями в противостоянии, начатом еще их отцами, он не мог. В 1095 г. братья позвали его в поход на половцев. Это было первое предложение о совместных действиях, которое должно было положить конец вражде. Олег пообещал, но в итоге в поход не пошел. Святополку II и Владимиру Мономаху пришлось идти без него. Поход был удачный, русское войско вернулось с победой и богатой добычей. Но досада у братьев осталась. Они «начаста гневатися на Олга, яко не шедшю ему на поганыя с нима»24.
      В качестве компенсации за уклонение от похода Святополк II и Владимир Мономах потребовали у Олега Святославича выдать им сына половецкого хана Итларя, которого держал у себя черниговский князь. Но Олег не сделал и этого. «Бысть межи ими ненависть», — резюмировал летописец.
      Двойной отказ от сотрудничества привел к тому, что со стороны киевско-переяславской коалиции последовала санкция, пока относительно мягкая. Сын Мономаха — Изяслав Владимирович — занял город Олега Муром, изгнав оттуда княжеского наместника. Муром был небольшим городком, лежавшим на границе русских земель.
      Потеря Мурома, конечно же, не заставила Олега одуматься. Скорее, наоборот — еще больше разозлила и ожесточила его. Пружина вражды стала раскручиваться с новой силой.
      В 1096 г. Святополк и Владимир послали к Олегу предложение, которое выглядело как образец братской любви и добрых намерений: «Поиди Кыеву, ать рядъ учинимъ о Руской земьле предъ епископы, игумены, и предъ мужи отець нашихъ и перъд горожаны, дабы оборонили землю Русьскую от поганыхъ»25.
      Учитывая, что Муром в тот момент не был возвращен Олегу, понятно, что предложение братьев черниговский князь воспринял едва ли не как издевательство. Его реакция была резкой. Олег «усприемъ смыслъ буй и словеса величава» ответил: «Несть лепо судити епископомъ и черньцемъ или смердомъ»26. Категории населения, которые в послании Святослава и Владимира олицетворяли Русскую землю (высшее духовенство, старые дружинники, горожане), в устах Олега превращались в «низы», достойные лишь аристократического презрения. Игуменов он низводил до простых монахов-чернецов, а свободных горожан называл смердами. В композиции летописи дерзкая речь князя Олега обозначала его окончательный разрыв не только с великокняжеской коалицией, но и со всем установившимся общественным порядком. Олег, таким образом, выступил как носитель антикультурного, разрушительного начала.
      Соответственно, последующие действия братьев предстают не просто очередным ходом в междоусобной войне, а законным возмездием, восстановлением надлежащего порядка. Сначала они изгнали Олега из Чернигова. Олег затворился в Стародубе, но после ожесточенной осады был изгнан и оттуда. Затравленный Олег дал обещание уйти к своему брату Давыду в Смоленск, а затем вместе с ним явиться в Киев. Этим обещанием он спас себя от преследования. Но как только непосредственная опасность миновала — нарушил слово и продолжил свой поход. В Смоленск, правда, он зашел, но лишь за тем, чтобы взять у брата войско. Со смоленским отрядом Олег подошел к Мурому.
      Как ни плачевно было положение князя Олега, сначала он намеревался решить дело миром. Правда была на его стороне — Муром был отобран у него незаконно. Кроме того, юный Изяслав приходился ему племянником, и захватил Муром не своей волей. Поэтому он предложил Изяславу уйти в Ростов, принадлежавший их семье: «Иди у волость отца своего Ростову, а то есть волость отца моего. Да хочю, ту седя, порядъ положите съ отцемь твоимъ. Се бо мя выгналъ из города отца моего. Или ты ми зде не хощеши хлеба моего же вдати?»27
      Но Изяслав не хотел сдаваться. Узнав, что к Мурому идет дядя с войском, он позаботился о том, чтобы встретить опасность во всеоружии. К Мурому были стянуты ростовские, суздальские и белозерские полки, а на предложение оставить город он ответил отказом.
      Это решение оказалось для него роковым. Тактике обороны в крепости Изяслав предпочел открытую битву. Войска встретились в поле перед городом. В ходе битвы Изяслав был убит.
      Интересно, что именно в этом случае летописец сочувствует, скорее, Олегу, чем Изяславу. В произошедшей битве Изяслав возлагал надежду на «множество вой», а Олег — на «правду», которая в кои-то веки была на его стороне. Это обстоятельство отмечает летописец. Но правота Олега была очевидна не только ему. Дальнейшие события — отказ переяславского семейства от мести за Изяслава — объясняется не только миролюбивой доктриной Мономаха, но и тем обстоятельством, что правда действительно была на стороне Олега.
      Однако после праведной победы Олег вновь перешел к захватнической политике. Он пленил ростовцев, суздальцев и белозерцев, входивших в войско погибшего Изяслава. Затем захватил Суздаль, Ростов, ростовскую и муромскую земли. По закону ему принадлежала только муромская земля. Ростов был вотчиной Мономаха. Но во всех захваченных землях он располагался по-хозяйски: сажал посадников и начинал собирать «дани» (то есть налоги).
      Мстислав в ту пору был князем Великого Новгорода. К нему привезли тело убитого под Муромом брата Изяслава. Мстислав похоронил его в Софийском соборе. Хотя у него были все основания ненавидеть дядю, убившего его родного брата, он не стал отвечать несправедливостью на несправедливость. С первых самостоятельных политических шагов Мстислав явил собой образец сдержанности и справедливости. Он лишь указал Олегу на необходимость вернуться в принадлежавший ему Муром, «а в чюжей волосте не седи»28. Более того, он пообещал Олегу заступничество перед могущественным отцом — князем Владимиром Мономахом.
      Конец XI в. был переломным в отношении к мести. Не прошло и двух десятилетий с того момента, когда дед Мстислава — Всеволод — совместно с братьями отменил право мести в «Правде Ярославичен». Под влиянием христианской проповеди месть выходила из числа социально одобряемых способов поддержания общественного порядка. Но в аристократической военной среде смягчения нравов, очевидно, еще не произошло. Поэтому миролюбивый жест Мстислава был воспринят как пример беспрецедентного смирения и благородства.
      В «Поучении» отец Мстислава — Владимир Мономах — писал, что обратиться с предложением мира к Олегу его побудила именно инициатива сына Мстислава. При этом князь отмечал, что сын его юн, а смирение его называл неразумным. Однако он не мог не признать в нем моральной силы: «Да се ти написах, зане принуди мя сынъ мой, егоже еси хрстилъ, иже то седить близь тобе, прислалъ ко мне мужь свой и грамоту, река: “Ладимъся и смеримся, а братцю моему судъ пришелъ. А ве ему не будеве местника, но възложиве на Бога, а стануть си пред Богомь; а Русьскы земли не погубим”. И азъ видех смеренье сына своего, сжалихси, и Бога устрашихся, рекох: онъ въ уности своей и в безумьи сице смеряеться — на Бога укладаеть; азъ человекь грешенъ есмь паче всех человекъ»29.
      Текст «Поучения» перекликается с летописным. «Аще и брата моего убилъ еси, то есть недивно: в ратехъ бо цесари и мужи погыбають», — говорил, согласно летописи, Мстислав. «Дивно ли, оже мужь умерлъ в полку ти? Лепше суть измерли и роди наши», — писал в «Поучении» Мономах.
      Сложно сказать, было ли смирение Мстислава продуманной атакой против дяди или искренним порывом души. Но нет никакого сомнения, что в конечном итоге отказ от мести был в полной мере использован для пополнения «символического капитала» рода Мономахов. На фоне смирения Мстислава Олег выглядел аморальным чудовищем.
      При этом перенос смирения и всепрощения в плоскость практической политики совсем не был предрешен. Ведь отказ от мести вступал в действие только в том случае, если Олег вернет захваченное и возвратится в Муром. И Владимир Всеволодович, и Мстислав Владимирович хорошо знали своего родственника. Было понятно, что требование вернуть захваченное он не выполнит. И тогда на стороне Мстислава будет не только военная сила, но и моральный перевес.
      Морально-этический аспект был важен потому, что без поддержки городского общества князья могли располагать лишь небольшим отрядом верных лично им дружинников. Этого было мало для полномасштабного противостояния. Горожане же не всегда поддерживали князей в их междоусобных войнах. Если внешняя агрессия не оставляла им выбора — новгородцы, смоляне или киевляне становились под княжеские знамена для ее отражения, то для участия во внутренних войнах требовался дополнительный мотив.
      Олег захваченного не вернул. И, более того, проявил намерение завладеть Новгородом. Посовещавшись с новгородцами, Мстислав приступил к операции по выдворению князя Олега из захваченных областей.
      Для начала он отправил новгородского воеводу Добрыню Рагуиловича перехватить сборщиков дани, которых по покоренным землям разослал князь Олег. Очевидно новгородцы снабдили Добрыню серьезной военной силой, так как младший брат Олега — князь Ярослав Святославич, осуществлявший «сторожу» в покоренных землях, узнав о приближении Добрыни, вынужден был спасаться бегством. Олегу, который к тому времени уже успел выступить в поход, пришлось повернуть к Ростову.
      Мстислав, преследуя мятежного дядю, направился к Ростову. Олег убежал из Ростова в Суздаль. Мстислав двинулся туда. Олег, понимая, что и в Суздале ему не укрыться, сжег город и отправился в свою отчину — Муром.
      Мстислав, дойдя до сожженного Суздаля, преследование остановил. Он считал, что, находясь в Муроме, Олег правил не нарушал. Подчеркнуто скрупулезное соблюдение порядка отличало Мстислава. Поэтому он обращался с загнанным в угол дядей весьма предупредительно. Несмотря на то, что сила была на его стороне, он показывал смирение. Мстислав заявил: «Мни азъ есмь тебе; шлися ко отцю моему, а дружину вороти, юже еси заялъ, а язь тебе о всемь послушаю»30. Здесь и признание меньшего по сравнению с Олегом статуса («мни азъ есмь тебе»), и предложение решать проблему на более высоком уровне («шлися ко отцю моему»), и благородная готовность к послушанию.
      В сложившейся ситуации Олегу не оставалось ничего, кроме как ответить на мирную инициативу племянника. Он послал Мстиславу ответное предложение о мире. Летописец подчеркивает, что со стороны Олега это был обман — «лесть». Но Мстислав остался верен избранной линии поведения: он поверил дяде и распустил свою дружину.
      Этим не преминул воспользоваться князь Олег. Известие о его нападении застало Мстислава врасплох. Летописец рисует весьма подробную картину: шла первая неделя Великого поста, настала Фёдорова суббота, Мстислав сидел на неком обеде, когда ему пришла весть, что князь Олег уже на Клязьме, то есть, максимум, в тридцати километрах от Суздаля. Доверяя Олегу, Мстислав не выставил стражу, поэтому вероломный дядя смог подойти незамеченным довольно близко.
      Олег действовал неторопливо. Расположившись на Клязьме, он, видимо, считал свою позицию заведомо выигрышной, поэтому не переходил к решительным действиям. Расчет бы на то, что Мстислав, видя угрозу, сам оставит Суздаль. Но этого не произошло. Мстислав воспользовался передышкой и за два дня снова собрал дружину: «новгородце, и ростовце, и белозерьци»31. Силы сравнялись. Мстислав встал перед городом, но старался действовать неторопливо. Полки стояли друг перед другом четыре дня. Летописец считал это вполне нормальным явлением. Средневековые битвы нередко начинались, а иногда и заканчивались долгим стоянием друг против друга: спешить к гибели никому не хотелось.
      У Мстислава была дополнительная причина не форсировать события. К нему пришло известие, что отец послал ему на помощь брата Вячеслава с отрядом половцев.
      Вячеслав подошел в четверг. Очевидно, это заметили в стане Олега, но не знали, насколько велика подмога. Для того, чтобы усилить психологический эффект, Мстислав дал половчанину Куману стяг своего отца, пополнил его отряд пешими воинами и поставил его на правый фланг. Куман развернул стяг Владимира Мономаха. По словам летописца, «узри Олегъ стягь Володимерь, и вбояся, и ужась нападе на нь и на вой его»32. Несмотря на деморализацию, Олег все-таки повел свое войско в бой. Двинулся на врага и Мстислав. Началось сражение, вошедшее в историю как «битва на Колокше».
      Отряд Кумана стал заходить в тыл Олегу. Олег был окончательно деморализован и бежал с поля боя. Мстислав победил. Причем, в изложении летописца, основным действующим лицом выступил не столько половецкий отряд, сколько сам стяг: «поиде стягь Володимерь и нача заходити в тыль его»33. Не исключено, что под «стягом» в данном случае понимается боевое подразделение (аналогичное «стягу» или «хоругви» поздних источников). Но текстуальная связь с вручением стяга, понимаемого как предмет, позволяет думать, что в данном случае речь идет именно о психологическом воздействии самого знамени.
      Олег бежал к своему городу Мурому. Мстислав последовал за ним. Понимая, что в Муроме ему не укрыться от превосходящих сил племянника, Олег оставил («затворил») в Муроме брата Ярослава, а сам отправился к Рязани.
      Мстислав подошел к Мурому, освободил своих людей, заключил мир с муромцами и пошел к Рязани. Олегу пришлось бежать и оттуда. История повторилась: Мстислав подошел к Рязани, освободил своих людей, которые были перед тем заточены Олегом, и заключил мир с рязанцами. Понимая, что эта игра в догонялки может продолжаться долго, Мстислав обратился к дяде с благородным предложением: «Не бегай никаможе, но послися ко братьи своей с молбою не лишать тебе Русьской земли. А язь послю кь отцю молится о тобе»34.
      Война на уничтожение среди Рюриковичей была не принята. При самых тяжелых межкняжских спорах сохранялось понимание того, что все они члены одного рода и «братья». Христианское воспитание не позволяло им переходить грань убийства. Формально не запрещенные Священным Писанием формы насилия использовались широко: изгнание, заточение, ослепление и пр. Но убийства политических противников были редкостью. Их можно было оправдать только в случае открытого боевого столкновения (как это было в упомянутой выше трагической истории с князем Изяславом). В данном случае, смерь Олега не добавила бы клану Мономашичей политических дивидендов.
      Олег был вынужден согласиться на мир. Яростный противник всяческих компромиссов и коллективных действий, в следующем, 1097 г., он все-таки принял участие в Любеческом съезде. Если бы не твердая позиция Мстислава, которому удалось направить деятельность мятежного дяди в нужное отцу, Владимиру Мономаху, русло, проведение межкняжеского съезда было бы под вопросом.
      В сообщении о Любеческом съезде 1097 г. Мстислав не упомянут в числе основных его участников. Участие в советах было делом старших князей. От лица клана Мономашичей вещал его глава — сам Владимир Всеволодович. Ему принадлежала инициатива, в его замке состоялось собрание. Мстислав обеспечивал силовую поддержку политики отца. Причем, как видим, не бездумно. Мономах воспитал сына способным работать на общее дело без детальных инструкций.
      В это время Мстиславу уже исполнилось двадцать лет. По обычаям того времени он должен был быть женат. Татищев относит свадьбу к 1095 году. Он, впрочем, не указывает источник своих сведений и ошибочно называет его первую жену дочерью посадника35. Но сама по себе дата находится в пределах вероятного: обычно князья вступали в брак лет в пятнадцать-шестнадцать. Первой женой Мстислава, которая, как было сказано, известна по сагам, была Христина — дочь шведского короля Инге Стейнкельссона. О том, что жену Мстислава звали Христиной сообщает и Новгородская летопись36.
      События частной жизни князей редко попадали на страницы летописи. В некоторых, увы, редких, случаях недостаток сведений можно восполнить за счет источников иностранного происхождения. Интересные биографические сведения о Мстиславе Великом содержатся в латинском тексте, дошедшем до нас в двух списках — в составе двух сборников, создание которых было связано с монастырем св. Панетелеймона в Кёльне. В научный оборот этот текст был введен Назаренко. Им же осуществлен перевод следующего фрагмента: «Арольд (как было сказано, германским именем Мстислава было Харальд. — В.Д.), король народа Руси, который жив и сейчас, когда мы это пишем, подвергся нападению медведя, распоровшего ему чрево так, что внутренности вывалились на землю, и он лежал почти бездыханным, и не было надежды, что он выживет. Находясь в болотистом лесу и удалившись, не знаю, по какой причине, от своих спутников, он подвергся, как мы уже сказали, нападению медведя и был изувечен свирепым зверем, так как у него не оказалось под рукой оружия и рядом не было никого, кто мог бы прийти на помощь. Прибежавший на его крик, хотя и убил зверя, но помочь королю не смог, ибо было уже слишком поздно. С рыданиями донесли его на руках до ложа, и все ждали, что он испустит дух. Удалив всех, чтобы дать ему покой, одна мать осталась сидеть у постели, помутившись разумом, потому что, понятно, не могла сохранить трезвость мысли при виде таких ран своего сына. И вот, когда в течение нескольких дней, отчаявшись в выздоровлении раненого, ожидали его смерти, так как почти все его телесные чувства были мертвы и он не видел и не слышал ничего, что происходило вокруг, вдруг предстал ему красивый юноша, приятный на вид и с ясным ликом, который сказал, что он врач. Назвал он и свое имя — Пантелеймон, добавив, что любимый дом его находится в Кёльне. Наконец, он указал и причину, по какой пришел: “Сейчас я явился, заботясь о твоем здравии. Ты будешь здрав, и ныне твое телесное выздоровление уже близко. Я исцелю тебя, и страдание и смерть оставят тебя”. А надо сказать, что мать короля, которая тогда сидела в печали, словно на похоронах, уже давно просила сына, чтобы тот с миром и любовью отпустил ее в Иерусалим. И вот, как только тот, кто лежал все равно, что замертво, услышал в видении эти слова, глаза [его] тотчас же открылись, вернулась память, язык обрел движение, а гортань — звуки, и он, узнав мать, рассказал об увиденном и сказанном ему. Ей же и имя, и заслуги Пантелеймона были уже давно известны, и она, по щедротам своим, еще раньше удостоилась стать сестрою в той святой обители его имени, которая служит Христу в Кёльне. Когда она услышала это, дух ее ожил, и от голоса сына мать встрепенулась и в слезах радости воскликнула громким голосом: “Сей Пантелеймон, которого ты, сын мой, видел, — мой господин! Теперь и я отправлюсь в Иерусалим, потому что ты не станешь [теперь этому] препятствовать, и тебе Господь вернет вскоре здоровье, раз [у тебя] такой заступник”. И что же? В тот же день пришел некий юноша, совершенно схожий с тем, которого король узрел в своем сновидении, и предложил лечение. Применив его, он вернул мертвому — вернее, безнадежно больному — жизнь, а мать с радостью исполнила обет благочестивого паломничества»37.
      По мнению Назаренко, описанный «случай на охоте» мог произойти в промежуток между рождением старшего сына Мстислава — Всеволода и рождением Изяслава, который был крещен в честь св. Пантелеймона. Наиболее вероятной датой исследователь считает 1097— 1099 года. С этой датировкой необходимо согласиться, поскольку из летописного текста в этот период имя Мстислава, столь решительно вышедшего на историческую арену, на некоторое время исчезает!
      Возращение в большую княжескую политику произошло в 1102 году. 20 декабря Мстислав с новгородскими мужами пришел в Киев к великому князю Святополку II Изяславичу. У Святополка была договоренность с отцом Мстислава — Владимиром Мономахом, согласно которой Мстислав должен был уступить Новгород своему троюродному брату — сыну Святополка. Вместо Новгорода Мстиславу предлагалось сесть в г. Владимире.
      Произошедшее в дальнейшем позволяет думать, что такая рокировка на самом деле не входила в планы клана Мономаха. Не зря Мстислав пришел в Киев в сопровождении новгородцев — им отводилась важная роль. Причем, присутствовавшие при встрече дружинники Владимира подчеркнуто дистанцировались от происходившего: «и рекоша мужи Володимери: “Се приела Володимеръ сына своего, да се седять новгородце, да поемыпе сына твоего, вдуть Новугороду, а Мьстиславъ да вдеть Володимерю”».
      Настал час выйти на авансцену новгородскому посольству, которое напомнило великому князю, что Мстислав был дан новгородцам в князья его предшественником — Всеволодом Ярославичем, что они «вскормили» князя для себя и поэтому не намерены менять его на другого. Реплика новгородцев, удостоверившая их непреклонность, была коротка, но эффектна: «Аще ли две голове имееть сынъ твой, то поели Ми».
      Святополк пытался возражать, «многу име прю с ними», но успеха не достиг. Новгородцы вернулись в свой город с желанным им Мстиславом.
      Князь ценил преданность новгородцев. Он рассматривал Новгород не просто как очередную ступень на пути восхождения к киевскому престолу. В 1103 г. Мстиславом была заложена церковь Благовещения на Городище38, а через десять лет, в 1113 г., — Никольский собор на Ярославовом дворе. Архитектура Никольского собора в целом не характерна для XII в., когда основным типом храма стала одноглавая крестово-купольная постройка. Большой пятиглавый собор соперничал по масштабам с храмом Св. Софии, построенным в XI в. по заказу Ярослава Мудрого39. Правнук повторил «архитектурный текст» прадеда, сыгравшего важную роль в истории Новгорода. В 1113 г. отец Мстислава стал киевским князем. Интересно, что в «Степенной книге» описание этих событий объединено в одну главу, озаглавленную «Самодержавие Владимирово»40. Таким образом, закладка церкви выглядит как символический акт, отмечающий победу клана Мономашичей в очередном акте междоусобной войны.
      Кроме того в 1116 г. Мстислав увеличил протяженность городских укреплений: «заложи Новъгородъ болей перваго»41.
      Мстислав возглавлял военные походы новгородцев, выполняя тем самым основную княжескую функцию — военного организатора и вождя. В 1116 г. состоялся его поход с новгородцами на чудь. Поход был удачным: был взят город эстов — Оденпе («Медвежья Голова» в русской летописи)42. Об этом сообщает Новгородская Первая летопись старшего извода. В третьей редакции «Повести временных лет» (которая содержит дополнительные сведения о дате рождения Мстислава) добавлены подробности: «и погость бещисла взяша, и възвратишася въ свояси съ многомъ полономъ»43.
      Русь в это время переживала очередной виток противостояния со степным миром кочевников. Одной из ключевых фигур обороны по-прежнему оставался Владимир Мономах. Он выступил организатором княжеских съездов, главная цель которых заключалась в консолидировании противостояния степной угрозе. Результатом съездов были походы 1103, 1107 и 1111 гг., в ходе которых половцам был нанесен серьезный урон, снизивший остроту проблемы.
      Новгород в силу своего положения не был подвержен непосредственной опасности. Сложно сказать, участвовал ли в этой борьбе Мстислав. Новгородская летопись сообщает о походах, но участие в них новгородцев не уточняется. Летописец именует участников похода «вся братья князи Рускыя земли» (поход 1103 г.)44, или «вся земля просто русская» (поход 1111 г.).
      Как известно, слово «русь» имеет в летописях «широкое» и «узкое» значение. В широком смысле Русью именовали всю территорию, подвластную князьям из династии Рюриковичей. В узком — территорию среднего Поднепровья, с центром в Киеве. В каком же смысле использовал этот термин летописец?
      Во-первых, нужно сказать, что в средневековом Новгороде понятия «русский» и «новгородец» использовались как взаимозаменяемые. Пример этому находим в текстах того же XII в. — в договоре Новгорода с Готским берегом и немецкими городами 1189—1199 гг., заключенном князем Ярославом Владимировичем45.
      Во-вторых, сам факт помещения рассказа о походах в летописи показывает, что новгородцы воспринимали походы как нечто, имеющее к ним отношение. Более того, обращает на себя внимание стилистическая окраска рассказов об этих походах. Новгородский летописец в повествовании о важных победах над степными кочевниками переходит на патетический слог, в целом для него несвойственный и встречающийся в новгородской летописи достаточно редко.
      В-третьих, южный летописец, отводя определяющую роль в организации борьбы Мономаху, подчеркивает, что тот выступал не один, а «съ сынми»46.
      В свете этих соображений, возможно, следует пересмотреть атрибуцию имени «Мстислав» в перечне князей, принимавших участие в походе 1107 года. В Лаврентьевской и Ипатьевской летописях перечень этот имеет следующий вид: «Святополкъ же, и Володимеръ, и Олегь, Святославъ, Мьстиславъ, Вячьславь, Ярополкь идоша на половце»47. По мнению Д.С. Лихачёва, Мстислав, названный в перечне, это современник и тезка героя настоящей статьи — Мстислав, отчество которого нам не известно48. Этого Мстислава летописец характеризует по имени деда: «Игоревъ унукъ».
      Мнение Лихачёва основывалось, очевидно, на том, что в аналогичном перечне, помещенном в статье, рассказывающей о походе 1103 г., упомянут «Мьстиславъ, Игоревъ унукъ»49.
      Однако нужно помнить, что, во-первых, формальное совпадение списков не означает их семантического тождества. Так, например, место Вячеслава Ярополчича, участвовавшего в походе 1103 г. (и умершего в 1104 г.50), занял другой Вячеслав — сын Мономаха51. Во-вторых, для летописца, работавшего под покровительством князя Мстислава, Мстиславом, упоминаемым без уточняющих эпитетов, мог быть, скорее всего, князь-патрон. Другие же Мстиславы, современники Мстислава Великого — Мстислав Святополчич и Мстислав «Игорев внук» — упоминаются с необходимыми в контексте пояснениями. Так или иначе, имена обоих живых на тот момент Мстиславов одинаково могли отразиться в названном перечне.
      В 1113 г. на Руси произошли значительные перемены. Умер великий князь Святополк II Изяславич. После его смерти в Киеве вспыхнуло восстание, ставшее результатом давно назревавшего кризиса52. Горожане разграбили двор тысяцкого Путяты и живших в Киеве евреев53. Кризис был разрешен призванием на киевский стол Владимира Мономаха. Права Мономаха на престол не были бесспорными. Он был сыном младшего из сыновей Ярослава Мудрого, побывавших на киевском столе, — Всеволода. Весьма решительно настроенный сын среднего Ярославича — Олег Святославич Черниговский с формальной точки зрения имел больше прав на престол. Однако ситуация сложилась не в его пользу. Община города Киева стала на сторону Мономаха, пользовавшегося авторитетом как у народа, так и у представителей знати.
      Для Мстислава изменение статуса отца имело важные последствия. В 1117 г. Мономах перевел его из Новгорода в Белгород — то есть, по сути, в Киев (названый Белгород — княжеская резиденция под Киевом, на берегу р. Ирпень). Место Мстислава в Новгороде занял его сын Всеволод. Таким образом, Мономах усилил группировку сил в столице, обеспечивая устойчивость власти. В дальнейшем Владимир и Мстислав упоминались в летописи как единая сила. Когда на город Владимир-Волынский совершил нападение князь Ярослав Святополчич, летописец отметил, что помощь к нему не смогла подойти вовремя. Причем, «Володимеру не поспевшю ис Кыева съ Мстиславомъ сыномъ своимъ»54. Когда же помощь все-таки была оказана, действующими лицами снова оказались отец и сын. В то время Владимир Мономах достиг уже весьма преклонного по древнерусским меркам возраста: ему исполнилось семьдесят лет. Среди князей до столь преклонного возраста доживали немногие. Без помощи Мстислава Владимиру было бы сложно исполнять обязанности правителя в обществе, где от князя ждали личного участия во всех делах, особенно в делах военных.
      В 1125 г. Владимир Мономах скончался. Летописец отмечает его кончину приличествующей случаю хвалебной характеристикой князя. Похороны Мономаха собрали вместе его сыновей и внуков: «плакахуся по немъ вси людие и сынове его Мьстисла, Ярополкъ, Вячьславъ, Георгии, Андреи и внуци его»55. После похорон братья и внуки разошлись, а Мстислав остался на киевском столе. Начало его княжения в Киеве — 20 сентября 1126 года.
      Серьезных соперников в занятии киевского стола у Мстислаба не было. Позиции его были весьма прочны. Среди потомков Мономаха он был старейшим. Его брат Ярослав держал Переяславль, а сын Всеволод был князем Новгорода. Клан Святославичей на тот момент переживал не лучшие времена. Наиболее яркие его представители были уже в могиле, среди крупных владетелей остался лишь Ярослав Святославич (тот самый, который спасался бегством от новгородского воеводы Добрыни). Ярослав сидел в Чернигове, но по личным качествам своим не мог претендовать на престол. Мстислав же, напротив, считался продолжателем дела прославленного отца и пользовался среди горожан и знати большим авторитетом.
      В общем и целом ситуация на Руси, доставшейся в наследство Мстиславу, была спокойной. Насколько вообще может быть спокойной ситуация в стране, находящейся на грани политической раздробленности. Мстиславу приходилось прикладывать изрядные усилия для того, чтобы сохранить шаткое равновесие.
      Узнав о кончине Мономаха, половцы предприняли попытку набега на Русь. С этим Ярославу Владимировичу удалось справиться силами переяславцев.
      Сплоченность и единодушие клана Мономаховичей контрастировали с ситуацией в стане черниговских Святославичей. На черниговского князя Ярослава Святославича напал его племянник, сын Олега «Гориславича» — Всеволод. Племянник прогнал дядю с престола, а дружину его «исече и разъграби»56.
      Поначалу Мстислав намеревался поддержать законного черниговского владетеля — Ярослава. Он пресек попытку Всеволода Ольговича по примеру покойного родителя воспользоваться помощью половцев. Но дальше великий князь столкнулся с дилеммой: Ярослав сбежал в Муром и оттуда слал жалобные просьбы защитить его от разбушевавшегося племянника. Мстислав был связан с Ярославом крестным целованием и поэтому должен был взять на себя борьбу с Всеволодом.
      На другой чаше весов была текущая политическая ситуация: Всеволод прочно устроился в Чернигове. В отношении великого князя и его бояр он проявлял подчеркнутую лояльность: упрашивал самого князя, задаривал подарками его бояр и пр. То есть, всячески показывал, что, сидя в Чернигове, не принесет великому князю никаких неприятностей. Вместе с тем, для того, чтобы выгнать его оттуда пришлось бы развязать масштабную войну, которая неизбежно привела бы к массовым человеческим жертвам.
      Таким образом, Мстислав стоял перед выбором: сохранить ли верность своему слову и при этом пожертвовать жизнями многих людей, либо преступить крестное целование ради предотвращения кровопролития. Аристократическая честь вступала в противоречие с гуманистическим принципом.
      Мстислав обратился за помощью к церкви. Игумен монастыря св. Андрея Григорий, пользовавшийся высоким авторитетом еще у Мономаха, высказался в пользу мира. Собравшийся затем церковный собор тоже встал за сохранение жизней, пообещав взять грех клятвопреступления на себя. Мстислав решился — и прекратил преследование Всеволода. Летописец отмечает, что отказ от данного Ярославу слова лег тяжелым камнем на совесть Мстислава: «и плакася того вся дни живота своего»57. Но решения своего он не изменил.
      Решив проблему черниговского стола, в том же 1127 г. Мстислав взялся за наведение порядка на западных рубежах своих владений — в Полоцкой земле. Там княжили потомки Всеслава Владимировича, составившие отдельную ветвь Рюрикова рода, исключенного из лествичной системы, охватывавшей остальные русские земли.
      Между потомками Ярослава Мудрого и Всеслава Полоцкого существовала давняя вражда. Владимир Мономах писал, что захватил Минск, не оставив в нем «ни челядина, ни скотины»58. Сын его политику продолжил.
      Наступление на Полоцкую землю было задумано как масштабная операция. Мстислав отправил войска «четырьми путьми». Вернее, он наметил четыре первоначальных цели наступления. Первой был город Изяславль. К нему были посланы князья: Вячеслав из Турова, Андрей из Владимира-Волынского, Всеволодок из Городка и Вячеслав Ярославич из Клецка. Второй целью стал город Борисов. Туда были направлены Всеволод Ольгович с братьями. К Друцку отправился сын Ростислав со смолянами и воевода Иван Войтишич с торками59. И, наконец, четвертая цель — город Логожск. Туда с великокняжеским полком был отправлен сын Мстислава — Изяслав. Все отряды пробирались к назначенным им местам атаки порознь, но ударить должны были в один условленный день. Таким образом, вторжение в Полоцкую землю планировалось широким фронтом, между крайними точками которого — городами Йзяславлем и Друцком — было без малого семьсот километров. План сработал, атака увенчалась успехом.
      Полоцкие полки были застигнуты врасплох. Изяслав Мстиславич захватил своего зятя князя Брячислава с логожским полком на пути к отцу последнего — полоцкому князю Давыду Игоревичу. Таким образом, Логожск не имел возможности оказать сопротивление.
      Видя, что Брячислав с логожским отрядом оказались в плену, сдались князю Вячеславу и жители города Изяславля. Они хотели выговорить себе хотя бы относительно приемлемые условия сдачи. Вечером трагичного для них дня они обратились к князю Вячеславу Владимировичу с просьбой не отдавать город на разграбление («на щить»). Тысяцкий князя Андрея Воротислав и тысяцкий Вячеслава Иванко для предотвращения грабежа послали в город отроков. Но с рассветом увидели, что предотвратить разорение не удастся. С трудом удалось отстоять лишь имущество жены Брячислава — дочери Мстислава Великого. Воины возвратились из похода «съ многымъ полономъ»60.
      Видя, что ситуация складывается не в их пользу, жители Полоцка «сътьснувшеси» (И.И. Срезневский предлагал три значения этого слова: разгневаться, встревожиться, смириться61 — все они вполне подходят по смыслу в данном фрагменте) изгнали князя Давыда с сыновьями и призвали Рогволда.
      Судя по тому, что Рогволд после восхождения на полоцкий престол быстро исчез со страниц летописи и не упоминался больше в качестве действующего персонажа, прожил он недолго. Мстиславу приходилось возвращаться к полоцкой проблеме. Великий князь попытался привлечь полоцких князей к борьбе против половцев. Но получил дерзкий ответ: «Бонякови шелоудивомоу во здоровье» (то есть полочане пожелали главному врагу Руси половецкому хану Боняку здоровья). Князь разгневался, но проучить наглецов в то время не смог — война с половцами была в разгаре. Когда же война завершилась — припомнил полочанам их предательство. В 1129 г. он «посла по кривитьстеи князи» и выслал Давыда, Ростислава, Святослава и двух Рогволдовичей в Константинополь, где они пребывали в заточении. Видимо, судьба «кривических» (полоцких) князей сложилась в Константинополе нелегко — спустя семь лет на Русь смогли возвратиться только двое из них62.
      Внешняя политика Мстислава была продолжением политики его отца. Эта преемственность была отмечена летописцем: Мстислав выступает как наследник «пота» Мономаха. «Пот» этот был утерт в борьбе против половцев: «е бо Мьстиславъ великий и наследи отца своего потъ Володимера Мономаха великого. Володимиръ самъ собою постоя на Доноу, и многа пота оутеръ за землю Роускоую, а Мьстиславъ моужи свои посла, загна Половци за Донъ и за Волгу за Гиик, и тако избави Богъ Роускоую землю от поганых»63.
      При этом на внешнюю политику Мстислава наложила отпечаток молодость, проведенная в Новгороде. Новгородские проблемы по-прежнему волновали его. В 1131 г. князь послал сыновей Всеволода, Изяслава и Ростислава на чудь. Поход увенчался успехом. Чудь была побеждена и обложена данью. Из похода были приведены многочисленные пленники. В следующем, 1132 г., Мстислав организовал и возглавил поход на Литву. Поход бы удачный64. Хотя удача его была несколько омрачена тем, что на обратном пути литовцы смогли отомстить русскому войску, перебив много киян, полк которых отстал от великокняжеского отряда и шел отдельно65.
      Брачно-семейные дела Мстислава Великого освещены, по меркам древнерусских источников, весьма подробно. Как было сказано, согласно сагам и новгородской летописи первой женой князя была Христина — дочь шведского короля Инге Стейнкельссона. Она скончалась в 1122 году. В то же лето Мстислав женился снова — на дочери новгородского посадника Дмитрия Завидовича66. Имени ее летопись не сообщает, но вслед за Татищевым ее принято называть Любавой. Впрочем, известие Татищева и в этом случае выглядит не вполне надежно. Кроме имени Татищев снабдил свою «Историю» сюжетом, также не имеющим прямых аналогов в летописях и иных источниках. «Единою на вечер, беседуя он с вельможи своими и был весел. Тогда един от его евнух, приступи ему, сказал тихо: “Княже, се ты, ходя, земли чужия воюешь и неприятелей всюду побеждаешь, когда же в доме то или в суде и о разправе государства трудишься, а иногда с приятели твоими, веселясь, время препровождаешь, но не ведаешь, что у княгини твоей делается, Прохор бо Василевич часто со княгинею наедине бывает; если ныне пойдешь, то можешь сам увидеть, яко правду вам доношу”. Мстислав, выслушав, усмехнулся и сказал: “Рабе, не помниши ли, как княгиня Крестина вельми меня любила и мы жили в совершенной любви. И хотя я тогда, как молодой человек, не скупо чужих жен посесчал, но она, ведая то, нимало не оскорблялась и тех жен любовно принимала, показуя им, якобы ничего не знала, и тем наиболее меня к ея любви и почтению обязывала. Ныне же я состарелся, и многие труды и попечения о государстве уже мне о том думать не позволяют, а княгиня, как человек молодой, хочет веселиться и может при том учинить что и непристойное. Мне устеречь уже неудобно, но довольно того, когда о том никто не ведает и не говорят, для того и тебе лучше молчать, если не хочешь безумным быть. И впредь никому о том не говори, чтоб княгиня не уведала и тебя не погубила”. И хотя Мстислав тогда ничего противнаго не показал, но поворотил в безумную евнуху продерзость. Но по некоем времяни тиуна Прохора велел судить за то, якобы в судах не по законам поступал и людей грабил, за что его сослал в Полоцк, где вскоре в заточении умер»67.
      Эта жанровая сценка присутствует в обоих вариантах «Истории» Татищева, как написанной на «древнем наречии», так и в той, которая была подготовлена на современном автору языке. Состояние исторической науки не дает возможности ответить на вопрос, выдумал ли Татищев этот пассаж или добросовестно выписал из какого-нибудь не дошедшего до нас источника68. Можно лишь заметить, что стилистически повествование о семейной жизни князя Мстислава выглядит как произведение «демократической» литературы XVII в. со всеми характерными для нее чертами: развлекательной фабулой, отсутствием серьезного морального содержания, немудреным юмором. Противопоставление старого мужа и молодой жены — один из известных типов построения сюжета «бытовых повестей» XVII в., в которых впервые в русской литературе возникает тема сложностей любви и супружеских отношений69.
      В апреле 1132 г. Мстислав Великий скончался в Киеве. До возраста отца — Владимира Мономаха — ему дожить не удалось. Умер он в 55 лет.
      Первый брак со шведской принцессой Христиной был весьма многодетным. Летопись называет имена сыновей: Всеволода, Изяслава, Ростислава и Святополка70. Среди дочерей Мстислава из русских источников известно имя лишь одной из них — Рогнеды71. Скандинавские дают еще два: Ингибьерг и Маль(м)фрид72. Имена других дочерей летопись не называет, они выступают в летописи под отчеством «Мстиславовна». Известна Мстиславовна — жена Изяславского князя Брячислава Давыдовича и Мстиславовна — жена Всеволода Ольговича. Еще об одной из дочерей летопись сообщает: «Веде на Мьстиславна въ Грекы за царь»73.
      Сын от второго брака с дочерью новгородского посадника появился на свет перед смертью великого князя — в 1132 г. и наречен был Владимиром74. О его рождении и имянаречении летописец счел нужным оставить заметку в годовой статье. В качестве участника политических событий Владимир Мстиславич впервые упоминается в 1147 году75. Сообщает летопись еще об одном сыне Мстислава — Ярополке. Судя по тому, что в компании братьев он впервые появляется только в 1149 г.76, можно предположить, что он тоже был одним из поздних детей Мстислава. Возможно, он оказался младше Владимира и родился уже после смерти великого князя. Поэтому летописец и не стал упоминать об этом рождении.
      Согласно летописи, одна из дочерей Мстислава была замужем за венгерским королем77. Ее имя сообщает латиноязычный источник — дарственная грамота чешской княгини Елизаветы, дочери венгерской королевы, жены чешского князя Фридриха ордену Иоаннитов: «Ego Elisabem, ducis Bonemie Uxor, seauens vestigia Eurosine matris mee...»78 Таким образом, венгерская королева звалась Ефросиньей Мстиславной.
      Польский генеалог Витольд Бжезинский, ссылаясь на мнение Барбары Кржеменской, считает дочерью Мстислава Дурансию (Durancja)79, жену Оты III, князя Оломуца. Кроме того, Бжезинский со ссылкой на «Rodowód pierwszycn Piastów» Казимежа Ясинского, называет дочерью Мстислава жену великопольского князя Мешко III Старого — Евдокию80. Другой видный польский исследователь генеалогии Дариуш Домбровский возможности такой филиации не усматривает. Более того, Евдокия Киевская относится им к числу «мнимых Мстиславичей»81. В качестве возможных Домбровский указывает происхождение Евдокии от Изяслава Давыдовича, Ростислава Мстиславича, Изяслава Мстиславича. Самым вероятным отцом Евдокии он считает Юрия Долгорукого. Однако и построения Домбровского не лишены недочетов, обсуждению которых посвящена критическая рецензия А.В. Горовенко82. Поэтому вопрос о конфигурации родословного древа потомков Мстислава до сих пор остается открытым.
      Умирая, Мстислав оставил великое княжение своему брату Ярополку. Такой шаг соответствовал принципу «лествичного восхождения» и был вполне в духе князя, всю жизнь остававшегося человеком нормы и правила.
      Ярополк, видимо, следуя заветам старшего брата, сделает попытку приблизить его детей, своих старших племянников, Всеволода и Изяслава Мстиславичей, к узловым точкам южной Руси. Он попытался утвердить Всеволода в Переяславле-Южном, но наткнулся на активное сопротивление младшего брата Юрия Владимировича Долгорукого. Между племянниками Мстиславичами и оставшимися младшими дядьями вспыхнула междоусобица, которой не преминули воспользоваться черниговские Ольговичи. Приостановленный сильной рукой Владимира Мономаха распад древнерусского государства после смерти Мстислава Великого стал нарастать с новой силой.
      Примечания
      1. Полное собрание русских летописей (ПСРЛ). Т. 2. М. 1998, стб. 303.
      2. Там же, т. 37, с. 162.
      3. ТАТИЩЕВ В.Н. История Российская. Т. 2. М. 1963, с. 91, 143.
      4. Там же. Т. 4. М.-Л. 1964, с. 158, 188.
      5. ПСРЛ, т. 2, стб. 190.
      6. ШАХМАТОВ А.А. История русского летописания. Т. 1. Повесть временных лет и древнейшие русские летописные своды. Кн. 2. Раннее русское летописание XI— XII вв. СПб. 2003, с. 552-554.
      7. SAXO GRAMMATICUS. Gesta Danorum. Strassburg. 1886, p. 370. В русских реалиях датский хронист разбирался не очень хорошо: этим объясняется путаница с именем «русского короля».
      8. ДЖАКСОН Т.Н. Исландские королевские саги о Восточной Европе (середина XI — середина XIII в.). Тексты, перевод, комментарий. М. 2000, с. 167.
      9. Там же, с. 177.
      10. ПСРЛ, т. 1, стб. 160.
      11. ЛИТВИНА А.Ф., УСПЕНСКИЙ Ф.Б. Выбор имени у русских князей в X—XVI вв. В кн.: Династическая история сквозь призму антропонимики. М. 2006, с. 185.
      12. Там же, с. 13.
      13. ШАХМАТОВ А.А. Ук. соч., с. 545.
      14. ПСРЛ, т. 2, стб. 67.
      15. Там же, стб. 199.
      16. Там же, стб. 208.
      17. Там же, т. 3, с. 161.
      18. Там же, с. 470.
      19. Там же, с. 161.
      20. Там же, т. 2, стб. 219.
      21. Там же.
      22. Там же.
      23. Там же, стб. 217.
      24. Там же, стб. 219.
      25. Там же, стб. 220.
      26. Там же.
      27. Там же, стб. 226—227.
      28. Там же, стб. 227.
      29. Поучение Владимира Мономаха. Библиотека литературы Древней Руси (БЛ ДР), т. 1, XI—XII века. СПб. 1997, с. 473-475.
      30. ПСРЛ, т. 2, стб. 228.
      31. Там же, стб. 229.
      32. Там же.
      33. Там же.
      34. Там же, стб. 230.
      35. ТАТИЩЕВ В.Н. Ук. соч., т. 2, с. 157.
      36. ПСРЛ, т. 3, с. 21,205.
      37. НАЗАРЕНКО А.В. Неизвестный эпизод из жизни Мстислава Великого. — Отечественная история. 1993, № 2, с. 65—66.
      38. ПСРЛ, т. 3, с. 19.
      39. Новгородским князем в то время был сын Ярослава Владимир. Однако новгородский собор был одним из трех софийских соборов, последовательно построенных в главных политических центрах Руси (Киеве, Новгороде и Полоцке) одной строительной артелью. Из этого можно заключить, что строительство осуществлялось по плану великого князя, а не самостоятельно князьями названных городов.
      40. ПСРЛ, т. 21, с. 187.
      41. Там же, т. 3, с. 204.
      42. Там же, с. 20.
      43. Там же, т. 2, стб. 283.
      44. Там же, т. 3, с. 203.
      45. Договор Новгорода с Готским берегом и немецкими городами. Памятники русского права. М. 1953, с. 126.
      46. ПСРЛ, т. 2, стб. 264—265.
      47. Там же, т. 1, стб. 282; т. 2, стб. 258.
      48. Повесть временных лет. М.-Л. 1950, ч. 2, с. 449.
      49. ПСРЛ, т. 2, стб. 253.
      50. Там же, стб. 256.
      51. ТВОРОГОВ О.В. Повесть временных лет. Комментарии. БЛ ДР, т. 1, XI—XIII века. СПб. 1997, с. 521.
      52. ФРОЯНОВ И.Я. Древняя Русь. Опыт исследования истории социальной и политической борьбы. М.-СПб. 1995.
      53. ПСРЛ, т. 2, стб. 276.
      54. Там же, стб. 287.
      55. Там же, стб. 289.
      56. Там же, стб. 290.
      57. Там же, стб. 291.
      58. Поучение Владимира Мономаха. БЛ ДР, т. 1, XI—XII века. СПб. 1997, с. 456—475.
      59. ПСРЛ, т. 2, стб. 292. Впрочем, С.М. Соловьёв считал, что воевода шел к Борисову вместе с Всеволодом Ольговичем. См.: СОЛОВЬЁВ С.М. История России с древнейших времен; ЕГО ЖЕ. Сочинения в 18 кн. М. 1993. Кн. 1, т. 1—2, с. 392. Сомнение в правильности такого чтения вызывает тот факт, что фразы о посылке Ивана и Ростислава выстроены однотипно и соединены союзом «и».
      60. ПСРЛ, т. 2, стб. 292, 293.
      61. СРЕЗНЕВСКИЙ И.И. Материалы для словаря древнерусского языка по письменным памятникам. Т. III. СПб. 1912, с. 852.
      62. ПСРЛ, т. 2, стб. 303.
      63. Там же, стб. 303—304.
      64. Там же, стб. 294, 301.
      65. Там же, стб. 294.
      66. Там же, т. 3. с. 21, 205.
      67. ТАТИЩЕВ В.Н. Ук. соч., т. 2, с. 143.
      68. ЖУРАВЕЛЬ А.В. Новый Герострат, или у истоков модерной истории. Сб. РИО. Т. 10 (158). М. 2006, с. 522—544; ТОЛОЧКО А.П. «История Российская» Василия Татищева: источники и известия. М.-Киев. 2005, с. 486.
      69. Ср., например: Притча о старом муже и молодой девице. Русская бытовая повесть XV-XVII вв. М. 1991, с. 226-229.
      70. ПСРЛ, т. 2, стб. 294, 296.
      71. Там же, стб. 529, 531; ЛИТВИНА А.Ф., УСПЕНСКИЙ Ф.Б. Выбор имени у русских князей в X—XVI вв. Династическая история сквозь призму антропонимики. М. 2006, с. 260.
      72. ДЖАКСОН Т.Н. Исландские королевские саги о Восточной Европе. Тексты, перевод, комментарий. Издание второе, в одной книге, исправленное и дополненное. М. 2012, с. 34.
      73. ПСРЛ, т. 2, стб. 286.
      74. Там же, стб. 294.
      75. Там же, стб. 344.
      76. Там же, стб. 378.
      77. Там же, стб. 384.
      78. Цит. по: ГРОТ К. Из истории Угрии и славянства. Варшава. 1889, с. 94—95.
      79. BRZEZIŃSKI W. Pocnodzeme Ludmiły, zony Mieszka Platonogiego. Przyczynek do dziejów czesko-polskicn w drugiej połowie XII w. In: Europa Środkowa i Wschodnia w polityce Piastów. Toruń. 1997, s. 215.
      80. Ibid., s. 219.
      81. ДОМБРОВСКИЙ Д. Генеалогия Мстиславичей. Первые поколения (до начала XIV в.). СПб. 2015, с. 715-725.
      82. ГОРОВЕНКО А. В. Блеск и нищета генеалогии. Рецензия на кн.: ДОМБРОВСКИЙ Д. Генеалогия Мстиславичей. Первые поколения (до начала XIV в.). СПб. 2015. Valla. Т. 2, № 3 (2016), с. 110-134.
    • Ягю Мунэнори. Хэйхо Кадэн Сё. Переходящая в роду книга об искусстве меча
      Автор: foliant25
      Ягю Мунэнори. Хэйхо Кадэн Сё. Переходящая в роду книга об искусстве меча
      Просмотреть файл PDF, Сканированные страницы + оглавление

      "Хэйхо Кадэн Сё -- Переходящая в роду книга об искусстве меча", полный перевод которой составляет основу этой книги, содержит наблюдения трёх мастеров меча: Камиидзуми Хидэцуна (1508?-1588), Ягю Мунэёси (1529-1606) и Ягю Мунэнори (1571-1646), сына Мунэёси.
      В Приложении содержатся два трактата ("Фудоти Симмё Року -- Тайное писание о непоколебимой мудрости" и "Тайа ки -- Хроники меча Тайа") Такуан Сохо (1573-1645).
      Старояпонский текст оригинала переведён Хироаки Сато (Сато Хироаки) на английский (добавлены предисловие и примечания) и издан в 1985 году, и с этого английского Никитин А. Б. сделал русский перевод.
      Автор foliant25 Добавлен 27.04.2018 Категория Япония
    • Ягю Мунэнори. Хэйхо Кадэн Сё. Переходящая в роду книга об искусстве меча
      Автор: foliant25
      PDF, Сканированные страницы + оглавление

      "Хэйхо Кадэн Сё -- Переходящая в роду книга об искусстве меча", полный перевод которой составляет основу этой книги, содержит наблюдения трёх мастеров меча: Камиидзуми Хидэцуна (1508?-1588), Ягю Мунэёси (1529-1606) и Ягю Мунэнори (1571-1646), сына Мунэёси.
      В Приложении содержатся два трактата ("Фудоти Симмё Року -- Тайное писание о непоколебимой мудрости" и "Тайа ки -- Хроники меча Тайа") Такуан Сохо (1573-1645).
      Старояпонский текст оригинала переведён Хироаки Сато (Сато Хироаки) на английский (добавлены предисловие и примечания) и издан в 1985 году, и с этого английского Никитин А. Б. сделал русский перевод.
    • Сыма Цянь - Исторические записки (Ши цзи), III том (Памятники письменности Востока, XXXII,3), 1984
      Автор: foliant25
      Сыма Цянь - Исторические записки (Ши цзи), III том (Памятники письменности Востока, XXXII,3), 1984
      Просмотреть файл Сыма Цянь - Исторические записки (Ши цзи), III том (Памятники письменности Востока, XXXII,3), 1984, PDF Сканированные страницы + OCR + оглавление
      "Настоящий том продолжает публикацию научного перевода первой истории Китая, созданной выдающимся ученым древности Сыма Цянем. В том включено десять глав «Хронологических таблиц», дающих полную, синхронно составленную хронологию правлений всех царств и княжеств Китая в I тысячелетии до н. э."
      В отличии от гуляющего в Сети неполного варианта (без 798-799 стр.) это полный вариант III тома 
      Автор foliant25 Добавлен 30.04.2018 Категория Китай
    • Сыма Цянь - Исторические записки (Ши цзи), III том (Памятники письменности Востока, XXXII,3), 1984
      Автор: foliant25
      Сыма Цянь - Исторические записки (Ши цзи), III том (Памятники письменности Востока, XXXII,3), 1984, PDF Сканированные страницы + OCR + оглавление
      "Настоящий том продолжает публикацию научного перевода первой истории Китая, созданной выдающимся ученым древности Сыма Цянем. В том включено десять глав «Хронологических таблиц», дающих полную, синхронно составленную хронологию правлений всех царств и княжеств Китая в I тысячелетии до н. э."
      В отличии от гуляющего в Сети неполного варианта (без 798-799 стр.) это полный вариант III тома