Ковалёв С. В. У истоков шариата: Абу Ханифа и его время

   (0 отзывов)

Saygo

Статья посвящена жизни и деятельности исламского правоведа VIII века Абу-Ханифы, основателя первого мазхаба, распространившегося Ираке, Египте и Северной Африке, а также некоторых областях Аравийского полуострова.

 

В Багдаде, названном ее основателем, аббасидским халифом Джафаром аль-Мансуром, Дар ас-Салам - город Мира, в районе, называемом Азамийа - Величие, находится могила имама Абу-Ханифы. Именно в честь Ханифы ан-Нумана, основателя первого мазхаба (путь, по которому следует правовед - факих, или ученый - алим), считающегося великим имамом мусульман, и получил свое название этот район.

 

800px-Grab_hanifa.jpg
Усыпальница Абу Ханифы
Main_hall_of_the_Abu_Hanifa_mosque.jpg
Madhhab_Map3.png

 

Естественно, определяющее влияние на формирование мировоззрения первых мусульманских правоведов оказала в корне изменившаяся обстановка в регионе, особенности становления мусульманского государства, взаимоотношения между народами, его составляющими.

 

В Коране и изречениях Мухаммада не содержалось никакого намека на идею завоевания мира. Пределы распространения ислама как единой монотеистической религии (включая «священную войну» с неверными) ограничивались лишь территорией населенного арабами Аравийского полуострова и поселений этнически близких к ним племен за его пределами. Коран содержит положения о том, что Мухаммаду поручено передать арабам ниспосланные ему религиозные откровения на их родном языке1. Осознание возможности распространения ислама появилось у первых мусульман лишь после смерти Пророка (632), в ходе завоевательных походов, предпринятых, в первую очередь, против Византийской империи и Сасанидского Ирана.

 

Длительные войны между Византией и Ираном (последняя из них продолжалась более 25 лет, с 604 по 630 год) причинили этим странам тяжелый экономический, военный и демографический урон. Что касается правящего клана Сасанидов, то он в последние десятилетия своего владычества был во многих отношениях стеснен в управлении из-за могущества зороастрийских жрецов-магов и непокорности представителей высшего сословия (васпухракан). В недрах династии возникли раздоры, зрели заговоры, приводившие к частым дворцовым переворотам. За пятилетний период, 628-632 годы, на престоле столицы государства Ктесифона сменилось, по крайней мере, девять властителей. В этих условиях крупные наместники при пограничных провинциях (шахрдары) постепенно становились все более самостоятельными, ослабляя тем самым центральную власть.

 

Окружение последнего из шаханшахов династии Сасанидов Йездигерда III (632/33-651/52) не могло не видеть, что этот властитель не обладает и толикой авторитета и силы, которыми располагали его прославленные предки, такие как Хосров I Ануширван (531-579) и Хосров II Парвиз (591-628). Но вряд ли кто-либо в Иране мог тогда предположить, что серьезная опасность над независимостью страны может нависнуть не со стороны извечного врага, Византии, или мятежных тюрков Средней Азии, а со стороны бедуинов Аравии (тайев, как их называли в Иране). Последних Сасаниды всегда презирали и не считали сильным противником. На население Аравии, «косматых верблюжатников», смотрели как на беспокойных соседей, вызывающих не более чем раздражение из-за нарушения спокойствия в приграничных областях. Однако именно арабы-мусульмане в течение десяти лет - 633-642 годы - нанесли войскам Древнего Ирана серию таких поражений, равных которым по силе не испытывали в этой стране со времен Александра Македонского.

 

Ранняя исламская догматика, как отмечалось, допускала ведение «священной войны». Однако теперь, когда боевые операции развернулись за пределами родины ислама, «заместители» посланника Аллаха, халифы, ограничили ее развязывание рядом условий: войну нельзя было вести ни ради обретения чужих земель, ни для достижения расового превосходства, ни в целях захвата власти. Она могла быть начата только с целью утверждения мусульманской веры, установления справедливых с точки зрения ислама общественных отношений, искоренения зла в тех его проявлениях, в которых они осуждались в поучениях Пророка2. Все мусульмане помнили слова, ниспосланные Мухаммаду при Худайбийи в 628 году и вошедшие позже в Коран: «Сражайтесь во имя Аллаха с теми, кто сражается против вас, но не нападайте первыми. Воистину, не любит Господь нападающих первыми»3.

 

Во всех захватнических войнах арабы обходились с вооруженным неприятелем достаточно жестко, однако не нарушали при этом общепринятых в те времена норм ведения боевых действий и правил обращения с пленными. Насколько известно, ни один из первых арабских полководцев не запятнал своего щита невинной кровью. Арабам было чуждо стремление к систематическому и варварскому опустошению целых областей, к чему успели приучить население Западной Азии сасанидские и византийские воинства за все время противоборства, растянувшегося на целые столетия. В итоге арабы нанесли коренным народам Востока намного меньший урон, чем позднее тюрки, крестоносцы или монголы.

 

Вторгшиеся в пределы южных византийских и иранских провинций первые мусульмане и их союзники с удивлением обнаружили, что местное население подчас смотрит на них как на избавителей от тяжелого гнета центральных властей и местного чиновничества. В отличие от них арабы предлагали более сносные условия существования в случае непротивления с оружием в руках, заключения мирных договоров (акд аз-зимма) и добровольной выплаты налогов. Еще перед первым походом на Сирию в 634 году халиф Абу Бакр (632-634) дал войскам следующие наставления: никого не обманывайте и не крадите; не поступайте вероломно; не увечьте и не умерщвляйте детей, стариков и жен; не сдирайте коры с пальм и не жгите ее; не рубите плодовые деревья; не уничтожайте посевы; не забивайте овец, быков, верблюдов сверх того, что понадобится для поддержания жизни. Если встретитесь с отшельниками, напутствовал первый халиф, не трогайте их4.

 

Нельзя не отметить, что для того безжалостного времени подобные предписания были достаточно гуманны и, тем более удивительно, что они, как правило, соблюдались. Вследствие этого значительная часть местного населения не только не оказывала сопротивления мусульманам, но и часто выступала в качестве их союзников. В захваченных странах арабы познакомились с таким социальным обустройством, экономическими отношениями и формами собственности, которые еще не были известны в Аравии. Находясь на относительно более низком уровне общественного развития по сравнению с некоторыми из покоренных народов, арабы не могли сразу овладеть всеми развитыми у них механизмами сложного государственного управления и пока не видели в этом особой надобности, вполне удовлетворяясь добычей, захваченной в бою (ганима) или доставшейся без боя (фай), а также довольствуясь сбором налогов с населения. Завоеватели в покоренных странах заняли место верхнего господствующего слоя, до поры до времени оставили нетронутыми торгово-экономические связи и административно-фискальный аппарат, органы местного самоуправления, в том числе судебные учреждения и службы правопорядка. Податное население само заботилось о благоустройстве городов и деревень, следило за исправным состоянием дорог, мостов, колодцев и т. п.

 

При Сасанидах земледельцы выплачивали в государственную казну поземельный налог (хараг, харака) и подушную подать (гезит). Арабы учли всю выгоду этой иранской налоговой системы и использовали ее в своих интересах. В произношении арабов слово «хараг» стало звучать как харадж, «гезит» - как джизйа. «Если провинция или народ признают тебя, - напутствовал своих наместников Абу Бакр, - то заключи с ними соглашение и держи свое обещание. Пусть они руководствуются своими законами и установленными обычаями, собирай с них налоги так, как договоришься с ними. Оставь им их религию и землю»5. Практику осуществления сборов податей с иноверцев, позднее, в назидание Харуну ар-Рашиду, описал Абу Йусуф аль-Куфи (731-798)6.

 

Поначалу делопроизводство в покоренных странах велось на привычных для чиновников и делового люда языках: персидском (пехлеви) на территории бывшей Сасанидской империи, греческом - в Сирии, коптском и греческом - в Египте. Составление списков податного населения и учет хараджа и джизйи были поручены прежним служащим местных налоговых ведомств. Они не только фиксировали податные поступления, но и часто распределяли их даже среди самих арабов.

 

Для населения покоренных арабами стран принятие ислама было делом привлекательным, так как помимо перспектив продвижения по службе приносило ощутимые материальные выгоды. Во-первых, все новообращенные, мавали (ед. ч. - маула или мавла), освобождались от уплаты джизйи, нанося тем самым весомый урон мусульманской казне, во-вторых, за каждым новым приверженцем «истинной веры» признавалось право на участие в дележе государственных доходов. Халиф Умар (634-644) настоятельно предписывал своим наместникам, чтобы каждый маула немедленно получал возможность пользоваться годовой «пенсией» (ата). Кроме того, все неофиты из числа рабов получали право на обретение свободы7.

 

Чтобы обеспечить на более или менее продолжительный срок господство арабского меньшинства над все увеличивавшимся в ходе завоеваний большинством покоренных народов, рассеянных на обширной территории, завоевателям было необходимо выделяться из общей массы людей, сохранять в себе дух во¬инственности и превосходства. Этого можно было достичь лишь в том случае, если араб останется, в сущности, тем, кем он был всегда: бедуином, не привязанным к клочку земли, чувствующим себя как дома и под открытым небом, и в военном лагере. Халифом Умаром неслучайно было строго предписано, чтобы ни один мусульманин вне Аравии не приобретал недвижимое имущество и не занимался земледелием. В период первых завоевательных походов этот запрет неукоснительно соблюдался. В таких условиях принятие веры победителей приносило материальную выгоду только тем мавали, которые были представителями городских низов и сельскими бедняками, поскольку они и так не имели земли, которой запрещалось владеть на обретенных территориях. Данное обстоятельство подчас приводило к массовому обращению в ислам необеспеченных слоев населения покоренных арабами стран. По этой же причине, дабы не терять основного источника своего материального благополучия, крупные потомственные иранские землевладельцы, дехкане, несмотря на высокую земельную подать - харадж, продолжали оставаться хранителями своей веры, находясь по отношению к исламу в более или менее скрытой оппозиции.

 

Влияние материальных факторов во многом определяло и враждебное отношение к исламу зороастрийских жрецов. Переход населения покоренного Сасанидского Ирана в разряд мавали лишал верхний слой священнослужителей - мобедов, всех их привилегий и авторитета в обществе8. Рядовые же служители культа огня - маги, помимо понесенного «морального ущерба», часто вообще оставались без средств к существованию.

 

Стремление воздвигнуть преграды между победителями и побежденными ярко проявилось в тех предписаниях, которые халиф Умар включил в условия сдачи Иерусалима в 638 году. С этого момента иноверцам, в том числе «людям, находящимся под покровительством» мусульман (ал-ахл аз-зимма, зимми), запрещалось толковать смысл высказываний Пророка и насмехаться над исламскими обрядами. Запрещалось совращать мусульман с пути веры, покушаться на жизнь «правоверных» и их имущество. Возбранялось помогать врагам ислама и укрывать шпионов. Немусульмане обязывались отличаться от арабов и мавали одеждой; их жилища не должны были возводиться там, где поселились мусульмане; им запрещалось демонстративно пить вино; выставлять назло приверженцам ислама символы своей веры и публично ухаживать за свиньями. Они должны были избегать шумного совершения традиционных обрядов похорон, не имели права носить оружие, ездить верхом, кроме как на ослах или лошаках. Подавляющее большинство подобных предписаний было объяснимо, и к тому же они не всегда соблюдались. Перечисленные ограничения мало к чему обязывали немусульман, поскольку их образ жизни и внешний облик еще значительно отличались от того, что было принято у населения Аравии.

 

«Барское отношение» к лицам, сохранившим верность религии предков, не следует рассматривать как следствие проявления арабами-мусульманами высокомерия или осознания ими собственной исключительности. В годы первых завоевательных походов мусульмане придерживались мнения, согласно которому каждый, принявший ислам, становился как бы арабом. Суть состояла в другом: арабы-завоеватели подсознательно стремились оградить себя от смешения с покоренным населением, избегая любой возможности раствориться в его массе. Поэтому женитьба маулы-неараба или зимми на арабке считалась действием недозволенным и каралась порой очень жестоко, вплоть до смертной казни9.

 

Исламское вероучение привлекало иранцев своей простотой, тем более что некоторые важнейшие представления об окружающем мире и религиозные обряды (вера в рай и ад, в конец мира и Судный день, совершение молитвы, обязанность давать подаяния) были им хорошо знакомы. Принимая ислам, зороастрийцы освобождались от многих жестко регламентированных церемоний, обрядов и обязательств, которые с самого рождения и до могилы определяли их жизнь и привязывали к магам. Ислам же к тому времени еще не успел разработать свою собственную строгую религиозную догматику и потому меньше сковывал независимое мышление.

 

Первоначально от желающих приобщиться к новой вере, помимо обязательного произнесения символа веры (шахада), требовалось исполнения только двух обязанностей: совершать молитву (салат) и вносить налог на имущество и доходы (закат) в пользу бедных и неимущих10.

 

Тем не менее, многое удерживало иранцев-зороастрийцев от принятия новой религии. Это были обычаи и привычки, верность многовековой религии предков, которая по сути своего учения и нравственному значению нисколько не уступала по их понятиям величию веры завоевателей, а во многом и превосходила ее11. Необходимо также учитывать, что зороастризму был свойствен еще больший, чем исламу, дух нетерпимости к проявлениям инакомыслия. Судьбы религиозных реформаторов Мани (ок. 216-276) и Маздака (? - 528/29) были нелегкими, а их жизни закончились трагически. Вероучение Заратуштры считало подлинным человеком исключительно правоверного зороастрийца, а к народам, исповедующим другие религии, внушало относиться с неприкрытым пренебрежением: они неарийцы, «двуногие», «люди-насекомые». К ним не применимы слова, относящиеся к людям: они не рождаются, а «вываливаются», не умирают, а «околевают», не ходят, а «валятся» или «несутся», и их истребление угодно Ахура-Мазде12.

 

Ислам в первое время воспринимался иранцами как чуждое учение на непонятном языке, навязанное в массе своей грубыми и малообразованными бедуинами. Он содержал предписания и обычаи, не привычные для зороастрийцев: положение о «чистой» и «нечистой» пище, воздержание от употребления опьяняющих напитков, обязанность преклоняться далекому и священному для мусульман Черному камню в мекканском храме Кааба и т. п. На бытовом уровне различия в вере часто проявлялись в казалось бы незначительных вещах. Так, в первоначальном исламе не было никаких следов враждебного отношения к собаке как нечистому животному. Подобно плевку в огонь, дурное обращение с этим древнейшим из одомашненных зверей являлось внешним проявлением некоторого пренебрежения, с которым мусульмане относились ко всем традиционным верованиям иранцев (включая манихейство и маздакизм). Все вышеизложенное привело к тому, что Иран, по большей части, оставался зороастрийским при первых четырех «праведных» халифах (632-661)13.

 

Однако во второй половине VII века в Месопотамии и восточных провинциях Ирана широкую поддержку стали находить сторонники халифата и имамата Али ибн Аби Талиба - шииты. У народов Ирана издревле укоренилось убеждение, что шаханшах - суть воплощение Божественного духа, который наследуется представителями царского двора и присущ всем поколениям властителей. Поэтому для них казалось полной бессмыслицей избрание главы государства, за что ратовали сунниты или хариджиты. Став мусульманином, каждый из иранцев и думать не мог о необходимости искать себе владыку вне потомков дома Пророка. Эти воззрения были созвучны представлениям тех арабов, которые поклонялись Али, но по другим, конечно, мотивам. В данных обстоятельствах присущее иранцам мировосприятие слилось с шиитским. Поэтому шиизм иногда ошибочно считают порождением иранцев, своего рода персидским осмыслением идеологии ислама, «реакцией иранского духа против арабизма». Первыми шиитами, несомненно, были арабы, и лишь в годы существования халифата Омейядов (Умаййадов, 660-750) со столицей в Дамаске к ним примкнула значительная часть мавали из числа лиц коренного населения Ирана14. Академик В. В. Бартольд отмечал по этому поводу: «Шиитство нашло благоприятную почву среди персидского народа, но элемент оппозиции имел в этом случае больше значения, чем элемент национальности»15. Другими словами, членами «партии Али» (аш-шиат Али) становились все те, кто вне зависимости от национальной принадлежности был недоволен властью дамасских халифов.

 

Годы правления омейядских халифов Абд аль-Малика и его сына и преемника на троне ал-Валида I (705-715) обычно связывают с внедрением арабского языка в государственное делопроизводство. Данное нововведение, осуществленное около 700 года под патронатом грамматика и государственного деятеля аль-Хаджжаджа ибн Йусуфа, отражало, с одной стороны, стремление властей установить окончательный контроль над работой налоговых и податных учреждений, а с другой - послужило толчком к началу процесса превращения «языка Корана» в «латынь Востока», язык науки, изящной словесности, средства межнационального общения. Великий хорезмиец аль-Бируни, не будучи сам арабом, позднее писал, что исламский мир держится на духе арабского языка и что сам он предпочитает быть обруганным по-арабски, чем услышать восхваление на персидском языке16. С годами иранцы стали все последовательнее претендовать на достойное место в структуре высших государственных органов и в истории ислама. Обрели силу представления о том, что это вероучение частично базируется и на иранской составляющей. Получили распространение хадисы о значительном влиянии на Пророка его ближайшего сподвижника Салмана аль-Фариси, отрекшегося от зороастризма в пользу христианства, а затем примкнувшего к Мухаммаду и ставшего фактически членом его семьи. При этом особо подчеркивалось, что именно Салман спас первых мусульман от поражения со стороны мекканцев, предложив окружить Медину рвом и земляным валом перед битвой в 627 году. Другим важным элементом «иранизации» ислама явилась легенда, согласно которой второй сын халифа Али (656-661), шиитский имам аль-Хусайн (Хусейн, 625/26-680), женился на Джаханшах, плененной дочери (шахрбану) шаханшаха Йездигерда III. Эта легендарная царевна, переименованная в Салафу, будто бы родила аль-Хусайну сына, Али Асгара (654/55 или 658-713/14). После гибели отца в 680 году он (под почетными именами - лакабами - ас-Саджжад и Зайн аль-Абидин) стал четвертым по счету имамом и был, как следует из шиитских преданий, отравлен по наущению халифа аль-Валида I. Данное предание позволяло новообращенным иранцам считать потомков «династического брака» имама-великомученика и иранской царевны законными наследниками власти как пророка Мухаммада, так и шаханшахов Сасанидов17. Это явилось еще одной причиной, по которой многие из них примыкали к шиитам, занимали сторону оппозиции, противостоящей Омейядам-суннитам. В то же время в ряде восточных провинций Халифата (Фарс, Керман и др.) население продолжало открыто исповедовать огнепоклонство, а жители Шираза не носили даже отличительного знака на одежде и поэтому ничем не отличались от жителей-мусульман.

 

В начале VIII века в среде мавали восточных провинций Омейядского халифата возникло движение шуубийа (от использованного в Коране слова «шууб» - «народы»), которое вылилось в своеобразную форму идеологической борьбы неарабских народов, главным образом иранцев, против арабской гегемонии. Шуубиты независимо от того, являлись они мусульманами или нет, не были последовательными противниками ислама, не участвовали в антиисламских движениях и в борьбе за доминирование родного языка. Они выступали против узкоарабской трактовки положений вероучения Мухаммада и ратовали за своего рода «космополитический ислам»18. Выдвинув тезис о культурно-историческом превосходстве иранской цивилизации над собственно арабской, участники движения шуубийа претендовали на ведущие роли в мусульманском сообществе. И когда благочестивый омейядский халиф Умар II (717-720) фактически уравнял в правах арабов и мавали, это снискало ему авторитет среди иранцев, которые нарекли его «пятым праведным халифом».

 

Можно по-разному относиться к правлению династии Омейядов: были в нем и взлеты, и падения, были личности во всех отношениях достойные и не очень. Ясно одно, что с уходом с политической арены потомков ее родоначальника, Умаййи ибн Абд Шамса, ушло нечто большее. «Падение Омейядов, - писал В. В. Бартольд, - навсегда положило конец политическому единству мусульманского мира»19. И действительно, иранцы и арабы, шииты и сунниты, зороастрийцы и почитатели Библии - все и вся оказались вовлеченными в необузданные вихри государственной ломки.

 

Приход к власти потомков аль-Аббаса ибн Абд аль-Мутталиба и создание Аббасидского халифата (750-1258) оказали большое влияние на дальнейшую судьбу ислама и на всю последующую историю Ирана. Одним из важных следствий этой победы стало окончательное размежевание противостоящих религиозно-политических течений в исламе. Ввиду того, что законность прихода к власти династии Аббасидов признало суннитское большинство халифата, были предприняты шаги к постепенному превращению суннизма в официальное религиозное учение. При этом суннизм стал как бы олицетворением правящих кругов, шиизм - воплощением религиозной оппозиционности, а хариджизм - бунтарства и насилия.

 

Алидов, пока они держались пассивно, аббасидские халифы не трогали. В новых условиях притязания на власть прямых потомков Пророка Мухаммада от Али и Фатимы значительно ослабли: одно дело - вести борьбу против «нечестивых узурпаторов» Омейядов, другое - против потомков дяди Пророка, аль-Аббаса. Часть шиитов (давандиты) признали права Аббасидов на халифат и практически прекратили борьбу. Именно они повсеместно пропагандировали идею о том, что внук «праведного» халифа Али, Абдаллах ибн Мухаммад ибн аль-Ханафийа, перед своей смертью в 716/17 году втайне передал все права на имамат аббасиду Мухаммаду ибн Али, вручив ему так называемый «желтый свиток», содержащий тайный завет Пророка. Другая часть шиитов так и осталась в неизменной оппозиции к Аббасидам, формируя протестные умонастроения у населения и возглавляя народные движения, направленные против центральной власти, кем бы персонально она ни возглавлялась20.

 

Еще одним следствием прихода Аббасидов к власти было создание благоприятных условий для так называемой «иранизация халифата» (истиджам), эпохи «сильнейшего иранского влияния в истории мусульманского Востока». Неудивительно поэтому, что в условиях таких политических и религиозных потрясений протекала жизнь потомка иранского военнопленного периода покорения Ирана арабами и основателя первого мазхаба Абу Ханифы (699-767). Он был современником последних халифов из династии Омейядов и первых халифов из династии Аббасидов. Когда он родился, Омейяды еще прочно держались у власти, но позднее он видел их крах и падение; на глазах Абу Ханифы возник Аббасидский халифат.

 

Абу Ханифа, конечно же, не мог оставаться в стороне от новых реалий, событий и великих перемен. Более того, он просто не мог не принимать в них участия, так как имел реальную возможность влиять на ход истории, подвергаясь в свою очередь влиянию происходящего.

 

Так, например, Абу Ханифа, не будучи шиитом, с большим воодушевлением приветствовал шиитские восстания против Омейядов или когда в 121 году хиджры (737 г.) Алид, он же Фатимид, внук имама Хусейна Зайд ибн Али, поднял в Куфе восстание против омейядского халифа Химама Абу Ханифа, хотя не присоединился к восставшим, но своим авторитетом поддержал это опаснейшее предприятие. Своим ученикам он заявил: «Зайд ибн Али напоминает мне пророка, да благословит его Аллах и да приветствует в день боя при Бадре!)»21.

 

Разумеется, власти не могли оставить без внимания деятельность Абу Ханифы, простить ему поддержку восставших так же, как и отказ стать хранителем печати наместника Куфы, что стоило ему тюремного заключения и бичеваний. По преданию великий факих заявил о наместнике ибн Хубайре следующее: «Да я не стал бы молиться с ним в одной мечети, а он хочет, чтобы я ставил печать на то, что он напишет своей рукой, испачканной в крови злодейски убитых людей. Никогда не бывать этому»22.

 

Последний, но не менее тяжелый период жизни Абу Ханифы пришелся на правление Аббасидов. Опальный правовед, бежавший в Мекку за два года до свержения Омейядов, то есть в 130/748 тоду, возвращается на родину при втором аббасидском халифе аль Мансуре, взошедшем на престол в 136/754 году.

 

Абу Ханифа сначала приветствовал приход Аббасидов, родственников пророка, но по традиционной версии это отношение изменилось после нарушения новыми правителями обещаний роду Али. Через небольшой промежуток времени власти вновь стали преследовать Абу Ханифу. Только теперь он подвергся еще более жестоким гонениям, чем прежде. За новым отказом занять государственный пост кади (судьи) в новой столице и тем публично объявить о своей полной лояльности аль-Мансуру последовали тюрьма и бичевания, ставшие причиной смерти ученого в 150/767 году23. По сохранившейся традиции после смерти имама халиф аль-Мансур, раскаиваясь в содеянном, не переставал повторять: «Кто же из живых и мертвых мог бы оправдать меня, кроме Абу Ханифы»24. В эту переломную и неспокойную эпоху Абу Ханифа, будучи настоящим подвижником, продолжал стремиться к истинному знанию, сохранял свои убеждения и оберегал свою веру. Его мазхаб распространился в Сирии, Иране, Египте и Северной Африке, а также некоторых областях Аравийского полуострова.

 

ПРИМЕЧАНИЯ

 

1. Коран / пер. с араб. и коммент. Н. О. Османова. М., 1997. 16:103, 26:195.
2. Мюллер А. История ислама от основания до Новейших времен. СПб., 1895. Т. 3. С. 121-124.
3. Коран. 2: 190.
4. См., напр.: Армур Р. Ислам и христианство: непростая история. М., 2004 ; Колесников А. И. Завоевание Ирана арабами (Иран при праведных халифах). М., 1982 ; Куфи абу Мухаммед Ахмад ибн Асам. Китаб аль-Футух (Книга завоевований). Лондон, 1962. Т. 2. На араб. яз.
5. Куфи абу Мухаммед Ахмад ибн Асам. Китаб аль-Футух. С. 171.
6. Там же.
7. Батыр Р. Абу Ханифа. Жизнь и наследие. Н. Новгород ; Ярославль. 2007. С. 93.
8. Пигулевская Н. В. Сирийская средневековая историография. Исследования и переводы. СПб., 2000. С. 34-37.
9. Колесников А. И. Завоевание Ирана арабами. C. 84-85.
10. Бартольд В. В. Культура мусульманства // Соч. М., 1966. Т. 6. С. 243.
11. Бойс М. Зороастрийцы. Верования и обычаи. М., 1987. С. 173-180.
12. Колесников А. И. Завоевание Ирана арабами. С. 193.
13. Бойс М. Зороастрийцы. Верования и обычаи. С. 41.
14. Батыр Р. Абу Ханифа. Жизнь и наследие. С. 41.
15. Бартольд В. В. Культура мусульманства // Соч. М., 1966. Т. 6. С. 175.
16. Tritton A. S. The Caliphs and their Non-Muslim Subjects: a Cristal Study of the Covenant of Umar. L., 1970. Р. 89.
17. Куфи абу Мухаммед Ахмад ибн Асам. Китаб аль-Футух. Т. 2. С. 123.
18. Иностранцев К. А. Сасанидские этюды. СПб., 1909. С. 5.
19. Бартольд В. В. Халиф Омар II и противоречивые известия о его личности // Соч. М., 1966. Т. 6. С. 25.
20. Колесников А. И. Завоевание Ирана арабами. С. 127-129.
21. Куфи абу Мухаммед Ахмад ибн Асам. Китаб аль-Футух. С. 24.
22. Там же. С. 24.
23. Батыр Р. Абу Ханифа. Жизнь и наследие. С. 108.
24. Куфи абу Мухаммед Ахмад ибн Асам. Китаб аль-Футух. С. 134.

 

СПИСОК ЛИТЕРАТУРЫ

 

1. Армур, Р. Ислам и христианство: непростая история [Текст]. - М. 2004.
2. Бартольд, В. В. Культура мусульманства [Текст] // Соч. - М., 1966. - Т. 6.
3. Бартольд, В. В. Халиф Омар II и противоречивые известия о его личности [Текст] // Соч. - М., 1966. - Т. 6.
4. Бойс, М. Зороастрийцы. Верования и обычаи [Текст]. - М., 1987.
5. Гойтейн, Ш. Д. Евреи и арабы (их связи на протяжении веков) [Текст]. - М., 2001.
6. Заборов, М. А. Крестоносцы на Востоке [Текст]. - М., 1980.
7. Иностранцев, К.А. Сасанидские этюды [Текст]. - СПб., 1909.
8. Колесников, А. И. Завоевание Ирана арабами (Иран при праведных халифах) [Текст]. - М., 1982.
9. Коран [Текст] / пер. с араб. и коммент. Н. О. Османова. - М., 1997.
10. Кривов, М. В. Византия и арабы в раннем Средневековье [Текст]. - СПб., 2002.
11. Куфи абу Мухаммед Ахмад ибн Асам. Китаб аль-Футух (Книга завоевований) [Текст]. - Лондон, 1962 - Т. 2. - На араб. яз.
12. Мюллер, А. История ислама от основания до новейших времен. - СПб., 1895. - Т. 1.
13. Основатели четырех мазхабов [Текст]. - М. ; СПб., 2005.
14. Пигулевская, Н. В. Сирийская средневековая историография. Исследования и переводы [Текст]. - СПб., 2000.
15. Батыр, Р. Абу Ханифа. Жизнь и наследие [Текст]. - Н. Новгород ; Ярославль, 2007.
16. Morony, M. Y. Irag after the Muslim Conguest [Text]. - L., 1984.
17. Tritton, A. S. The Caliphs and their Non-Muslim Subjects: a Cristal Study of the Covenant of Umar [Text]. - L., 1970.




Отзыв пользователя

Нет отзывов для отображения.




  • Категории

  • Файлы

  • Похожие публикации

    • Виноградов К. Б., Шарыгина Е. Б. Уинстон Черчилль: молодые годы
      Автор: Saygo
      Осенью 1899 г. вспыхнула война между Великобританией и двумя республиками Южной Африки - Трансваалем и Оранжевой. Буры прочно захватили инициативу. Вскоре в одной из стычек к ним в плен попал молодой журналист Уинстон Черчилль. Отпрыск рода Мальборо, сын крупного политика тори, он уже был известен своими военными корреспонденциями из Индии и Судана. В декабре 1899 г. Черчиллю удалось бежать из тюрьмы. Его побег из Претории стал мировой сенсацией, обеспечив Уинстону победу на выборах в парламент 1900 г. В судьбе молодого человека произошел решительный перелом - до той поры его жизнь была связана с армией и журналистикой, теперь политическая деятельность стала занимать в ней доминирующее место.
      Черчиллю посвящены бесчисленные сочинения британских и других авторов; поток их не иссякает. Недавно опубликованы два объемистых сборника, из которых последний вызывающе озаглавлен "Черчилль как миротворец"1. В отечественной литературе несколько раз издавалось содержательное исследование ныне покойного академика В. Г. Трухановского2. В нем, как и в подавляющем большинстве книг, изданных за рубежом, первая часть жизни выдающегося государственного деятеля описана очень кратко. Авторы предлагаемого очерка, затронув "детство и отрочество" Черчилля, более подробно останавливаются на его службе в кавалерии, участии в боях, формировании политических взглядов; дается оценка Черчилля как публициста и романиста. Показаны и первые шаги Уинстона-парламентария.
      Превосходной базой для написания данного очерка явились книги Черчилля, изданные в 1898-1902 гг., и его позднейшая автобиография. Ценнейшим подспорьем послужили различные тексты, в особенности пространные письма Уинстона матери, включенные в составленную Рэндольфом Черчиллем биографию отца. Учтены воспоминания современников Черчилля, а также ранее не известные свидетельства и документы, обнаруженные авторами вышеупомянутых сборников.
      УИНСТОН САДИТСЯ НА КОНЯ
      Уинстон Черчилль родился в старинном дворце герцогов Мальборо в Бленхейме 30 ноября 1874 г. Через много десятилетий он посвятит пространное сочинение Джону Черчиллю, полководцу и политику, основоположнику этого знатного рода. В войнах конца XVII - начала XVIII в. первый герцог Мальборо одержал немало побед, хотя терпел и поражения; при королеве Анне генерал и его властная супруга нередко определяли государственный курс, сколотили разными способами изрядное состояние.
      Все герцоги последующих поколений не оставили о себе доброй памяти. Пожалуй, судьба династии Мальборо могла бы стать примером упадка и разложения британской аристократии, а также изобретенных новых способов поддержания материального благополучия. В 70-80-е годы XIX в. Мальборо продали свою прославленную коллекцию картин "Старых мастеров" и библиотеку; часть земель купил у них нувориш Ф. Ротшильд. Восьмой герцог Мальборо - дядя Уинстона - с юных лет отличался разнузданным поведением. Исключенный из привилегированного лицея Итона, он и в дальнейшем неизменно нарушал нормы общественного поведения; скандальная связь с замужней дамой привела его даже к социальной изоляции. И в 1882 г. глава кабинета Уильям Гладстон категорически обобщил: все Черчилли "лишены морали и принципов"3.
       

      Семилетний Уинстон. 1881

      1895

      1900

      1904 Характерной чертой английской элиты долгое время оставались браки внутри небольшого круга высокородных семейств, изредка перемежавшиеся брачными союзами с представителями набиравшей силу буржуазии. Отец Уинстона лорд Рэндольф предложил оригинальное решение, женившись на дочери состоятельного бизнесмена из США. Сей трансатлантический вариант оказался заразительным: так, восьмой герцог Мальборо после развода тоже подыскал американскую богачку, а его старший сын женился на дочери миллионера Вандербильда. Только эти браки помогли герцогам избежать разорения. С 80-х годов американские наследницы вошли в моду - за ними потянулись Джозеф Чемберлен, маркиз Керзон и другие.
      Подобно старшему брату-герцогу, Рэндольф Черчилль прославился эксцентрическими поступками: учась в Оксфорде, проигрывал крупные суммы в карты, злоупотреблял алкоголем, позже безудержно увлекался скачками. Приданое жены лорд быстро растратил, и уже в начале 80-х годов семья погрузилась в долги. Биографы приписывают Рэндольфу известный авантюризм и как политику. Р. Черчилль признан одним из основателей "торийской демократии" - приспособления консервативной партии к новой обстановке, вызванной ростом численности электората и повышением сознательности трудящихся. "Торийская демократия, - пояснял лорд Рэндольф - это демократия, призванная поддержать торийскую партию"4. Он считал необходимым показать, что эта партия заботится об интересах всего населения; Черчилль задумывался над способами интеграции рабочего класса в существующую систему, рекомендовал отказаться от вельможного пренебрежения к потребностям и мнениям простых людей. Все это противоречило политике премьера Солсбери, с которым Рэндольф соперничал в борьбе за лидерство и затем был вынужден уйти в отставку5.
      Уинстон Черчилль в выступлениях еще с конца XIX в., а затем в апологетической биографии отца неизменно подчеркивал его заслуги как инициатора "народной демократии". На кругозор и ориентацию молодого Уинстона повлияло и обращение лорда Рэндольфа к проблемам заморской политики. Поездка отца в Индию и Южную Африку, его заметки на колониальные темы, публиковавшиеся в лондонской "Дейли график", нацеливали на "имперские" дела, предвосхищали первые аналогичные статьи Уинстона. Одним из лейтмотивов деятельности сына станет завет отца еще середины 80-х годов: надо "с особенным вниманием и решительностью" беречь Индию в составе империи6.
      Дженни Джером, мать Уинстона, получила хорошее образование, ряд лет провела во Франции, приобретя парижский шарм и прочную тягу к роскоши и развлечениям. Не без сложностей после замужества шел процесс ее приобщения к британской элите. Вокруг эффектной, темпераментной женщины возник кружок денди-бездельников. Светские рауты, балы и курорты требовали непрерывных финансовых вливаний. Детям - Уинни и родившемуся через несколько лет Джеку - мать уделяла не слишком много внимания. А отец, отброшенный от руководящих постов, все больше замыкался в себе и совсем редко общался с сыновьями. Тщетно пытаясь поправить пошатнувшееся здоровье, Рэндольф много путешествовал (вместе с Дженни он побывал и в России).
      Уинни предоставили заботам няни-воспитательницы, миссис Эверест, и он очень привязался к ней. Никакого рвения в освоении элементарных знаний, получаемых первоначально дома, мальчик не обнаруживал. Арифметика и латынь представлялись ему сущим наказанием. Куда интереснее было играть в солдатики или в мяч. В детстве Уинни часто болел. Это стимулировало решение родителей отдать его не в Итон, а в менее престижную "публичную школу" - Харроу, расположенную в более "здоровой" местности. Приемные экзамены мальчик сдавал плохо и был зачислен "по протекции" Никакого усердия Уинстон не проявлял и позже, его конфликты с преподавателями стали постоянными. "Почему-то учителя предпочитали задавать вопросы о таких вещах, о которых я не мог дать удовлетворительного ответа, - вспоминал он. - Мне бы понравилось, если бы меня спрашивали о том, что я знаю. А они норовили спросить то, чего я не знал". Летом 1888 г. один из преподавателей, мистер Дэвидсон, вынужден был написать леди Рэндольф, что юноша "блещет" такими качествами, как "забывчивость, небрежность и распущенность"7.
      По словам воспитанника Харроу Дж. Уолстена, Уинстон "решительно отвергал все, что его не интересовало"8. Обладая великолепной памятью, он легко заучивал целые сцены из Шекспира - литература ему нравилась; Уинстон и сам начал сотрудничать в ученической газете. Но прежде всего юношу влекло все, что требовало расхода накопившейся энергии, будь то велосипед, плавание или фехтование. В 1892 г. он выиграл два турнира по фехтованию. Особенно много времени Уинстон отдал занятиям и практике в школьном "стрелковом корпусе", с энтузиазмом отдавался и военным играм, устраивавшимся в Харроу.
      В 1889 г. отец пришел к выводу, что Уинстон просто не способен совершить традиционный путь получения юридического образования; раз ему интересны оружие и "солдатики" - пусть готовится в военное училище. В сентябре этого года юноша стал заниматься в "армейском классе", существовавшем при школе Харроу.
      Королевский военный колледж в Сандхерсте, основанный в 1799 г., являлся главной базой подготовки офицеров пехоты и кавалерии. Для поступления в него требовалось сдать пять экзаменов, включая математику. Первая попытка Уинстона окончилась провалом, и в следующий раз - летом 1892 г. - он снова не попал в число отобранных для поступления. Эти провалы побудили лорда Рэндольфа подумать об альтернативе: не направить ли сына "в бизнес". А у Уинстона мелькнула мысль податься в священники!
      В биографии отца Рэндольф Черчилль-младший полемизирует с ходившей в свое время версией о некоей природной "тупости" Уинстона-подростка. Нет! Когда тот по-настоящему чем-то интересовался, он уже мог добиваться необходимых результатов. Действительно, к 17-18 годам молодой человек не только физически окреп, но и обрел определенную самостоятельность. Вдали от родителей он становится на собственные ноги, - утверждал Р. Черчилль9. И поскольку военная профессия увлекала Уинстона, он "взял" Сандхерст с третьей попытки в 1893 г.
      Добытые на экзаменах баллы позволили Уинстону претендовать лишь на зачисление в кавалерийский класс. Это противоречило планам лорда Рэндольфа, в частности и по финансовым причинам, связанным с покупкой лошадей и с прочими расходами. И отец вознамерился перевести сына в класс, готовящий офицера пехоты. Но встретил растущее противодействие Уинстона. Молодой человек успешно овладевал всеми навыками верховой езды, ему нравились лошади, он хотел стать кавалеристом.
      "Драгуны, уланы и прежде всего гусары, как мы считали, - вспоминал Черчилль, - все еще занимали достойное место на полях сражений". "Лучше было бы родиться на сто лет раньше - какие это были великолепные времена". "Счастье, что все еще имеются дикие и варварские народы, например, зулусы и афганцы и махдисты в Судане". А быть может, "понадобится и заново завоевывать Индию"10.
      Обучение в Сандхесте велось по старинке, кадеты - как после англо-бурской войны констатировала специальная комиссия - не получали должной подготовки, а "уровень предъявляемых требований" к будущим офицерам "был достаточно низкий"'11. Уинстон с большим рвением выполнял все задания, как бы компенсируя свою леность в Харроу. Он неплохо сдал выпускные экзамены и был зачислен младшим офицером 4-го гусарского полка. Соответствующий приказ подписал военный министр Г. Кэмпбелл-Баннерман (в его правительстве через 11 лет Черчилль получит свой первый пост). Это случилось в феврале 1895 г., через месяц после смерти лорда Рэндольфа.
      Упомянутая комиссия дала суровую оценку офицерскому корпусу Великобритании конца XIX в. Никакого "усердия" у офицеров не наблюдалось, меньше всего они заняты "военными обязанностями" и проводят много времени в полковых клубах, играют в крикет и теннис12. Субалтерн Черчилль пристрастился, правда, к другой игре - поло, затратив имевшиеся скромные средства на покупку пони. Не в первый и не в последний раз летом 1895 г. он оказался в тяжелом финансовом положении. Обремененный, как и леди Рэндольф, долгами, Уинстон искал - и нашел! - возможность подзаработать хоть немного денег.
      До намеченного на 1896 г. отбытия полка в Индию офицеры вели вольготный образ жизни. Вместе с товарищем Р. Бэрнсом Уинстон собрался в поездку на Кубу через Соединенные Штаты. Когда он известил об этом мать как о деле решенном, с ее стороны последовал упрек: "Тебе следовало посоветоваться со мной!". Зная лучше сына обстановку в Нью-Йорке, она подчеркнула: жизнь там "страшно дорогая". Но главная цель Уинстона заключалась в том, чтобы побывать на "мятежном острове" в Карибском море, где кубинцы в очередной раз поднялись против испанского господства. Двадцатилетний лейтенант оказался на редкость расчетлив: от командования он добыл поручение понаблюдать за военными действиями и собрать информацию "о новых пулях" испанских ружей, через друга отца Драммонда Вольфа, посла в Мадриде, достал рекомендательное письмо военного министра маршалу М. Кампосу, наводившему порядок на восставшей Кубе. Наконец, редакция "Дейли график", помещавшая ранее путевые впечатления лорда Рэндольфа, согласилась платить по пять гиней за будущие корреспонденции его сына о военных действиях.
      Уинстон и Бэрнс приплыли в Нью-Йорк 9 ноября. Их гостеприимно встретил давний знакомый семьи Джером Б. Кохрен, видный юрист и конгрессмен. Он помог молодым людям ознакомиться с общественной жизнью многоликого города. Гости посетили военную академию в Вест-Пойнте, полюбовались на грандиозный Бруклинский мост, высоко оценили разветвленные транспортные связи. Уинстон писал брату, что родина их матери населена крутым молодым народом, который, увы, не уважает "ни возраста, ни традиций"; во всех слоях общества тут сталкиваешься со "скверными манерами", а пресса отличается далекой от правды "вульгарностью"13.
      По железной дороге приятели добрались до Ки-Уэста во Флориде и переправились в Гавану. 20 ноября Черчилль известил мать из кубинской столицы: "Завтра мы стартуем на фронт". Собственно фронта как такового не существовало - повстанцы вели преимущественно партизанскую войну, избегая серьезных столкновений с регулярными испанскими частями. Проехав почти половину острова, английские офицеры представились генералу Вальдесу, командовавшему большой колонной, преследовавшей мятежников. Возле поселка Игуара в день своего рождения - ему исполнился 21 год! - Уинстон впервые услышал свист пуль. Как и Бэрнс, он являлся лишь "наблюдателем" и не имел права участвовать в операциях. Еще три дня в начале декабря британцы оставались свидетелями перестрелок. В "Письме", опубликованном в "Дейли график", Уинстон воспроизвел живую зарисовку стычки возле лесной речки: жара побудила группу офицеров искупаться, но вдруг раздались выстрелы, "кое-как мы натянули наши одежды, а один из офицеров, полуодетый, побежал и собрал около пятидесяти солдат"; они "дали залп по мятежникам", остановив их продвижение, и "мы возвратились в ставку генерала".
      Вскоре Черчилль и Бэрнс покинули "фронт", а затем и Кубу. Оба несколько неожиданно получили испанский орден Красного креста; им награждались воины "за отвагу в сражении". Уинстону пришлось пояснять, что сам он "не стрелял" и лишь любезности генерала Вальдеса обязан такой чести. В английских газетах его уже подвергали нападкам - зачем он участвует в "битвах других народов", это "экстраординарно даже для Черчилля"14. В Нью-Йорке приятелей атаковали журналисты. Рассказывая о кубинских впечатлениях, Уинстон отметил такую "характерную черту": обе стороны используют много оружия, а "жертв мало", пожалуй, в кубинской войне, чтобы убить солдата, требуется 200 тыс. пуль.
      Несмотря на краткость пребывания на Кубе, Черчилль составил довольно четкое представление о происходивших там событиях. Он сочувствовал людям, боровшимся с чужеземным игом, критиковал нелепые действия колониальной администрации. Повстанцы, писал он в газетной корреспонденции, "пользуются симпатиями всего населения... требование независимости национально и единодушно". Однако кубинцы плохо организованы, воюют неудачно. С аристократическим пренебрежением представителя высшей расы взирал молодой офицер на партизанскую армию, "состоящую в основном из цветных" и напоминающую "недисциплинированный сброд"15. Наполовину американец, Черчилль склоняется к тому суждению о будущности Кубы, за которое ратовали многие в США: опека ее великой североамериканской державой будет "лучшим курсом как для острова, так и для всего мира"16.
      Никогда больше Уинстон не посетит Кубу. Но именно там у него появилась привычка, которая сохранится всю жизнь, - курение сигар. Он перенял у испанцев и другой обычай - "сиесту" - полноценный дневной отдых.
      После возвращения в Англию служба по-прежнему не обременяла молодого офицера. Черчилль становится непременным гостем на светских приемах, интересуется театральной жизнью и актрисами. Но было бы ошибочно полагать, что это время прошло бесследно; именно тогда гусарский лейтенант установил тесное знакомство со многими высокопоставленными персонами, включая принца Уэльского и будущего премьера Бальфура. Называя эти шесть месяцев "праздными", Уинстон одновременно писал, что они все же были своего рода "трамплином" для дальнейшей карьеры.
      Впервые Черчилль начал внимательно следить за политическими перипетиями. Толчком послужил позорный крах "набега Джемсона" на Трансвааль в конце 1895 г., когда отряд, возглавлявшийся этим сотрудником премьера Капской колонии Сесила Родса, был окружен и разбит бурами. Мало кто сомневался, что ответственность за авантюру ложилась и на министра колоний Дж. Чемберлена. Тем не менее кабинет Солсбери, вынужденный провести специальное расследование, ограничился полумерами - отставкой Родса, судебными инсценировками, постаравшись спустить все дело "на тормозах". Уинстон воспринял временное отступление колонизаторов болезненно: "В 21 год я был всецело за доктора Джемсона и его людей", "меня шокировало боязливое поведение нашего консервативного правительства". Он считал, что надо обязательно "отомстить" за поражение в первой англо-бурской войне 1881 г. и за новое унижение!17
      Мысль о том, что политическая деятельность - истинное поприще для приложения сил, постепенно укоренилась у Черчилля. Но пока его больше всего мучил вопрос: "как расплатиться с долгами?". Хорошо было бы закрепить кубинский опыт - побывать там, где возникают вооруженные конфликты. На Крите греки восстали против турецкого ига - нельзя ли отправиться туда корреспондентом? Редакция "Дейли график" вежливо соглашалась получать его сообщения, но поездка - "за свой счет". По разным причинам не удались и попытки присоединиться к экспедиции в Судане и карательному отряду в Матабелеленде. Лихорадочные усилия лейтенанта Черчилля в конце концов стали известны военному министру маркизу Ленсдауну, и тот в письме леди Рэндольф напомнил, что ее сын все-таки служит в армии Ее Величества и "было бы благоразумным в данное время покинуть Англию". Именно так и поступил молодой человек, отплыв вместе с товарищами по оружию в Индию в сентябре 1896 г.
      В ИНДИИ. ПЕРВЫЕ КНИГИ
      Британскую Индию конца прошлого века составляли территории нынешних республик Индия, Пакистан и Бангладеш. Лишь немногие местные феодалы в этой бесправной колонии располагали землями и богатствами, опираясь в своих псевдогосударствах на прямую поддержку британских войск. После подавления большого восстания конца 50-х годов XIX в. обстановка долгое время была для колонизаторов благоприятной. В 80-90-е годы "освоение" богатств индийского субконтинента ускорилось, интенсивнее использовалась дешевая рабочая сила. В Индии создавались предприятия обрабатывающей промышленности, прокладывались железные дороги, росли города. Однако хозяйничание иноземцев отнюдь не устраняло стародавние бедствия народа, периодически наступал голод. Страшный голод постиг страну в 1896-1897 гг. - жертвами его стали сотни тысяч бедняков.
      Эти трагические события, как и поднимавшаяся новая волна национально-освободительного движения, остались вне поля зрения гусарского офицера Черчилля. В письмах на родину он жаловался, что не имеет информации касательно индийских дел. Правда, особого желания получить ее он и не проявлял, с "туземцами", если не считать "обслуги", офицеры не общались, "новости" черпали из английских газет, доходивших сюда с большим опозданием.
      Уинстону повезло: его полк разместился в Бангалоре, в Южной Индии. "Климат очень хороший, - сообщал он матери. - Солнце в полдень умеренное, а утром и вечером свежо и прохладно. Хьюго, Бэрнс и я поселились в прекрасном розово-белом особняке посреди большого и красивого сада". Из слуг для каждого из младших офицеров полагались "дворецкий, прислуживающий за столом, два мальчика-прислужника, приставленный к каждой лошади смотритель и помимо этого два садовника, три водоноса и один сторож - для всех вместе"18. На первых порах такой колониальный комфорт вполне устраивал Уинстона. Поскольку свободного от военной муштры и "боевой подготовки" времени было много, можно было предаваться любимому занятию - игре в поло - "императору игр".
      Беспечная жизнь позволяла Уинстону проводить много времени в обществе красивой девушки Памелы Плауден, дочери крупного чиновника в соседнем Хайдерабаде. Ловля бабочек и разведение роз тоже занимали лейтенанта. Но деятельная натура брала свое, требовала напряжения физических и умственных сил. Как ни привлекательно кататься на слонах с цветущей молодой особой или любоваться коллекцией экзотических бабочек - это не для него! Уинстон не приноровился к столь бесплодному существованию. И он решил порвать с ним.
      Прежде всего он решил заняться самообразованием. Массу имевшихся пробелов можно было кое-как залатать с помощью чтения. И он принялся читать - книги по истории и философии, политические справочники и ежегодники. "Если "Эннюел реджистер" вооружает меня острым мечом, то Маколей, Гиббон, Платон и другие призваны потренировать мои мускулы, чтобы эффективно владеть ими", - писал он матери. Пожалуй, в этой громкозвучной фразе мы уже чувствуем воздействие прославленного стиля классиков британской историографии - с первых своих литературных опытов Черчилль следовал заветам Гиббона и Маколея.
      Биографы спорят, когда же Уинстон задумал написать большое произведение. Видимо, это произошло весной 1897 г. Удивительным образом молодой лейтенант решил сочинить роман. Позже он опубликовал множество книг - путевые впечатления, биографии предков, мемуары, сборники речей, четырехтомную "Историю народов, говорящих по-английски". Среди них как бы затерялось его единственное художественное произведение, ныне мало кому известное - роман "Саврола. История революции в Лаурании". Между тем, именно в нем довольно многословно Черчилль уже формулировал свое понимание главных тенденций общественного развития конца XIX в., высказывал суждения о нравственных основах государственного устройства.
      "Саврола" - сугубо политический роман, отклик на сложные события и потрясения 90-х годов. Такого рода сочинения, включая утопии и антиутопии, пользовались спросом читателей. Например, Герберт Уэллс в романе "Когда спящий проснется" (1899 г.), заглядывая в далекое будущее, одновременно остро критиковал современные порядки, вызывающие законное недовольство трудового люда. А в 1894 г. популярный романист Энтони Хоуп опубликовал "Пленника Зенды", в котором действие развивалось и вымышленной стране "Руритании". Черчилль, несомненно, прочитал "Пленника" и даже поместил свою "Лауранию" к северу от "Руритании".
      Лаурания, расположенная где-то в Средиземноморье, владеет колониями, имеет мощный флот и армию, соперничает с Великобританией. Имена "действующих лиц" - португальские, итальянские, немецкие. Однако многое в государственном строе и обычаях напоминает Англию, а главный герой, молодой политик Саврола - самого Черчилля. Кабинет Савролы обставлен по вкусу Уинстона, на полках его любимые писатели. Бесчисленные монологи Савролы - выражения мнений автора о "текущей политике", прогнозы на будущее. В Лаурании правит диктатор Антонио Молара, презирающий парламентаризм. Черчиллю импонирует эта сильная личность. Но все же демократию здесь надо восстановить; лидером "Национальной партии" становится Саврола. "Мы сражаемся за конституцию и обязаны показать уважение ее принципам, - восклицает он. - Если правительство держится только на штыках - это анахронизм!" Саврола-Черчилль пренебрежительно относится к профсоюзам, которые его поддерживают, к простым людям, "глупому народу". В одном случае он признается: "благо народа" не слишком его волнует, "от самого себя он не мог скрыть", что вовсе не оно определяло его поступки, "амбиция была мотивирующей силой, и он был бессилен ей сопротивляться".
      Саврола выступает сторонником гуманных методов политической борьбы, стремится удержать революцию "в рамках конституции". Но вместе с ним действуют экстремисты, почему-то с немецкими фамилиями: анархист Крейце и коммунист Ш. Стрелиц. Они срывают планы Савролы организовать "революцию без слез". Молодой Черчилль уже высказывал достаточно четкие антикоммунистические взгляды!
      Роман открывается сценой митинга у президентского дворца; его жестоко разгоняют войска, и на площади "остается сорок трупов". В описаниях последующих уличных боев и свержения диктатора автор обнаруживает бесспорный литературный талант. Однако любовная линия романа - в Савролу влюбляется жена президента, красавица Люсиль - полна мелодраматических повторов: Черчилль беспечно следовал дурным образцам, господствовавшим тогда в беллетристике. Счастливо избежав пули диктатора, Саврола бежит за границу. В финале романа звучит мажорный мотив: благодарная страна еще призовет героя.
      В автобиографии Черчилль писал о своем произведении: "Я настойчиво советовал друзьям не читать его". Он и в 90-е годы сознавал незрелость этого опуса и сомневался в целесообразности его публикации. К осени 1897 г. роман был почти готов, но автор отложил его шлифовку и завершение. И в следующем году, несколько раз возвращаясь к нему, Уинстон так и не довел дело до конца. И только в 1899 г., уже прославившись как военный корреспондент, он передал рукопись в "Макмилланс мэгезин" - редакция этого журнала предложила щедрый гонорар; отдельной книгой "Саврола" вышел в свет в 1900 г. Читатели и рецензенты встретили его сдержанно; "Таймс" справедливо подчеркнула: "Мистер Уинстон Черчилль является хорошим военным журналистом, но не романистом"19.
      "Саврола" оказался третьей книгой Черчилля. Первой же стал сборник корреспонденции "Повесть о Малакандской полевой армии" - результат пребывания Уинстона в зоне боев на северо-западной границе Индии в сентябре-октябре 1897 г.
      Как уже отмечалось, после Кубы Уинстон пытался попасть и в другие "горячие точки". Весной 1897 г. он собрался на Балканы, где началась греко-турецкая война. Увы, она закончилась до его прибытия. Только осенью этого года знакомый по Лондону генерал Б. Блоуд, назначенный командующим карательной экспедиции против патанских племен, помог Черчиллю получить место корреспондента, прикомандированного к одной из посланных к границам Афганистана бригад.
      На протяжении многих десятилетий XIX в. Великобритания последовательно вела "политику продвижения" с индийского плацдарма в северо-западном направлении. В ходе ее осуществления произошли две войны с Афганистаном, а в Британскую Индию насильственно включили несколько горных областей, населенных патанами и другими свободолюбивыми племенами. В 90-е годы столкновения в этом регионе возникали регулярно. Местная администрация в Калькутте использовала ситуацию, выбивая дополнительные суммы на постройку укреплений, а также для давления на афганского эмира.
      Восстание патанов, начавшееся в июле 1897 г., приняло такой размах, что на его подавление военные власти бросили три бригады и стали подтягивать резервы. Развернувшиеся в августе схватки окончились для англичан успехом, в боях наступила пауза. Как раз тогда, 2 сентября, Черчилль доехал до штаб-квартиры генерала Блоуда, помышляя о непосредственном участии в операциях. Вскоре сражения возобновились почти на самой границе с Афганистаном. Против чужеземцев поднялось племя мамундов - его поддержали и остальные пограничные народы.
      Перешедшие в наступление британские войска включали и эскадрон улан, к которому присоединился военный журналист Черчилль. 16 сентября произошло его подлинное боевое крещение - в одной из долин английский отряд атаковали "туземцы", он оказался в тяжелом положении и понес значительные потери. Переправляя при посредстве леди Рэндольф свои корреспонденции в лондонскую газету, Уинстон 19 сентября дополнительно живописал опасности, каким он лично подвергся, чудом "избежав близкой гибели": взяв ружье у раненого солдата, бравый лейтенант "выстрелил 40 раз... я не вполне уверен, но, полагаю, попал в четырех людей". Ужасы войны потрясли молодого человека, но он проявил стойкость и мужество. Признавшись в письме брату, что в школе он не раз трусил, Черчилль подчеркивал: "Главная моя амбиция - завоевать репутацию личной храбрости"20.
      18 сентября Уинстон снова попал под огонь, но на сей раз британцы отделались легко. Он участвовал в нескольких других небольших стычках, заменив в пехотном полку выбывшего офицера. Это был Пенджабский полк, сформированный из местных жителей, Уинстон не упустил случая отписать на родину, что является первым английским офицером, приданным этому туземному полку. Затем большую часть воевавших войск отвели в Малакандский лагерь, а лейтенант Черчилль, отпуск которого из Бангалора кончился, вернулся к своим гусарам.
      О действиях "Малакандской армии" Черчилль написал 15 корреспонденции в лондонскую "Дейли телеграф", продублировав их и для аллахабадского "Пионера". В Лондоне об их публикации договорилась леди Рэндольф, обусловив подпись - "Молодой офицер". Уинстон, удовлетворенный размером оплаты, огорчился согласием матери на "анонимность". А ведь он надеялся с помощью писем с "индийской границы" нажить "определенные политические выгоды", рассчитывая уже и на участие в парламентских выборах. Воспламененный желанием отличиться, Уинстон прослыл "охотником за медалями". Никакой медали он не обрел, но "за храбрость и решительность" был "отмечен в Депешах", публиковавшихся в Англии. Для меня, откликнулся новоиспеченный воин, это замечательная "компенсация за все... Репутация личной отваги больше всего другого в мире отвечает моему честолюбию"21.
      В Бангалоре, отложив до лучших времен окончание "Савролы", Черчилль принялся за составление книги о недавнем походе. Трудился он очень интенсивно и уже в канун 1898 г. отослал рукопись в Лондон, где леди Рэндольф достигла соглашения с известным издательством "Лонгманс". Через два месяца желающие могли приобрести книгу "Молодого офицера", которая в несколько приемов была отпечатана тиражом более 10 тыс. экземпляров.
      Сочинение Черчилля содержало краткую предысторию событий, развернувшихся в пограничных горах с июля-августа 1897 г., и хронику всех столкновений с повстанцами. Книга была снабжена картами и фотоиллюстрациями. В первых главах преобладал довольно сухой перечень фактов, с шестой главы изложение давалось "с новой точки зрения" - появлялся автор-соучастник событий, описание схваток становилось более живым и эмоциональным; Уинстон Черчилль предстал перед читателем как занимательный рассказчик.
      Автор "Повести о Малакандской армии" с уважением отнесся к противникам британских войск. Племена долины Мамунд "подтвердили репутацию мужества, тактического мастерства и меткости стрельбы". Но, касаясь причин конфликтов на границе, Черчилль преувеличивает роль "интриг" афганского эмира и "волны исламского фанатизма", охватившего под воздействием духовенства "все пограничные племена"22. Туземцы, утверждал он, игнорируют "свое варварство" и хотели бы и дальше пребывать в нем, не понимая и отвергая достижения цивилизации. А ведь Британия, решая собственные задачи, попутно несет сюда различные блага - спокойствие, конец грабежам и разбою, новоприобретенное богатство и комфорт... Британские власти вправе сокрушить противников самыми жестокими методами. "Племена Мамунд были сурово наказаны, - писал он. - Бригада продемонстрировала способность захватить и сжечь любой поселок... нанести тяжелый урон всем, кто пытался препятствовать ее акциям". Других возможностей не имелось - оставалось одно средство победить врагов: "их имущество следовало уничтожить"23.
      Успех, признавал Черчилль, был достигнут дорогой ценой; убито и ранено около 300 офицеров и солдат. На зато имперская власть утверждена. Черчилль задавался вопросом о том, в какой мере жертвы и расходы обеспечат "перманентный мир". Может быть, следует чаще прибегать к серебру, а не к стали, к деньгам, а не пулям? Он шел еще дальше, констатируя неизбежность новых пограничных столкновений. Ибо даже если только оборонять Индию, приходится вести экспансионистский курс, парируя, в частности, воинственность пограничных племен и замыслы соседних государств. Никакой "естественной границы" Британской Индии не существует, конкретный ход дел определяют не намерения руководителей, а сила обстоятельств. В статье "Этика пограничной политики", которую Черчилль написал немного позже и поместил в армейском журнале, он безапелляционно подчеркнул: военная необходимость в ближайшее время неизбежно поставит в повестку дня задачу оккупации Афганистана24.
      Первая книга Черчилля привлекла к себе внимание - в высшем обществе Британии знали, кто такой "молодой офицер". Книгу прочитал сам премьер Солсбери, перелистал будущий король Эдуард VII, она удостоилась благожелательных откликов в печати, причем иные из рецензентов указывали на зрелость суждений автора. Успех побудил лейтенанта крепко задуматься: не пора ли выйти в отставку и вернуться на родину?
      ИЗ МЕТРОПОЛИИ В СУДАН И ОБРАТНО
      Современный исследователь "Упадка британской аристократии" Д. Кэннедин25 берет под сомнение версию ряда биографов и самого Черчилля, согласно которой тот в молодости находился в крайне неблагоприятных условиях и лишь его собственные усилия, никем не поддержанные, обеспечили политический взлет и житейские достижения. Это не так. Долгое время Уинстон "бесстыдно эксплуатировал свои аристократические связи". История поездки Уинстона в Египет и Судан в 1898 г. подтверждает это резкое высказывание.
      Получив длительный отпуск, Черчилль проводил летние месяцы этого года в Лондоне. К тому времени англо-египетская армия, вторгшаяся в Судан, приближалась к его столице Омдурману - ожидалось генеральное сражение26. Уинстон употребил все средства, чтобы примкнуть к победоносным войскам генерала Китченера. Как обычно, он "подключил" к хлопотам свою мать, но и ее "влияние и безграничная энергия" не помогли. Тогда Черчилль добился встречи с Солсбери, вырвав у него обещание посодействовать просимому назначению в один из полков, шедших на Хартум. Все ходатайства, однако, оказывались напрасными, поскольку заупрямился Китченер. Генерал не терпел журналистов, а тем более любого военного, бравшегося за перо. По наблюдению лорда Эшера, сам Китченер "ненавидел писаное слово", ничего не читал и не писал, отдавая устные приказы27. И все же Уинстон добился своего, учтя полученную конфиденциальную информацию о недоброжелательном отношении высших военных руководителей в Лондоне к излишне напористому, жаждущему славы и наград командающему действующей армией. С помощью влиятельного генерала Э. Вуда Уинстон получил внеочередное назначение временно заменить выбывшего лейтенанта 21-го уланского полка, приданного этой армии.
      Перед тем как отправиться в Александрию, Уинстон договорился с редакцией столичной "Морнинг пост" - ее читала сама королева! - о будущих корреспонденциях. Гонорары теперь были предусмотрены на высоком уровне - по 15 фунтов стерлингов за колонку. Прибыв в Каир 2 августа 1898 г., посетив по дороге несколько храмов, он успел в конце месяца догнать свой новый полк недалеко от Омдурмана; "Я полон решимости повесить на грудь новое отличие", - писал он приятелю.
      На исходе сражения под Омдурманом уланы - и среди них бывший гусар Черчилль - попали в самое пекло, оказавшись на пути отступавших махдистов; за несколько минут многие были убиты или ранены. Смертельной опасности еле избежал и Черчилль. Хладнокровие ему не изменило, а свой верный маузер он использовал весьма эффективно. 4 сентября он сообщал матери: "Наверняка застрелил 5 человек, а возможно и еще двух". Уинстон добавил, что совершил сие "с сожалением". Осознав, что гордиться тут нечем, в подробном письме полковнику Хамилтону Черчилль сократил число своих жертв - только трех убил "наверняка"28.
      После Омдурмана улан быстро отослали на родину. Но и в Британии Черчилль задержался ненадолго - в декабре отплыл в Индию. Он уже твердо решил расстаться с армией. "Ежегодные расходы на обеды, спортивные и различные развлечения у кавалерийских офицеров составляли 600-700 фунтов", - говорилось в отчете официальной комиссии29. Джентльмен-офицер У. Черчилль не вылезал из долгов. Как литератор-журналист он зарабатывал куда больше, чем получал как младший офицер армии Ее Величества. Но для победы на выборах в палату общин нужна была солидная сумма: "надежный" избирательный округ стоил 1000 фунтов, да и "сомнительный" немногим меньше. А потом, став депутатом, надо было иметь немалые сбережения для безбедного существования: до 1911 г. депутатам в Англии никакого жалования не полагалось.
      В Индии Уинстон простился с товарищами-гусарами. Это была последняя в его жизни поездка в Индию.
      На базе опубликованных в "Морнинг пост" корреспонденции Черчилль еще осенью 1898 г. начал писать новую книгу. Он решил сделать ее посолиднее, не ограничиваясь описанием заключительной стадии завоевания Судана. Для обширной исторической части привлечены были некоторые документы. В Каире Уинстон долго беседовал с лордом Кромером - специальным уполномоченным британского кабинета в Египте, фактически хозяином этой страны. Кромер между прочим представил его хедиву. В одном из писем Черчилль сравнивал последнего со школьником, полностью зависящим от учителя - английского "резидента".
      Видимо, до встречи с Кромером Уинстон верил в популярную легенду о генерале Чарлзе Гордоне как жертве фанатиков-махдистов. По этой легенде генерал Гордон, возглавлявший в 80-е годы колониальную администрацию в Хартуме, был преисполнен самыми благородными намерениями, насаждал на берегах Нила цивилизацию и культуру. Теперь же пришлось констатировать, что тот, "абсолютно безнадежный" как политик, был еще и "сумасбродным, капризным, совершенно ненадежным"; генерал, продолжал Черчилль, имел "отвратительный характер, часто бывал пьян". Эта его оценка содержалась в письме к матери. Но Уинстон не дерзнул публично выступить против устоявшейся версии о деяниях Гордона в Судане. В своей книге "Речная война" он их фактически одобрял, пробуя заодно и в целом облагородить британское присутствие в долине Нила.
      Подробнейшим образом в этой работе, вышедшей в двух томах в 1899 г., автор рассказал о походе англо-египетских войск. Убедительно показал, что его успех гарантировало превосходство в вооружении и техническое обеспечение. Много страниц автор посвятил постройке железной дороги через Нубийскую пустыню, налаживанию коммуникаций.
      Покорение Судана и обстоятельства победы под Омдурманом широко обсуждались в Великобритании - вплоть до запросов и дебатов в парламенте. Пацифистский журнал "Конкорд", еще две-три газеты осудили варварское избиение раненых на поле сражения. Преобладали однако попытки как-то оправдать это преступление. Журналист Дж. Стивенс утверждал, что приказ Китченера об убийстве врагов диктовался необходимостью - ведь раненый воин-махдист мог быстро выздороветь и снова поднять оружие против нас30.
      Молодой Черчилль подобную лицемерную логику не признавал. Может быть, Китченер и выдающийся полководец, но не джентльмен, а победа на Ниле "обесчещена массовым убийством раненых, за которое ответственен Китченер". Так писал он не только леди Рэндольф; в статьях, напечатанных в "Морнинг пост", позиция сирдара (Китченера) также осуждалась.
      После возвращения в Англию Уинстон быстро осознал, что его искренние эмоции не встречают сочувствия у "элиты". Черчилля упрекнули принц Уэльский и бабушка, герцогиня Мальборо. И Уинстон решил: "самую язвительную критику сирдара я смягчу или выброшу". Не ограничившись такой ревизией, он - подобно большинству других критиков - в "Речной войне" сфокусировал внимание на другом преступлении Китченера - надругательстве над останками Махди31. Здесь можно было чувствовать себя увереннее: за этот позорный поступок генерала резко обличали Дж. Морли, редактор "Манчестер гардиан", С.П. Скотт и другие.
      Бесспорным достоинством первого издания "Речной войны" следует считать суждение автора о мотивах наступления на Хартум и отношении к нему самих суданцев. "Нам говорят, - писал он, - что британские и египетские войска вступили в Омдурман для освобождения народа" от гнета халифа... На деле же "никогда спасители не были столь нежелательны". Лицемерным назвал он довод апологетов экспансии о необходимости "наказать дервишей за их злодеяния", и даже популярный лозунг "отомстить за Гордона", полагал Черчилль, большой роли не играл, ибо первостепенная задача заключалась попросту в захвате территории Судана32. Британия - сильная нация, а все сильные державы добиваются завоеваний, она "не менее агрессивна, чем Рим или Ислам"33.
      "Речная война" нашла своих читателей, и через три года понадобилось ее переиздание. Черчилль основательно переработал свое сочинение, учел совет Стивенса - поменьше "философских рефлексий", читатель из-за них "скучает". Вместо многостраничного двухтомника появился один, правда довольно объемистый том. Автор к тому времени пошел и на более существенные изменения в отношении оценок и акцентов, он полностью изъял вышеприведенные соображения о причинах интервенции в Судан и многие замечания в адрес Китченера, исчезла глава "После победы", в которой фигурировал череп Махди. Историк П. Менделсон, сопоставляя два издания, сурово заключал: оригинал 1899 г. и ревизованное издание "не являются одной и той же книгой, новый вариант "Речной войны" создает совсем фальшивое впечатление о Черчилле-писателе времен Суданской кампании" 34 . Эволюция воззрений Черчилля, а точнее, трактовки им имперской политики в бассейне Нила, завершилась к 1906-1907 гг., когда он стал заместителем министра колоний. После поездки в Экваториальную Африку он опубликовал идиллическое описание достижений британских колонизаторов. В частности, выразил восхищение их "конструктивной деятельностью" в Судане35.
      Вернемся к событиям конца 90-х годов. Работая над редактированием книги о Суданской кампании, Черчилль уже приспособлялся к обстановке в метрополии, где он предпринял первую попытку стать депутатом от торийской партии. Это случилось летом 1899 г., когда ему предложили баллотироваться на дополнительных выборах в Олдэме, небольшом городе, давнем центре текстильной промышленности Ланкашира.
      По существовавшей системе, в этом округе избирались два депутата, один из них скончался, другого убедили сложить полномочия, и консерваторы выдвинули теперь вместе с молодым Уинстоном пожилого Джеймса Моудсли, секретаря Ланкаширского отделения тред-юниона прядильщиков. Получилось оригинальное сочетание: отпрыск старинного рода и "рабочий", почти "социалист"! В противовес либералы тоже выставили "сладкую парочку": У. Ренсимен - из семьи судовладельцев и А. Эммот - из династии финансистов. Уинстон отмечал, что кандидаты либералов, крикливо критиковавшие "правительство богачей", вели избирательную кампанию, располагая куда большими средствами, чем "мой тредюнионистский друг и я"36.
      Черчилль плохо представлял нужды и потребности жителей Олдэма. Об английских бедняках он знал понаслышке, лишь раз, при похоронах любимой няни, миссис Эверест, умершей в полной нищете, он непосредственно соприкоснулся с жестокой реальностью.
      С детских лет Уинни любил говорить, его страсть рассказчика, вспоминали современники, не всегда встречала положительный отклик окружающих. И сам он признавался: "Я всегда жаждал произнести спич", но в гусарском полку практиковаться не удавалось. Будущий великий оратор XX в. еще только учился красноречию. Он даже написал специальное эссе об искусстве риторики. Когда в 1898 г. ему выпал случай выступить с речью на митинге тори в Бредфорде, он готовился с величайшей тщательностью, заучивая наизусть целые пассажи. В романе "Саврола" герой откровенен: без усилий ничего не дается, напрасно слушатели верят в импровизации, "цветы риторики выращиваются в теплице".
      В Олдэме Уинстон произносил одну речь за другой. 2 июля он сообщал Памеле Плауден, что накануне выступал восемь раз! В его излияниях преобладали общие места. Конечно, он считал главной целью нынешнего кабинета улучшение условий британского народа, выступал за "торийскую демократию", но против гомруля для Ирландии. Пробуя учесть местные особенности - преобладание нонконформистов среди верующих - Черчилль рискнул отмежеваться от внесенного тогда кабинетом билля в пользу англиканской церкви и "церковных школ"... Но и это не помогло. На выборах 6 июля 1899 г. кандидаты либералов заняли два первых места. Уинстон финишировал только третьим, набрав на 1500 голосов меньше ставшего первым Эммота. Утешая провалившегося претендента, заместитель торийского премьер-министра Бальфур выразил уверенность, что фортуна ему еще улыбнется. Черчилль и сам понимал, что нетерпение побудило его пойти по неподготовленному пути; для парламентской карьеры все еще недоставало и финансовой базы.
      Уинстон снова оказался на распутье. Но в сентябре 1899 г. на очень выгодных условиях оплаты он еще раз завербовался корреспондентом "Морнинг пост". Предстоял вояж в Южную Африку, где вот-вот ожидалось открытие боевых действий между Великобританией и бурскими государствами.
      ПЛЕН И БЕГСТВО. НАЦИОНАЛЬНЫЙ ГЕРОЙ
      Возникновение англо-бурской войны досконально изучено учеными разных стран и поколений. Ныне даже консервативные английские историки не отрицают провокационный характер курса правительства Солсбери и верховного комиссара в Кейптауне А. Милнера, его нацеленность на уничтожение независимости двух республик. Отправка значительных британских воинских контингентов в Южную Африку, начавшаяся с конца лета 1899 г., побудила буров самим предъявить ультиматум и объявить войну. 12 октября прогремели первые залпы, а 14 октября Черчилль отплыл из Саут- хемптона на пароходе, на котором разместился и назначенный командующим генерал Р. Баллер со своим штабом. Только 31 октября корабль пришвартовался в Кейптауне. Уинстон трезво взглянул на создавшуюся здесь обстановку: "Мы явно недооценили военную силу и дух буров". Он предрекал: впереди жестокая и кровавая борьба, в которой лишатся жизни десять или двадцать тысяч37.
      Из Кейптауна Черчилль немедленно устремился в провинцию Наталь. Там наступавшие буры окружили в Лэдисмите одиннадцатитысячный корпус генерала Дж. Уайта. Уинстон добрался до городка Эсткурт, где находился отряд пехоты, располагавший бронепоездом. Через пару дней он совершил первую поездку на этом бронепоезде в направлении Лэдисмита, прошедшую без инцидентов. Вторая рекогносцировка оказалась более драматичной.
      Ранним дождливым утром 15 ноября Уинстон снова был в бронепоезде вместе с небольшим отрядом капитана А. Холдейна. Кроме паровоза, состав насчитывал 6 вагонов, бронированных только по сторонам. Когда поезд дошел до станции Фрер, англичане обнаружили, что бурская кавалерия заходит им в тыл. Они двинулись обратно, были обстреляны, поезд сошел с рельсов, несколько вагонов опрокинулось. Положение стало критическим. Уинстон не потерял присутствие духа, подбадривая солдат и машиниста паровоза, он под огнем принял деятельное участие в ремонте пути и переноске раненых в локомотив, который и направился в Эсткурт. Большинство попавших в ловушку британцев кое-как отстреливалось, к ним, спрыгнув в последний момент с паровоза, присоединился и Черчилль.
      Локомотив с ранеными вернулся в Эсткурт. Журналист Б. Аткинс тут же записал: Черчилля среди прибывших нет, "на редкость боевитый, отчаянный солдат". Это приключение, "если он переживет эти опасные дни, которых не было и у отца, открывает ему дорогу в парламент"38.
      Ценой минимальных потерь буры в схватке возле Фрера взяли в плен 75 англичан, их командира Холдейна и журналиста Черчилля. Обстоятельства пленения последнего описывались многократно, причем сам пострадавший упорно придерживался версии, будто он сдался генералу Льюису Бота, ставшему потом бурским главнокомандующим и крупнейшим лидером Южной Африки времен первой мировой войны. "Если бы я не оставил свой маузер в локомотиве, - писал Черчилль, - я бы мог застрелить его. И он, если бы я не сдался - мог меня прикончить". В обоих случаях, по словам Черчилля, судьба Южной Африки, а также и Великобритании, сложилась бы иначе39.
      Легенда о том, что два выдающихся деятеля "познакомились" между собой "на поле брани", опровергнута сравнительно недавно. На самом деле Уинстона пленил фельдкорнет С. Оостхойзен, погибший в 1900 г. В рапорте о стычке 15 ноября, в частности, говорилось: "Только, когда он (Оостхойзен. - Авт.) прицелился, он (Черчилль. - Авт.) сдался"40.
      Всех пленных препроводили в Преторию и поместили в одной из школ в импровизированной тюрьме. Еще по пути туда Черчилль начал требовать освобождения как журналист. Командир буров: "Вы сын лорда Рэндольфа Черчилля?" - "Я корреспондент газеты, и вы не должны брать меня в плен!" - "О! Мы не каждый день ловим лордов".
      Во время боя Уинстон не стрелял, но буры видели его энергичное вмешательство в ход событий: о подвигах молодого репортера писали газеты Дурбана, попавшие потом и в Преторию. Штатскому лицу, даже если он не использует оружие, в такой ситуации грозил военно-полевой суд. Дело дошло до президента Крюгера, советник которого, будущий британский фельдмаршал Я. Смэтс посоветовал отпустить Черчилля. На это буры не пошли; не помог Уинстону и консул США в Претории, считавший Англию зачинщиком войны.
      Потянулись томительные дни тюремной жизни, для офицеров, впрочем, комфортабельной. Несколько раз Уинстона навещали военный министр и другие бурские руководители. Судя по воспоминаниям Черчилля, он вел назидательные беседы, "опровергая" имевшиеся у них опасения уравнения черных в правах с белыми в случае британской победы. В камере Уинстон читал классическое - весьма отвечавшее обстановке - сочинение "О свободе" Дж. Милля, писал статьи для газеты, напрасно убеждая посетителей пересылать их в Лондон. Быстро освоившись, он начал изыскивать шансы на бегство из заключения, благо режим тут не отличался особой строгостью. Кроме него, к побегу готовились Холдейн и еще один офицер, А. Броки. Последний знал местные языки. Первую попытку бежать, намеченную на 11 декабря, пришлось отложить, а 13 декабря побег удался одному Черчиллю41.
      Оказавшись на улицах Претории на свободе, Уинстон направился на восток - целью стал Мозамбик, португальская колония. Но "как мог я один без знания местности, без карты, без компаса пройти 300 миль до границы?". Добавим - и без знания голландского языка. Его положение осложнялось и тем, что власти, явно взбешенные "таким пассажем", организовали поиски и назначили награду в 25 фунтов стерлингов за поимку беглеца, "живого или мертвого". Уинстону неслыханно повезло. Сначала в темноте он забрался в пустой угольный вагон поезда, следовавшего по железной дороге к Мозамбику (Преторию эта трасса связывала с Лоренсо-Маркешем, портом на Индийском океане). На рассвете он выбрался из него, оказавшись в 75 милях от бурской столицы, но еще очень далеко от границы. Тут счастье еще шире улыбнулось Черчиллю, натолкнувшемуся на готового помочь соотечественника Джона Хоуарда. Тот был чуть ли не единственным оставшимся в целом регионе британцем и к тому же владельцем ранчо и шахты. На дне последней Уинстон и пробыл более двух суток. Здесь его кормили и поили, а потом втолкнули в грузовой вагон шедшего на восток поезда, спрятав в кипу хлопка и снабдив револьвером, жареным цыпленком и бутылкой чая. Револьвер не пригодился, поезд пересек границу, и 19 декабря беглец оказался в Лоренсо-Маркеше. Отправившись сразу к британскому консулу, он вскоре же отплыл в Дурбан.
      Вместе с Черчиллем в Эсткурте в день пленения находился корреспондент "Таймс" Л. Эмери, позже ставший известным политиком. Он проспал отправление бронепоезда. Через много лет Уинстон не без ехидства говорил ему: "Если бы я не встал рано, я не попал бы в плен. Если бы не попал, то не мог бы бежать. А мой плен и побег дали мне материал для лекций и книги, принесших достаточно денег, чтобы попасть в парламент в 1900 г., за 10 лет до Вас"42. Но прежде чем пришло материальное благополучие, в честь Уинстона громко запели медные трубы славы. В Натале героя встречала огромная толпа, на родине пресса всех направлений и оттенков откликнулась восторженными статьями. Такой пристальный интерес к персоне молодого журналиста - ему только что "стукнуло" двадцать пять! - в значительной мере объяснялся ходом военных операций. Именно в декабре 1899 г. английские войска почти одновременно потерпели тяжелые поражения на всех трех главных направлениях. В том числе и Баллер на реке Тугела, потерявший свыше 1 тыс. убитыми и ранеными. Командующий телеграфировал после этого в Лондон о невозможности деблокировать Лэдисмит, а генералу Уайту разрешил капитулировать (тот, однако, отказался). И вот на финише этой "черной недели" вдруг вспыхнула маленькая звездочка успеха - явление лихого военного журналиста, уже ранее отличившегося и в боях. В Дурбане, вспоминал Черчилль, меня приветствовали "как если бы я выиграл большое сражение". Романтические приключения Уинстона взволновали общественность и за пределами Британии. Так, петербургское "Новое время", именуя его поручиком и лордом, преподнесло следующее резюме: "Если бы у англичан было побольше таких офицеров и солдат, как поручик Черчилль, то они вероятно не несли таких тяжелых поражений"43.
      Купаясь в лучах известности - о его деяниях Милнер даже отправил в Лондон официальную депешу, - Черчилль стремился "развить успех": почти каждый день он отправлял в "Морнинг пост" телеграммы, подчас пространные. Конечно, его рассказ о бегстве, особенно интересовавший читателей, не соответствовал истине. Не желая даже намекать на полученную неожиданную помощь от Хоуарда и его близких, он представил дело так: "днем я скрывался, ночью путешествовал" и питался припасенными шоколадками44.
      Давно присущая Уинстону самоуверенность пышно расцвела в его корреспонденциях. Ссылаясь на беседы с бурскими лидерами и собранную информацию, он подчеркивал, что Трансвааль добивается новых территорий (Наталь, Кимберли) и ожидает предложений о мире со стороны Британии. "Придется признать, - продолжал он, - что мы вступили в бой с грозным и страшным противником". Экс-лейтенант знал, однако, рецепт победы. Наступать надо не колоннами по 25 тыс. человек, так как это ведет лишь к "чувствительным потерям", а "двинуть против них несметные полчища": 80 тыс., 150 орудий, приплюсовав "нерегулярные войска"45. Приобретенная сверхпопулярность не избавила Черчилля от критики. Не понравилось его наблюдение - "бур стоит трех-пяти английских солдат", да и тон поучений молодого дилетанта вызвал возражения. Газета "Морнинг лидер" саркастически сообщала: нам не удалось пока удостовериться в правильности информации, согласно которой военный министр "назначил Уинстона Черчилля командующим в Южной Африке".
      Между тем военное руководство и кабинет Великобритании фактически с конца декабря вступили на тот путь, который рекомендовал Черчилль: в Южную Африку из метрополии, доминионов и колоний направились многотысячные подкрепления, включавшие и необстрелянных юнцов-волонтеров. (Среди последних оказался и Джек Черчилль. Он был ранен в первом же бою 12 февраля на реке Тугела.) Туда же плыла военная техника. И новый командующий - седобородый, маленького роста фельдмаршал Робертс вместе с начальником штаба высокорослым гигантом генералом Китченером.
      Не дожидаясь прибытия в Кейптаун своего могущественного врага, Уинстон в ходе длительных бесед с Баллером попросился в действующую армию. После Суданского похода Китченер добился специального решения, запрещавшего военнослужащим заниматься журналистикой. Черчилль вовсе не собирался прекращать прибыльное сотрудничество с лондонской газетой, он сумел уговорить Баллера сделать для него исключение. И вот он опять лейтенант, служит в новой Южноафриканской легкой кавалерийской бригаде сверхштатным адъютантом ее командира! Необременительные обязанности, много свободного времени и возможностей быть в курсе событий. "Я прикрепил перо местной птицы к моей шляпе и зажил самой счастливой жизнью"46.
      В январе 1900 г. бригада в составе армии Баллера участвовала в кровопролитных сражениях в зоне Тугелы. Цель у англичан оставалась прежней - вызволить Лэдисмит из окружения. Две их очередные попытки форсировать реку и занять высоты к западу от Колензо провалились; несколько тысяч британцев было убито и ранено. В книге "Из Лондона в Лэдисмит" Черчилль подробно описал эти бои, высоко оценив действия командного состава наступавших войск. А позже он резко отозвался о прямолинейной тактике Баллера и его явных промахах: генерал, по утверждению Черчилля, плохо знал местность, был не в ладах с картой и не подозревал, что расположенная к востоку от Колензо гора Монте-Кристо и смежные холмы находятся с южной (британской) стороны Тугелы. Овладев ими, англичане обеспечили прорыв к Лэдисмиту47. Главная причина конечного успеха Баллера - о ней Черчилль лишь бегло упоминал - заключалась в достигнутом к февралю большом перевесе в живой силе и технике, усугубленному тем, что бурскому командованию пришлось снять с этого фронта несколько частей из-за ухудшившейся обстановки на других направлениях. В конце февраля буры отступили от Лэдисмита, мужественные защитники которого горячо приветствовали товарищей, пришедших к ним на помощь. А напористому лейтенанту-журналисту удалось, опередив коллег, первым взять интервью у командующего корпусом генерала Уайта!
      После визита в Кейптаун, куда его приглашал Милнер, Уинстон вернулся в свою бригаду, приданную большой группировке, наступавшей на столицу Оранжевой республики Блюмфонтейн. На равнине буры не смогли надолго сдержать продвижение противника, и англичане быстро оккупировали все. крупные города Оранжевой. Настала очередь Трансвааля.
      Весной 1900 г. бурские войска продолжали отступление и главным врагом для британцев на время стала эпидемия тифа. Теперь Черчилль воевал в кавалерийской дивизии. Дух приключений и мальчишеская дерзость не покидали его. При взятии Иоганнесбурга он вызвался доставить депешу генерала Хамилтона в ставку Робертса на велосипеде, переодевшись в штатское. Часть города еще оставалась под контролем буров. На улицах, вспоминал Уинстон, находилось много вооруженных людей, если бы меня схватили, расстрел был бы вполне вероятен48. Но все обошлось. Уинстон родился под счастливой звездой.
      Через несколько дней, 5 июня, британцы вступили и в Преторию. Казалось, война заканчивается. Черчилль счел свою миссию в Южной Африке завершенной. Тем более, что у него имелись сведения о предстоявшем досрочном роспуске палаты общин и новых выборах. Он обязательно примет в них участие и победит!
      ПАРЛАМЕНТАРИЙ
      20 июля 1900 г. Черчилль высадился с корабля в Саутхемптоне. По пути он почти закончил последнюю книгу о событиях о Африке - "Марш Яна Хамилтона". Его финансовое положение немного улучшилось. Однако Уинстону пришлось срочно заплатить долги леди Рэндольф, и очень кстати пришлась помощь кузена, герцога Мальборо, предоставившего 400 фунтов на предвыборную кампанию, а также этаж своего особняка в Лондоне.
      С согласия торийского избирательного штаба Уинстон на выборах, состоявшихся в сентябре, вновь баллотировался в Олдэме. Консерваторы ловко апеллировали к господствовавшим джингоистским настроениям в обществе и сохранили внушительное большинство в палате. Черчилль прошел в парламент, заняв второе место вслед за Эммотом. Его успех не был легкой прогулкой, так как еще один кандидат, Ренсимен, слыл "либералом- империалистом" и тоже одобрял агрессию в Африке. Все же ореол героя, лично сражавшегося с врагами, сказался, и Черчилль опередил соперника на 222 голоса.
      Сразу после выборов Уинстон занялся важнейшим, по его мнению, делом - стал почти ежедневно выступать, разъезжая по стране с лекциями и рассказами о войне с бурами. Все лекции хорошо оплачивались. Одна из особенностей этого тура состояла в том, что на роль председательствующего ему удавалось заполучить видных деятелей - Чемберлена, лорда Розбери и других. Их присутствие и вступительные слова увеличивали интерес аудитории. В декабре Черчилль отправился с аналогичными лекциями за океан. Утомительные странствия по США и Канаде принесли 1600 фунтов стерлингов. В целом к возвращению на родину - в феврале 1901 г. - Уинстон мог наконец считать свое финансовое будущее обеспеченным.
      Молодой депутат с упоением окунулся в парламентскую атмосферу, и уже 18 февраля произнес первую, так называемую "девическую" речь. Он взял слово после Д. Ллойд Джорджа, виднейшего "пробура", и критиковал занятую им позицию. В тот же вечер в курительной палате состоялось знакомство двух будущих лидеров. Произошел обмен мнениями. Ллойд Джордж: "Вы выступаете против прогресса!". Черчилль: "У Вас необычайно бесстрастный взгляд на Британскую империю"49.
      К войне в Африке Черчилль не раз обращался и позже. Он ссылался на свои подвиги. Так, в ответ на выпады депутата - полковника У. Кибон-Смита Уинстон восклицал: "Я имел честь служить на полях сражений, тогда как этот доблестный фокусник-полковник довольствовался тем, что "убивал Крюгера словом", пребывая в комфортной безопасности в Англии"50.
      Война в Африке продолжалась до весны 1902 г. Буры перешли к методам партизанских налетов и диверсий, наносили британцам сильные удары. Китченер, ставший здесь главнокомандующим, шел по линии свирепых репрессий. В концентрационные лагеря сгонялись женщины, дети и старики, генерал предлагал вообще депортировать все бурское население в Индонезию или на Мадагаскар51. Надо отдать должное Черчиллю - он решительно осуждал казни и весь комплекс террористических мер, за которые, разумеется, отвечало и торийское правительство. Если Китченер именовал буров "африканскими дикарями с белой "облицовкой"", то у Черчилля уже зрела мысль о том, что именно вместе с бурами следует в дальнейшем организовать стабильное управление обширными землями с преобладающим негритянским населением. Не ограничиваясь публичными выступлениями, Уинстон писал Милнеру, призывая прекратить "варварские" приемы и посодействовать компромиссному миру. Бурам надо помочь "признать поражение", сочетать "мир в Африке с честью Британии"52.
      Военный министр С. Дж. Бродрик под влиянием событий в Южной Африке весной 1901 г. предложил значительно усилить армию, увеличить ее состав в мирное время. В прессе замелькали сведения о возможном введении всеобщей воинской обязанности. Раз мы случайно превратились в милитаристскую нацию, говорил Бродрик, нам необходимо постараться остаться ею. 12 мая с критикой министра выступил депутат-заднескамеечник Черчилль. Его звонкая, хорошо аргументированная речь произвела большое впечатление. До той поры море и флот как-то выпадали из поля зрения кавалериста-политика Черчилля. Но в этом выступлении он доказывал, что морское могущество Британии и дальше должно быть основой ее государственного курса: мы "должны избежать рабского подражания бряцающим оружием империям европейского материка". Предлагаемые Бродриком меры бесполезны и слишком обременительны для бюджета, а деньги нам понадобятся на неотложные дела.
      В целом независимость суждений молодого парламентария встретила хороший прием в прессе. Авторитетный либеральный публицист Г. Мэссингем предсказывал: этот депутат "станет премьер-министром - надеюсь, либеральным премьер-министром Англии"53 (премьером коалиционного кабинета Черчилль станет только через 40 лет, но уже через десять, в 1911 г., возглавит морское министерство).
      Когда Черчилля спрашивали, что привело его в политику, он никогда не скрывал: амбиция, честолюбие, желание быть на авансцене. Но чтобы подкрепить помыслы о политическом взлете, нельзя ограничиваться одной сферой интересов, даже такой существенной, как дела военные. И в 1901-1903 гг. Уинстон последовательно расширял свои познания по самым важным и актуальным проблемам общественной жизни, включая и "скучные" - экономические. В беседе с В. Бонэм-Картер, дочерью Г. Асквита, он похвалялся: "Прежде всего я стал заниматься экономикой. И овладел ею за восемь недель"54.
      В начале XX в. Великобритания оставалась единственной великой державой, сохранившей приверженность фритреду. Но может быть, пора и ей переходить к протекционизму? Так поставил вопрос Джозеф Чемберлен, подчеркнув, что это стимулирует центростремительные силы в империи. Уинстон живо интересовался начавшейся полемикой. Простые британцы связывали "свободную торговлю" с дешевым хлебом и мясом. Учтя эти традиции, Черчилль примкнул к либеральным противникам Чемберлена. Уже в апреле 1902 г. он предостерегал: "старые раздоры" возродятся, если проблема фритреда будет официально выдвинута на первый план; новый бюджет уже предусматривает меры, ущемляющие интересы граждан. Нельзя, подчеркивал Черчилль, вводить такие налоги, которые нарушают установившиеся традиции и порядки55. Если Бальфур долго занимал в возникшей острой ситуации колеблющуюся позицию, то Уинстон, еще сидя на торийской скамье, опубликовал "открытое письмо": "Фритредеры всех партий должны объединиться на битву против общего врага"56.
      С большой речью, направленной против доводов Чемберлена, выступил Черчилль в Бирмингеме в ноябре 1903 г. Он активно участвовал в организации многолюдного митинга "Фритредерской Лиги" в Манчестере в феврале 1904 г.57
      На рубеже двух веков социальные контрасты в Великобритании не только не исчезали, но и углублялись; образовалась лейбористская партия, распространялись социалистические идеи. Впервые Черчилль начал тогда внимательно знакомиться с различными материалами, характеризовавшими положение рабочих и мелкой буржуазии, господствовавшие настроения и тенденции. Он не поленился проштудировать большой опус квакера С. Раунтри "О бедности", изданный в 1901 г. Выводы напрашивались: нельзя допускать усиления недовольства трудящихся, надо захватить инициативу в попытках предложить стране реформы в их интересах, не уступая ее не только социалистам, но и благонамеренным лейбористам. Как отмечала Б. Вебб, Уинстон еще был тогда против государственного вмешательства в больших масштабах, но уже настаивал на выработке программы помощи социально незащищенным слоям населения58. Под влиянием Дж. Клайнса, в то время тред-юнионистского деятеля в Олдэме, он стал ратовать за пересмотр антирабочего решения суда палаты лордов по делу Тэфской долины, ущемившего права профсоюзов59. В 1903 г. депутат-тори Черчилль голосовал за резолюцию в защиту профсоюзов, внесенную лейбористом Д. Шеклтоном.
      Демонстративная фронда Черчилля в палате общин и за ее пределами вызвала раздражение руководства партии. Был случай в марте 1904 г., когда Бальфур и его коллеги покинули зал, как только слово взял непокорный депутат60. А сам Черчилль убедился, что в обозримое время клан Сесилей, заправлявший делами консервативной верхушки, способен надолго затормозить его карьеру. К тому же тори, активно содействовавшие еще в 90-е годы успехам предпринимателей в классовых боях, лишились теперь симпатий не только трудящихся, но и многих буржуазных фракций. Будущее за либералами, выдвигавшими идеи реформ и обновления. И вот наступил майский день 1904 г. Войдя в зал заседаний нижней палаты, Уинстон Черчилль направился к скамьям оппозиции и занял здесь место рядом с Ллойд Джорджем. Через полтора года его включили в либеральное правительство.
      ЗАКЛЮЧЕНИЕ
      Мы перелистали первые страницы биографии Уинстона Черчилля. Сто лет назад в бурском плену ему исполнилось 25 лет. Совсем еще молодой человек, но уже своеобразная яркая личность. Прежде всего он отличается неиссякаемой энергией, жизнелюбием, жаждой играть первые роли на любом поприще - будь то спортивное состязание, поле боя или политическая арена. Пробудившись от умственной спячки к двадцати годам, Уинстон наверстывает упущенное в образовании, расширяет свои интеллектуальные горизонты; обнаруживается его немалый творческий потенциал, первоначально воплотившийся в военной журналистике; он уже близок к пониманию того, что события военной истории следует рассматривать в контексте истории политической.
      Натура Черчилля соткана из контрастов и противоречий - мальчишеская наивность и сухая расчетливость, неуемная страсть к романтическим приключениям и неожиданная способность к усидчивому труду за письменным столом. Впечатлительный, порывистый, Уинстон подчас опрометчив и непредсказуем. И он же не по годам рассудителен, тщательно взвешивает все возможности и шансы по обеспечению быстрейшей политической карьеры. Безмерное честолюбие подкреплено "джентльменским набором" средств, не всегда прозрачно-белоснежных; в личных интересах максимально используются принадлежность к "ядру" британской элиты, родственные связи и приятели (Черчиллю не дано было иметь настоящих друзей).
      Политические симпатии и убеждения Уинстона, частично унаследованные от отца, определились довольно рано: Британия в предстоящем новом, XX столетии призвана сохранить и укрепить статус первой колониальной, морской и торговой державы. Никаких уступок местному "цветному" населению в Индии и других владениях. Сходные ретроградные позиции он будет неуклонно защищать и относительно женской эмансипации. Даже в 1928 г., когда кабинет решал вопрос о полном уравнении женщин метрополии в политических правах, единственным министром, проголосовавшим против, оказался Черчилль. С молодых лет Уинстон стал и яростным противником социализма.
      И тот же Черчилль подходил к ряду кардинальных политико-экономических проблем более рационально, проницательно оценивая вероятные последствия роста недовольства народных масс существующими порядками. Еще в 1899 г. в Олдэме он произнес: "Мы за социальную реформу", позже начал активно ратовать за принятие срочных мер по снятию социальной напряженности, выступив против проводившегося консервативным правительством непопулярного курса. Политическая гибкость и прагматизм привели Черчилля в лагерь либералов, а вскоре и в состав нового кабинета.
      Примечания
      1. Churchill. A Mayor New Assessement of His Life in Peace and War. Ed. by R. Blake and W.R. Louis. Oxford, 1993; Churchill as Peacemaker. Ed. by Y.W. Muller. Cambridge, 1997.
      2. Трухановский В. Г. Уинстон Черчилль. Политическая биография. М., 1968 (4-е, последнее, издание. М., 1989).
      3. Churchill. A Mayor New Assessement, p. 10.
      4. Цит. по: Guedalla Ph. Mr. Churchill. A Portrait. London, 1941, p. 26.
      5. См. подробнее: И. М. Узнародов. Лорд Рендольф Черчилль и торийская демократия. - Викторианцы. Ростов-на-Дону, 1996.
      6. Guedalla Ph. Op. cit., p. 33.
      7. Churchill W. S. My Early Life. London, 1979. p. 23; Churchill R. S. Winston S. Churchill, v. I. Boston, 1966, p.109.
      8. Churchill by His Contemporaries. Ed. by Ch. Eade. New York, 1954, p. 4-5.
      9. Churchill R. S. Op. cit., p. 176.
      10. Churchill W. S. My Early Life, p. 74, 82-83; Thomson R. W. The Yankee Marlborough. London, 1963, p. 66; Weill U. und Weill O. Churchill und der britische Imperialismus, Bd. I. Berlin, 1967, p. 78.
      11. Report of Committee Appointed by the Secretary of State to Inquire into the Education and Training Officers of the Army (Cd 993), 1902, p. 21.
      12. Ibid., p. 29, 30.
      13. Churchill R. S. Op. cit., p. 254, 261.
      14. Ibid., p. 266.
      15. Ibid., p. 367.
      16. Churchill R. S. Op. cit., p. 268.
      17. Churchill W. S. My Early Life, p. 106.
      18. Churchill R. S. Op. cit., p. 377.
      19. Цит. по.: Mendelsohn P. The Age of Churchill. London, 1961, p. 116.
      20. Churchill R. S. Op. cit., p. 345-346.
      21. Ibid., p. 343-344, 349.
      22. Churchill W. S. Frontiers and Wars. London, 1962, p. 28-30, 65, 71, 88, 125.
      23. Ibid., p. 82, 100, 110.
      24. United Service Magazine, 1898, August, p. 58.
      25. Cannadine D. The Decline and Fall of the British Aristocracy. New Haven, 1990, p. 270.
      26. См. Виноградов К. Б. Вверх по Нилу... На пути к Фашодскому кризису. - Новая и новейшая история, 1998, N 5.
      27. Алданов М. Современники. Рига, 1928, с. 40.
      28. Churchill R. S. Op. cit., p. 400, 403.
      29. Report of Committee Appointed... to Inquire Into the Nature of the Expenses Incurred by Officers of the Army (Cd. 1421), 1903, p. 7-8.
      30. Steevens G. W. With Kitchener to Khartum. London, 1899, p. 371-379.
      31. После сражения при Омдурмане с санкции сирдара солдаты добивали раненых, уничтожали пленных; была разрушена и осквернена гробница Махди, а его останки выброшены в Нил.
      32. Churchill W. S. The River War, v. II. London, 1899, p. 394-396.
      33. Churchill as Peacemaker, p. 61.
      34. Mendelsohn P. Op. cit., p. 133.
      35. Churchill W. S. My African Journey. London, 1909, p. 118-124.
      36. Churchill W. S. My Early Life, p. 229. Позже Ренсимен и Черчилль стали министрами в правительстве Асквита, а через 40 лет снова жарко спорили: Ренсимен примкнул к "умиротворителям" Гитлера.
      37. Черчилль - леди Рэндольф, 3 ноября 1899 г. - Churchill R.S. Op. cit., p. 445.
      38. Atkins I. В. The Relief of Ladysmith. London, 1900, p. 75-76.
      39. Churchill W. S. Thoughts and Adventures. London, 1932, p. 14-16.
      40. Churchill as Peacemaker, p. 133-14.
      41. Черчилль оставил отменно вежливое, но не лишенное язвительности послание на имя военного министра Трансвааля ( Churchill W. S. Frontiers and Wars, p. 400-401). Холдейн и Броки позже также бежали из Претории, проделав замысловатый и долгий путь через Свазиленд, они достигли Мозамбика. Но их приключения - после сенсационного бегства Черчилля - не привлекли большого внимания.
      42. Цит. по: Mendelsohn P. Op. cit., p. 147.
      43. Новое время, 15 (17) декабря 1899 г.
      44. Новое время, 20 декабря 1899 г. - 1 января 1900 г.
      45. Цит. по: Новое время, 22 декабря 1899 г. - 3 января 1900 г.
      46. Churchill W. My Early Life, p. 313.
      47. Ibid., p. 315-334.
      48. Ibid., p. 355-356.
      49. Churchill R. S. Ор. cit., v. II, р. 6-9.
      50. The Irrepressible Churchill. London, 1988, p. 38. Выражение "убить Крюгера словом (ртом)" пустил в ход Р. Киплинг.
      51. Magnus Ph. Kitchener. Portrait of an Imperialist. London, 1958, p. 185-186.
      52. Churchill as Peacemaker, p. 138.
      53. Daily Chronicle, 13.V.1901.
      54. Bonham-Carter V. Winston Churchill. An Intimate Portrait. New York, 1965, p. 77.
      55. The Parliamentary Debates. House of Commons. S. 4, v. 56, p. 77.
      56. Цит. по: Guedalla Ph. Op. cit., p. 109.
      57. Churchill W. S. For Free Trade. A Collection of Speeches. London, 1906, p. 28-43.
      58. The Diary of Beatrice Webb, v. II. London, 1986, p. 327.
      59. Churchill. A Mayor New Assessement, p. 114.
      60. Позже, вспоминая о переходе Черчилля к либералам, Дж. Чемберлен скажет: Артур (Бальфур. - Авт.) ошибся, допустив его уход.
    • Бондаревский Г. Л. Освободительная борьба народов Йемена в конце XIX в. и позиция Великобритании
      Автор: Saygo
      Бондаревский Г. Л. Освободительная борьба народов Йемена в конце XIX в. и позиция Великобритании // Вопросы истории. - 1971. - № 6. - С. 100-115.
      История и особенности турецкой экспансии на Аравийском полуострове почти не исследованы. Это объясняется в первую очередь отсутствием опубликованных документов и недоступностью архивов. Между тем эта проблема представляет значительный интерес. Классики марксизма-ленинизма указывали, что и в докапиталистический период правящие круги эксплуататорских обществ проводили колониальную политику1. В XIX в. эту политику осуществляли и такие крупные азиатские державы, как Османская империя. Конспектируя книги Г. Морриса "История колонизации" и Д. Гобсона "Империализм", В. И. Ленин среди стран, обладавших к началу XX в. колониями, упоминал и Турцию2.
      Колониальная политика Турции по целям, методам и последствиям существенно отличалась от политики капиталистических и тем более империалистических государств, поскольку доходы с захваченных земель доставались преимущественно феодально-помещичьей верхушке. Эксплуатация колоний в определенной мере способствовала консервации феодальных отношений, тормозила социально-экономическое и политическое развитие самой Турции и закабаленных ею арабских стран. Захватническую политику на Аравийском полуострове проводили как реакционные представители правящего класса страны, так и сторонники буржуазных реформ - лидеры "новых османов". Тесно связанный с последними и даже пытавшийся проводить в жизнь их идеи, генерал-губернатор Багдадского вилайета, а затем и великий визирь Мидхат-паша был одним из основных инициаторов этих захватов. Характерно также, что эта политика проводилась, несмотря на противодействие со стороны Великобритании, хотя "новые османы" и Мидхат-паша придерживались проанглийской ориентации. Вторжение турецких войск в Йемен в 1871 г. было вызвано стремлением турецкой правящей верхушки захватить богатства этой страны, поставить под свой контроль вывоз кофе и ввоз табака, нажиться на всевозможных поборах, налогах и пошлинах, установить свое влияние на морском пути в Персидский залив. Важное значение имели и религиозно-политические соображения: попытка суннитского султана-халифа подчинить йеменского имама, исповедовавшего шиизм зейдитского толка3. Последнее обстоятельство было особенно важным, поскольку Йемен граничил с мятежным Хиджазом, на территории которого расположены священные города Мекка и Медина. О планах Турции в этом районе свидетельствует завоевание Мидхатом-пашой в 1871 г. западного побережья Персидского залива, йеменская политика Великобритании вплоть до конца 60-х годов XIX в. характеризовалась упрочением позиций в Адене и установлением договорных (но еще не протекторатных) отношений с правителями близлежащих к нему княжеств. Открытие в 1869 г. Суэцкого канала коренным образом изменило роль и значение Красного моря, а также Йемена и Адена в мировой политике и экономике и внесло существенные изменения в английскую политику в этом районе. Крупнейшие транспортные и торговые компании ("Пенинсулар энд ориентал стим навигейшн компани", "Бритиш Индиа стим навигейшн компани", "Макиннон, Маккензи энд компани"), заинтересованные в сохранении монополии на торговые и транспортные операции в Персидском заливе, Красном море и западной части Индийского океана, энергично требовали от британского правительства немедленного расширения английской сферы влияния в Южной Аравии, захвата Сомали, активного противодействия колониальной и торговой экспансии других держав. Аден быстро превращался в опорный пункт английской политики не только в Южной Аравии, но и в Восточной Африке. Директора правлений упомянутых компаний вскоре стали членами совета Всеобщей компании Суэцкого канала, активными участниками Ассоциации по снабжению углем транспортных компаний, которая открыла свой филиал в Адене. Они были теснейшим образом связаны с влиятельным Индийским советом при министерстве по делам Индии в Лондоне и колониальными властями в Индии. Несмотря на противодействие министерства иностранных дел и многих видных деятелей парламента, этим воротилам торговых и транспортных компаний удалось добиться решения, объявлявшего Аден и прилегавшие к нему территории, а также протекторат Сомали частью... Британской Индии. Английские чиновники в Адене и резиденты в Сомали, так же как и их "коллеги" в Персидском заливе, вплоть до 1937 г. (за исключением Сомали) подчинялись губернатору Бомбея и генерал-губернатору Индии, а оккупационные войска в этом районе - английскому командующему Западно-Индийским военным округом. Это давало возможность избегать контроля со стороны английского парламента при проведении карательных экспедиций и даже больших военных операций, финансировать завоевательную политику в Южной Аравии за счет индийского бюджета и проводить ее при помощи сипаев4.
      Учитывая заинтересованность влиятельных колониальных групп и транспортных компаний в расширении позиций в Южной Аравии, британский политический резидент в Адене в ноябре 1870 г. внес в Лондон через генерал-губернатора Индии предложение: не только расширить английскую сферу влияния в этом районе, но и вступить в договорные отношения с шейхом наиболее влиятельного из зейдитских племен Йемена ду мухаммед - Халид бин Хусейном и установить ему ежегодную субсидию5. Это должно было поставить под английский контроль не только прилегающие к Адену районы, но и значительную часть Йемена. Однако в период острейшего политического кризиса, вызванного франко-прусской войной и Парижской Коммуной, английскому правительству было не до этого. Между тем турецкие власти использовали обострение борьбы между вождями зейдитских племен севера и шафиитских племен побережья и начали экспансию в Йемен, которая завершилась в 1872 г. оккупацией Саны и превращением этой страны в вилайет Османской империи. Формальным поводом для вступления турецких войск в Горный Йемен послужило приглашение имама Сейида Мохсина аль-Шехари, рассчитывавшего с помощью турок восстановить свою власть над всей страной.
      На первых порах Мохсин аль-Шехари оказывал значительную поддержку новым хозяевам страны, стремившимся распространить свое влияние вплоть до Адена. В том же 1872 г. он по турецкой указке направил послание султану Лахеджа, союзнику англичан, призывая его признать турецкий сюзеренитет6. Получив отказ, Мохсин аль-Шехари вмешался в конфликт этого султана с бежавшим под покровительство турецких властей правителем Хаушаби, энергично поддержав притязания последнего. Столкновения между местными правителями переросли в англо-турецкий конфликт. Британские власти в Адене непрерывно бомбардировали свое правительство телеграфными меморандумами, добиваясь согласия на активизацию политики в этом районе. Английский посол в Стамбуле требовал вывода турецких войск из княжеств, правители которых когда-либо заключали соглашения с колониальными властями Адена. Однако правительство Османской империи и в особенности местные турецкие власти в Йемене оказывали упорное противодействие.
      В октябре 1873 г. вице-король Индии лорд Нортбрук, которому были подчинены аденские власти, предложил отправить в Южный Йемен крупный экспедиционный корпус7. Правительство либералов, стоявшее тогда в Англии у власти, не решалось на такую меру. Министр иностранных дел Гренвиль и его заместитель Тентерден указывали, что осуществление предложения Нортбрука чревато серьезными последствиями, в том числе вооруженным столкновением между Англией и Турцией, опасным в условиях европейского кризиса, осложнений на Балканах, а также обострения англо-русских отношений в Средней Азии. Тем не менее не только английские власти в Адене, но и министерство по делам Индии в Лондоне, равно как и руководители крупнейших пароходных и торговых компаний - "Пенинсулар энд ориентал стим навигейшн компани", "Бритиш Индиа стим навигейшн компани", "Макиннон, Маккензи энд компани", - самым энергичным образом поддерживали идею военной экспедиции в Южный Йемен. И все же премьер-министр Гладстон отклонил предложение об установлении английского протектората над Южным Йеменом, ссылаясь на то, что такая акция резко ухудшит отношения Великобритании с Турцией, которые, как он подчеркнул, "так важны для соблюдения мира на Востоке". Гладстон явно опасался также сопротивления местных племен. Он заявил: "Было бы непростительным сделать из этого (района. - Г. Б.) второй Золотой берег"8.
      Внутренняя история Йемена в 70 - 90-е годы XIX в. принадлежит к числу наименее исследованных проблем. Многочисленные донесения чиновников британской колониальной и дипломатической службы в странах бассейна Красного моря, хранящиеся в Национальном архиве Индии, позволяют осветить особенности колониальной политики не только Англии, но и Турции и положение в Йемене в рассматриваемый период. Первый этап турецкого господства (1872 - 1876 гг.) может быть охарактеризован как своеобразный турецко-зейдитский кондоминиум, и не только потому, что турецкие войска вступили в страну по приглашению имама Мохсина аль-Шехари, но и потому, что районы Йемена севернее, северо-западнее и северо-восточнее Саны оставались под властью зейдитских шейхов. Кроме того, значительная часть зейдитских феодалов во главе с имамом и его многочисленными родственниками получала крупные пенсии от турок и принимала активное участие в управлении страной. Под управлением зейдитов находились и такие крупные административные и ремесленные центры, как Баджиль, расположенный на торговых путях юго-западнее Саны и входивший в "сферу влияния" не зейдитских, а шафиитских племенных вождей. Наконец, зейдитские шейхи получали большие доходы и от посреднических операций по снабжению турецких войск и администрации9.







      Турки и их йеменские союзники


      Стремление османских колонизаторов к сговору с зейдитской феодально- племенной верхушкой объяснялось не только трудностями, возникавшими при управлении вольнолюбивыми горцами Йемена. С первых дней оккупации Саны турецкие власти, ссылаясь на то, что районы Южной Аравии составляли неотъемлемую часть йеменской территории, старались из политико- стратегических соображений распространить свое господство на всю Южную Аравию (за исключением собственно Адена). С этой целью широко использовались династические, экономические и политические связи, а также территориальные притязания зейдитских феодалов, духовных и светских вождей на районы, примыкавшие к Адену. Однако планы турецких экспансионистов отнюдь не ограничивались районом Адена. И в Стамбуле и в штабе турецкого генерал-губернатора в Сане разрабатывались проекты подчинения Хадрамаута и выхода через Оман к Персидскому заливу. Для осуществления всех этих планов власти Османской империи стремились заручиться содействием имама и влиятельных шейхов племен Северного и Восточного Йемена, что в конечном счете и было одной из важнейших основ турецко-зейдитского кондоминиума в Йемене.
      Наступательная политика Порты в Южной Аравии сталкивалась с агрессивными планами английских колонизаторов. Лишь острые столкновения с Францией в Африке и Россией в Азии несколько сдерживали пыл британских захватчиков на юге и юго-востоке Аравийского полуострова. Но это отнюдь не означало, что они согласны были передать эти важные в стратегическом отношении районы туркам. Стремясь избегнуть открытого конфликта с Великобританией в Южной Аравии, турецкая дипломатия вынуждена была маневрировать, что было причиной разногласий среди правящих кругов Османской империи. 14 декабря 1873 г. военный министр Хусейн Авни-паша обвинил великого визиря Мехмет Рюштю-пашу и министра иностранных дел Решида-пашу в том, что они фактически поощряют Англию в ее действиях в Йемене. В начале 1874 г. Хусейн Авни-паша сам стал великим визирем, сохранив при этом портфель военного министра. 28 января 1874 г. турецкий посол в Лондоне вручил Гренвилю пространную ноту, в которой указывалось, что территории Лахеджа и Хаушаби являются неотъемлемой частью Йемена, принадлежащего Османской империи. Посол подчеркнул, что Аравия - родина ислама, а султан как наместник пророка и глава халифата является покровителем священных городов ислама и господином всего Аравийского полуострова10. В Форин оффисе это заявление расценили как подготовку к тому, чтобы предъявить претензии не только на окрестности Адена, но и на Хадрамаут и часть Омана. В марте 1874 г. турецкие войска неожиданно оккупировали расположенный на основном караванном пути из Саны в Аден и имевший поэтому большое военное и политическое значение пункт Далу - главный город одноименного эмирата и входящей в его состав территории Амири.
      После прихода к власти консервативного правительства Дизраэли (февраль 1874 г.), тесно связанного с наиболее агрессивными колониальными кругами, британские колониальные власти в Адене и Индии вновь вносят предложение об объявлении протектората над Южной Аравией. В мае 1875 г. британский политический резидент в Адене генерал Шнейдер представил развернутый план "освобождения" Далы с использованием значительных воинских сил, в том числе пехотных, артиллерийских и саперных. Тентерден написал на этом проекте: "Шнейдер предлагает начать войну против Турции"11. Однако до этого не дошло. Увеличение численности английских войск в районе Адена, нажим по дипломатической линии, а также напряженность внутриполитической обстановки в Константинополе, где в течение мая - августа 1876 г. были свергнуты два султана подряд, привели к тому, что в сентябре 1876 г. турецкие войска эвакуировали Далу и всю окружающую ее территорию Амири. Планы Османской империи, добивавшейся присоединения Южной Аравии к Йемену и выхода к Баб-эль-Мандебскому проливу, провалились. Британские колонизаторы существенно расширили свою сферу влияния за счет важной в стратегическом и экономическом отношении территории Далы, а также Восточного Йемена.
      Провал южноаравийских планов турецкой правящей верхушки был непосредственно связан с обострением финансового и политического кризиса Османской империи в 1873 - 1876 годах. В октябре 1875 г. Порта объявила о частичном банкротстве. Против турецких угнетателей поднялись в 1875 - 1876 гг. народы Балканского полуострова12. Ухудшение международного и внутреннего положения Османской империи, энергичное противодействие Великобритании сделали невозможным продолжение наступательной политики на юге Аравии. Тем самым отпала необходимость в сохранении турецко-зейдитского кондоминиума над Йеменом. Обострение обстановки на Балканах и подготовка войны с Россией требовали укрепления духовного авторитета султана-халифа (суннита), что делало нецелесообразным дальнейшее сотрудничество с еретиками-зейдитами. Кроме того, финансовый кризис повлек за собой усиление финансово-экономической эксплуатации Йемена турками. Немалую роль сыграла и общая тенденция к централизации Османской империи, усилившаяся с принятием конституции 1876 года. В конце 1876 - начале 1877 г. турецко-зейдитский кондоминиум в Йемене был ликвидирован, зейдитские шейхи лишились пенсий, были изгнаны с теплых местечек в местной администрации, турецкие власти взяли в свои руки управление основными йеменскими городами, в том числе и Баджилем, внутренняя торговля была обложена высокими пошлинами13.
      В этих условиях феодально-племенная верхушка 14 основных зейдитских племен во главе с имамом Мохсином, поддержанная купечеством и ремесленниками, переходит к борьбе с турецкими захватчиками. Беспощадная эксплуатация населения Йемена, бесчеловечная расправа со свободолюбивыми горцами, жестокие преследования на религиозной почве, особенно усилившиеся при новом султане Абдул-Хамиде II, - все это объединило народы Йемена. Освободительная борьба против турецких захватчиков проходила под лозунгами феодального национализма и характеризовалась свойственной подобным движениям противоречивостью. Обнаружилась, в частности, склонность феодально-племенной верхушки к сговору с английскими колонизаторами.
      В 1877 - 1878 гг. между турецкими войсками и населением Йемена имели место серьезные военные столкновения. Особенно крупный конфликт произошел в ноябре - декабре 1877 г., когда турецкие войска безуспешно пытались проникнуть в центр зейдитских владений - район Саады. Установилось неустойчивое равновесие. Власть имама, несмотря на противодействие османской администрации, распространилась на все территории, расположенные к северу, северо-западу и частично северо-востоку от Саны. Такое положение в Йемене сохранялось до июля 1878 г., до смерти имама Мохсина аль-Шехари. В середине 80-х годов зейдиты усиленно распространяли версию, что Мохсин передал свое звание, права и привилегии активному проповеднику зейдитского учения Шараф эд-Дину, женатому на его дочери, и оставил ему в наследство свое имущество, причем последний будто бы тогда же был единогласно избран имамом зейдитов14. Версия эта в искаженном виде проникла и в английскую историографию15.
      В действительности провозглашение Шараф эд-Дина имамом осенью 1878 г. происходило в условиях острого конфликта местной феодально-племенной верхушки с турками. По-видимому, феодалы и вожди племен не смогли договориться между собой о том, кто же займет пост имама, ибо было принято решение просить английские колониальные власти в Адене включить всю территорию Йемена севернее, северо-западнее и северо-восточнее Саны в состав британских владений. В середине сентября 1878 г. в Адене появился представитель зейдитской правящей верхушки кади Яхья бин Мухамед аль-Хашими с письмом, подписанным верховными шейхами и эмирами 14 зейдитских племен, в том числе племени ду мухаммед. В письме от "эмиров и шейхов зейдитов великому английскому правительству", датированном 17 шаабана 1295 г. (сентябрь 1878 г.), указывалось: "Мы предлагаем передать владение над всей нашей страной вам, а в качестве гарантии этого мы дадим вам заложников, будем слушаться вас и подчиняться вам. Те из арабских вождей наших племен, которых вы захотите увидеть у себя, приедут к вам. Намекните нам только, что вам нужно от нас. Мы посылаем это письмо с кади Яхья, который уполномочен нами выполнить все ваши указания"16. 25 сентября 1878 г. английский резидент в Адене генерал Лох дал следующий ответ: "Я должен объяснить вам, о друзья, что вы в настоящее время находитесь в пределах Турции, и что турецкие и другие территории находятся между вашей страной и британской границей, и что великое правительство не имеет желания вторгаться в чужие пределы так же, как оно не допустит вторжения в свои пределы. Кроме того, я считаю, что великое правительство в настоящее время не имеет желания расширять свои нынешние границы, и поэтому я уверен, что великобританское правительство, которому будет направлена ваша петиция, в настоящее время не примет вашего предложения"17.
      Получив такой ответ, шейхи зейдитских племен избрали имамом Шараф эд-Дина и начали самостоятельно готовиться к борьбе с турками. В 1881 - 1882 гг. военные действия развернулись на всем пространстве между Саадой и Саной. Тесня противника, зейдиты заняли всю территорию племени архат вплоть до Садана. Активную деятельность по сколачиванию антитурецкой коалиции йеменских племен развернул алжирский эмигрант сейид Аль-Мановар, проживавший длительное время в Йемене. Его проповеди способствовали разжиганию религиозного фанатизма18. Особенно осложнилось положение турецких войск в районах, прилегающих к Сане, весной 1882 г. в связи с серьезными беспорядками в Ходейде, служившей им основной базой на побережье Красного моря. Там скопилось большое количество раненых турецких солдат, которые ждали отправки в Стамбул. Не получая в течение 40 месяцев денежного содержания, они восстали, захватили здание таможни и 20 дней удерживали его в своих руках19.
      События в Ходейде совпали с восстанием племен Асира. Против турецкого господства поднялись крупнейшие племена страны - шамран, хумран, бану-назир. Объединившись под руководством шейха Ахмеда бин-Фазла, сына казненного турками правителя Асира, племенные ополчения осадили порт эль-Лохея. В феврале 1882 г. они дважды врывались в город, а в марте, вытесненные подоспевшими турецкими подкреплениями, отступили в горные районы на северо-западе страны, перерезав при этом все коммуникации между побережьем и главным городом Асира - Абха. Перепуганное турецкое командование начало срочно перебрасывать войска из Джидды и Ходейды в Асир. В донесении английского вице-консула в Джидде указывалось, что "восстал весь Асир"20. Впервые против турецких колонизаторов одновременно выступили и зейдитские и шафиитские племена. Лишь огромным напряжением сил, с помощью артиллерии и путем подкупа отдельных шейхов турецкому командованию удалось упрочить свое положение на побережье. Однако севернее Саны, то есть на зейдитской территории, оно по-прежнему было бессильно.
      В конце 1883 г. военные действия в Северном и Северо-Западном Йемене возобновились. С йеменской стороны в 1884 г. выступили ополчения и отряды тех зейдитских племен, шейхи и эмиры которых за 6 лет до этого предлагали признать британский протекторат и таким образом сохранить по крайней мере часть своих доходов и влияния, используя англо-турецкие противоречия. Турецкое командование двинуло в район Хаджа и Дафира 17 полков. Не добившись успеха, оно попыталось организовать покушение на имама. Когда и оно не удалось, агенты генерал-губернатора Йемена через вождей племени хашид предложили феодально-племенной верхушке зейдитов прекратить восстание за огромную по тем временам сумму (20 тыс. талеров), но это предложение было также отклонено21. Военные действия продолжались с переменным успехом. Характерно, что в своих донесениях в Бомбей и Калькутту исполнявший обязанности английского резидента в Адене майор Хантер (автор известного труда об Адене22) настоятельно рекомендовал своему начальству избегать всякого вмешательства в йеменско-турецкий конфликт, ибо это могло крайне осложнить положение британских владений. Одновременно его волновали усилившиеся слухи о том, что Порта собирается назначить бывшего правителя Дофара сейида Фадла генерал-губернатором Йемена23. В придворных кругах Стамбула были убеждены, что только Фадл, известный своими антибританскими настроениями, пользовавшийся доверием султана Абдул-Хамида, способен не только сохранить турецкое господство в Йемене, но и распространить его на Юго-Восточную Аравию. Более опасную для англичан кандидатуру на пост генерал-губернатора Йемена трудно было найти, ибо он получил согласие Абдул-Хамида на захват Дофара и Хадрамаута и присоединение их к Йемену24. Поэтому англичане приняли меры, чтобы задержать Фадла в Стамбуле. Тем временем турецким властям удалось ослабить натиск зейдитских племен и вынудить Шараф эд-Дина отступить к Сааде.
      Длительные военные действия не способствовали, однако, упрочению турецких позиций в Йемене, чем поспешили воспользоваться британские колонизаторы. Во второй половине 80-х годов начинается новый этап их экспансии в Йемене, что было связано с международными событиями того периода, в первую очередь с улучшением англо-германских отношений, а также образованием Средиземноморской Антанты и некоторым ослаблением напряженности в англо-русских отношениях. Захват Кипра в 1878 г. и в особенности оккупация Египта в 1882 г. значительно усилили политические и стратегические позиции Великобритании на Ближнем Востоке и привели к резкому обострению англо-турецких отношений. Все это развязало руки сторонникам английской экспансии на юге Аравийского полуострова, которые еще в 1878 г., когда в Бомбее, Калькутте и Лондоне изучали предложения зейдитской верхушки о готовности перейти в английское подданство, в резкой форме выражали недовольство слишком поспешными, как они считали, действиями резидента, ответившего, как уже отмечалось выше, отказом. К их числу принадлежал и руководитель департамента по иностранным делам английской администрации в Индии А. Лийал, в дальнейшем один из влиятельнейших членов Индийского совета в Лондоне. Особенно он возмущался тем, что Лох в ответе зейдитам признал, что они "находятся в пределах Турции". В своей телеграмме в Бомбей от 24 апреля 1879 г. Лийал потребовал, чтобы Лох представил объяснения по поводу своего опрометчивого шага. В директивах, направленных в Аден в 1879 г., английские власти в Индии настоятельно требовали, чтобы Лох и его преемники ни при каких условиях не фиксировали в письменном виде, что владения зейдитских шейхов, расположенные к северу, северо-западу и северо-востоку от Саны, признаются частью Йеменского вилайета Османской империи25.
      Об усилении британской агрессии на юге Аравийского полуострова свидетельствовали события, связанные с упоминавшимся уже продолжительным англо-турецким конфликтом по вопросу об эмирате Дала. В 1872 г. правителем Далы стал Али Мокбил, признавший турецкий сюзеренитет над всем эмиратом. В 1873 г. после посещения Адена с целью установления контакта с английскими властями он был арестован турками, посадившими на престол его дядю Мухаммеда Масаада. Хотя под давлением британских дипломатов турецкие власти и освободили Али Мокбила, они по-прежнему признавали правителем его дядю. В эмирате разгорелась кровопролитная гражданская война, в ходе которой Мухаммед Масаад был убит. Турецкие власти предложили Али Мокбилу стать правителем Далы при условии, что он вновь признает османский сюзеренитет. Под давлением из Адена Али Мокбил отказался; тогда турецкое командование утвердило сына убитого эмира Абдуллу Масаада правителем Далы и Амири. Последовал новый демарш английского посольства в Стамбуле, и, поскольку описываемые события происходили в разгар национально-освободительного движения на Балканах, Порта вынуждена была отступить, и Али Мокбил вновь торжественно въехал в Далу, откуда в 1876 г., как уже отмечалось выше, были выведены турецкие войска. Однако гражданская война в княжестве продолжалась, поскольку турецкие власти по-прежнему негласно поддерживали Абдуллу Масаада. Так было до 1879 г., когда при поддержке англичан и их союзников Али Мокбил стал хозяином почти на всей территории эмирата, за исключением ее северо-западной части. В марте 1880 г. в эмирате опять появились турецкие войска. Али Мокбил снова обратился за помощью в Аден, откуда в Далу был направлен крупный отряд с артиллерией. Воспользовавшись пребыванием британских войск в княжестве, аденские власти подписали 2 октября 1880 г. соглашение с Али Мокбилом, по которому он обязался поддерживать "дружеские отношения" с англичанами и обеспечивать бесперебойное передвижение караванов по дорогам княжества. За это ему выплачивалось пособие в 50 талеров.
      В мае 1881 г. это соглашение было ратифицировано вице-королем Индии. Британские колонизаторы получили возможность активно вмешиваться в пограничные конфликты между Али Мокбилом и местными турецкими властями в йеменских городах Катабе и Таиззе. При поддержке англичан отряды Али Мокбила в течение 1883 - 1885 гг. систематически вторгались на йеменскую территорию, нападали на караваны, облагали данью племена, проживавшие за пределами эмирата. Это крайне накалило обстановку во всей пограничной полосе, но британские власти продолжали поддерживать Али Мокбила. Уж очень выгодным было стратегическое положение Далы. Проблема границ между Далой и Восточным Йеменом оставалась неурегулированной. Однако весной 1885 г. в связи с обострением русско-английских отношений в Средней Азии и осложнением положения в бассейне Красного моря (вследствие разгрома махдистами англо-египетских войск в Судане, а также упрочения французских позиций в Обоке и оккупации Италией Массауа) в Лондоне решено было договориться с турками о временном модус вивенди в вопросе о границах Далы.
      Упрочение британских позиций в Дале было широко использовано для всемерного расширения английского влияния в Южной Аравии. В 1883 - 1895 гг. по предложению вице-короля Индии Дафферина и вопреки протестам Гладстона был установлен официальный протекторат над теми княжествами вблизи Адена, с которыми у английских, властей до этого были лишь договорные отношения26. Это не только укрепило позиции Великобритании на юге Аравийского полуострова, но и способствовало ослаблению турецкого влияния в Йемене. В 1890 г. после смерти Шараф эд-Дина имамом становится Мухаммед ибн Яхья Хамид эд-Дин, в 1891 г. возглавивший новое, более мощное выступление против турецкого господства, в котором приняли активное участие как зейдитские, так и другие племена, населявшие Йемен. До настоящего времени в литературе нет подробного исследования этого движения. Ряд авторов ошибочно считает, что восстание началось не в 1891 г., а в 1892 году27. Французский специалист по арабским проблемам Е. Юнг без всяких оснований утверждает, что это движение вообще не имело существенного значения28. Известный английский востоковед Г. Филби сводит его почти исключительно к деятельности имама Мухаммеда ибн Яхья Хамид эд-Дина, ограничивает район восстания горными территориями Йемена, непомерно раздувает значение религиозной стороны выступления29. Четкую характеристику причин восстания дает лишь В. Б. Луцкий30.
      Усиление эксплуатации Йемена, бесконечные поборы и вымогательства, жадность и коррупция турецкой администрации, колоссальные злоупотребления при взимании налогов - все это превратило страну в кипящий котел уже в конце 80-х годов. По свидетельству корреспондента "The Times", посетившего Йемен, ополчение племен Восточного Йемена, возмущенное произволом турецкого правителя города Дамар, еще в 1889 г. ворвалось в город и взорвало резиденцию паши, не пощадив жен и детей правителя31. Таких столкновений было немало.
      Весной 1891 г. началось восстание в Асире. Известие о первых успехах повстанцев, разгромивших ряд турецких гарнизонов на побережье, произвело большое впечатление в Стамбуле. Султана Абдул-Хамида II и его ближайшее окружение особенно беспокоили два обстоятельства: возможность соединения повстанцев Асира с отрядами имама Мухаммеда, а также тесная связь, которую восставшие поддерживали с английской агентурой (повстанцы Асира были снабжены английским оружием). Тем временем восстание охватило и Йемен. В июне 1891 г. в кровопролитном сражении близ Шабила был полностью уничтожен турецкий отряд Аариф-бея. Османским подкреплениям, прибывшим в начале июля в Ходейду, не удалось пробиться в Сану, поскольку коммуникации между горными районами Йемена и побережьем были перерезаны повстанцами. Турецкий гарнизон в Сане был осажден. В середине июля в Ходейду прибыли крупные подкрепления во главе с новым генерал-губернатором Хасаном Эдиб-пашой. Однако к началу августа наступавшие от Ходейды турецкие войска после ожесточенных боев были остановлены йеменскими отрядами у Манаха. Расположенные севернее и восточнее этого города населенные пункты Мафхак, Эль-Хамис, Матна были захвачены крупными йеменскими отрядами, которыми командовал шейх Ахмед эль-Шохани. Одновременно активизировались действия повстанцев на побережье. По данным английских консулов, в этом районе против турок выступали ополчения племен общей численностью в 12 тыс. человек во главе с шейхом Насир эль-Мабхутом32.
      В августе 1891 г. началось восстание основных зейдитских племен во главе с имамом Мухаммедом эд-Дином. Повстанцы захватили Таизз и основные центры Восточного Йемена33. Положение османского командования осложнялось тем, что дислоцированные в Йемене и Асире части и соединения VII турецкого корпуса не могли пополняться на месте, а в условиях всеобщего восстания отправлять из Сирии в Йемен арабские части было бы делом небезопасным. Поэтому в Ходейду направлялись резервы и призывники преимущественно из Малой Азии. К концу сентября в Ходейде и на побережье было сконцентрировано свыше 15 тыс. турецких солдат и большое количество артиллерии. Главнокомандующим был назначен Ахмед Фейзи-паша. В Стамбул продолжали поступать сообщения об активном участии англичан и их агентуры в йеменском восстании, в частности о том, что они через Лахедж систематически снабжают оружием повстанцев34. В сентябре в Ходейде был арестован директор таможенного управления Йемена Мухаммед Шюкрю-эффенди по обвинению в попустительстве нелегальному провозу оружия из Адена. Властям было дано строжайшее предписание вскрывать все тюки с табаком, поступающие из этой английской колонии35.
      Британские правящие круги рассчитывали, что йеменско-асирское восстание не только поможет укрепить их влияние на юге Аравии, но и явится средством воздействия на султана. "Аравия - кошмар султанских снов, ахиллесова пята в его броне, - писал премьер-министр Солсбери 14 сентября 1891 г. британскому послу в Стамбуле Уайту, - потому что именно в Аравии в один прекрасный день может появиться противостоящий султану повелитель правоверных"36. Значение аравийского вопроса как рычага давления на Абдул-Хамида особенно остро ощущали в Лондоне летом и осенью 1891 г. в связи с очередным обострением обстановки на Ближнем Востоке, Настоятельные обращения Порты к английскому правительству с просьбами подписать конвенцию о сроках эвакуации британских войск из Египта и франко-русское сближение осложняли положение Великобритании на Ближнем Востоке и в особенности в Египте. Этому способствовала также отставка 3 сентября великого визиря Кямиля-паши, известного своими проанглийскими тенденциями. В сентябре - октябре нажим на Англию в египетском вопросе со стороны турецкой дипломатии, поддержанной Францией и Россией" резко усилился37. В этих условиях британские правящие круги стремились максимально использовать йеменско-асирский козырь. Британский посол в Стамбуле Уайт намеренно не опровергал слухов об английской помощи повстанцам. В Лондоне рассчитывали, что напуганный Абдул-Хамид" стремясь сохранить свои аравийские позиции, пойдет на уступки в египетском вопросе.
      В октябре 1891 г. войскам Ахмеда Фейзи-паши удалось ценой значительных жертв прорваться к Сане и соединиться с ее гарнизоном. Отряды имама отступали к Сааде. Несмотря на то, что военные действия продолжались в Асире и восточнее Ходейды, турецкое командование поспешило двинуть войска в Восточный Йемен38, чтобы, заняв Таизз и Катабу, закрыть британской агентуре дорогу в страну. Одновременно новый великий визирь Джевад-паша рекомендовал султану направить в Красное море несколько военных кораблей, чтобы затруднить англичанам вмешательство в йеменские дела. В Порте были убеждены, что вторичное завоевание Йемена можно осуществить со значительно меньшими жертвами и быстрее, если устранить интриги Великобритании, стремившейся, как уже упоминалось, использовать йеменское восстание для укреплений своих позиций на Ближнем Востоке.
      Победа на подступах к Сане отнюдь не означала восстановления власти над Йеменом. Корреспондент "The Times", посетивший страну в ноябре - декабре 1891 г., писал: "Несмотря на то, что турки вернули себе города, которые они потеряли, они в настоящее время бессильны что-либо сделать с горными племенами, которые все еще сохраняют свою независимость и не верят никому, кроме их любимого имама Мухаммеда Хамид эд-Дина... Эти горные племена составляют большую часть Йемена... Как сообщил мне турецкий генерал-губернатор, его силы совершенно недостаточны для того, чтобы привести к покорности эти племена"39. Несмотря на публикацию победных реляций, османские власти хорошо понимали сложность положения в Йемене и принимали соответствующие меры политико-идеологического характера. Осенью 1891 г. Абдул-Хамид направил к имаму две делегации, включавшие не только известных мусульманских деятелей Турции, но и двух шафиитских сейидов с побережья - из Асира и Бейт аль-Факиха. Представители султана не смогли попасть в Сааду, но они переправили имаму письма Абдул-Хамида, призывавшие к покорности. Ответы Мухаммеда Хамид эд-Дина были вежливыми по форме, но резкими по содержанию. Вину за возникновение конфликта он возлагал на продажных турецких чиновников и подчеркивал, что он не может передать управление арабской страной в руки турецкого султана40. В феврале 1892 г. имам обратился с новым воззванием к шейхам и эмирам зейдитских племен, призывая их к возобновлению борьбы с турками, концентрации отрядов в районе Кафлат Адера и подготовке к наступлению на Сану41.
      В течение всего 1892 г. военные действия проходили с переменным успехом. В январе - марте британские власти решили использовать напряженную Ситуацию, создавшуюся в Йемене, для очередного акта агрессии. С этой целью в пограничные с Восточным Йеменом районы Далы и Хаушаби была направлена английская топографическая экспедиция. Без всякого согласования с турками она вела съемку местности и устанавливала геодезические знаки не только в горных районах Далы, но и на территории Шабри, которую даже британские власти не считали своей сферой влияния. Турецкое командование в это время пыталось восстановить свою власть в районе Катабы. Действия английских топографов вызвали резкие протесты турецкой дипломатии. Порта официально обвинила британскую сторону во вторжении на османскую территорию и во вмешательстве в йеменские дела. Английские власти в Индии и Адене отклонили эти протесты на том "основании", что упоминавшихся в них населенных пунктов вообще, мол, нет на английских картах42. Наряду с прямым вмешательством в йеменские дела и систематическим снабжением повстанцев оружием британские колонизаторы внимательно следили за переброской подкреплений турецким войскам в Йемен, Асир и Хиджаз и размещением в этих вилайетах дополнительных контингентов турецкой армии. Об этом, в частности, свидетельствует составленный в мае 1893 г. английским военным атташе в Стамбуле полковником Чермсайдом секретный отчет "О дислокаций частей VII турецкого корпуса"43.
      Во второй половине 1892 г. военные действия в Йемене продолжались. Используя превосходство в пехоте и особенно в артиллерии, Ахмед Фейзи-паша трижды пытался нанести удар по основным силам имама, расположенным в районе Саады, Однако до серьезных боев дело не доходило, так как турецкое командование вынуждено было каждый раз перебрасывать свои силы в Восточный Йемен и на побережье, где вновь и вновь вспыхивали восстания против османского господства44.
      Таким образом, есть все основания считать, что восстание 1891 - 1892 гг. было мощным освободительным движением, охватившим не только зейдитские районы, но весь Йемен и Асир и нанесшим тяжелый удар по военному могуществу Османской империи. Не случайно именно с тех пор Йемен стали называть "кладбищем турок"45. Однако к концу 1892 г. военные действия в Йемене начали затихать, и турецкая военная администрация восстановила свою власть во всех основных городах страны, за исключением Саады. Горные же районы по-прежнему находились под властью имама. Ослабление освободительного движения было связано не только с военным превосходством турок. Оно было прямым результатом активной деятельности османских властей и в особенности личных эмиссаров Абдул-Хамида, разжигавших в стране, с одной стороны, панисламистские настроения, а с другой - рознь между зейдитами и шафиитами.
      В феврале 1893 г. к английскому проконсулу в Египте Кромеру явился бывший шериф Неджда Абдаллах эль-Могхири. Он сообщил, что в течение ряда лет по личному поручению султана разъезжал по различным районам Аравийского полуострова, в том числе и Йемену, и вел панисламистскую пропаганду, подкупая шейхов и эмиров племен, всячески добиваясь перехода феодально-племенной верхушки на сторону Турции. Абдаллах эль-Могхири предъявил Кромеру копии многочисленных писем и посланий, которыми обменивался Абдул-Хамид с вождями племен46. Но этим дело не ограничивалось. По утверждению полковника Чермсайда, всемерная поддержка, оказанная султаном лидерам пресловутой "арабской клики" в Стамбуле - шейхам Абу эль-Худе и Эссаду-эффенди, была вызвана стремлением создать видимость арабофильской политики и таким образом воздействовать на шейхов и правителей местных племен и княжеств47. О непосредственных успехах этой политики в Йемене свидетельствует попавшая в мае 1893 г. в руки английского посла в Стамбуле Форда копия петиции группы йеменских шейхов (преимущественно шафиитских) на имя Абдул-Хамида, в которой указывалось, что шейхи, ведущие свой род от древних химьяритских правителей, готовы признать сюзеренитет султана и выплачивать Порте ежегодный налог в 5,5 млн. пиастров, а также мобилизовать армию в 80 тыс. человек для упрочения турецкого господства в Йемене и завоевания Хадрамаута при условии, если будут сохранены все их права и привилегии48. Однако сделка не состоялась. Видимо, подписавшие декларацию шейхи были недостаточно сильны, да и османское правительство не желало сохранения всех их прав и привилегий.
      Во всяком случае, уже в 1894 г. в стране снова вспыхнуло восстание. На этот раз оно началось в Асире, где в мае - июне под руководством шейха Али бин Аида основные племена, населявшие эту территорию, открыто выступили против турецких завоевателей49. В 1895 г. вновь восстал Йемен. К октябрю ополчение крупнейших зейдитских племенных объединений хашед и бакил, насчитывавшее более 40 тыс. человек, двинулось под руководством имама на Сану. В нескольких сражениях на дальних подступах к столице султанские войска были разбиты. По английским данным, большинство йеменских воинов было вооружено винтовками Мартини. Корреспондент "The Times" сообщал, что количество огнестрельного оружия, которым располагали повстанцы, в 10 раз превышало то, которое было в их распоряжении в 1891 году. Для нового восстания характерно, по словам корреспондента, и еще одно обстоятельство: "Многие турецкие солдаты, изнуренные, уставшие смотреть, как деньги, предназначенные на их содержание, растрачиваются на пьянство и разврат офицеров, дезертировали и присоединились к арабам"50. По британским консульским данным, имам Мухаммед эд-Дин чувствовал себя настолько уверенно, что приступил в городе Кафлат Адере к чеканке собственной монеты51.
      Стремясь сохранить свои позиции, турецкие власти действовали в следующих направлениях: в Ходейду и другие порты Аравийского побережья были направлены крупные контингента войск, преимущественно из Анатолии; к имаму и шейхам влиятельных йеменских племен вновь выехали представительные делегации мусульманского духовенства с письмами и подарками от Абдул-Хамида52. Одновременно турецкий посол в Лондоне по поручению султана несколько раз заявлял резкий протест премьер-министру Солсбери в связи с британским вмешательством в йеменские дела и в особенности непрекращающейся контрабандой английского оружия через Аден в Йемен. По указанию Солсбери было проведено расследование, установившее, что через порт Рас эль-Ара это оружие действительно поступало в Йемен. Однако аденские и индийские колониальные власти доказывали, что ни у них, ни у сюзерена этого порта-султана Лахеджа не хватает сил и средств для борьбы с контрабандой, которая якобы идет из французских владений в Джибути53. Несмотря на обещание принять меры хотя бы для частичного пресечения контрабанды, английское оружие продолжало поступать в Йемен.
      В течение всего времени, прошедшего после начала восстания в 1891 г., турецкие каратели истребили огромное число мирных жителей, разрушили свыше 300 городов и селений. Тем не менее в зоне зейдитских племен на севере и северо-западе от Саны хозяином положения оставался имам Мухаммед и подчиненные ему шейхи племен.
      В 1898 г. в стране начинается новый этап движения, завершившийся в начале XX в. свержением господства османов. В марте 1899 г. имам Мухаммед обратился к английскому резиденту в Адене с предложением о провозглашении британского протектората. К сожалению, документов об этом интересном эпизоде обнаружить пока не удалось. Известно лишь, что просьба была отклонена54. В декабре 1899 г. имам Мухаммед повторил свое предложение. Как и в 1878 г., оно было адресовано султану Лахеджа Ахмеду Фадлу. В этом документе говорится: "Поскольку вы являетесь другом британского правительства и близки ему, я убедился, что ваши восхваления его деятельности свидетельствуют о его добрых намерениях. Поэтому я прошу вас передать ему наше предложение относительно раздела Йемена. Вся страна должна быть разделена на две части. Территории от Эль-Мохадира и все прилегающие к нему районы должны принадлежать мне, а остальные территории (за исключением некоторых) - британскому правительству. При окончательном соглашении будет дана полная информация, и я буду получать ежегодно определенную сумму (как субсидию). Я хочу и желаю, чтобы это соглашение было осуществлено через вас и чтобы оно включало условие, дающее нам необходимую защиту, а также запрет ввозить турецкое военное снаряжение и боеприпасы в Йемен. Я не боюсь турецких атак, и благодаря богу они не могут победить нас. Если они попытаются напасть, они будут разбиты"55. Британский резидент в Адене генерал Крэг отклонил это предложение, сославшись на дружественные отношения Англии с Портой. Тем не менее английские власти придавали предложению имама большое значение. Об этом свидетельствует то обстоятельство, что о нем было немедленно доложено не только вице-королю Индии и министру по делам Индии, но и премьер-министру Солсбери56.
      Предложение имама Мухаммеда существенно отличается от предложения зейдитских шейхов 1878 года. В то время как последние готовы были передать всю страну, под протекторат Британской империи, имам Мухаммед предлагал раздел. Любопытно, что линия раздела проходит через Эль-Мохадир, то есть по границе между владениями зейдитов и шафиитов57. Предложение имама Мухаммеда отнюдь не свидетельствует о том, что зейдитские вожди считали себя побежденными. Вместе с тем очевидно, что они уже не рассчитывали удержать власть над всей страной и надеялись путем сделки с англичанами сохранить господство хотя бы над частью Йемена и вызвать конфликт между Великобритании ей и Турцией, что должно было упрочить позиции зейдитской верхушки. Это понимали и в Лондоне. Осенью 1899 г., когда международное положение Великобритании осложнилось из-за англо-бурской войны и борьбы за раздел Китая, думать о новом конфликте не приходилось. Однако, не желая упускать возможность для расширения своих владений и сферы влияния в Аравии, британские власти еще весной 1899 г. разработали проект учреждения в Сане своего консульства с тем, чтобы иметь непосредственный контакт с зейдитами и систематически Получать информацию о положении в стране. Этот план попал в австрийскую прессу, а затем вопрос о нем был поднят в парламенте58. Вследствие преждевременной огласки и сложного международного положения план не был осуществлен. Но он дает ясное представление о тактике британских колониальных кругов в отношении Йемена, ожидавших благоприятной обстановки для отторжения от этой страны значительной части ее территории, изоляции от побережья, а затем и закабаления.
      Турецкие колонизаторы были лишь номинальными хозяевами Йемена. Тридцатилетнюю историю османского господства в Йемене в XIX в. можно разделить на три этапа: 1870 - 1876 гг. - период турецко-зейдитского кондоминиума над Йеменом; 1877 - 1890 гг., когда турецкие колонизаторы пытались оттеснить зейдитскую верхушку и сосредоточить в своих руках господство над Йеменом, и, наконец, 1891 - 1899 гг. - период широкого освободительного движения народов этой страны против власти султана, трижды (в 1891 - 1892, 1894 - 1895 и 1898 - 1899 гг.) превращавшегося в освободительную войну народов Йемена против турецкого господства. Следовательно, речь идет не об эпизодическом восстании 1891 г., как это утверждает западная историография, а о длительной борьбе народов Йемена (со свойственными эпохе феодального национализма противоречиями), заложившей фундамент их освобождения от турецкого, а в дальнейшем и от английского ига.
      Троекратное обращение зейдитских шейхов к Великобритании с предложением об установлении протектората и о разделе страны на сферы влияния помогает развеять усиленно распространявшуюся йеменскими роялистами и их союзниками из реакционного лагеря легенду о том, что предки и предшественники свергнутого в 1962 г. имама Йемена Бадра всегда были непримиримыми борцами с английскими колонизаторами. С другой стороны, в Великобритании была влиятельная группировка, заинтересованная в немедленной широкой экспансии в Южной Аравии, в использовании Адена как плацдарма для наступления на Йемен и Хадрамаут. В эту группировку входила английская администрация Индии и подчиненные ей аденские власти, крупные транспортные и торговые компании, колониальные банки - словом, все, кто стремился превратить Персидский залив и Красное море в британские озера, а Средний Восток - в монопольную сферу влияния Англии. Уже в конце XIX в. эта "средневосточная" группировка во главе с Керзоном проявляет большой интерес к разделу Ирана и захвату арабских районов Османской империи. Ставка правящих кругов Великобритании на расчленение Турции, конкретно выраженная в предложениях, сделанных Германии в 1895 г. и царскому правительству в 1898 г., резкая активизация захватнической политики в Южной Аравии на рубеже XIX-XX вв., значительное ослабление Османской империи, все в большей степени превращавшейся в полуколонию, ее сговор с английскими колонизаторами (соглашение 1903 г., согласно которому от Йемена в пользу английского протектората в Адене была отторгнута значительная территория) - все это свидетельствовало, что в эпоху империализма главным врагом народов Йемена становятся английские колонизаторы. Против них во все возрастающей степени обращается национально-освободительная борьба народов Йемена и всей Южной Аравии.
      Таким образом, и английская колониальная политика в Южной Аравии прошла в XIX - начале XX в. два этапа. Первый (1839 - 1869 гг.) - от захвата Адена до открытия движения по Суэцкому каналу - сводился к постепенному упрочению позиций в Адене, изоляции Йемена от побережья и установлению контроля над Баб-эль-Мандебским проливом. Второй (1870 - 1903 гг.) - характеризовался всемерным расширением колониальных владений в Южной Аравии, использованием антитурецкой освободительной борьбы народов Йемена для расчленения страны на основе сговора, а в ряде случаев шантажа и угроз в отношении Турции. Эти этапы английской колониальной политики определялись соотношением сил на Ближнем Востоке, все увеличивавшимся стратегическим значением Суэцкого канала и Красного моря, прогрессировавшим ослаблением Османской империи, международным положением Великобритании, все большим воздействием империалистических сил на внутреннюю и внешнюю политику страны. Особое влияние в этом отношении оказывала пресловутая "средневосточная" группировка английских империалистов - главный инициатор раздела арабских стран и британской агрессии в Йемене. Именно эта группировка сыграла значительную роль в развязывании первой мировой войны и закабалении многих арабских стран и народов. В наши дни ее преемником стала пресловутая "суэцкая группа", одна из главных зачинщиц англо-франко-израильской агрессии против Египта в 1956 г., до сих пор судорожно пытающаяся сохранить остатки былого английского колониального господства к востоку от Суэца, и в частности в бассейне Индийского океана.
      ПРИМЕЧАНИЕ
      1. См. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч. Т. 25, ч. 1, стр. 364; В. И. Ленин. ПСС. Т. 27, стр. 379.
      2. См. В. И. Ленин. ПСС. Т. 28, стр. 229, 383.
      3. Суннизм и шиизм - два основных направления в исламе. Турецкие султаны претендовали на религиозно-политический суверенитет над всеми мусульманами-суннитами. Зейдиты - секта шиитского направления, резко враждебная суннизму и отказывавшаяся признать политическую и религиозную власть турецких султанов. Зейдитские имамы Северного Йемена пытались подчинить население Южного Йемена, племена которого были шафиитами, то есть принадлежали к одному из направлений суннизма.
      4. Подробнее см. Г. Л. Бондаревский. Английская политика и международные отношения в бассейне Персидского залива, М. 1968, стр. 15 - 56.
      5. National Archives of India. Foreign Department (далее - NAI. F. D.). Political A. 1879. Offer of Allegiance to the British Government by Zeydi Tribes near Aden, N 65, p. 2.
      6. T. Marston. Britain?s Imperial Role in the Red Sea Area 1800 - 1878. Hamden. 1961, p. 400.
      7. Ibid., p. 416.
      8. NAI. F. D. Secret F. March 1885. Disputes between the Turkish Government and the Amir of Zhali, p. 1; T. Marston. Op. cit. p. 418. Гладстон имел в виду освободительную борьбу ашанти, населявших Золотой берег, против английских колонизаторов (см. "История Африки в XIX - начале XX в.". М. 1967, стр. 279 - 284). Известно, что ашанти своим героическим сопротивлением на 20 лет задержали колониальную экспансию Великобритании в Западной Африке.
      9. NAI. F. D. Political A. 1879. Offer by Zeydi Tribes of Allegiance to the British Government, N 69, pp. 2 - 3.
      10. T. Marston. Op. cit. pp. 423, 429 - 430.
      11. Ibid., p. 455.
      12. А. Ф. Миллер. Краткая история Турции. М. 1948, стр. 92 - 94; А. Д. Новичев. Турция. Краткая история. М. 1965, стр. 100 - 104.
      13. NAI. F. D. Political A. 1879. Offer by Zeydi Tribes of Allegiance to the British Government, N 69, p. 3.
      14. NAI. F. D. 1884. External A. Yemen rebellion, N 264, p. 1.
      15. См., например, H. Ingrams. The Yemen. L. 1963, p. 58.
      16. В декларации, которая сопровождала послание, говорилось: "Мы, чьи подписи и печати приложены к этому документу, объявляем, что мы передадим великому правительству в Адене через посредство уважаемого султана Фадла бин Али аль-Абдали все территории - Йемению, Марибию, Саадию и все города, расположенные там, - Аль-Джоф, Хашет, Архат, Нехм, районы Саады, Шехори, Ануми Шарафи, Марвани, Машрахи. Мы готовы выполнить все ваши указания, направленные на то, чтобы удостовериться в нашей лояльности, и готовы предоставить заложников. Бог свидетель, что мы выполним все это". Документ был скреплен теми же 14 подписями и печатями, что и предыдущий (NAI. F. D. Political A. 1879. Offer by Zeydi Tribes of Allegiance to the British Government, N 67, pp. 1 - 2).
      17. Ibid., N 71, p. 4.
      18. NAI. F. D. Political A. Yemen Affairs, May 1882, N 22 А.
      19. Ibid., N 32.
      20. Ibid., N 22 A.
      21. NAI. F. D. External A. Insurrection in Yemen, 1884, NN 208, 210, 212, pp. 1 - 3.
      22. F. M. Hunter. An Account of the British Settlement of Aden in Arabia, L. 1877.
      23. NAI. F. D. External A. 1884, N 208, pp. 1 - 2.
      24. NAI. F. D. Secret. 1880. Syid Fazil. The Moplah Outlaw, NN 59 - 66, pp. 1 - 3; NAI. F. D. External A. 1883, N 22, pp. 2 - 3; J. G. Lorimer. Gazetteer of the Persian Gulf. Vol. I. Calcutta. 1915, pp. 590 - 597.
      25. NAI. F. D. Political A. 1879, N 65, p. 3; N 74, p. 5; N 152 - 154, pp. 1 - 21.
      26. C. U. Aitchison. A Collection of Treaties. Engagements and Sanads Relating to India and Neighbouring Countries. Vol. XI. Delhi. 1929, pp. 5 - 30.
      27. F. Stuhlmann. Der Kampf um Arabien zwischen der Turkei und England. B. 1916, S. 73; H. Jacob. Kings of Arabia. L. 1923, p. 75.
      28. Е. Юнг. Державы накануне арабского восстания. "Аравия и европейские державы". Сборник. М. 1924, стр. 38.
      29. H. Philby. Arabia. L. 1930, pp. 205 - 207.
      30. В. Б. Луцкий. Новая история арабских стран. М. 1965, стр. 319 - 320.
      31. "The Times", 23.IV.1892.
      32. NAI. F. D. Secret E. February 1892. Revolt in Yemen, NN 256, 262, 266.
      33. Ibid., N 266.
      34. "The Times", 25.VIII.1891.
      35. NAI. F. D. February 1892, Revolt in Yemen, NN 263, 273.
      36. G. Cecil. Life of Robert Marquis of Salisbury. Vol. IV. L. 1932, p. 388.
      37. C. Smith. The Embassy of Sir William White at Constantinople. Oxford 1957 pp. 145 - 149.
      38. NAI. F. D. Secret E. February 1892, Revolt in Yemen, NN 266, 270, 277.
      39. "The Times", 23.IV.1892.
      40. H. Philby. Op. cit., p. 207; NAI. F. D. Secret E. March 1892, Revolt in Yemen, N. 152.
      41. NAI. F. D. Secret E. May 1892, Revolt in Yemen, N 141.
      42. NAI. F. D. Secret E. May 1892, Alleged Encroachment by the Aden Authorities on Turkish Territory in Yemen, NN 95 - 107; August 1892, NN 79 - 101.
      43. NAI. F. D. Secret E. August 1893, Distribution of the 7 Ordu of the Turkish Army in Yemen and Hedjaz, NN 268 - 271.
      44. Ibid., April 1896, Rebellion in Yemen, N 227.
      45. H. Jacob. Op. cit., p. 75.
      46. NAI. F. D. Secret E. January 1894, Affairs of Turkish Arabia, Hedjaz, Yemen, N 450.
      47. Ibid., N 456.
      48. Ibid., N 459.
      49. Ibid., August 1894, Revolt in Yemen, N 310.
      50. "The Times", 20.XI.1895; NAI. F. D. Secret E. January 1896, Arab Insurrection in Yemen, NN 227 - 228.
      51. Ibid., NN 229, 233.
      52. Ibid.
      53. NAI. F. D. Secret E. March 1896, Alleged Importation of Arms and Ammunition into Yemen via Aden, NN 56 - 66.
      54. NAI. F. D. 1900, Secret E. Desire of the Imam of Sana to come under the Protection of the British Government, N 69 (1 - 26), p. 1.
      55. Ibid.
      56. Ibid., N 127, p. 2.
      57. H. Ingrams. Op. cit., p. 30.
      58. NAI. F. D. Secret E. September 1899, Question of the Appointment of a British Consul in Sana, NN 195, 197, 199.
    • Стучевский И. А. Древнеегипетская астрономия
      Автор: Saygo
      Стучевский И. А. Древнеегипетская астрономия // Вопросы истории. - 1971. - № 12. - С. 204-209.
      Астрономические познания египтян - очень древнего происхождения. Основной причиной, побудившей жителей долины Нила заняться наблюдениями за небесными телами, были чисто практические нужды, прежде всего потребность в совершенствовании календаря в связи с развитием земледелия. По всей вероятности, первичный земледельческий календарь, отражавший строгий ритм регулярно повторявшихся разливов Нила, появился в Египте еще и архаическую эпоху - в IV тыс. до н. э.1. Он, по-видимому, не был приурочен к каким-либо астрономическим явлениям и учитывал лишь сезонные изменения водного режима реки. Однако постепенно необходимость уточнения и исправления календаря, уточнения отдельных дат, в частности связанных с религиозными праздниками, способствовала более внимательному изучению небесных явлений, накоплению знаний о звездах и других небесных телах. Так зародилась древнеегипетская астрономия.
      Нужно, однако, учитывать, что развитие астрономии в столь отдаленные времена, при объективной затрудненности познания сложнейших закономерностей Вселенной, могло совершаться только в связи с разработкой общих, иллюзорных, религиозно-мифологических представлений о Земле, небе, звездах, человеке и мироздании в целом. Естественная цикличность земледельческого производства в Египте, определившая создание соответствующего первичного календаря, непосредственно обусловливалась периодически повторявшимися из года в год наводнениями. Разлив Нила, как известно, начинается регулярно в июле и вызывается мощными тропическими ливнями, идущими в горах Абиссинии и в районе великих центральноафриканских озер. Почти вся нильская долина оказывается на несколько месяцев под водой. Лишь в конце октября река постепенно входит в свои берега. Начинается страдная пора в жизни земледельца - пахота, посев и т. д. Следующей весной, в апреле - мае, происходит созревание хлебов (пшеницы, ячменя, эммера). Наступает время жатвы и обмолота. В июле Нил разливается вновь. Календарь учитывал все эти сезонные природные и хозяйственные процессы.

      Иероглифический календарь на стене храма в Ком-Омбо

      Звездный календарь эпохи среднего царства

      Небесная богиня Нут и фигурки людей, символизирующие звезды. Изображение из гробницы Рамсеса VI
      Египетский календарный год в том виде, в каком он известен, был солнечным. Он состоял из 365 дней и подразделялся на три больших периода, по четыре месяца в каждом. Каждый месяц, в свою очередь, включал в себя 30 суток. В конце года 5 дополнительных суток посвящались богам Осирису, Исиде, Гору, Сету, Нефтиде. Названия трех периодов весьма характерны и отражают земледельческое происхождение древнеегипетского календарного года: "наводнение" ("ахет"); "выход" ("перет"); "урожай" ("шему"). Египетский календарь в целом весьма прост. Нетрудно заметить его сходство с нашим, современным, что не удивительно, поскольку григорианский календарь развился из древнеегипетского. Основной недостаток последнего состоял, однако, в том, что он делал календарный год немного короче действительного, солнечного. Как известно, Земля совершает полный оборот вокруг Солнца за 365 дней и еще примерно 1/4 часть суток. Этот небольшой излишек, не учитывавшийся древнеегипетским календарем, приводил к тому, что Новый год в древнем Египте как бы перемещался во времени, начинаясь через каждые 4 года на один день раньше.
      Календарный год торопился, опережая солнечный. Если первоначально такое опережение было малозаметным, то постепенно оно стало ощущаться. Со временем появилась необходимость закрепить начало года за каким-либо постоянным и неизменным событием или явлением. Было замечено, что на широте Мемфиса разлив Нила начинается обычно в тот день, когда на южном небосклоне ранним утром впервые становится заметен яркий блеск Сириуса, или, как его называли в эллинистическую эпоху, Сотиса (значительную часть года Сириус не виден, так как восходит поздно, когда Солнце уже стоит высоко над горизонтом). Это происходит по юлианскому календарю 19 июля. День 19 июля, день начала разлива Нила в окрестностях Мемфиса и первичного видимого появления Сириуса на утреннем небе, и был принят за исходную точку для отсчета времени. Когда именно это произошло, в каком году существовавший до того как бы стихийно, простейший календарь получил "привязку" к восходу Сириуса, сказать трудно. Несомненно только, что это могло случиться лишь после длительного предшествующего развития древнеегипетского общества, скорее всего, в эпоху Древнего царства, в III тыс. до н. э. Подходящей датой мог бы, кажется, считаться 2781 год до н. э., о чем см. ниже. "Привязку" календарного Нового года к точно фиксируемому астрономическому явлению, несомненно, следует рассматривать как большое научное достижение древних египтян.
      Установление твердой астрономической отправной точки для начала года не устраняло, однако, коренного недостатка египетского календаря. По-прежнему египетский календарный год был короче действительного, солнечного, примерно на 1/4 часть суток. По-прежнему столетиями "пропадали" отсутствовавшие в египетском календаре дополнительные часы. Это приводило к тому, что египетский год забегал вперед. За каждые 120 лет его расхождение с солнечным годом возрастало на один месяц. Естественно, что Новый год по календарю не совпадал с первым видимым появлением Сириуса на небе и началом разлива Нила. Только через 1460 лет, когда расхождение между календарным годом и солнечным оказывалось равным одному году, Новый год по календарю совпадал с астрономическим. Иными словами, такое совпадение наблюдалось только один раз в 1460 лет. Впоследствии, по-видимому, уже в эллинистическую эпоху, промежуток времени в 1460 лет получил наименование "период Сотиса", Современными, исследователями этот период используется для установления древнеегипетской хронологии. Дело в том, что в документах сохранились сведения о том, в какой день какого месяца по календарю наблюдался восход Сириуса. Достаточно в этом случае знать год начала ближайшего периода Сотиса, чтобы установить точную дату события, упоминаемого в документе.
      Благодаря сообщению римского писателя Цензорина известно, что один из периодов Сотиса начался в 139 г., н. э. Если теперь от этого года отсчитывать по 1460 ,лет в глубь веков, можно определить, когда начинались эти периоды в прошлом. Оказалось, что по современному летосчислению они начинались в 1321 г. до н. э., в 2781 г. до н. э. и в 4241 г. до и. э. Можно ли рассматривать эти. даты, например две последние, как время "введения" календаря 4241 г. до н. э., по-видимому, для этого не подходит, так как относится еще к архаическому периоду в истории Египта. Такая дата, как 2781, г. до н. э., как будто более предпочтительна. Не исключено, что именно тогда было впервые замечено совпадение начала разлива Нила в окрестностях Мемфиса с видимым восходом Сириуса. Данное наблюдение и было использовано для астрономической, точной фиксации календарного Нового года. Не о "введении" календаря при этом шла речь (календарь существовал и раньше), а всего лишь о его "привязке" к определенному астрономическому явлению.
      Как же знание начальных годов нескольких периодов Сотиса помогает установлению точных исторических дат? Один из текстов эпохи Среднего царства сообщает, например, о том, что в 7-й год царствования фараона Сенусерта III звезда Сириус впервые стала видимой на утреннем небе в 15-й день 8-го месяца по календарю. Это означает, что восход Сириуса отмечался не в календарный Новый год, а на 225 дней позднее (30x7 + 15 = 225). Если известно, что после одного полного оборота Земли вокруг Солнца расхождение между календарным египетским и солнечным годами составило примерно 1/4 часть суток" то через 4 года это расхождение уже было равно одному полному дню, или 24 часам. Следовательно, расхождение в 225 суток могло накопиться через 900 лет (225x4 = 900). Если, теперь отнять 900 лет от 2781 г. до н. э., наиболее подходящей даты начала соответствующего периода Сотиса, то окажется, что 7-й год царствования Сенусерта III по. нашему летосчислению соответствует 1881 г. дон. э.
      Древнеегипетский календарь при всех его недостатках имел и большие достоинства. Он был прост, строен, логичен и потому лег в основу используемого ныне календаря. В 46 г. до н. э. Юлий Цезарь, усовершенствовав древнеегипетский, создал новый, календарь, получивший впоследствии наименование "юлианского". Главная его особенность состояла в том, что через каждые 4 года вводились дополнительные сутки. Соответствующие годы стали называться "високосными". Юлианский календарь устранял основной недостаток древнеегипетского календарного года - компенсировал недостачу четвертой части суток. Но дело, в том, что продолжительность, солнечного хода немного меньше, чем 365 суток и 6 часов. В юлианском календаре постепенно накапливался небольшой излишек времени, и от того летосчисление по этому календарю немного отставало от действительного. Этот недостаток был устранен в 1582 г. реформой римского папы Григория XIII. Отныне начиная с 1600 г. следовало исключать високосные годы, с дополнительным 366-м днем из всех тех круглых столетних дат (типа 1700, 1800, 1900 и т. д.), у которых первые две цифры образуют число, не делящееся на четыре,. Это означает, что если 1600 и 2000 гг. являются високосными, то 1700, 1800, 1900 гг. високосными считать нельзя. Теперь календарный год практически полностью совпал с солнечным. Сохраняющееся между ними расхождение настолько незначительно (3 секунды за один год), что достигнет величины, равной 24 часам, только через 2 с лишним тысячи лет. Григорианским календарем, восходящим к древнеегипетскому, пользуются в настоящее время почти повсюду. В нашей стране он был введен после Октябрьской революции.
      Наблюдение за небесным сводом, Солнцем, звездами, планетами, вычисление ночного и дневного времени, наблюдение за календарем, за точным соблюдением религиозных праздников входили в древнем Египте в компетенцию особых жрецов, получавших соответствующую подготовку при храмах, по-видимому, в так называемых "домах жизни" ("пер анх"). Осмысление устанавливавшихся при этом конкретных астрономических явлений, естественно, могло быть только религиозно- мифологическим. Все небесные тела рассматривались как атрибуты какого-либо божества. Так, Солнце, видимый солнечный диск - это бог Ра; звезды - дети богини неба Нут. Египетские жрецы уже довольно хорошо ориентировались в видимых невооруженный глазам Звёздах, Наблюдали их восход, кульминацию, то есть прохождение через Небесный меридиан, и заход. Особенно хорошо они представляли себе структуру звездного неба в ее северной, околополюсной стороне. Звёзды они сгруппировали в созвездия, получившие наименований по животным, контуры которых, как казалось жрецам, эти созвездия напоминали. Имелись созвездия "быка", "скорпиона", "гиппопотама", "крокодила". Современным названиям созвездий они, как правило, не соответствуют. Так, Большая Медведица называлась у древних египтян "Бычья нога". Кроме звёзд, им были известны и планеты - Меркурий, Венера, Марс, Юпитер, Сатурн. Как и звезды, они считались атрибутами или символами различных божеств (обычно Гора, Сета, Осириса). На потолках храмов, дворцов и гробниц эпохи Нового царства, таких, как гробница Сенмута - приближенного фараона, царицы Хатшепсут (XVIII династия), как ложная гробница-"кенотаф" фараона Сети I в Абидосе (XIX династия), как дворец Рамсеса II "Рамессеум" (XIX Династия), как дворец и заупокойный храм Рамсеса III в Мединет-Абу (XX династия); как ряд гробниц других Рамессидов (XX династия), сохранились изображения довольно точных звёздных карт,таблицы звезд, позволявшие определять ночное время; расчеты наблюдений за прохождением звезд через небесный меридиан. Самый небесный свод понимался по-разному, в зависимости от использования того или иного религиозного мифа.
      При обилии в древнем Египте различных религиозных культов, связанных с почитанием многочисленных богов общеегипетского или местного, номового значения, представления о возникновении мира, в частности неба, были естественно, многообразными. Небесный свод понимался иногда как море, покоящееся на четырех опорах, иногда как небесная корова, иногда как богиня Нут в облике женщины. Последнее представление было наиболее распространенным. Оно связывалось с популярной гелиопольской концепцией создания мира богом Солнца Ра. Жрецы этого центрального древнеегипетского божества учили, что бог Ра возник сам из первобытного хаоса Нун, поднявшись из бездны в цветке лотоса. Затем Ра создал бога воздуха Шу и его супругу - богиню Тефнут. Шу и Тефнут породили богиню неба Нут и бога Земли Геба. Вначале Нут и Геб находились в Тесном соприкосновении друг с другом. Но бог Ра повелел богу воздуха Шу разделить их. Отныне бог земли Геб покоится внизу, а стоящий на нем Шу держит на поднятых руках богиню нёба Нут. Согласно мифу, Нут и Геб породили Осириса и Нейду, Сета и Нефтиду. От Осириса и Исиды произошел бог Гор, а от Сета и Нефтиды - Анубис. Богиня Нут представлялась вознесенной над землей - Гебом, которого она касалась своими вытянутыми руками и ногами, и повернувшейся лицом на запад. По ее груди и Животу Днём путешествует в своей ладье бог Солнца Ра; а ночью - Луна, звёзды, планеты. Считалось, что Ра ночью опускается на западе в подземное царство и затем плывет в обратном направлении по подземному Нилу. Что касается звёзд - детей Нут, то утром на рассвете мать поглощает их с тем, чтобы вновь родить после захода Солнца.
      В Дошедшем до нас астрономическо-мифологическом трактате, так называемом папирусе "Карлсберг N 1"2, сохранился рассказ о том, как Геб упрекает Нут за жестокое обращение с ее детьми-звездами. Текст этого папируса - весьма любопытное произведение: справочник и комментарий к изображенным на Потолках гробниц, дворцов и храмов небесным картам и вместе с тем пособие к звездным Таблицам, с помощью которых определялось время ночью, и собрание теоретических сведений по древнеегипетской космогонии. В 13 разделах папируса рассказывается о богине неба Нут, о восходе Солнца и наступлении Дня, о движений Солнца, о границах Неба, о звездах - показателях ночного времени, о заходе Солнца и Наступлений ночи, о западном входе в подземный мир, о восходе Звезд, о Гебе, требующем от Нут, чтобы она вернула звезды, которые поглотила утром, о звездах и Солнце, о восходе звезд, о Гебе и звездах, о звездах и Луне. Можно сказать, что папирус "Карлсберг N 1" содержит сочинение, представляющее собой древнейший обобщающий труд по астрономии, в котором сделана попытка объяснить основные закономерности Вселенной.
      К числу достижений древних египтян в области практической, прикладной астрономии относится разработанный ими способ определения ночного времени по звездам. Важность достигнутых при этом результатов нисколько не умаляется от того, что побуждением к соответствующим изысканиям послужили иллюзорные цели. По одному из религиозных представлений, фараон после смерти путешествовал в ладье бога Ра: днем - по небесному своду (то есть по животу богини Нут), а ночью - по подземному Нилу, протекающему в царстве теней. Считалось очень важным точно знать, в каком месте подземного мира находится образ умершего фараона в тот или иной час ночи. С эпохи Среднего царства, в связи с общей демократизацией заупокойного культа, уже каждый умерший удостаивался чести путешествовать в ладье бога Ра. Именно с конца этой эпохи появился обычай изображать на внутренней поверхности крышек саркофагов подробные таблицы звезд и созвездий, в задачу которых как бы входило сообщать покойнику ночное время с тем, чтобы он знал, в каком месте подземного мира он находится.
      Подобные звездные таблицы в большом количестве дошли до нас. Они изображены, естественно, и на потолках многих гробниц, дворцов, заупокойных храмов - в гробнице уже упоминавшегося Сенмута, в "Рамессеуме", в Мединет-Абу, в гробнице Рамсеса IV. Исключительный интерес представляет изображение на потолке гробницы Сенмута3. Здесь, помимо таблицы звезд - определителей ночного времени, показаны северная и южная стороны небосвода, северные околополюсные созвездия, кульминация звезд "Eta" и "Zeta" Большой Медведицы, кульминация звезды "Beta" Малой Медведицы (все это позволяло провести линию небесного меридиана на широте Фив). На северной стороне небосвода представлены также 12 кругов, соответствующих 12 месяцам египетского календаря, с подразделением каждого на 24 сегмента. Сегменты эти делили время от захода до восхода Солнца на 24 временных отрезка. По-видимому, каждый отрезок ночи характеризовался соответствующим расположением звезд на небе. Месячные ночные круги, изображенные на потолке гробницы Сенмута, таким образом, уточняли показания звездных таблиц.
      Структура звездных таблиц отражает познания египтян в области астрономии. Принцип организации таблиц был следующим. Жрецы - "астрономы" древнего Египта - заметили, что каждому отрезку ночи соответствует появление на небе определенной звезды. Ночь, то есть время от захода Солнца до его восхода, подразделялась на 12 частей, или "часов" (в действительности эти небольшие отрезки времени не соответствовали нашему "часу", так как продолжительность ночи менялась в зависимости от сезона). Было, кроме того, замечено, что в разные периоды года разные звезды показывают одно и то же время, причем через каждые 10 дней звезда-показатель "часа" - как бы отступает на 1/12 часть ночи назад, то есть начинает показывать время, более раннее на 1 "час". В результате накопления всех этих наблюдений были произведены следующие расчеты: весь год подразделили на 36 частей и еще 5 дополнительных дней; в каждой из 36 частей было по 10 дней; для каждой из этих десятидневок, или "декад", определялся набор тех 12 звезд или их групп-созвездий, которые показывали последовательно все 12 "часов" ночного времени в течение соответствующей "декады".
      В конце эпохи Нового царства, в период царствования фараонов Рамессидов, появился ещё один способ определения ночного времени по звездам, засвидетельствованный изображениями на стенах гробниц Рамсеса VI, Рамсеса VII и Рамсеса IX4. Этот способ, будучи разновидностью первого, заключался в следующем. В ночное время два жреца садились на корточки на крыше храма лицом друг к другу строго в направлении небесного меридиана, то есть в направлении с севера на юг. Один из них смотрел на лицо другого через маленькое отверстие простого по устройству визирного инструмента. В то же время первый жрец - наблюдатель с помощью веревочного отвеса с грузилом отмечал положение звезды на небе относительно тела противосидящего. Если какая-либо звезда находилась строго над головой последнего, это означало, что она достигла своей высшей точки на небе, то есть находится на линии небесного меридиана. Но звезда могла быть и ниже этого меридиана, по ту или иную сторону от него. Каждое подобное положение фиксировалось наблюдателем, отмечавшим, что она стоит над правым или левым глазом, над правым или левым ухом, над правым или левым плечом второго жреца. Теперь достаточно было обратиться к соответствующей звездной таблице (всего их было 24 - по 15 ночей на каждую), чтобы узнать, какому "часу" ночи соответствует установленное наблюдателем положение соответствующей звезды на небе в данную "пятнадцатидневку" года (в каждой таблице отмечалось положение на небе относительно тела жреца 12 звезд для всех 12 ночных "часов").
      Так двумя способами, весьма близкими по исходным данным, определялось в эпоху Нового царства ночное время. Дневное время устанавливалось по солнечным часам, исключительно простым по своему устройству. Они состояли из двух деревянных брусков, соединенных вместе. На одном бруске, расположенном на плоскости в направлении с востока на запад, имелись деления. Другой был поставлен своей широкой стороной перпендикулярно к первому в направлении с севера на юг. Тень, отбрасываемая вторым бруском, попадала на деления первого и таким образом фиксировала дневное время. Время это, как и ночное, делилось на 12 частей (от восхода до захода Солнца). Но, поскольку продолжительность дня летом больше, чем зимой, каждая из 12 частей дня далеко не всегда соответствовала нынешнему представлению об одном часе.
      Большим научным и техническим достижением древних египтян было изобретение водяных часов, или, как их называли греки, клепсидр. Особенно много клепсидр дошло до нас от эллинистической эпохи, но некоторые водяные часы (в том числе их макеты, предназначавшиеся для приношения в дар богам во время специальных религиозных церемоний), а также их описания и изображения восходят к эпохе Нового царства. Известен, в частности, изобретатель усовершенствованных водяных часов по имени Аменмес, "хранитель печати" фараона Аменхотепа I (XVIII династия). Водяные часы употреблялись в основном в храмах для определения ночного времени. Принцип их устройства таков. Центральная часть часов - каменный, квадратный или круглый в плане сосуд с небольшим отверстием внизу. Поскольку богом письма, счета и времени был Тот, то и посвященного ему павиана обычно изображали на одной из наружных стенок сосуда (меж ног павиана располагалось отверстие, через которое вытекала вода). Сосуд наполнялся с наступлением ночи, к утру он оказывался опорожненным. На его внутренней стенке имелись деления, определявшие время. Следует отметить, что при градуировке учитывалось сезонное изменение продолжительности ночи. Египтяне не додумались до равномерного деления суток на 24 часа. Они делили и день и ночь на 12 частей, но при этом каждая из подобных частей, или "часов", изменялась по длительности от зимы к лету. Было принято, в частности, что зимой ночь длиннее, чем летом, в пропорции 14 : 12. Это соотношение и фиксировалось на шкале времени водяных часов. Обычно шкала с делениями помещалась на внутренней стенке сосуда, из которого вытекала вода. Но были, по-видимому, и часы иного устройства, в которых градуировалась внутренняя стенка той чаши, куда вода стекала. Достижения древних египтян в астрономии были, следовательно, весьма значительны. В отличие от вавилонской астрономии египетская наука о звездах и небесных явлениях не знала астрологических увлечений. Ни в одном из древнеегипетских документов не говорится о влиянии звезд на судьбы людей. В этом смысле египетские жрецы-звездочеты явно превзошли по трезвости суждений своих вавилонских собратьев.
      ПРИМЕЧАНИЯ
      1. См. W. Wolf. Kulturgeschichte des alten Ägypten. Stuttgart. 1962, S. 94.
      2. Н. O. Larige, O. Neufеbаuer. Papyrusi Caflsberg N 1. Kobenhavrr. 1940; O. Neugebauer, R. A. Parker, Egyptian, Astronomical Texts.. Vol. I, L. ,1960, pp. 38 - 94.
      3. A. Pogo. Senmut's Astronomical Celling. "Isis", vol. XIV (2), Bruxelles, 1930, N 44, pp. 301 - 325.
      4. См. O. Neugebauer, R. A. Parker. Op. cit. Vol. II. L. 1964.
    • Гонионский С. А. Гаитянская трагедия
      Автор: Saygo
      Гонионский С. А. Гаитянская трагедия // Вопросы истории. - 1973. - № 7. - С. 112-127.
      Однажды английский король Георг III попросил одного из адмиралов описать, как выглядит остров Гаити. Адмирал взял лист бумаги, скомкал его и, бросив на стол, сказал: "Сэр, вот на что похож Гаити: откуда ни посмотри, горы, горы..."1. Гаити, то есть "землей высоких гор", назвали свой остров его коренные обитатели - индейцы (горы занимают 2/3 его территории); в западной части острова расположена ныне небольшая республика Гаити, о которой здесь и идет речь. 90 % ее 5-миллионного населения - негры, остальные преимущественно мулаты. По контурам своим она напоминает разинутую пасть крокодила, обращенную в сторону Кубы, лежащей всего в сотне километров. Гаити - отсталая аграрная страна. В сельском хозяйстве ее занято более 80 % населения. Основные экспортные культуры - кофе, сахарный тростник, сизаль, хлопок, бананы, какао. Промышленность только зарождается. Недра страны изучены мало. Мексиканский журнал следующим образом характеризует Гаити: "Эта маленькая страна - одна из самых несчастных на нашей планете. Ее история - сплошные военные перевороты. Она неоднократно была оккупирована иностранными державами. В Гаити никогда не было демократии; все ее правители, а некоторым из них удавалось удержаться у власти лишь несколько месяцев, в той или иной степени были диктаторами. Гаити никогда не знала процветания. Уровень жизни гаитянского народа, пожалуй, самый низкий на земном шаре"2.
      Гаити была первой республикой Западного полушария, провозгласившей свою независимость (1 января 1804 г.). Первую революцию в Латинской Америке совершили гаитянские негры-рабы. Она уничтожила там рабство и положила начало гаитянской нации. События в Гаити потрясли в то время колониальный мир. Под их влиянием восстали рабы в английских, испанских, французских, голландских и португальских колониях в Америке. Своеобразие этой революции состояло в том, что борьба против рабства органически переплелась в Гаити с борьбой за независимость, против колонизаторов, интервентов и с борьбой негров за землю. Видный общественный деятель международного рабочего и коммунистического движения У. Фостер так характеризовал это восстание: "Революция в Гаити была первой революцией в Латинской Америке; она же была первой революцией, уничтожившей рабство; она была единственным вполне успешным восстанием рабов. В истории Америки это был единственный случай, когда население острова собственными руками завоевало свою свободу... Революция в Гаити является одним из величайших событий во всей истории негритянского народа"3.
      В последующие годы борьба за власть между соперничавшими кликами и постоянное вмешательство США наложили особый отпечаток на судьбу гаитянского народа. Вооруженные силы США не однажды побывали на этом острове. С1847 по 1915 г. военные корабли США под предлогом "поддержания порядка" и "защиты имущества американцев" появлялись в бухте Порт-о-Пренса более 20 раз. В течение 19 лет (с 1915 по 1934 г.) США оккупировали страну4. Их контроль над политической и экономической жизнью Гаити продолжается и по сей день. Несчастья гаитянского народа коренятся в первую очередь в полуколониальном положении страны, в присутствии крупных частных компаний, для которых Гаити - лишь место для особо выгодных капиталовложений. Рабочая сила там исключительно дешева, налоговые льготы для империалистов неисчислимы, свобода действий для них неограниченна.

      Франсуа Дювалье (Папа Док)

      Барбо

      Жан-Клод Дювалье (Бэби Док)








      Свергнутый в 1986 году и бежавший во Францию Жан-Клод Дювалье возвращается на Гаити, 2011 год
      Политическая неустойчивость, частая смена правительств, полное безразличие правящей касты к судьбам страны и господство американских монополий привели к застою экономики, к обнищанию большинства населения. Правители всех мастей - короли, президенты и диктаторы-генералы, возглавлявшие Гаити, были заняты борьбой за власть и меньше всего думали о народе. С 1843 по 1915 г. в Гаити сменилось 22 главы государства. Из них лишь один пробыл у власти срок, предусмотренный конституцией; трое умерли на посту; один был сожжен вместе со своим дворцом; один отравлен; один растерзан толпой; один "вовремя" подал в отставку; остальные 14 были свергнуты в результате заговоров или военных переворотов. Но самое мрачное время в истории Гаити приходится на 1957-1971 гг. - период господства Франсуа Дювалье, установившего диктатуру фашистского типа. Впрочем, "дювальеризм" продолжается и поныне: в апреле 1971 г. 19-летний отпрыск скончавшегося диктатора Жан-Клод Дювалье стал пожизненным президентом Гаити.
      1. Начало кровавой карьеры
      Ф. Дювалье родился в 1907 году. После окончания в 1932 г. медицинского факультета Гаитянского университета он устроился помощником начальника медицинской службы оккупационных сил США. В 1934 г., когда морская пехота США была вынуждена покинуть Гаити, Дювалье остался не у дел и занялся врачебной практикой в деревне. Но с 1940 г. он снова работал сотрудником санитарной миссии США, которая в 1944 г. направила его в Мичиганский университет для изучения американской системы здравоохранения. В 1946-1947 гг. Дювалье был министром здравоохранения Гаити, а с 1950 г. - снова сотрудником миссии США, формально занимавшейся вопросами здравоохранения. В сентябре 1956 г. он выдвинул свою кандидатуру на пост президента. Его поддержали армия и США. В обстановке разнузданного террора, под недремлющим оком полицейских, стоявших возле урн с автоматами наперевес, 22 сентября 1957 г. состоялись президентские и парламентские выборы, проходившие под контролем начальника генерального штаба армии генерала Кебро. Вновь избранный парламент почти полностью (а сенат - целиком) состоял из сторонников Дювалье.
      Гаитяне - народ остроумный, они любят давать меткие прозвища, особенно своим правителям. Дювалье "упредил" соотечественников: не желая, чтобы прозвище пришло "снизу", он в погоне за популярностью избрал его сам: "папа Док". 22 октября 1957 г. Дювалье вступил на пост президента Гаити. Он начал с того, что щедро наградил генерала Кебро и назначил его главнокомандующим армией на двойной срок (не на полагавшиеся 3, а на 6 лет)5. Своего человека К. Барбо Дювалье поставил во главе тайной полиции и сразу же приступил к "перетряхиванию" государственного аппарата. Вскоре на официальных постах сидели только доверенные лица нового президента. Первый год пребывания Дювалье у власти был ознаменован массовыми политическими процессами над действительными и мнимыми противниками режима. Но в тот год еще бывали случаи, когда арестованных освобождали. Многие политические деятели вынуждены были эмигрировать из страны.
      Дювалье установил слежку и за своими сторонниками. А его соперники - кандидаты на президентский пост - спаслись бегством. Дорвавшись до власти, он начал осуществлять давно задуманную акцию: физическое истребление всех своих истинных либо потенциальных противников. Шеф террористических банд Барбо как-то признался, что получил от президента приказ "убивать ежегодно по 300 человек". С той же неуемной мстительностью поступал новый правитель с каждой независимой газетой. Директора и издатели 7 ведущих органов печати Гаити были заключены в тюрьмы и подвергнуты пыткам. В дома "подозрительных лиц" и в помещения, где располагались оппозиционные организации, по ночам врывались подручные Дювалье - молодчики в масках или в темных очках, в синих рубашках или в длинных балахонах с капюшонами, по повадкам напоминавшие эсэсовцев.
      В народе их стали называть "тонтон-макуты", что в переводе с креоля означает "привидения", "оборотни", "упыри". В тонтон-макуты шли деклассированные элементы, уголовники, размотавшие отцовское наследство сынки богатых родителей, сержанты, которым пообещали офицерское звание. Рядовые тонтон-макуты жалованья не получали и добывали себе деньги вымогательством, насилием и грабежом. В их обязанности входило собирать налоги, взимать всякого рода поборы, вылавливать лиц, подозреваемых в антипатии к Дювалье, и расправляться с ними. "Тонтон-макут не только наемник и убийца, но и сам при этом раб. Власть свою он получил от "папы Дока", чтобы его защищать и быть от него в полной зависимости. Такова заповедь, согласно которой живет и действует каждый тонтон-макут, будь он министр или рядовой агент"6, - эти слова принадлежат известному гаитянскому ученому Ж. Пьеру-Шарлю, автору книги "Гаити. Рентген диктатуры". Точных сведений о численности тонтон-макутов нет. По данным американского энциклопедического ежегодника за 1969 г., их было 10 тыс.7, а в действительности, по-видимому, намного больше: 10 тыс. - это только те, кто носил форму. По мнению чилийского журнала, их насчитывалось 25 тысяч8. К тому же Дювалье располагал 5-тысячной регулярной армией и 7 тыс. полицейских, составлявших личную охрану диктатора.
      На Гаити установился режим произвола и жестокого террора, запрещены все политические партии, закрыты прогрессивные издания. Дювалье распустил профсоюзные и студенческие организации, а в суды назначил своих ставленников. Он выслал из страны священников, не желавших прославлять его режим. Ежедневно ответственные чины тайной полиции являлись к президенту с донесениями, и он лично решал, за кем нужно следить, кого арестовать, кого уничтожить. Дювалье был всегда не прочь пополнить наличными свой сейф. В "президентский фонд", существовавший помимо государственной казны, ежегодно поступало около 3 млн. долл, в форме косвенных налогов на табак, спички и иные статьи монопольной торговли. Вооруженные автоматами "привидения" взимали до 300 долл, ежемесячно с каждого предприятия в качестве "добровольных" пожертвований в фонд "экономического освобождения Гаити", созданный для личных нужд Дювалье.
      12    марта 1958 г. главнокомандующий гаитянской армией генерал Кебро, направляясь в г. Петионвилль, услышал 13 залпов артиллерийского салюта. Это могло означать лишь одно: назначен новый главнокомандующий. Кебро так это и понял и изменил маршрут: вместо Петионвилля отправился в посольство Доминиканской республики. Чтобы не портить отношений с соседом, доминиканским диктатором Трухильо, Дювалье ограничился тем, что выслал Кебро из Гаити в качестве своего посла в Ватикан. Так он избавился от человека, который обеспечил ему президентский пост: "великодушно" назначенный главнокомандующим на 6-летний срок, Кебро продержался на этом посту 6 месяцев9.
      30 апреля 1958 г. в пригороде столицы Порт-о-Пренс взорвалось несколько бомб: то был первый заговор против диктатора. Дювалье принял ответные меры: 2 мая созвал парламент, который объявил чрезвычайное положение в стране и наделил президента особыми полномочиями. Террор резко усилился, остатки оппозиции были разгромлены. Тюрьмы не вмещали арестованных. 29 июля того же года небольшая группа гаитян, преимущественно бывших офицеров, высадилась на Гаити. Смельчаки прибыли в столицу, надеясь захватить власть. Дювалье настолько перепугался, что упаковал чемоданы и был готов укрыться с семьей в посольстве Колумбии10. Но на следующий день группа мятежников была ликвидирована. Оправившись от испуга, Дювалье создал специальную дворцовую охрану под личным командованием, учредил "народную" милицию и легализировал банды тонтон-макутов. Поступавшее из США оружие он сосредоточил в подвалах президентского дворца. Построенный еще в 1918 г., он превратился в военный арсенал и камеру пыток, которую Дювалье называл "косметическим кабинетом" (одна из деталей ее оборудования - "человековыжималка": ящик-гроб, утыканный изнутри лезвиями стилетов). Одновременно Дювалье произвел основательную чистку офицерского состава армии, уволил в отставку 17 полковников и генерала, а на освободившиеся места назначил молодых, преданных ему тонтон-макутов. Главнокомандующим стал полковник П. Мерсерон, произведенный в генералы.
      2. Дювальистская "революция" и ее доктрины
      Имя Дювалье сопровождалось громкими и претенциозными титулами. Безудержная демагогия была одним из основных средств, с помощью которых диктатор держал в узде народные массы. Среди лозунгов дювальистской "революции" фигурировал и такой, как "Власть - неграм!", означавший призыв к перераспределению богатств и создание негритянской олигархии за счет помещиков и капиталистов-мулатов. Дювалье подчеркивал, что африканская культура настолько отлична от других культур, что для белого человека "непостижима". Эту идею он отстаивал в книге, которую опубликовал в 1958 г. в соавторстве с неким Л. Дени. Книжонка "Борьба классов в истории Гаити", пронизанная социальной демагогией, проповедует "черный расизм". Один из создателей Гаитянской коммунистической партии, выдающийся писатель и этнограф Ж. Румен с глубокой проницательностью исследовал проблемы национальной культуры, обычаи и традиции гаитянского народа. Он беспощадно критиковал расистские теории, с марксистских позиций анализировал важнейшие проблемы Гаити, подверг жестокой критике дювальеризм"11.
      Дювалье всячески разжигал расовую ненависть. Расистская пропаганда, цвет кожи при Дювалье стали на Гаити официальной идеологической проблемой номер один. Другой "принцип" Дювалье состоял в том, что при "папе Доке" якобы может взобраться на вершину социальной лестницы любой человек из низов. Но, как правило, министрами, членами высшего законодательного и судебного органов, руководителями аппарата подавления, дипломатами становились представители имущих классов. 40% таких постов занимают в Гаити помещики и представители посреднической буржуазии, 30% - профессиональные политики, выходцы из средних и высших классов, 10% - коммерсанты иностранного происхождения и представители компрадорской буржуазии, 3% - представители интеллигенции, 2% - представители промышленной буржуазии12.
      Идеологической основой дювальистской "революции", или, как назвал ее сам Дювалье, доктрины "новой Гаити", является оголтелый антикоммунизм. "Антикоммунизм, - пишет Ж. Пьер-Шарль, - постоянная и характерная черта правления Дювалье, хотя иногда он и пытался замаскировать его при помощи лжи и демагогии". Когда отношения Дювалье с США несколько ухудшились, главным его доводом, с помощью которого он хотел доказать, что необходимо оставить его на посту президента, был следующий: "Пусть американцы не забывают, что Гаити - оплот антикоммунизма в Западном полушарии". В одной из секретных инструкций, разосланных им своим послам, диктатор откровенно подчеркивал, что "правительство Франсуа Дювалье - решительно антикоммунистическое"13.
      Дювалье ловко спекулировал на невежестве крестьянских масс Гаити; он объявил себя "помазанником африканских богов", "гаитянским мессией". Среди гаитян широко распространен старинный языческий культ воду ("воду" по-дагомейски значит дух, божество). Возникший на основе древних ритуалов Африки, передаваемых из поколения в поколение вывезенными оттуда рабами, этот синкретический культ увековечил привязанность к потерянной родине и по-своему выражал смутную надежду на освобождение. Религия воду не только отражает множество африканских мифов, она - результат соприкосновения африканских религий с католической. Божества лоа - это те же католические святые. В целом же культ воду - довольно сложная система мистических обрядов, включающая черную магию, колдовство, веру в злых духов и жертвоприношения. В истории Гаити, особенно в колониальный период, воду иногда играл в какой-то мере положительную роль, поскольку служил тем связующим звеном, которое хотя бы таким способом объединяло на первых порах разноплеменных черных невольников. Однако впоследствии гаитянские тираны ловко спекулировали на наивных верованиях тружеников, на той консервативной, отвлекающей роли, какую всегда и везде играла и играет всякая религия. Использовал это и Дювалье. Он имел обыкновение молиться богам воду, сидя в ванне со шляпой на голове, и раз в году спал на могиле основателя гаитянской нации Дессалина, чтобы "пообщаться с его душой". Социальную базу власти Дювалье составляли крупные помещики, связанная с иностранным капиталом торговая буржуазия и занимавшие некоторые посты в государственном аппарате мелкие буржуа - верные слуги крупных помещиков и иностранного капитала. Эта социальная верхушка составляет всего 2% населения Гаити. В силу слабого экономического развития страны промышленный пролетариат крайне малочислен. Несмотря на невероятно низкий уровень жизни, полное отсутствие политических прав и поголовную неграмотность, крестьяне доныне создают производительную основу существования республики Гаити14.
      3. Закадычный друг империалистов
      В тревожные предвыборные месяцы 1957 г. государственный департамент опасался за пост гаитянского президента. Между Дювалье и послом США Дж. Дрю установилось полное взаимопонимание. 18 мая 1958 г. в Гаити прибыла группа офицеров морской пехоты во главе с генерал-майором Дж. Риели, прослужившим в свое время б лет в составе оккупационных войск США в Гаити. 22 августа было опубликовано американо-гаитянское коммюнике, сообщавшее, что отношения между двумя странами никогда не были столь хорошими и что в дальнейшем они будут укрепляться, в подтверждение чего еще до конца августа Дювалье получил от США 400 тыс. долларов. Затем в Гаити прибыла миссия морской пехоты США под командованием майора Дж. Брекенриджа, а Дювалье стал получать из США оружие, самолеты, танки. В январе 1959 г. на острове обосновалась многочисленная постоянная миссия морской пехоты США во главе с полковником Р. Д. Хейнлом с заданием поддерживать режим Дювалье15. Членов этой миссии в Гаити стали называть "белыми тонтон-макутами".
      Очень скоро США подтвердили свое расположение к Дювалье: миссия Хейнла занялась боевой подготовкой армии и тонтон-макутов. 6 марта 1959 г. Дювалье объявил, что США предоставили Гаити неограниченную помощь: "Гаитяно-американские отношения под лозунгом самого широкого и всеобъемлющего сотрудничества вступили в новую фазу исторического динамизма"16. 30 августа того же года в Гаити в очередной раз высадилась группа противников Дювалье. Узнав об этом, Хейнл в сопровождении начальника тонтон-макутов вылетел на вертолете военно-морских сил США к месту высадки, чтобы ознакомиться с обстановкой, и по плану, им разработанному, повстанцы были разбиты.
      В течение 1959 г. США ассигновали Гаити 7 млн. долларов. Большую часть этой суммы израсходовал на личные нужды сам Дювалье. Но этого ему было мало, и он искал способ получить еще больше. В мае I960 г. состоялся конгресс Национального союза гаитянских студентов - одной из уцелевших общественных организаций Гаити. Студенты резко выступали против действий империалистов, вмешивавшихся во внутренние дела Гаити. Чтобы повернуть острие критики в нужное ему русло, Дювалье без обиняков заявил на конгрессе, что, если США не увеличат помощь Гаити, он будет вынужден обратиться за помощью к коммунистам17. "Угроза" подействовала: США увеличили на 25% квоту на покупку гаитянского сахара. Американский посол в ноте от 5 июля I960 г. сообщал Дювалье, что с 1950 по I960 г. США "подарили" Гаити 40,6 млн. долл., из которых 21,4 млн. были переданы непосредственно президенту. Диктатор, не привыкший к столь явным претензиям, "обиделся", и 16 июля 1960 г. Дрю был отозван. В октябре правительство США объявило о поставках оружия Гаити; в ноябре прибыл новый посол США Р. Ньюбегин18.
      7 апреля 1961 г. Дювалье распустил парламент, избранный на 6 лет, а 22 апреля провел "выборы" в новый, однопалатный. Солдаты конвоировали избирателей к урнам; все потенциальные противники Дювалье были брошены в тюрьмы; имели место случаи, когда тонтон-макуты тащили к урнам и заставляли голосовать зазевавшихся иностранных туристов. В исходе таких выборов можно было не сомневаться. Если в старом парламенте фигурировали 3 представителя оппозиции, то все 58 новых депутатов были открытыми ставленниками Дювалье. Досрочные выборы диктатор провел не потому, что парламент играл какую-то роль, а для осуществления своего плана. На бюллетенях по выборам в парламент была сделана приписка: "доктор Франсуа Дювалье - президент". После подсчета голосов было объявлено, что поскольку в бюллетенях фигурировало имя Дювалье, то гаитяне переизбрали его на новый 6-летний срок. У Дювалье оставалось еще 2 года от прежнего срока президентских полномочий, начавшегося в 1957 г., но диктатор спешил. Даже "New York Times" вынуждена была признать, что "история Латинской Америки знает много фальсифицированных выборов, но она еще никогда не видела таких возмутительных махинаций, какие имели место в Гаити"19.
      22 мая 1961 г. Дювалье принес присягу. Однако его радужное настроение было омрачено: неделю спустя был убит Трухильо, в Доминиканской республике поднялась мощная волна протеста против диктатуры. Все более сказывалось влияние кубинской революции, вызвавшей подъем национально-освободительной борьбы на всем латиноамериканском континенте. Кроме того, Вашингтону не понравилось, что Дювалье пытается шантажировать государственный департамент: на межамериканском совещании в Пунта-дель-Эсте (Уругвай) в августе 1961 г. министр иностранных дел Гаити Р. Чалмерс при окончательном утверждении протокола совещания буквально продал США свой голос. Газета "New York Times" писала, что за поддержку позиции США в Организации американских государств (ОАГ) Гаити требует ежегодной компенсации в размере 12,5 млн. долларов20. Но главным фактором охлаждения гаитяно-американских отношений явилось повсеместное осуждение диктатуры Дювалье и рост возмущения в Гаити.
      Новый президент США Дж. Кеннеди, выступивший с программой "Союз ради прогресса", внешне занял выжидательную позицию в отношении Дювалье. Открытая дружба с кровавым диктатором компрометировала Вашингтон. В ноябре 1961 г. посол США Ньюбегин был отозван, его сменил Р. Торстон, который в начале 1962 г. заявил о предоставлении Гаити 25 млн. долл, в виде "помощи". Гаитянский правитель реагировал на это следующим образом. На совещании министров иностранных дел стран - членов ОАГ в Пунта-дель-Эсте США поставили своей целью исключить из этого сообщества Кубу; не хватило одного голоса, "выручил" делегат Гаити. Об этой услуге со стороны Дювалье свидетельствует опубликованная американским журналом пародийная запись из книги расходов государственного секретаря США Д. Раска: "Завтрак - 2,85, такси - 6,90. Обед с делегацией Гаити - 30 миллионов долларов"21. Вскоре с "визитом вежливости" в Гаити прибыл глава южного командования США генерал Мира. Он посетил Дювалье в сопровождении Хейнла и Торстона22. Однако стороны конкретно ни о чем не договорились, и Вашингтон объявил, что приостанавливает "помощь" Гаити.
      С1962 г. посольство и военная миссия США в Порт-о-Пренсе стали инспирировать заговорщическую деятельность в армейских кругах Гаити и одновременно изучать возможность создания гаитянского правительства в изгнании из людей, преданных Вашингтону. Среди военных было много недовольных: командные должности получали тонтон-макуты; непрерывные чистки, проводившиеся Дювалье в армии, вызывали страх и неуверенность. Осложнились отношения диктатора и с католической церковью: некоторые священники осуждали действия президента. В ответ Дювалье выслал из страны большую группу священников французского происхождения, а другую часть ему удалось приспособить для защиты "идеалов" режима. Как писал в 1970 г. чилийский католический журнал, "ныне высшая церковная знать Гаити находится на содержании у семейства Дювалье; она получает от диктатора роскошные подарки и деньги; в благодарность за это церковь молчит и покрывает все преступления Дювалье... Единение церкви с властью теперь поистине полное"23.
      В этой ситуации в начале 60-х годов состоялись высадка в Гаити оппозиционного генерала Л. Кантаве и заговор в армейских кругах. Дювалье, узнавший о подготовке государственного переворота, громогласно заявил о вмешательстве США во внутренние дела Гаити. Обстановка в Западном полушарии складывалась для Дювалье благоприятно. США, встревоженные прогрессивным курсом доминиканского президента X. Боша, решили от него избавиться, и Дювалье, ненавидевший Боша и боявшийся, что наметившаяся тогда некоторая демократизация жизни в Доминиканской республике подорвет его позиции, оказался для США полезным союзником. Свержение Боша в сентябре 1962 г. укрепило позиции Дювалье. Когда в октябре 1962 г. возник так называемый карибский кризис24, Дж. Кеннеди послал Дювалье дружественное послание и попросил поддержки у гаитянской армии и тонтон-макутов, которых называл "добровольцами национальной безопасности для защиты свободного мира"25.
      Тем временем оппозиция внутри страны и гаитянская эмиграция в США требовали, чтобы Дювалье покинул пост президента 15 мая 1963 г., когда истекал 6-летний срок его пребывания у власти. Дж. Кеннеди поддержал оппозицию. В начале 1963 г. посол США заявил корреспондентам, что, по мнению американского правительства, у Дювалье нет законных оснований для пребывания на посту президента после 15 мая 1963 года. Ловкий политикан Дювалье "согласился" с рекомендациями Вашингтона и обещал освободить президентское кресло. 10 апреля была предпринята попытка военных, поддержанных Пентагоном, свергнуть Дювалье. Бывшие кандидаты на пост президента на выборах 1957 г. Финьоле и Дежуа прибыли в Пуэрто-Рико на случай, если понадобится сформировать правительство Гаити в изгнании. Но и эта попытка окончилась неудачей, и Дювалье предпринял очередную чистку армии: 92 офицера были уволены, 70 офицеров укрылись в иностранных посольствах26.
      В апреле 1963 г. правительство Гаити отметило с максимальной торжественностью двухлетие вторичного пребывания Дювалье на посту президента. Солдаты в стальных шлемах и гражданская милиция в голубой военной форме выстроились на площади Свободы и вдоль бульвара Г. Трумэна. Был дан салют из 21 артиллерийского орудия. Но праздник был испорчен: 26 апреля утреннюю тишину нарушили автоматные очереди; на президентский лимузин было совершено нападение, шофер и два охранника убиты. Нападавшие надеялись похитить детей диктатора и таким путем заставить Дювалье подать в отставку, но и эта попытка сорвалась. Волна террора тотчас захлестнула страну. Вокруг президентского дворца воздвигались баррикады. Были мобилизованы личная охрана Дювалье и отряды тонтон-макутов. Начались повальные аресты. Головорезы в синих рубашках "обрабатывали" район за районом: гремели выстрелы, на мостовых алели лужи крови, изрешеченные пулями убитые часами валялись там, где их настигла смерть. Местные газеты писали: "Гаитянин, который не любит президента Франсуа Дювалье, - опасный враг родины"27. Под предлогом "расследования попытки похитить детей президента" тиран решил вырвать с корнем все ростки оппозиции. Чтобы выловить одного противника режима, агенты Дювалье хватали десятки человек.
      В те дни США предприняли еще одну попытку подтолкнуть свержение Дювалье. В мае 1963 г. американская военная эскадра вошла в гаитянские воды, Представитель госдепартамента на пресс-конференции в Вашингтоне 7 мая заявил, что правительство Дювалье "разваливается на части"28. Однако президент не только не покинул свой пост, а, напротив, перешел в наступление. 15 мая он провел военный парад и пресс-конференцию, где разъяснил, что, будучи "избранником бога", остается на новый срок. Более того, он предложил военной миссии и послу США выехать из страны. Казалось бы, для Дювалье это должно было плохо кончиться. "Но Дювалье не пал, - отмечалось в мексиканском журнале. - Он не только не пал, но даже провозгласил себя пожизненным президентом. Дело в том, что США нуждаются в голосе Гаити в ОАГ, а президенту Дювалье нужны американские деньги"29.
      В печати США того времени нередко появлялись сообщения о периодическом конфликте между правительством США и Дювалье. С одной стороны, диктатор Гаити трезво оценивал настроения масс и время от времени рядился в тогу борца против империализма. С другой стороны, Вашингтон, обеспокоенный крайней непопулярностью Дювалье и опасаясь, что гаитяне поступят с ним так, как кубинцы с Батистой, был не прочь заменить его менее одиозной фигурой. Как ни лестно было Дювалье создать вокруг своей мрачной фигуры ореол борца против угнетателей, он всегда оставался верным слугой монополий. Не кто иной, как Дювалье, предоставил североамериканской "Атлантик рифайнинг компани" концессию на разведку и добычу нефти, передал в руки американцев монополию на экспорт и убой скота, распродал оптом и в розницу большую часть народного достояния Гаити. Как писал в 1965 г. один мексиканский журнал, отношения между новым президентом США - "Джонсоном и тираном Гаити отличные"30. Другой мексиканский журнал отмечал: "В США обычно называют демократическим любое правительство, лишь бы оно поддерживало Соединенные Штаты... Так что даже "папаша Дювалье" претендует на роль демократа"31.
      Убийство Дж. Кеннеди 22 ноября 1963 г. было отпраздновано в Порт-о-Пренсе шампанским. На радостях Дювалье послал секретного эмиссара на могилу покойного, Посланец наскреб горсть земли, подобрал увядший цветок, запечатал в бутылочку немного воздуха Арлингтонского кладбища и доставил трофеи на Гаити32. Как выяснилось, сувениры понадобились Дювалье для магических заклинаний, с помощью которых он надеялся заточить душу Кеннеди в бутылку и подчинить ее своей воле, чтобы оказывать влияние на решения госдепартамента в выгодном для себя направлении. Как бы там ни было, позиции Дювалье укрепились. Вскоре в Порт-о-Пренс прибыл новый посол США, Б. Тиммонс. Начались поиски форм расширения сотрудничества между США и Гаити. В Вашингтоне решили значительно увеличить помощь Дювалье, но оказывать ее через различные международные и региональные организации и учреждения. Вновь почувствовав свою силу, Дювалье решил отбить у своих противников охоту далее и думать о возможной смене президента на Гаити.
      4. Существует ли ад на Земле?
      Режим Дювалье довольно часто подвергался резкой критике даже в Западном полушарии. В печати систематически появлялись статьи о злодеяниях, чинимых тонтон-макутами и "папой Доком". Секретаршу президента, заподозренную в связи с "врагами отечества", подвергли нечеловеческим пыткам и затем казнили: Дювалье, вскрыв вены своей жертве, выпил стакан ее крови33. Приближенный диктатора, начальник генштаба генерал П. Мерсерон рассказал об одном 17-летнем юноше, которого он попытался как-то спасти от пыток в камере смерти, в подвале президентского дворца. Генерал опоздал: войдя, он увидел лишь кровавое месиво, и его стошнило. За такое "проявление слабости" Дювалье объявил Мерсерона трусом, непригодным к службе в армии, и отправил послом в Париж34. Бывший капитан Б. Филохенес, попытавшийся с группой эмигрантов свергнуть Дювалье, попал в руки диктатора. Последний приказал отрубить ему голову и, чтобы выяснить планы оппозиции, часами потом с нею "беседовал". Головы казненных заговорщиков систематически выставлялись в президентском дворце для устрашения гаитян35.
      Когда положение диктатора пошатнулось и в очередной раз возникла опасность государственного переворота, Дювалье заподозрил в измене главу тонтон-макутов Барбо. Когда последний возвращался домой после приема во французском посольстве, на него напали личные телохранители Дювалье. Барбо оказался за решеткой. В начале 1963 г. его освободили. 15 апреля он отвез свою семью в посольство Аргентины, после чего по телефону сказал Дювалье, что убьет его. За голову Барбо, живого или мертвого, Дювалье назначил награду в 10 тыс. долларов. В интервью газете "Washington Star", опубликованном 22 мая 1963 г., Барбо заявил, что "Дювалье безумен, как Калигула", и что он готовит свержение тирана. Вскоре личная охрана Дювалье сумела расправиться с Барбо. Но на том дело не кончилось. По утверждению Дювалье, Барбо превратился в черную собаку, и вслед за этим началось преследование на Гаити всех черных собак36. Бывший посол одной латиноамериканской страны рассказывает, что в те дни он нанес визит своему аргентинскому коллеге, который был чрезвычайно обеспокоен случившимся и строго наказал персоналу посольства держать все двери на запоре, чтобы ни одна собака не проникла в здание. Представитель Аргентины всерьез опасался, что если тонтон-макуты настигнут в посольстве какого-нибудь приблудного пса, то это приведет к осложнениям между его страной и Гаити.
      "Нет ничего более ненадежного на Гаити, чем человеческая жизнь"37, - писал французский журналист М. Делев, посетивший Гаити в 1965 году. Был зверски замучен в застенках Дювалье выдающийся писатель, пламенный патриот, гордость страны Жак Стефен Алексис, основатель Партии народного единения Гаити (ПНЕГ) - партии гаитянских коммунистов.
      Дювалье создал разветвленную сеть тюрем и концентрационных лагерей. Особенно печальной славой пользовалась столичная тюрьма. Пытками и казнями там руководил сам диктатор, изощренный садист и человеконенавистник. В тюрьме г. Форт-Диманш он велел соорудить камеры размером в 4 кв. м без окон, где заключенным по неделе не давали пищи. Там содержали "социально опасных преступников", и живым оттуда никто не выходил. "Обстановка на Гаити, - писал мексиканский журнал, - убедительное свидетельство того, что ад на Земле существует"38. Фотоснимками отрубленных голов и висящих на балконах изрешеченных пулями трупов пестрели гаитянские газеты до самого недавнего времени.
      За 14 лет пребывания Дювалье у власти было уничтожено более 50 тыс. патриотов; свыше 300 тыс. гаитян были вынуждены жить в изгнании. Известный английский писатель Г. Грин, чей роман о Гаити "Комедианты" и одноименный фильм по мотивам этого романа известны во всем мире, назвал Гаити "республикой кошмаров". Один американский журнал так описывал обстановку на Гаити: "В ночных клубах, гостиницах, ресторанах легко заметить выпячивающиеся карманы, выдающие плохо спрятанные револьверы"39, с наступлением темноты жители прячутся по домам, так как тонтон-макуты могут безнаказанно пристрелить каждого, кто появится на улице. "Дювалье, - писал бывший президент Доминиканской республики X. Бош, - по мере того, как он обретает власть, становится все надменнее, все высокомернее, и это высокомерие меняет даже его физический облик... У таких людей одновременно с внешней метаморфозой происходит внутренняя: они уже невосприимчивы к человеческим чувствам и превращаются в простое вместилище неконтролируемых страстей"40.
      5. Пожизненный президент
      В апреле 1964 г. в Гаити появилось несколько книг и статей, содержавших пожелание, чтобы "ради блага страны" Дювалье стал "пожизненным президентом". Были организованы манифестации с требованием "заставить" Дювалье стать пожизненным президентом. Обращаясь к толпе демонстрантов, состоявшей из тонтон-макутов и переодетых офицеров армии и полиции, диктатор цинично изрекал: "Реакционные правительства обычно рвутся к власти, чтобы использовать ее против народа; но в данном случае именно народ обращается к одному человеку, умоляя его остаться у власти..., и он должен остаться у власти"41. Гаитянский парламент объявил себя конституционной ассамблеей и 25 мая 1964 г. утвердил новую конституцию Гаити, 196-я статья которой закрепляла за Дювалье пост пожизненного президента. А на 14 июня был назначен плебисцит. Вот как описывает его итальянский журнал: "Когда Дювалье направился голосовать на избирательный участок в центре Порт-о-Пренса, улицы были пустынны. Он не мог скрыть гнева при виде усмешек сопровождавших его иностранных корреспондентов. Чтобы задобрить шефа, полицейские съездили в рабочие районы и, орудуя дубинками, загнали в грузовики всех, кого удалось схватить, в том числе детей. На одной машине заиграл военный оркестр. Это было потрясающее зрелище, когда полицейские, размахивая дубинками, под аккомпанемент духового оркестра тащили граждан голосовать"42. За президента голосовали среди прочих дети и несколько застигнутых врасплох иностранных туристов. Процесс голосования был прост: на бюллетенях напечатали текст декрета, провозглашавшего Дювалье президентом до конца его дней. На вопрос "Согласны ли вы?" тут же крупными буквами был напечатан ответ "Да". Избиратели могли выбирать только цвет бюллетеня: красный или желтый. Тот, кто хотел сказать "Нет", должен был писать от руки, а это значило сразу стать жертвой тонтон-макутов43.
      Как утверждало гаитянское правительство, за новую статью конституции проголосовали 2800 тыс. избирателей и лишь 2230 высказались против. Между тем население Гаити в 1964 г. составляло 4300 тыс. человек. За вычетом более чем половины населения в возрасте до 21 года, официально не пользовавшегося избирательным правом, за Дювалье физически могли проголосовать не более 2 млн. человек. "Проголосовало" же на 800 тыс. больше!44 22 июня 1964 г. Дювалье был провозглашен "пожизненным президентом". Одновременно Национальная ассамблея присвоила ему множество титулов, среди которых: "Великий электровозбудитель душ", "Лидер третьего мира", "Большой босс торговли и промышленности", "Исправитель ошибок" и другие45. Но по-прежнему его чаще всего называли "папой Доком". Одни произносили эти слова с насмешкой, другие - с гневом, третьи - со страхом. Тем не менее "пападокизм" стал термином и вошел в современный политический словарь как синоним беззакония, произвола, насилия и демагогии. "Пападокизм, - пишет Ж. Пьер-Шарль, - один из наиболее ярких примеров фашизма, появившегося в слаборазвитой, полуколониальной стране. Он существует в самых отсталых странах Латинской Америки; это Анастасио Сомоса в Никарагуа, Эстрада Кабрера в Гватемале, Трухильо в Доминиканской республике, Стресснер в Парагвае"46.
      Дювалье назначал и смещал министров по собственной прихоти. Горе тому, кто посмел бы отказаться от такого поста или воспротивиться приказу уйти в отставку. Во время заседаний кабинета министров диктатор обычно держал на столе свой револьвер. При этом "обновитель нации" нередко углублялся в чтение газеты, предоставляя секретарю зачитывать членам правительства тексты решений, подлежавших "единодушному одобрению", после чего, не проронив ни слова, знаком руки Дювалье указывал министрам на дверь. Он все время менял приближенных, любил публично унижать подчиненных и издеваться над ними. Бывали случаи, когда на заседаниях правительства он бил министров по лицу.
      Когда один из министров пожаловался Дювалье, что охранник грубо с ним обошелся, диктатор вспылил, ударил министра по физиономии и сказал: "Нового министра я могу найти на первом же перекрестке, но такого человека, как этот охранник, найти трудно. Он воевал за меня, и он охраняет меня, рискуя собственной жизнью"47. Равным образом по своей прихоти Дювалье назначал и отзывал депутатов парламента. Если кто-нибудь осмеливался выставить свою кандидатуру без его согласия, его ждала тюрьма.
      Вот как описывает один из журналистов свое интервью с Дювалье: "Сам папа Док похож на Большого брата, маскирующегося под Сумасшедшего шляпника из "Алисы в стране чудес". Несмотря на сорокаградусную жару, он был в черной тройке и застегнут на все пуговицы. На огромном столе, заставленном толстыми досье и безделушками, лежали раскрытая на книге псалмов библия и увесистый кольт 45-го калибра"48. Сквозь очки в черепаховой оправе были видны бесстрастные, лишенные всякого выражения глаза. Дювалье был всегда при галстуке бабочкой. Его неподвижное лицо казалось замороженным. Протягивая пухлую руку иностранным дипломатам, он часто не удостаивал их ни единым словом. Он никогда и никуда не выезжал без вооруженного телохранителя и эскорта из четырех автомобилей. Ездил он в бронированной машине и всегда держал наготове автомат. Рядом на сиденье устанавливался ручной пулемет и лежало несколько ручных гранат. 500 солдат и танковый отряд стерегли его резиденцию днем и ночью.
      Чтобы сильнее влиять на подданных, Дювалье всячески распространял в народе миф о том, что он вездесущ и что убитых им людей он сделал своими "шпионами - зомби". Безудержная демагогия была одним из его главных способов держать в узде народные массы. "Я - это новая Гаити. Уничтожить меня - значит уничтожить Гаити. Я живу ею, и она живет мною. Я - знамя Гаити, единое и неделимое" - вот трафаретный набор высказываний "папы Дока". Была издана специальная брошюра "Символ апостолов", прославляющая пожизненного президента Гаити. Составлена она наподобие катехизиса. Вот лишь один пример из этой брошюры. Вопрос: Какова главная заповедь Дювалье? Ответ: Главная заповедь Дювалье - это таинство, совершаемое народной армией, гражданской милицией и всем гаитянским народом под руководством своего вождя, почетного доктора Франсуа Дювалье, с помощью гранат, минометов, пистолетов, базук, огнеметов и другого оружия49.
      Л. Джонсон, "став президентом, немедленно установил сердечные отношения с Дювалье"50. Принимая в 1964 г. посла Гаити, Джонсон заявил, что надеется на установление тесного сотрудничества с правительством Гаити. Руководители США были весьма обеспокоены крайней непопулярностью Дювалье. Скомпрометировавший себя диктатор "стал для Соединенных Штатов неудобным союзником"51. Непрерывно велись тайные переговоры с политиканами, стоявшими в оппозиции к режиму Дювалье и мечтавшими захватить власть. Таким образом, Вашингтон, с одной стороны, подкармливал оппозицию, даже предоставил ей радиостанцию для антиправительственных передач; с другой - поддерживал "папу Дока", опасаясь, что после свержения диктатора на Гаити создастся неблагоприятная для США ситуация. "Похоже, что в недалеком будущем Дювалье неожиданно исчезнет, - отмечалось в американской прессе. - Кто придет после него? Наиболее вероятно, что преемник будет ненамного лучше, а скорее хуже, чем Дювалье"52. Судя по сообщениям печати и высказываниям ответственных государственных деятелей, у американской разведки и госдепартамента имелось несколько проектов "оздоровления" гаитянской ситуации.
      Дювалье, хорошо информированный об этих планах, прекрасно понимал, что ему надо делать, чтобы удержаться у власти. Перед его глазами был печальный пример Трухильо. Дабы не разделить участь "коллеги" и с учетом того обстоятельства, что после убийства Трухильо власть в Санто-Доминго перешла в руки его приближенных, Дювалье решил прежде всего обезвредить своих сподвижников. "Дювалье нужно лишь методично устранять своих возможных преемников, все остальное просто, - иронизировал мексиканский журнал, - надо убедить гаитянских богачей и хозяев Белого дома, что в случае свержения Дювалье Гаити не миновать потопа - читай: народного восстания, социализма, альянса с Фиделем Кастро"53. В 1965 г. в Нью-Йорке была создана так называемая Таитянская коалиция демократических сил, состоящая из гаитянских эмигрантов - бывших правителей, министров при разных режимах и бывших прислужников Дювалье. В ее распоряжении имелась радиостанция в Нью-Йорке. В своих радиопередачах коалиция, помимо прочего, обвиняла Дювалье в связях с коммунистами! Такая пропаганда имела целью прежде всего посеять недоверие к коммунистам. Кроме того, коалиция время от времени организовывала вторжения на Гаити. По подсчетам американской печати, таких попыток было около десяти.
      В мае 1968 г. хорошо вооруженная группа гаитянских эмигрантов на самолетах проникла в Гаити. Сбросив с самолетов бомбы на президентский дворец в Порт-о-Пренсе, "силы вторжения" высадились в Кап-Аитьен. Здесь часть десантников без боя сдалась в плен, другой же удалось на тех же самолетах вернуться в США. Три из четырех бомб, сброшенных на столицу, не взорвались. Взорвавшаяся же бомба оказалась обычной гранатой. Какую цель преследовало такое "вторжение"? С одной стороны, создать впечатление, что США стремятся свергнуть Дювалье, чтобы гаитяне ждали "спасения" только извне; с другой, - поскольку "вторжения" всякий раз терпят провал, гаитяне должны поверить в неуязвимость "папы Дока". В конечном счете такая двойная игра была на руку Дювалье. Вместе с тем Вашингтон открещивался от Дювалье, давая понять, что в гаитянском вопросе он занимает политику "невмешательства". "Мы ничего не делаем для того, чтобы сбросить Дювалье или закрепить его у власти"54, - говорили представители госдепартамента.
      Объясняя, почему тиран Гаити много лет безнаказанно угнетал народ, мексиканский журнал пишет: "Если бы Дювалье был человеком левых взглядов, США давно бы его свергли. Но Дювалье - оплот так называемого "свободного мира"55. Возможности той или иной формы интервенции США на Гаити американская пресса не скрывала. "Опыт межамериканских сил, которые высадились в Доминиканской республике, - писала вашингтонская газета, - полезен как основа планирования с учетом особых нужд Гаити"56.
      6. Из семейной хроники Дювалье
      Волна террора захлестнула Гаити весной и летом 1967 года. Дювалье был изощренным интриганом. Одна из его любимых заповедей - натравливать друг на друга подданных. Он сталкивал между собой подчиненных, приближенных и даже родственников. Все время враждовали между собой мужья двух его дочерей - полковник М. Доминик и Л. А. Фукар, получивший после женитьбы пост министра туризма57.
      22 июня 1967 г. Дювалье устроил театральное представление: из близлежащих деревень на площадь, где находится президентский дворец, были согнаны крестьяне. Диктатор обратился к ним с речью. После обычных бессвязных восклицаний он начал выкликать имена расстрелянных прежде офицеров. После каждой фамилии Дювалье спрашивал: "Где он?" И сам отвечал: "Расстрелян". Затем он начал называть фамилии офицеров, укрывшихся в иностранных посольствах, и после каждой фамилии говорил: "Выходи!". Поскольку диктатор заподозрил полковника Доминика в измене, он на следующий день хотел расстрелять своего зятя. Мари-Дениз Дювалье-Доминик с трудом умилостивила отца, и Доминик был направлен послом в Испанию. Ходили слухи, что Дювалье невзлюбил Доминика в результате происков Фукара. Но к концу 1968 г. клан Фукаров потерял силу, Мари-Дениз была возвращена в Гаити и стала секретарем отца, а ее муж - генеральным инспектором посольств Гаити за границей58. В августе 1967 г. опять были казни: погибло 200 военных и гражданских лиц. 108 приближенных Дювалье укрылись в различных иностранных посольствах. Опасаясь военного переворота, Дювалье провел (в который раз!) чистку армии. Американский журнал, издающийся на испанском языке, писал: "Чувствуя, что почва уходит у него из-под ног, Дювалье перестал доверять даже членам своей семьи. Чтобы держаться у власти, он все чаще и чаще прибегает к убийствам"59. Иностранные дипломаты жили в Гаити в постоянном нервном напряжении. Послов Дювалье принимал в сопровождении своих телохранителей с револьверами в руках, а тонтон-макуты открыто разгуливали среди гостей60.
      Дювалье беззастенчиво запускал руку в государственную казну. В 1968 г. при официальном жалованье в 20 тыс. долл, в год он купил два новых дома за 575 тыс. долл.; в феврале 1969 г. продал государству за 600 тыс. долл, одну из своих вилл, которая ему обошлась в 200 тыс. долларов. Семейство Дювалье - обладатель огромного состояния: оно владеет многими поместьями, присвоило в долине Арказ сотни га плодородных земель, которые крестьяне обязаны возделывать безвозмездно. Вклады Дювалье в швейцарские банки составляют многие миллионы. Пришедший в 1966 г. к власти в Доминиканской республике ставленник реакции X. Балагер сразу установил с Дювалье близкие отношения. Они заключили конвенцию о контрактации 20 тыс. гаитян в год для работы на сахарных плантациях Санто-Доминго. При этом гаитянское правительство получало от правительства Доминиканской республики по 49 долл, за каждого законтрактованного рабочего плюс 10 долл, из его заработной платы. Общий доход от этой прибыльной сделки, напоминавшей работорговлю, составил 1380 тыс. долларов61. Он попадал к Дювалье, а частью оседал в карманах государственных чиновников. Диктатор получал немалые доходы и от "литературного труда": его брошюра "Мысли Дювалье", образцом для которой послужил цитатник Мао Цзэ-дуна, распространялась среди гаитян в принудительном порядке, по разверстке. Сборник речей Дювалье стоимостью в 15 долл, обязан был приобрести каждый работающий гаитянин62. Вычеты из жалованья на покупку "трудов" президента производились автоматически.
      7. "Гаитизация" как синоним регресса
      Размышляя о трагической судьбе современного Гаити, бывший президент Санто-Доминго X. Бош говорил: "Гаити - это страна, которая не развивается, а идет вспять. С каждым днем в Гаити возникает больше трудностей, чем путей к их преодолению. Гаитянское общество являет собой пример регресса"63. Такой тип "развития без развития" Бош назвал "гаитизацией". Термин привился. Гаити стало синонимом регресса и нищеты. А поскольку главным виновником отсталости Гаити и консервирования пережитков феодализма является американский империализм, термин "гаитизация" в применении к любой латиноамериканской стране включает зависимость от иностранного капитала.
      Фактические хозяева Гаити - американские монополии - почти целиком владеют природными богатствами этой страны. На их долю приходится 85% всех иностранных капиталовложений. "Гаитиэн-Америкэн девелопмент компани" контролирует производство сизаля; "Гаитиэн-Америкэн шугар компани" принадлежит свыше 11 тыс. га. земли и весь выращиваемый на них сахар; американо­канадской компании по добыче меди "Седрен" - 116 тыс. га; компании по добыче бокситов "Рейнолдс майнинг" -150 тыс. га земли. При Дювалье ряд предприятий, национализированных в 1946 г. ("Национальное предприятие по производству табака и спичек", "Шада" и др.), перешли в руки североамериканских монополий. Частная собственность, находящаяся ныне в Гаити в руках американцев, оценивается в 50 - 60 млн. долларов. О том, как монополии грабят страну, можно судить хотя бы по такому факту: прибыли, ежегодно вывозимые из Гаити только североамериканской компанией "Хампко", равны всему годовому бюджету министерства сельского хозяйства и природных ресурсов Гаити. В частности, эта компания имеет монополию на забой скота и вывоз мяса; с каждого фунта экспортируемого мяса Дювалье лично получал 2 сантима.
      Основа экономики Гаити - сельское хозяйство, базирующееся на выращивании нескольких экспортных культур: кофе, сизаля, сахара и какао. Сельское население живет в условиях феодализма. Более 500 тыс. крестьянских семей не имеют земли. 38% крестьянских хозяйств обрабатывают менее 1,3 га земли, а 68% - менее 2,6  гектаров. Лишь у 6% хозяйств участки превышают 6,5 га64. Минифундии, латифундии, плантации и концессии капиталистического типа - таковы основные формы владения землей. Большинство минифундии - примитивные натуральные хозяйства. Хозяйство площадью в 20 га считается по гаитянским масштабам крупным. Около 3 тыс. крупных помещиков владеют 70% всех сельскохозяйственных угодий65. В латифундиях сохранились полуфеодальные отношения. Батраки за труд часто получают лишь питание и жилье. О механизации труда не приходится и говорить. В сельском хозяйстве Гаити в 1971 г. насчитывалось всего 20 тракторов66. Промышленная продукция составляет всего 12% национального производства. Кроме сахарного завода в Порт-о-Пренсе, принадлежащего "Гаитиэн-Америкэн шугар компани", в Гаити имеются лишь небольшие сахарные, цементный и фармацевтический заводы, несколько текстильных и обувных фабрик. Электропромышленность отдана на откуп американцам, причем правительство задолжало электрокомпании 1 млн. долл, и позволяет ей делать с рабочими все, что она захочет. Рабочий класс не достигает и 14% экономически активного населения, его общая численность не превышает 100 тыс. человек. В Гаити мало дорог, а те, что есть, во время дождей непроходимы. Страна изобилует реками, но огромные пространства земли не орошаются и находятся в полном запустении. Немногочисленные ирригационные каналы были построены еще в колониальную эпоху.
      Столичный город Порт-о-Пренс скорее напоминает поселок. Печать полного упадка лежит и на других городах Гаити. Засилье капитала США и антинациональная политика Дювалье разрушили экономику страны. Бедственное положение трудящихся не поддается описанию. Годовой доход на душу населения - самый низкий в Латинской Америке и составляет всего 45 долларов67. Средняя продолжительность жизни в Гаити не превышает 40 лет. Для 200 тыс. гаитян, живущих в северо-западных районах страны, голод принял масштабы бедствия. Многие жители района, расположенного между Порт-де-Пе и Кап-Аитьен, сплошь и рядом продают своих детей в возрасте от 5 до 13 лет за несколько долларов в надежде, что детей будут кормить; ведь сами они всю жизнь живут впроголодь, довольствуясь горсткой риса. Об этом свидетельствуют и сообщения экспертов ООН, и доклады иностранных послов, и рассказы очевидцев. Гаити - единственная страна на Земле, где последние 7 лет непрерывно снижался объем национального продукта. Если в 1969 г., например, население страны увеличилось на 2,3%, а национальный продукт - всего на 1,3%, то доходы населения уменьшились на 20%68. "По неграмотности, нищете и угнетению Гаити лидирует сегодня среди латиноамериканских стран"69, - пишет американский журнал. 92% населения Гаити неграмотно. Один врач приходится на 15 тыс. гаитян. Не удивительно, что смертность очень высока. Детская смертность здесь самая высокая в мире: 170 из 1000 новорожденных умирают. Визит врача стоит 500 песо; за несложную операцию надо заплатить 40 тыс. песо70. Большинство населения Порт-о-Пренса живет в жалких, убогих глинобитных хижинах. Повсюду царит безысходная нищета. 70% территории страны объявлено "малярийной зоной". Свирепствует также туберкулез, широко распространены кожные заболевания. 80% детей дошкольного возраста страдают от недоедания. Половина всего самодеятельного населения не имеет работы. Правящая же верхушка, составляющая менее 5% населения, утопает в роскоши.
      Многие гаитяне, особенно интеллигенция, спасаясь от террора и преследований, покинули родину. С 1957 по 1967 г. медицинский институт Гаити выпустил 264 врача; из них на родине осталось 371. Вашингтон непрерывно продолжал оказывать помощь диктатору. С декабря 1967 г. нью-йоркские банкиры взяли в свои руки международное казино в Порт-о-Пренсе. Соглашение заключено на 10 лет, причем семья Дювалье получает большой процент с доходов этого игорного дома. Богатые американские туристы охотно посещают новый игорный притон. Только в 1969-1970 гг. на острове обосновалось свыше 90 американских фирм. Это в основном компании средней величины, занимающиеся преимущественно добычей и переработкой полезных ископаемых. Их привлекает дешевая рабочая сила, а также возможность беспошлинного вывоза сырья и готовой продукции. С 1963 до 1968 г. гаитянский диктатор под разными предлогами получал от США в среднем 4,4 млн. долл, в год. Эта сумма составляет 1/5 часть гаитянского бюджета. Сюда не входит военная помощь, которая тоже была очень значительной. По рекомендации США межамериканский комитет "Союза ради прогресса" выделил Гаити на 1968-1970 гг. 42 млн. долларов72. Вашингтон одобрил предоставление Гаити Межамериканским банком развития нового займа в 5 млн. долларов73.
      За два месяца до смерти "папы Дока" французская пресса отмечала: "Чрезвычайно трудно предсказать, что ожидает республику Гаити после смерти ее диктатора. Засилье североамериканских частных компаний в Карибском бассейне так велико, что в конечном счете главным виновником колониального или полуколониального положения, в котором прозябают страны этого бассейна, является американское правительство. Остается пожелать, чтобы пример Кубы заставил эти страны, забытые историей, стать хозяевами своей судьбы"74.
      8. Конец "карманного Гитлера"
      С конца 1970 г. Дювалье начал всерьез подумывать о преемнике. Три инфаркта и диабет убедили его, что он хоть и пожизненный президент, но не вечный. Кровавый диктатор остановил свой выбор на сыне Жане-Клоде. 13 января 1971 г. послушный парламент одобрил поправку к конституции, снизившую возрастной ценз для кандидатов в президенты с 40 до 20 лет. Затем была проведена 30-тысячная демонстрация сторонников Дювалье, "потребовавших", чтобы он назначил своим "пожизненным преемником" Жана-Клода. Казалось, все было предусмотрено и престолонаследие обеспечено. Но законодатели допустили оплошность: выяснилось, что отпрыску диктатора должно было исполниться 20 лет лишь 3 июля 1971 года. А Дювалье умер раньше, чем предполагал. Тогда правительство просто приняло декрет, определивший, что Жану-Клоду вовсе не 19, а 20 лет, после чего и был проведен "всенародный" референдум. Если верить гаитянской статистике, то за избрание младшего Дювалье пожизненным преемником старшего проголосовали 2391916 гаитян: ни одного голоса против!75
      Вот как характеризует нового президента гаитянский публицист Ж. Фроссар: "Жан-Клод Дювалье поистине достойно представляет династию, которая воцарилась сейчас в Порт-о-Пренсе. В нем сочетаются черты американского плейбоя и самого заурядного гаитянского тонтон-макута. Еще в 14 лет он прославился тем, что выстрелом в упор убил офицера президентской гвардии. Этот студент-правовик, получивший в народе за неимоверную тучность прозвище "сундук", не раз принимал личное участие в истязаниях политических заключенных в подвалах президентского дворца"76.14 апреля 1971 г. Дювалье - младший с балкона Национального дворца принимал военный парад по случаю дня рождения отца, который из-за болезни уже не смог присутствовать на торжественной церемонии. Неделей позже Дювалье - старший скончался.
      Смерть диктатора вызвала повышенную дипломатическую и военную активность империалистов. Ведь Дювалье был прежде всего "опорой антикоммунизма" в Карибском море. Из военно-морской базы в Норфолке к берегам Гаити вышли военные корабли якобы для участия в маневрах. Эта демонстрация имела целью оказать психологическую поддержку сторонникам покойного, ибо была опасность, что смерть Дювалье может повлечь за собой "нежелательные политические перемены" в Гаити. Через два дня после похорон "папы Дока" посол США К. Нокс, выступая в Порт-о-Пренсе перед журналистами, заявил, что Гаити необходим заем в 750 тыс. долл., что эту помощь следует предоставить без каких-либо условий и что Гаити вообще заслуживает большего внимания. Ф. Дювалье с легкой руки гаитянского поэта Р. Депестра прозвали "карманным Гитлером". Кстати, он и был давним поклонником Гитлера. В беседе с корреспондентом западногерманского журнала он сказал: "К несчастью, во время второй мировой войны Гаити объявило войну Германии. Какой позор..."77.
      Установление диктатуры Дювалье в свое время застигло гаитянские демократические силы врасплох. Да и сами эти силы были тогда слабы. Профсоюзное движение только зарождалось, студенческих объединений не было, марксистские группы работали изолированно. В ответ на террор тонтон-макутов в Гаити под влиянием кубинских патриотов, действовавших в Сьерра-Маэстра, начали создаваться первые коммунистические кружки среди рабочих, интеллигенции, студенчества. Борьбу против ненавистного режима возглавили коммунисты, основавшие 17 октября 1959 г. Партию народного единения. С этой партией тесно сотрудничала Народная партия национального освобождения, основанная в 1953 г. и тоже придерживавшаяся марксистских взглядов. В 1968 г. левые силы Гаити добились большого успеха: в результате слияния ПНЕГ и партии Союз гаитянских демократов была создана Объединенная партия гаитянских коммунистов (ОПГК). Это означало сплочение сознательных трудящихся страны в единую пролетарскую партию. Перепуганный ростом влияния коммунистов, Дювалье - старший приказал конгрессу принять закон, объявивший 28 апреля 1969 г. "коммунистическую деятельность в какой бы то ни было форме преступлением против безопасности государства". Репрессиями в городах и деревнях, системой заложников и повальных "предупредительных арестов" дювальеристы пытались подавить народное сопротивление. В 1969 г. было похищено и замучено несколько сот патриотов. Многие были заживо погребены в казематах, расстреляны без суда и следствия. Самые тяжкие репрессии обрушиваются на коммунистов, возглавляющих борьбу народа против дювальистской диктатуры.
      Коммунисты Гаити считают, что объединенные силы оппозиции должны перейти к активной борьбе за национальное освобождение и социальный прогресс. Одно из главных условий усиления этой борьбы - четкое осознание неграмотными народными массами того факта, что ни Дювалье - старший, ни Дювалье - младший - это не "помазанники божьи", наделенные сверхъестественной силой, а заурядные бандиты, наживающиеся на страданиях своего народа. Глава делегации ОПГК Ж. Жерар, выступая на XXIV съезде КПСС, заявил: "Наша партия собирает силы, готовит новые кадры, для того чтобы успешно бороться с террористическим режимом и нанести решающий удар диктатуре. Это борьба суровая, трудная и долгая, она направлена на мобилизацию народных масс. Но нет препятствий, непреодолимых для настоящих коммунистов. Правящие круги Гаити вынуждены будут отступить перед народом"78. Гаитянские коммунисты упорно продолжают борьбу за объединение всех патриотических и прогрессивных сил, за создание единого фронта борьбы с диктатурой.
      ПРИМЕЧАНИЯ
      1. G. Leyburn. The Haitian People. New Haven. 1945, p. 11.
      2. "Siempre", 27.1.1971, p. 12.
      3. У. Фостер. Очерк политической истории Америки. М. 1953, стр. 182, 369.
      4. См. J. Н. McCrocklen. Garde d'Haiti, 1915-1934. Twenty Years of Organisation and Training by the U. S. Marine Corps. Annapolis. 1956.
      5. В. Diedcrih, A. Burt. Papa Dock: the Truth about Haiti Today. N. Y. 1969, p. 102.
      6. G. Pierre-Charles. Haiti, Radiografia de una dictadura. Mexico. 1969, p. 52.
      7. "The American Annual". N. Y. 1969, p. 120.
      8. "Ercilla", 30.VII. 1969, p. 33.
      9. B. Diederich, A. Burt. Op. cit., p. 105.
      10. Ibid., p.
      11. J. Roumain. Oeuvres choisis. Moscu. 1964, p. 160.
      12. G. Pierre-Charles. Op. cit., p. 65.
      13. Ibid., pp. 63 - 64.
      14. R. Wingfield, V. I. Parenton. Class Structure and Class Conflict in Haitian Society. "Social Forces", vol. 43, March 1965, p. 346.
      15. B. Diederich, A. Burt. Op. cit., pp. 1ll, 125, 133.
      16. G. Pierre-Charles. Op. cit., p. 108.
      17. B. Diederich, A. Burt. Op. cit., pp. 150 - 151.
      18. Ibid., pp. 157 - 158.
      19. "New York Times", I.V.1961.
      20. "New York Times", 28.V1961.
      21. "Newsweek", 20.V.1962, p. 33.
      22. B. Diederich, A. Burt. Op. cit., p. 177.
      23. "Mensaje", 1970, N187, р. 134.
      24. См. подробнее: Анат. А. Громыко. Карибский кризис. "Вопросы истории". 1971, NN 7-8.
      25. G. Pierre-Charles. Op. cit., р. 115.
      26. Ibid., р. 41.
      27. Cм. "Cuadernos" (Mexico), Agosto 1963, p. 26.
      28. D. Diederich, A. Burt. Op. cit., p. 221.
      29. "Siempre", 16.IX.1964, р. 30.
      30. "Politica" (Mexico), 1.IV.1965, р. 29.
      31. "Cuadernos", 1964, N 4, р. 7.
      32. "Time", 27.VIII.1965, р. 25.
      33. "Reader's Digest", November 1963, p. 227.
      34. "New Statesman", 10.V.1963, p. 706.
      35. "Time", 27.XI.1964, p. 34.
      36. "Manana" (Mexico), 17.VIII.1963, р. 29.
      37. "Croix", 20.V.1965.
      38. "Hoy" (Mexico), 24.XII.1967, p. 12.
      39. "Harper's Magazine", September 1965, p. 17.
      40. Цит. по: "Комсомольская правда", 3.II.1971.
      41. G. Pierre-Charles. Op. cit., р. 42.
      42. "Vie Nuove", 19.XI.1964, p. 23.
      43. В. Diederich, A. Burt. Op. cit., p. 281.
      44. G. Pierre-Charles. Op. cit., p. 43.
      45. "Проблемы мира и социализма", 1971, N 4, стр. 75.
      46. G. Pierre-Charles. Op. cit., p. 104.
      47. В. Diederich, A. Burt. Op. cit., p. 387.
      48. "Newsweek", 27.VI.1966, p. 31.
      49. "Le Nouvel Observateur", 3.VI. 1965, p. 11.
      50. "Latin America and Caribbean". Washington. 1968, p. 294.
      51. "Politica Internacional" (Buenos Aires), 1968, Enero, p. 8.
      52. "Time", 13.V.1966, p. 27.
      53. "Siempre", 20.IX. 1967, p. 37.
      54. "Wall-Street Journal", 22.V.1968.
      55. "Siempre", 31.V.1967, р. 42.
      56. "Washington Post", 6.VI.1969.
      57. "Time", 22.11.1971, p. 33.
      58. G. Pierre-Charles. Op. cit., p. 25.
      59. "Vision", 19.VI.1967, p. 13.
      60. "United States News and World Report", 28.VIII.1967, p. 44.
      61. "Nation", 31.III.1969, p. 395; G. Pierre-Charles. Op. cit.. p. 120.
      62. "Nation", 31.III.1969, p. 395.
      63. Cм. G. Pierre-Charles. Op. cit., p. 12.
      64. Ibid., рр. 132 -134.
      65. G. Pierre-Charles. La economia haitiana у su via de desarrollo. Mexico. 1965, p. 94.
      66. "Americas", 1972, vol. 3, pp. 5 - 22.
      67. "Newsweek", 15.IX.1969, p. 12.
      68. "Politica Internacional", 1969, N115, p. 39.
      69. "Nation", 31.III.1969, p. 392.
      70. "Siempre", 8.XII.1971, p. 10.
      71. B. Diederich, A. Burt. Op. cit., p. 382.
      72. "Atlantic", November 1967, р. 88.
      73. "Le Monde", 27.1.1971, р. 12.
      74. "Le Monde diplomatique", 1971, Fevrier, p. 18.
      75. "Time", 22.11.1971, p. 33.
      76. "Новое время", 1971, N 28, стр. 21.
      77. "Stern", 20.Х. 1968, р. 32.
      78. "Правда", 9.IV.1971.
    • Утченко С. Л. Цицерон и Катилина
      Автор: Saygo
      Утченко С. Л. Цицерон и Катилина // Вопросы истории. - 1972. - № 2. - С. 121-132 (начало).
      Утченко С. Л. Цицерон и Катилина // Вопросы истории. - 1972. - № 3. - С. 124-135 (окончание).
      1. Первые шаги будущего оратора и политического деятеля
      Марк Туллий Цицерон, знаменитый римский оратор и политический деятель, родился 3 января 106 г. до н. э. в поместье своего отца, вблизи города Арпина, уже прославившегося ранее в римской истории тем, что в этом небольшом городке появился на свет выдающийся полководец Гай Марий. Прозвище рода Туллиев Cicero, что означает в переводе с латинского "горох", возникло, по одной версии, вследствие того, что кто-то из предков Цицерона имел широкий и приплюснутый нос с бороздкой на его кончике, как на горошине1, по другой же версии - потому, что один из предков великого оратора был хорошим огородником и выращивал отменный горох. Как бы то ни было, но молодой Цицерон гордился этим своим родовым прозвищем, и когда в начале его политической карьеры некоторые из близких друзей советовали ему переменить имя, он наотрез отказался2.
      Семейное окружение Цицерона было довольно специфичным, и некоторые черты и особенности характера будущего оратора и государственного деятеля развились, по всей вероятности, не без воздействия этого окружения. Его дед - землевладелец и земледелец староримского закала - выступал в свое время против проекта введения в их муниципии тайного голосования, за что и удостоился похвального слова в сенате, произнесенного одним из вождей оптиматов, консулом Марком Эмилием Скавром3. Мать Цицерона, Гельвия, происходила из рода, давшего еще во II в. двух преторов. Цицерон потерял ее в раннем детстве. Она известна лишь тем, что была, видимо, весьма рачительной хозяйкой: она запечатывала у себя дома не только полные, но даже и пустые бутылки, дабы тот, кто тайком выпил ту или иную бутылку, не мог потом утверждать, что она вообще была пустою4.
      Что касается отца Цицерона, то он принадлежал к всадническому сословию. Вследствие слабого здоровья он предпочитал городу мирную сельскую жизнь; к политической карьере, по всей вероятности, не стремился и уделял много времени литературным занятиям5. Однако, придавая серьезное значение воспитанию сыновей, он отправился вместе с ними - семилетним Марком и трехлетним Квинтом - в Рим, где у него был собственный дом, расположенный на западной стороне Эсквилинского холма, в городском квартале, который именовался Карины.
      Мальчиком Цицерон прошел хорошую школу. Под руководством знаменитого оратора Красса он вместе со своим братом, обучался у греческих учителей. Необычайные способности молодого Марка уже тогда обратили на себя общее внимание. Под влиянием поэта Архия, защитником которого в суде он выступал позднее, Цицерон увлекался поэзией; сохранились сведения о написанных им в юношестве стихотворных произведениях: "Главк Понтийский", эпической поэме в честь Мария, переводах из греческих поэтов и т. д. Он не оставлял поэтических занятий и в более зрелом возрасте, в особенности в тех случаях, когда представлялась возможность воспеть собственные выдающиеся деяния, и порою горделиво сообщал о том, что в течение той или иной бессонной ночи сочинил целых пятьсот стихов6.
      Еще в совсем юном возрасте Цицерон обнаружил особый интерес и склонность к ораторскому искусству. Он усердно посещал форум, где мог слышать выступления выдающихся ораторов того времени Красса и Антония; он занимался искусством декламации под руководством знаменитого актера Росция, который ставил ему голос и учил его ораторским жестам. Когда молодой Цицерон получил право надеть "мужскую тогу", то есть достиг, по римским понятиям, совершеннолетия, что произошло в 90 г. до н. э., отец поручил его попечению знаменитого законоведа - авгура Квинта Муция Сцеволы, беседы с которым считались наилучшим введением в изучение права. В кругу слушателей почтенного авгура - ему к тому времени исполнилось 80 лет - молодой Цицерон впервые познакомился с тем, кто оставался всю жизнь его лучшим другом, с Титом Помпонием Аттиком7. Когда Муций Сцевола в 87 г. до н. э. скончался, Цицерон стал слушателем и учеником другого знаменитого юриста, представителя того же самого рода - великого понтифика Кв. Муция Сцеволы.
      Видимо, еще в 90 г. до н. э. Цицерон оказался на военной службе и принял участие в Союзнической войне сначала в частях Помпея Страбона, а затем и под командованием Суллы. Но в армии он пробыл недолго - около года: военная карьера его мало прельщала, и он при первой же возможности вернулся к форуму и к своим научным трудам. На сей раз он с особым увлечением занялся философией. К его римским наставникам в этой области следует отнести главу академической школы Филона Ларисского, который, бежав из Афин вследствие восстановления там демократического режима, обосновался в Риме, и затем стоика Диодота, который даже жил у Цицерона в доме. С последним Цицерон занимался преимущественно диалектикой, а также ораторскими упражнениями как на латинском, так и на греческом языке. К этому же времени относится знакомство Цицерона со знаменитым ритором Молоном Родосским, который дважды посещал Рим8.
      Сам Цицерон неоднократно говорил в дальнейшем, что его юность была целиком отдана занятиям, что он посвящал этим занятиям "дни и ночи" напролет9. Интересно отметить, что, несмотря на свое полудетское восхищение личностью Мария и даже на свое отдаленное родство с ним (тетка Мария была родной бабкой Цицерона), он всё годы господства марианцев хоть и находился в Риме, но держался в тени, не принимал участия в общественной жизни и именно в эти годы занимался наиболее усиленно изучением философии, права и риторики. Примерно к этому же времени следует отнести его первый литературный труд - учебное пособие по риторике, называемое обычно "О подборе материала". Эта работа носила чисто компилятивный характер и была построена по образцу и на основе аналогичных греческих руководств и пособий. В последующие годы сам Цицерон отзывался о своем юношеском труде как о произведении и незрелом и незавершенном10.
      Первая из дошедших до нас судебных речей Цицерона относится к 81 г. до н. э. Молодой 25-летний адвокат защищал в этой речи интересы некоего Публия Квинкция, который был шурином актера Росция, находившегося, в свою очередь, в близких отношениях с Цицероном. Он, видимо, и рекомендовал молодого адвоката. Что касается Цицерона, то участие в данном процессе и защита Квинкция имели определенное значение для всей его дальнейшей карьеры. Цицерон как начинающий деятель, как человек незнатного рода и даже не коренной римлянин, то есть, говоря другими словами, "новый человек", вынужден был с самого начала искать покровительства какой-либо знатной римской фамилии. Его наставник в области декламации Росций был вольноотпущенником семьи Росциев - представителей муниципальной аристократии. В свою очередь, семья Росциев была довольно тесно связана с Метеллами - одним из знаменитейших и влиятельнейших римских родов. Все эти связи и взаимоотношения, несомненно, учитывались Цицероном и были для него далеко не безразличны.
      Речь в защиту Публия Квинкция - первая из сохранившихся до наших дней судебных речей Цицерона, но, если верить самому оратору, отнюдь не первое его выступление в процессах11. Что же касается дела Квинкция, то оно имело чисто гражданский и частный характер и возникло в результате весьма неблаговидных действий его компаньона. Исход процесса точно неизвестен, но, судя по тому, что уже в следующем году Цицерон был приглашен защищать члена самого рода Росциев, можно предположить, что защита Квинкция принесла успех молодому адвокату. Дело Росция вызвало гораздо более широкий резонанс в римском обществе. Это объяснялось прежде всего тем, что оно имело определенный политический оттенок. Подобное значение процесса, его связь с общим "положением дел в государстве"12 подчеркивались самим Цицероном в первых же вступительных фразах его речи. Суть рассматриваемого дела заключалась в следующем. Секст Росций, богатый землевладелец из города Америи (Умбрия), в конце 81 г. до н. э. был найден убитым на улицах Рима. Два его родственника, Т. Росций Капитон и Т. Росций Магн, которые и были, по всей вероятности, организаторами этого убийства, заключили тайную сделку с весьма влиятельным человеком, любимцем и отпущенником Суллы - Л. Корнелием Хрисогоном. Целью сделки был захват поместий убитого и лишение права на эти земли законного наследника, то есть Секста Росция-сына. Имя убитого задним числом, хоть он и был сторонником Суллы, включили в проскрипционные списки. Вследствие этого наследство было пущено с молотка, и его купил за бесценок сам Хрисогон. Три поместья убитого он отдал Капитону, а остальные десять предоставил в аренду Магну. Секст Росций-сын был безжалостно изгнан ими из своих владений. Все это творилось настолько открыто и цинично, что вызвало крайнее возмущение жителей Америи. Тогда окончательно распоясавшиеся Капитон и Магн пытались сначала лишить жизни и Секста Росция-сына, когда же эта попытка не удалась, они решили именно его обвинить в отцеубийстве.
      Сложность процесса и, в частности, защиты Росция, как это было ясно всем, состояла в том, что в интересах обвиняемого следовало не обходить, но всячески подчеркивать хоть и косвенное, но вместе с тем решающее участие Хрисогона в этом деле. Вот почему, как ни старался Цицерон доказать, что высокий покровитель Хрисогона ничего не знал, да и не мог знать, будучи занят делами огромной государственной важности, о недостойных действиях и поступках своего любимца, как ни стремился он превознести "ум, военную силу и счастье" Суллы, "воскресившего и упрочившего величие Римского государства"13, тем не менее разоблачение Хрисогона требовало определенного гражданского мужества. Кроме того, оно всегда могло быть расценено - независимо от субъективных намерений Цицерона - как замаскированный выпад против самого всесильного диктатора. Поэтому едва ли можно согласиться с точкой зрения некоторых ученых, что защита Росция не подвергала Цицерона никакой опасности14. Его речь и последовавшее затем оправдание Росция принесли ему сразу успех и громкую славу. Но в этом-то и состояла опасность. Видимо, более прав Плутарх, когда он считает, что отъезд Цицерона из Рима был вызван боязнью мести со стороны Суллы, или, вернее, его окружения, а ссылка на расстроенное здоровье и советы врачей - лишь удобный (возможно, не совсем безосновательный), но все же предлог15.

      Цицерон

      The Young Cicero Reading. Vincenzo Foppa, 1464

      Cicero with his friend Atticus and brother Quintus, at his villa at Arpinum. Richard Wilson, 1771-1775

      Цицерон произносит речь против Катилины. Чезаре Маккари, 1889

      The Discovery of the Body of Catiline. Alcide Segoni, 1871
      Цицерон отсутствовал два года. За это время он посетил Афины, Малую Азию и Родос. В Афинах, где он был вместе со своим братом Квинтом и Титом Помпонием Аттиком, он слушал знаменитого в то время философа, представителя так называемой третьей Академии - Антиоха Аскалонского. На Родосе он познакомился с Посидонием и продолжал заниматься со своим старым учителем Молоном, под руководством которого он и выработал окончательно стиль своего красноречия - стиль, объединяющий некоторые элементы двух существующих школ ораторского искусства: строгого аттицизма и пышного, многословного азианизма. Годы учения заканчивались. Существует известный анекдот, приводимый Плутархом, относительно того, что Цицерон по просьбе Аполлония Молона, не знавшего латинского языка, однажды выступил перед ним с речью, произнесенной по-гречески. Выслушав молодого римлянина, Молон якобы долго молчал и наконец сказал ему: "Хвалю тебя, Цицерон, и удивляюсь твоему искусству, но скорблю о судьбе Греции: единственное наше преимущество и последняя наша гордость - образованность и красноречие - и это теперь благодаря тебе отвоевано у нас римлянами"16.
      За те два года, что Цицерон отсутствовал, в Риме произошли важные события. В 79 г. до н. э. Сулла добровольно сложил диктаторские полномочия, удалился в свое куманское поместье, а вскоре затем и умер (78 г. до н. э.). Созданный им режим тоже оказался недолговечным, политическая обстановка после его смерти заметно изменилась. Цицерон возвращается теперь в Рим, но отнюдь не спешит пока принять участие в политической жизни, занимая некоторое время выжидательную позицию. По этой причине он даже удостаивается таких прозвищ, как "грек", "ученый", причем то и другое наименования, по свидетельству Плутарха, в устах римской черни звучали как бранные выражения17. Возможно, что выжидательная позиция Цицерона, его временный "абсентеизм" объяснялись в какой-то мере событиями сугубо личного порядка: вскоре после своего возвращения с Востока он в возрасте 29 лет женится на Теренции, девушке из почтенного римского рода, принесшей ему к тому же достаточно солидное приданое. Судя по некоторым штрихам и деталям, это был союз, заключенный не столько по любви, сколько по трезвому расчету, однако он длился 30 лет, и Теренция подарила своему супругу сначала дочь, а затем и сына.
      2. Начало политической карьеры
      В 76 г. до н. э. Цицерон был избран квестором. Этот факт можно рассматривать как начало его общественно-политической карьеры. В качестве квестора он отправился в Сицилию, которой управлял в то время пропретор Секст Педуцей. Местом пребывания Цицерона был г. Лилибей в западной части острова, а главной задачей, которая встала перед ним, - организация бесперебойного снабжения Рима хлебом. С этой задачей Цицерон справился блестяще, более того, он сумел внушить уважение сицилийцам и заслужить репутацию честного, добросовестного и неподкупного правителя. Не будучи от природы склонен к преуменьшению собственных заслуг, Цицерон считал, что слава о его мирных подвигах в Сицилии далеко перешагнула границы острова. Однако в самом скором времени ему пришлось в этом глубоко разочароваться.
      Когда он возвращался из своей провинции в Рим, то, задержавшись ненадолго в Сиракузах, он пытался разыскать там могилу Архимеда. Однако никто из жителей уже не мог указать ему эту могилу, никто не знал, где она находится. Проявив большую настойчивость, Цицерон все же разыскал гробницу великого ученого, но сделать это было не так-то просто: она сплошь заросла терновником. Этот, казалось бы, достаточно наглядный пример бренности человеческой славы все же мало в чем убедил молодого, полного энергии и честолюбивых надежд римлянина. Как только он вступил на территорию Италии и повстречал первого римского знакомого, он рассчитывал сразу же услышать от него восторженные отзывы о своей деятельности в Сицилии и был глубоко уязвлен, когда выяснилось, что знакомый даже не слышал об этой его миссии. Но на сей раз он получил хороший урок. "Убедившись, - писал он позже, - что римский народ имеет весьма тупой слух, но острое зрение, я перестал заботиться о том, что будут люди обо мне слышать, но решил жить постоянно в городе, на виду у граждан и как можно ближе держаться к форуму"18.
      И он действительно, вернувшись в Рим, стремился полностью реализовать эту им самим же намеченную программу. Он выступал защитником в ряде процессов, был доступен каждому и в любое время, его постоянно видели на форуме. После квестуры Цицерон вошел в состав Сената, где он тоже вскоре приобрел репутацию выдающегося оратора. Интересно отметить, что, занятый планами своей дальнейшей и столь счастливо начатой политической карьеры, Цицерон вовсе не стремился к должности народного трибуна, скорее даже избегал ее. Следующим этапом на пути был для него эдилитет, которого он и достиг без особых трудов в 70 г. до н. э. В качестве эдила он, однако, не прославился чрезмерной расточительностью; общественные игры - организация их на свой собственный счет фактически входила в обязанности эдила - были проведены им 3 раза и при этом с весьма скромной затратой средств. Но зато в то время, когда он еще искал эдилитета, к нему обратились его друзья сицилийцы с просьбой взять на себя защиту их интересов и выступить обвинителем против бывшего наместника Сицилии Верреса, который в течение трех лет грабил и притеснял жителей провинции с неслыханной наглостью и жестокостью.
      Этот Веррес вообще оказался колоритной личностью. Еще в бытность свою квестором в Галлии он присвоил себе казенные деньги; как легат он был бичом всей Малой Азии, но с особой свирепостью и небывалым размахом он начал действовать в Сицилии, став наместником острова. За 3 года своего хозяйничанья он так разорил эту цветущую некогда провинцию, что, по словам Цицерона, ее совершенно было невозможно восстановить в прежнем состоянии19. Процесс обещал приобрести громкую и скандальную известность. Во-первых, хищения, вымогательства и прочие преступления, чинимые Верресом открыто и беззастенчиво, претили даже тем, кто привык смотреть сквозь пальцы на лихоимство римских наместников в провинциях. Поэтому его грабительские действия, получившие к тому же широкую огласку, возмущали не только самих потерпевших, то есть сицилийцев, но и многих римлян. Во-вторых, вскоре стало известно, что некоторые видные оптиматы, представители знатных и влиятельных фамилий, например, кое-кто из фамилий Метеллов и Корнелиев, покровительствуют Верресу, стремятся его выгородить, затягивая под теми или иными предлогами слушание дела.
      Можно только удивляться той энергии и тому мужеству, с которым взялся за подготовку обвинения Цицерон. Ему предстояло прежде всего разорвать целую сеть хитросплетений и неожиданных препятствий, подготовленных сторонниками и ходатаями Верреса. Так, уже после того, как Цицерон дал согласие выступить обвинителем в процессе, появился некто Квинт Цецилий, претендующий на ту же самую роль. Цицерон не без оснований считал, что новоявленный претендент - ставленник самого Верреса. Выбор судьями обвинителя из двух (или нескольких) кандидатов производился на основании речей претендентов и назывался, как и самые речи, дивинацией. Первая речь, которую Цицерон произнес на процессе Верреса, и была такой дивинацией против Квинта Цецилия. Она увенчалась полным успехом, несмотря на то, что Веррес через своего защитника, знаменитого адвоката Гортенсия, сделал попытку подкупить некоторых судей. Но это было далеко не все. Веррес стремился оттянуть разбор дела до 69 г. до н. э., когда вступят в свои должности вновь избранные консулы и преторы. Это было для него чрезвычайно важно, ибо на выборах - не без помощи его собственных средств - прошли вполне благоприятные для него кандидаты. Кроме того, по существующему порядку дело должно было разбираться в двух сессиях, что тоже грозило обернуться определенной затяжкой всего процесса. Но Цицерон сумел преодолеть и эти препятствия. Действуя необычайно энергично, он за 50 дней объездил всю Сицилию, собрав огромный материал, найдя и подготовив необходимых свидетелей. Кроме того, когда все же (5 августа) началось слушание дела в первой сессии, он отказался от обычного порядка ведения процесса и после краткой вступительной речи перешел сразу к показаниям свидетелей и чтению подлинных документов.
      При таком порядке судопроизводства первая сессия длилась всего девять дней. Улик и бесспорных обвинений оказалось столько и выглядели они так убедительно, что положение обвиняемого с первых же дней процесса стало безнадежным. Когда же один из свидетелей рассказал, как Веррес противозаконно подвергнул позорной казни - распятию на кресте - римского гражданина, народ пришел в ярость и чуть было не растерзал обвиняемого. Но Веррес не только подвергнул этого римского гражданина рабской казни, он и самую казнь организовал изощренно-издевательски. Поскольку казнимый все время взывал к отеческим законам, к правам и свободе римского гражданина, Веррес приказал, чтобы крест был воздвигнут на берегу пролива, в виду Италии. "Надобно, - сказал он, - чтобы осужденный видел родную землю, чтобы он умер, имея перед своими глазами желанную свободу и законность!"20.
      Раздавленный тяжестью таких улик и свидетельских показаний, уже на третий день процесса Веррес перестал являться в суд и затем, оставленный своим патроном и защитником Гортенсием, удалился в добровольное изгнание. Суд и приговорил его к изгнанию, а также к уплате 3 млн. сестерциев в качестве возмещения за причиненные им сицилийцам убытки. Процесс был блестяще выигран.
      Пять речей, заготовленные Цицероном для второй сессии, но так им и не произнесенные, были им изданы вместе с речью в первой сессии и дивинацией против Цецилия. Все они сохранились и представляют собой не только первоклассный памятник литературы и ораторского искусства, но и чрезвычайно ценный исторический источник. На основании этих речей можно составить себе четкое и довольно подробное представление о системе римского провинциального управления со всеми его специфическими чертами, со всеми его уже ясно ощутимыми в эпоху Цицерона недостатками. Определенный интерес представляет и критика судов, находившихся после реформ Суллы снова в руках сенаторов. Цицерон приводит многочисленные примеры подкупности судей-сенаторов и утверждает, что в то время, когда судьями были всадники, не возникало даже каких-либо подозрений в подкупе. Вообще речи против Верреса примечательны тем, что здесь, пожалуй, впервые Цицерон выступает как представитель своего сословия: под "новыми людьми" он разумеет именно всадников.
      Выигрыш процесса против Верреса и победа над знаменитым оратором Гортенсием превратили Цицерона в самого модного и популярного адвоката в Риме. Его наперебой приглашают в качестве защитника; он, видимо, нередко получает теперь солидные гонорары. За годы между эдилитетом и претурой, то есть в 70 - 67 гг. до н. э., он неоднократно выступал в гражданских процессах: до нас дошли фрагменты его речей за М. Фонтея, бывшего пропретором в Галлии, за П. Оппия, бывшего квестором у консула М. Аврелия Котты, и, наконец, полностью сохранилась его речь за А. Цецину, знатного и уважаемого человека из этрусского города Волатерры. Но успех Цицерона в процессе Верреса отразился не только на его популярности как адвоката; он, несомненно, оказал благотворное влияние и на его дальнейшее продвижение по лестнице государственных должностей. Летом 67 г. до н. э. Цицерон был первым из всех кандидатов единодушно избран претором. Телерь изменился и самый образ его жизни. Старый дом в квартале Карины Цицерон после смерти отца оставил своему брату Квинту, а сам приобрел роскошный дом на Палатине, принадлежавший когда-то известному трибуну Ливию Друзу. Очевидно, в это же время у него появилось и загородное владение, его Тускульская усадьба. В первом из дошедших до нас писем Цицерона он, адресуясь к Аттику, пишет: "Тускульская усадьба радует меня так, что я бываю удовлетворен собою только тогда, когда туда приезжаю"21. Кстати сказать, эти ранние письма к Аттику, который находился в то время в Афинах, наполнены бесконечными заботами и просьбами о присылке статуй, герм, барельефов и даже "каменных оград с изображениями для колодцев". Интересуется в этих письмах Цицерон также библиотекой Аттика22. Но все это не больше чем житейские мелочи. Цицерон стоял теперь, однако, перед главной задачей, перед главным, решающим шагом своей политической карьеры - достижением консулата. Для него - чужака, пришельца, "выскочки" - задача была вовсе не простой и вовсе не легко достижимой. Тем более что его популярность как адвоката не могла компенсировать крайнюю нечеткость и неоформленность его политической позиции. Он попросту не имел еще никакой твердой репутации политического деятеля.
      Ситуация в целом была довольно сложной. Дело Верреса, принеся ему громкую славу, вместе с тем лишило его благосклонности кое-кого из бывших покровителей, например, Метеллов. Вместе с тем поддержка влиятельных людей, представителей старых и уважаемых римских фамилий, людей, имеющих достаточный вес и авторитет в сенатских кругах, была для него необходима. Надо было всеми силами укреплять сохранившиеся еще связи и срочно завязывать новые. Цицерон был теперь, конечно, и сам членом сенаторского сословия, он вполне сознавал это и гордился своей принадлежностью к элите, но всего этого было мало - необходимо, чтобы и сама элита тоже признавала его своим полноправным членом. Собственно говоря, о том же самом писал его брат Квинт в своем наставлении по соисканию консульства23.
      Для достижения этой цели нужна была опора и в широких слоях римского населения. Но данный вопрос, видимо, беспокоил Цицерона меньше: он рассчитывал на свою репутацию бескорыстного борца за правое дело, которая всегда импонирует массам и которая уже дважды приносила ему триумфальный успех на выборах. Но все же такую репутацию тоже следовало постоянно обновлять и поддерживать. Политическую ориентацию Цицерона в эти годы, пожалуй, легче всего определить негативно. Его никоим образом нельзя причислять к крайним консерваторам, безусловным сторонникам сенатской олигархии, сулланцам, ибо его позиция в деле Росция и в деле Верреса достаточно недвусмысленно свидетельствовала об обратном. Но, с другой стороны, он никогда не претендовал на роль народного вождя, демократического деятеля, в чем нетрудно убедиться, если вспомнить его поведение в годы господства марианцев и его нежелание добиваться трибуната. Его политическая позиция была достаточно осторожной, средней, а потому и достаточно неопределенной.
      Однако ситуация требовала большей определенности. Борьба за консулат не могла вестись на "полутонах". Цицерон прекрасно это понимал и неожиданно предпринял решительный и вместе с тем ловкий шаг - открытое публичное выступление в поддержку Помпея. Помпеи был в те годы, безусловно, наиболее популярной фигурой среди военных и политических деятелей Рима. Его успешные действия и чрезвычайно эффектная победа над средиземноморскими пиратами в 67 г. до н. э. сделали его буквально кумиром римской толпы. В политическом отношении - кстати, на это обстоятельство обычно не обращают внимания - он был вовсе не "противопоказан" и даже чем-то близок Цицерону: начав в ранней молодости свою карьеру как сторонник аристократии и даже как сулланец, он в дальнейшем стал тем политическим деятелем, не без участия которого и в консульство которого (совместно с Крассом) были полностью восстановлены прерогативы народных трибунов, всадники снова получили доступ в суды, то есть сулланская конституция, строго говоря, перестала существовать. Таков был "диапазон" Помпея как политического деятеля - от добровольного сподвижника Суллы и чуть ли не до вождя популяров. Причем в данный момент его политические позиции, как и Цицерона, не отличались излишней четкостью. Поддержка Цицероном Помпея заключалась в том, что Цицерон выступил на форуме с речью в защиту законопроекта трибуна Манилия. Это была первая чисто политическая речь знаменитого оратора. Суть дела сводилась к следующему. Римляне вели в то время на Востоке новую войну с понтийским царем Митридатом. После первых неудач римские войска под командованием Луция Лициния Лукулла добились крупных успехов, и Митридату пришлось даже бежать в Армении, к своему тестю, армянскому царю Тиграну. Но в дальнейшем положение изменилось: Лукулл возбудил недовольство своих солдат, военные действия стали вестись вяло, и в результате Митридат снова утвердился в Понтийском царстве. Именно в этой ситуации народный трибун Гай Манилий и внес в комиции предложение о передаче верховного командования (империума) в затянувшейся войне Гнею Помпею. По этому законопроекту Помпей получал неограниченную власть над всем войском и флотом на Востоке и права наместника во всех азиатских провинциях и областях, вплоть до Армении.
      Цицерон, конечно, прекрасно знал, что получение командования в войне с Митридатом и Тиграном было страстным желанием самого Помпея и что Манилий действовал с его ведома. Как претор Цицерон имел право созывать народные сходки и обращаться к народу, чем он и воспользовался в данном случае для рекомендации законопроекта. В своей речи Цицерон стремился обосновать три основных положения: определить характер войны, объяснить ее трудности и, наконец, решить вопрос о выборе полководца24. Говоря о характере войны, он начал с того, что война должна стать возмездием Митридату за все его преступления против римлян. Но, считая, видимо, этот моральный аргумент недостаточным, он подкреплял его еще соображением о том, что наряду с достоинством римской державы и ее союзников речь идет о важнейших доходах, ибо подати и налоги, поступающие из Азии, намного превосходят доходы, получаемые от любой другой провинции. Затрагиваются, мол, имущественные интересы всех граждан, ибо "кредит и все денежные дела, которые совершаются в Риме, на форуме, тесно и неразрывно связаны с денежными оборотами в Азии"25.
      Затем Цицерон говорил о трудностях войны, о неудачах Лукулла и, хотя воздавал ему должное, вместе с тем подводил своих слушателей к выводу о необходимости смены полководца. И, наконец, он переходил к обоснованию главного положения в своей речи: предоставление верховного командования Гнею Помпею. "По моему мнению, - говорил Цицерон, - выдающийся полководец должен обладать следующими четырьмя качествами: знанием военного дела, доблестью, авторитетом и удачей"26. И дальше доказывалось, что Помпей не только обладает всеми этими качествами, но сверх них еще и такими достоинствами, как бескорыстие, воздержанность, честность, ум и гуманность27. Само собой разумеется, что нет, да и не может быть более подходящей кандидатуры. В заключение Цицерон дважды подчеркивал, что он выступает в поддержку законопроекта Манилия не по чьей-либо просьбе, не из желания приобрести расположение Помпея, но исключительно ради интересов и блага государства28. Очевидно, такое заверение было далеко не лишним, его требовала обстановка и "приличия", хотя убедительность его была, конечно, невелика.
      Кстати говоря, следует обратить внимание на одну фразу Цицерона в разбираемой речи. Одним из противников законопроекта Манилия был уже известный нам Гортенсий. Он заявил, что если следует облечь всей полнотой власти какого-то одного человека, то этого наиболее достоин Помпеи, однако одного человека облекать полнотой власти как раз не следует. Возражая Гортенсию и не соглашаясь с такой постановкой вопроса, Цицерон бросил следующую примечательную фразу: "Устарели уже эти речи, отвергнутые действительностью в гораздо большей степени, чем словами"29. Законопроект Манилия, как и следовало ожидать, был утвержден комициями, и Помпеи, который в это время еще не вернулся в Рим после окончания борьбы с пиратами и находился в Киликии, принял командование войсками. Довольно часто выступление Цицерона в поддержку Помпея рассматривается в литературе как пример - наиболее яркий и убедительный - его сближения с популярами, причем иногда и весь предыдущий период общественно-политической деятельности Цицерона тоже считается "популярным", демократическим, тем более что он сам некоторыми своими высказываниями - о них речь впереди - дает повод для подобного заключения. Но так ли это на самом деле?
      3. Кем были оптиматы и популяры
      Ответ на поставленный вопрос неизбежно подводит нас к более широкой проблеме - к представлению о политических группировках в Риме, то есть к пониманию того, чем были в римских условиях оптиматы и популяры.
      В западноевропейской историографии сравнительно долго, вплоть до начала XX в., господствовала идущая еще от Друманна и Моммзена концепция, в соответствии с которой оптиматы и популяры рассматривались как две противостоящие друг другу политические партии, сложившиеся в Риме в эпоху Гракхов. Дальнейшее развитие политической жизни и борьбы трактовалось поэтому уже как проявление соперничества между данными партиями, то есть оптиматами и популярами, а наиболее ярким примером их соперничества считались такие факты, как господство марианцев в Риме, гражданская война, диктатура Суллы. По мнению некоторых исследователей, сюда следовало присоединить также и заговор Катилины. Причем оптиматы всегда рассматривались как партия нобилитета, сенатская партия, то есть партия правящих верхов, а популяры - как партия демократическая и потому, безусловно, оппозиционная. Таким образом, получалось, что в Риме, во всяком случае, в эпоху поздней республики, существовала своеобразная "двухпартийная система".
      Впервые эта точка зрения была поколеблена исследованиями М. Гельцера, который, как в своих ранних работах начала века30, так и в самых последних трудах31, всегда пытался отойти от модернизаторских представлений о политической борьбе в Риме и вскрыть специфику этой борьбы, подчеркивая значение фамильных связей и клиентелы. В своем специальном исследовании, посвященном Цицерону, Гельцер считает возможным называть позднюю Римскую республику "оптиматской", но вместе с тем решительно выступает против представления об оптиматах и популярах как о политических партиях. Подобное представление он называет "произведением фантазии XIX века". Кроме того, он с полным основанием подчеркивает, что популяров никоим образом нельзя считать "демократами" в современном смысле слова, а понятие "оптимат" есть нечто большее, чем просто "сословное понятие"32. Идущая от Друманна и Моммзена "друхпартийная" схема оказалась в свое время перенесенной в советскую историографию. Даже автор специального исследования о римских политических партиях Н. А. Машкин, предостерегая от модернизаторского понимания существа вопроса, тем не менее рассматривал оптиматов как партию аристократическую, а популяров - как партию демократическую33.
      Между тем для восстановления более или менее адекватного значения интересующих нас понятий следует отправляться - по мере возможности - от высказываний и интерпретации этих понятий самими древними. И здесь необходимо вернуться снова к Цицерону, ибо с терминами "оптиматы" и "популяры", а также с какими-то их определениями историк сталкивается впервые именно у Цицерона. Наиболее известное и вместе с тем наиболее развернутое определение дано в речи за Сестия (в защиту которого Цицерон выступал позже - в 56 г. до н. э., но в данном случае хронология не имеет значения). Отвечая на прямо поставленный вопрос обвинителя, к какому, мол, "роду людей" принадлежат оптиматы, Цицерон говорит: "Всегда в нашем государстве было два рода людей, которые стремились к государственной деятельности и к выдающейся роли в государстве: одни из них хотели считаться и быть популярами, другие - оптиматами. Те, действия и высказывания которых приятны толпе, - популяры, те же, чьи действия и намерения встречают одобрение каждого достойного человека, - оптиматы"34. И здесь же дается более конкретное определение последнего из понятий: "Число оптиматов неизмеримо: это руководители государственного совета, это те, кто следует их образу действий, это люди из важнейших сословий, которым открыт доступ в курию, это жители муниципиев и сельское население, это дельцы, это также и вольноотпущенники". Короче говоря, это все те, "кто не наносит вреда, не бесчестен по натуре, не необуздан и обладает нерасстроенным состоянием"35.
      Несколько ниже в этой же самой речи Цицерон определяет и ту цель, к которой стремятся, по его мнению, оптиматы. "Самое важное и желательное для всех здравомыслящих, честных и превосходных людей, - утверждает он, - это покой, сочетающийся с достоинством"36. Таким образом, все, кто стремится к подобной цели, могут рассматриваться как оптиматы, причем независимо от принадлежности к тому или иному сословию, но лишь в зависимости от своих природных дарований, доблести, верности государственному устройству и обычаям предков37. На основании этих высказываний и дефиниций можно, по-видимому, с большой долей вероятия утверждать, что оптиматы никак не могут считаться не только "партией" нобилитета, но и вообще какой-либо политической партией, какой-либо политически организованной и оформленной группой. Для Цицерона оптиматы, во-первых, достаточно широкий социальный слой: от нобиля до вольноотпущенника; во-вторых, понятие или образование межсословное. Но из всего этого отнюдь не следует, что понятие "оптиматы" вообще лишено у Цицерона какой-либо политической окраски. В своих исторических экскурсах он не раз упоминает об оптиматах, об их роли в политической борьбе. Но в этих случаях дело обстоит тоже гораздо сложнее, чем представляется сторонникам привычной "двухпартийной" схемы, хотя, вероятно, на основе подобных экскурсов и строилась в современной историографии интерпретация борьбы во времена Гракхов или Мария и Суллы как борьбы между политическими партиями оптиматов и популяров.
      Прежде всего краткий исторический экскурс все в той же речи за Сестия. Здесь говорится, что в истории Рима были такие периоды, когда стремления массы, выгоды народа не совпадали с пользой для государства. Луций Кассий предложил в свое время закон о тайном голосовании. Народ считал, что речь идет о его свободе, но руководители государства были против: в интересах благополучия оптиматов они опасались безрассудства и произвола толпы при голосовании. Затем Тиберий Гракх выступил со своим аграрным законом. Этот закон был приятен народу, поскольку он обеспечивал благополучие бедняков. Но закону воспротивились оптиматы, так как он, по их мнению, служил источником раздоров; кроме того, поскольку людей состоятельных удаляли из их постоянных владений, то государство лишалось защитников. Наконец, Гай Гракх предложил хлебный закон. Он также был приятен плебсу: пропитание предоставлялось без затраты труда. Но этому закону воспротивились уже все порядочные люди, считая, что он отвлекает плебс от работы, приучает его к праздности и истощает государственную казну38.
      Данный экскурс, конечно, можно рассматривать как некое краткое, даже конспективное описание борьбы оптиматов против реформ Гракхов, но и в таком случае нельзя признать, что речь идет о борьбе двух противостоящих друг другу политических группировок или партий. Ибо в вышеприведенном отрывке оптиматы противопоставляются вовсе не популярам, но либо народным массам в целом, либо плебсу. Кроме того, если внимательно проследить самый характер противопоставлений, то нетрудно заметить, что Цицерон имеет в виду вовсе не политическую, а скорее социальную, даже имущественную дифференциацию: противопоставление людей зажиточных, "с нерасстроенным состоянием" - беднякам. Все это еще раз говорит за то, что нет никаких оснований на материале данного экскурса конструировать вывод о возникновении в эпоху Гракхов политических партий в Риме. Подобный вывод был бы столь же необоснован и неосторожен, как заключение о возникновении такого же рода партий еще при Ромуле на том только основании, что Цицерон как-то упомянул о создании Ромулом сената именно из оптиматов39.
      Второй краткий экскурс, который уточняет отношение Цицерона к интересующему нас вопросу, содержится в другой речи, произнесенной также в 56 г. до н. э., а именно в речи "Об ответах гаруспиков". Здесь Цицерон ссылается на предостережение жрецов-гаруспиков против раздоров и разногласий среди оптиматов и приводит примеры подобных раздоров: речь идет снова о Гракхах, Сатурнине, Сульпиции Руфе40, но затем говорится уже о борьбе Мария и Суллы, Октавия и Цинны41. Таким образом, и в данном отрывке речь идет о политической борьбе, но о борьбе внутри той социальной категории, которую Цицерон называет оптиматами, и поэтому все перечисленные деятели для него - оптиматы, но только оптиматы, сбившиеся с правильного пути, "испортившиеся" вследствие взаимных раздоров и соперничества. Следовательно, и борьба между сулланцами и марианцами отнюдь не борьба двух противостоящих друг другу политических группировок (оптиматов и популяров), но тоже пример раздоров среди "лучших", среди "прославленных и высокозаслуженных граждан"42. Подводя некоторый итог, можно сказать, что социальное содержание, вкладываемое Цицероном в термин "оптиматы", показывает, насколько далеко отстоит для него это понятие от представления о "партии" нобилитета. Итак, оптиматы - это благонамеренные и состоятельные граждане, независимо от своей принадлежности к тому или иному сословию. Это порядочные, образованные, интеллигентные люди, противопоставляемые грубой, необразованной массе, толпе; так сказать, "чистая публика" в отличие от "простого народа". Именно в этом смысле и употребляется Цицероном термин "оптиматы" не только в речах43, но и в теоретических произведениях44 и даже в частных письмах45.
      Все вышеизложенное проясняет в достаточной степени отношение Цицерона к оптиматам и его трактовку этого понятия. Остается выяснить значение термина "популяры", причем в данном случае анализ будет значительно более кратким. Понятия "популяр", "популярный" неоднократно встречаются в источниках, но до Цицерона этим понятиям едва ли придавалось политическое значение. Цицерон же впервые определяет термин "популяры" опять-таки в речи за Сестия, о которой уже шла речь выше. Определение менее развернуто, чем определение оптиматов; это, видимо, объясняется тем обстоятельством, что Цицерон отвечает на вопрос, поставленный применительно к оптиматам, а не к популярам. В речи за Сестия популяры определяются как особый род политиков, действующих в угоду массе, "толпе". Примерно такую же характеристику получают они и в других речах46, причем Цицерон подчеркивает, что существуют и "лжепопуляры", то есть популяры лишь на словах, а не на деле, "крикуны на народных сходках"47. Такие люди не могут считаться истинными защитниками народных интересов.
      Популяры выступают против чрезмерной и исключительной роли сената, против злоупотребления властью магистратов, против стремления к тирании. Популяры борются за неприкосновенность комиций, за расширение их власти, ибо в государстве не должно ничто происходить помимо воли народа. Популяры хотят управлять государственными делами вместе с комициями (а не с сенатом, как оптиматы!), и именно поэтому они нуждаются в поддержке и благоволении народа. Итак, главное в политическом содержании термина "популяр" - это забота о народе и защита его интересов. Популярами нередко бывают представители знатнейших родов, сенаторы, хотя в сенате они всегда в меньшинстве. Во всяком случае, популяры не какая-то четко оформленная, политически консолидированная группа или партия, но скорее всего определенный тип политически активных граждан, отстаивающих изложенную выше "народную" программу. Можно ли считать популяров демократами, если не в современном, то хотя бы в античном понимании этого слова? Видимо, можно, поскольку Цицерон, говоря о демократической форме правления, называет ее "популярной". Для него не существует принципиального различия между афинскими демократами и римскими популярами, ибо те и другие стремятся к тому, чтобы все дела в государстве вершились по воле народа. Народ и только народ - хозяин судов и законов, хозяин над имуществом, над жизнью и смертью каждого гражданина. Вместе с тем основной показатель демократического строя - свобода действительно существует лишь при таком строе48.
      На этом можно завершить анализ понятий "оптиматы" и "популяры", вернее, выяснение вопроса об интерпретации этих понятий Цицероном. Но сразу же возникает сомнение: насколько закономерно ограничиваться в данном случае одним Цицероном, то есть только его трактовкой и определениями? Мы склонны ответить на этот вопрос положительно, ибо: а) только Цицерон и дает более или менее развернутое определение интересующих нас понятий; б) многие авторы вообще не знают или не пользуются терминами "оптиматы" (например, Саллюстий) и "популяры" (например, Цезарь, Тацит и др.); в) те авторы, которые так или иначе используют соответствующие термины-понятия, употребляют их в контексте и смысле, во всяком случае, не противоречащем интерпретации Цицерона (Тит Ливий, Корнелий Непот и др.).
      Наконец, последний вопрос: если оптиматов и популяров нельзя считать политическими партиями, значит ли это, что в Риме вообще не существовало никаких политически оформленных организаций? Значит ли это, что категорически нельзя говорить о каком-либо "партийном" оформлении социальной и политической борьбы в Риме? Вопрос этот далеко не прост. Конечно, если иметь в виду понятие "партия" в его современном значении и смысле, то есть когда подразумевается наличие не только твердо фиксированной программы, но и определенной организации: членство, партийный аппарат и т. п., - то все это абсолютно неприменимо к условиям политической жизни римского общества. С другой стороны, нельзя считать "партией" ни оптиматов, ни популяров. Недаром, неоднократно упоминая о них, Цицерон никогда не называет их "партия", а говоря о "партиях", он никогда не связывает это понятие с оптиматами и популярами49. Но зато тот же Цицерон не раз употребляет термин "партия" в не совсем обычном для нас сочетании - с личными именами, то есть "партия Помпея", "партия Клодия" и т. д. Это отнюдь не случайное словоупотребление. Наличие подобных личных или персональных "партий" - своеобразная и вместе с тем характерная черта политической жизни Рима. Речь идет о том, что вокруг отдельных политических деятелей - как оптиматов, так и популяров - складывалось некое более или менее постоянное окружение, свита. Подобное окружение возникало на основе таких традиционных связей, как патронат и клиентела, родственные отношения, отношения с вольноотпущенниками, институт "дружбы", который имел у римлян особое и специфическое значение. Иногда в состав этого окружения включались даже вооруженные отряды: рабы, отпущенники и, если пользоваться терминологией Цицерона, "наемники". Известно, что такой отряд, состоявший в основном из клиентов, отпущенников и наемников, привел на помощь Сулле в свое время молодой Помпей. В дальнейшем такими же примерно отрядами располагали и использовали их в политической борьбе Клодий и Милон.
      4. Борьба за консулат
      Теперь можно вернуться к тому вопросу, который возник в связи с выступлением Цицерона за закон Манилия: можно ли стремление Цицерона сблизиться с Помпеем считать показателем перехода в лагерь популяров и вообще весь ранний (доконсульский) период деятельности Цицерона расценивать тоже как "популярный", демократический? Выше было сказано о неопределенности политической ориентации Цицерона. В данном случае есть основания для более решительных выводов, поскольку речь идет не о том, кем был Цицерон, а скорее, кем он не был. Дело в том, что ни один факт и ни одно высказывание не свидетельствуют пока о демократических убеждениях или хотя бы только симпатиях Цицерона даже в том смысле, в котором он сам понимал тактику и "программу" популяров. Правда, в дальнейшем, уже по достижении консульства, Цицерон будет именовать себя "истинным популяром"50, но демагогический характер этих заявлений совершенно бесспорен. Они ни в малейшей степени не соответствуют действиям Цицерона как до, так и после консулата. Таким образом, ни о какой его идейной близости к популярам не может быть и речи. Истинное отношение Цицерона к этому "роду людей" определено достаточно точно и достаточно откровенно даже не им самим, а его братом Квинтом51.
      Тем более нет и не может быть речи о близости организационной, поскольку популяры не были вообще организационно оформленной группой. Поэтому, если и говорить о сближении Цицерона с Помпеем, то это должно означать лишь одно: сближение именно с Помпеем, быть может, вступление в его круг, в его "свиту", то есть "партию Помпея". В таком сближении Цицерон был, бесспорно, заинтересован. Трудно, конечно, сказать, когда именно - в ходе борьбы за консулат или уже после того, как цель была достигнута, - складывается у Цицерона некое воззрение, некая концепция, "персонализируя" которую, он вполне мог иметь в виду и себя, и Помпея. Концепция эта в общей форме была сформулирована им так: "Есть два рода деятельности, которые могут возвести человека на высшую ступень достоинства: деятельность полководца или выдающегося оратора. От последнего зависит сохранение благ мирной жизни, от первого - отражение опасностей войны"52. И хоть дальше говорится, что нашествие врагов и война заставляют "форум склониться перед лагерем, мирные занятия - перед военным делом, перо - перед мечом, тень - перед солнцем"53, но все же ясно, что для полного процветания государства как в условиях мира, так и войны необходим союз "меча" и "пера". Имея в виду сближение с Помпеем перед консульскими выборами на 63 г. до н. э. или уже в ходе борьбы с Катилиной, ожидая вооруженного столкновения с набранными тем войсками, Цицерон, конечно, должен был уповать не только на свое "перо", свое красноречие, но и на "меч" Помпея. Чтобы не заходить слишком далеко, не будем утверждать, что он уже рассчитывал на некий дуумвират в его конкретном и персональном воплощении; но разве возможность каких-то переговоров, какого-то объединения с Помпеем на почве взаимных интересов, связывающих "перо" и "меч", была столь нереальна?
      Как бы то ни было, главной и первоочередной задачей, стоявшей тогда перед Цицероном, была борьба за консулат, предвыборная кампания. Ради нее он отказывается от управления провинцией после окончания срока претуры. Его письма этих лет полны всяких соображений и расчетов, связанных с предстоящими выборами. Он обсуждает шансы своих соперников; он, учитывая значение голосов живущих в Галлии римских граждан, готов ехать туда в качестве легата к проконсулу Писону54. Более того, в одном из писем он сообщает о своем желании защищать в суде своего соперника Каталину в расчете на его "более дружественное отношение в деле соискания", хотя в предыдущем письме сам говорит о том, что Катилина может быть оправдан лишь в том случае, если суд решит, что в полдень не светло55. Судя по всем данным, Цицерону в это время (то есть в середине 65 г. до н. э.) еще ничего не было известно о так называемом "первом заговоре" Катилины (66 г. до н. э.), если таковой вообще заслуживал внимания. В том же 65 г. до н. э. Цицерон выступает в защиту народного трибуна Корнелия, который не посчитался с интерцессией своего коллеги и, возможно, с речью, направленной против предложения превратить Египет в римскую провинцию, хотя датировка этой последней речи вызывает споры56. От обеих речей до нас дошли фрагменты, сохраненные комментаторами Цицерона.
      К 64 г. до н. э. относится известное "наставление о соискании", написанное Квинтом Цицероном. Из этого наставления видно, насколько положение Цицерона осложнялось тем, что у него не было преимуществ происхождения, то есть тем, что он "выскочка". Указывая на эти трудности, Квинт дает брату ряд практических советов. Два главных обстоятельства, по мнению Квинта, могут обеспечить голоса избирателей: помощь друзей и расположение народа57. И того и другого следует добиваться энергично и всеми возможными средствами. Самый же важный, итоговый совет заключается в том, "чтобы сенат решил на основании твоей прежней жизни, что ты станешь защитником его авторитета, чтобы римские всадники и все честные и богатые люди сочли на основании твоего прошлого, что ты будешь поддерживать тишину и общественное спокойствие, а толпа на основании того, что ты любим народом, хотя бы за речи на форуме и в суде, считала, что ее выгоды тоже не будут тебе чужды"58. И, наконец, "наставление" в целом обрамляет особое напоминание, которое звучит как некий рефрен: "Вот о чем ты должен размышлять чуть ли не ежедневно, спускаясь на форум: я - человек новый, я добиваюсь консульства, а это - Рим"59. Цицерон сумел использовать все эти (и не только эти!) советы. Кое в чем ему помогли сами его соперники. Тот факт (или слух!), что наиболее опасных претендентов, то есть Антония и Катилину, поддерживали Цезарь и Красе, в данный момент только ухудшал их шансы. Цицерон, используя ситуацию, нанес им хорошо рассчитанный удар: в своей речи "кандидата в консулы", которая, правда, известна лишь в отрывках, он обрушился на обоих своих соперников, вскрывая преступное прошлое этих сулланцев и открыто обвиняя их - а в глазах сенаторов это было самое страшное обвинение! - в стремлении к государственному перевороту.
      И вот - свершилось! Выборы принесли Цицерону триумфальный успех. Он был избран первым и голосами всех центурий. Что касается его соперников, то Катилина не прошел вовсе, коллегой же Цицерона оказался все-таки Антоний. Для Цицерона это избрание было свершением всех его самых заветных и честолюбивых желаний, высшей точкой его политической карьеры. Особенно он гордился тем единодушием, с которым была принята его кандидатура. Об этом он сам, обращаясь к римлянам, говорил так: "Наиболее прекрасное и лестное для меня то, что во время моих комиций вы не табличками, этим безмолвным залогом свободы, но громкими возгласами выразили свое рвение и свое расположение ко мне. Таким образом, я был объявлен консулом даже не после окончательного подсчета голосов, но в первом же вашем собрании; не голосами отдельных глашатаев, но единым и общим голосом всего римского народа"60. Всем этим действительно мог законно гордиться безродный выходец из маленького городка, не имевший никаких военных отличий выскочка, столь триумфально выдержавший соперничество с представителями знагнейших и стариннейших римских фамилий. Это была самая подлинная, самая настоящая и безусловная победа.
      5. Заговор Катилины
      "Луций Катилина, происходивший из знатного рода, отличался могучей духовной и физической силой, но вместе с тем дурным, испорченным характером. С юных лет ему были милы междоусобные войны, убийства, грабежи, гражданские распри - в них он закалял свою молодость. Свое тело он приучил невероятно легко переносить голод, стужу, недосыпание. Дух он имел неукротимый, был коварен, непостоянен, лжив, жаден до чужого, расточителен в своем, пылок в страстях, красноречием обладал в достаточной степени, благоразумием - ни в малейшей. Его ненасытный дух всегда жаждал чего-то беспредельного, невероятного, недосягаемого"61. Такую характеристику дает Катилине его младший современник, историк Саллюстий, посвятивший описанию заговора специальную монографию. Он не ограничивается, однако, перечислением только личных свойств и особенностей Катилины, но говорит о нем как о приверженце Суллы, которого обуяло страстное желание последовать примеру диктатора и захватить в свои руки власть в государстве. Саллюстий даже говорит о захвате царской власти, причем, по его мнению, для достижения этой цели Катилина не остановится ни перед чем, не побрезгует любыми средствами62.
      Образ Катилины вырастает у Саллюстия до некоего символа, олицетворения. Катилина - типичное порождение своей среды, своего времени. Историк приписывает ему самые отвратительные пороки и злодеяния: совращение жрицы Весты, убийство отрока-сына63. Вокруг Катилины группируются все бесстыдники, клятвопреступники, подделыватели завещаний, промотавшаяся "золотая молодежь", разорившиеся ветераны; опираясь на них, оя и намерен "сокрушить республику". Таким образом, для Саллюстия все участники заговора и в первую очередь сам Катилина - пример вырождения, моральной деградации римского общества. Само собой разумеется, что и основной противник Катилины Цицерон рисует его образ тоже далеко не радужными красками. Поскольку дошедшие до нас речи Цицерона против Катилины - так называемые катилинарии - произносились в самый разгар борьбы, то в них выдвигаются прежде всего политические обвинения. В первой же катилинарии говорится о том, что если Тиберий Гракх был убит за попытку самого незначительного изменения существующего государственного строя, то как можно терпеть Катилину, который стремится "весь мир затопить в крови и истребить в огне"?64.
      Обращаясь непосредственно к Катилине, Цицерон характеризует его политические намерения в следующих словах: "Теперь ты открыто посягаешь на все государство, обрекая на гибель и опустошение храмы бессмертных богов, городские жилища, существование граждан, наконец, всю Италию"65. Не только в этой первой речи, но и во всех дальнейших мотив угрозы самому государству, а также стремление предать Рим огню и мечу продолжают выступать в качестве основного обвинения66, и потому Цицерон не очень утруждает себя детальным анализом политической программы заговорщиков. Что касается характеристики морального облика Катилины, то здесь, в общем, наблюдается полное совпадение с портретом, нарисованным Саллюстием. Почти в тех же самых выражениях Цицерон утверждает, что Катилина окружил себя последними подонками67, что нет в Италии такого "отравителя, гладиатора, бандита, разбойника, убийцы, подделывателя завещаний, мошенника, кутилы, мота, прелюбодея, публичной женщины, совратителя молодежи, развратника и отцеубийцы", которые не признались бы в самых тесных дружеских отношениях с Катилиной. Нет за последние годы ни одного убийства, ни одного прелюбодеяния, где бы он сам не принял участия68.
      Таков портрет руководителя заговора, нарисованный его современниками, из которых один был непосредственным участником событий. Вполне естественно, что столь категоричные и столь яркие характеристики не могли не повлиять на более поздних историков. Каталина в их изображении - такое же чудовище и выродок, причем рассказ о нем обрастает все более фантастическими чертами и подробностями. Так, Плутарх уверяет, что Каталина находился в преступной связи со своей собственной дочерью и убил родного брата, который был затем по его же просьбе включен Суллой в список проскрибированных. Не менее фантастична и такая деталь: заговорщики во главе с Каталиной обменялись клятвами, а для закрепления этих клятв якобы убили человека и отведали его мяса69. ...Так ли все это на самом деле? Насколько справедлив портрет руководителя заговора, изображающий Каталину беспринципным, разложившимся, преступным человеком, для которого нет ничего святого? Насколько правильно и объективно определен состав заговорщиков и очерчена их программа? Ответить на эти вопросы не так-то просто. Но попытаемся это сделать, отвлекаясь по мере возможности от толкований и оценок современников, стремясь осветить лишь фактический ход событий.
      Фактическая сторона дела, восстанавливаемая на основе рассказа того же Саллюстия или Цицерона, тем не менее заметно отличается, а иногда и явно противоречит их собственным общим оценкам. Прежде всего обращает на себя внимание то обстоятельство, что Ватилина очень долго и очень стойко придерживался вполне легальных форм борьбы и вполне "конституционного" пути. Его политическая карьера складывалась вначале весьма благополучно и даже стандартно, как многие подобные же карьеры молодых римлян из аристократических семей. Он имел репутацию сулланца, и действительно впервые его фигура появляется на политической арене в годы проскрипций и террора. В 73 г. до н. э. его обвиняют в кощунственной связи с весталкой Фабией, которая, кстати говоря, была сестрой жены Цицерона, - обстоятельство, проливающее дополнительный свет на взаимоотношения между самим Цицероном и Каталиной. Однако благодаря защите видного оптимата Квинта Лутация Катула он был оправдан. В 68 г. до н. э. Каталина - претор, после чего он получает в управление провинцию Африку. В Рим же он возвращается в 66 г. до н. э., и с этого времени начинается целая серия неудач. Он выдвигает свою кандидатуру на консульский пост (на 65 г. до н. э.), однако вскоре ее приходится снять даже довыборных комиций. Дело в том, что из Африки прибыла специальная делегация, которая обратилась в сенат с жалобой на своего бывшего наместника.
      Консулами на 65 г. до н. э. избираются Публий Автроний Пет и Публий Корнелий Сулла (родственник диктатора, разбогатевший во время проскрипций). (Однако вскоре после своего избрания (но еще до вступления в должность) они были признаны виновными в подкупе избирателей, выборы кассированы, а на вновь назначенных прошли в консулы совсем другие кандидаты. Эти события послужили, видимо, причиной так называемого "первого заговора" Катилины. В нем принимали участие, помимо самого Катилины, неудачливые претенденты на консульство: Автроний и Сулла, некто Гней Писон, как говорил о нем Саллюстий, "молодой человек знатного происхождения и отчаянной отваги", и, наконец, по некоторым сведениям, даже Красс и Цезарь. Заговорщики якобы собирались убить новых консулов в день их вступления в должность, восстановить в правах Автрония и Суллу; что касается Красса, то он намечался чуть ли не в диктаторы. Однако замышляемый переворот не состоялся и был дважды сорван: один раз по вине Красса, который не явился в условленный день на заседание сената, вторично - по вине самого Катилины, который подал знак заговорщикам ранее намеченного срока70.
      Интересно, что против заговорщиков не последовало никаких репрессий. В научной литературе это странное обстоятельство (ибо намерения заговорщиков якобы стали известны) нередко объясняют тем, что в заговоре принимали участие такие влиятельные и видные политические деятели, как Красс и Цезарь. Но это явная катяжка. Цезарь, конечно, в то время не был еще ни видным, ни особо влиятельным деятелем. Влияние Красса тоже не следует переоценивать. Помпеи имел гораздо более многочисленных сторонников, и они были настроены против Красса. Скорее всего заговору не придали серьезного значения по самой простой и естественной причине: он того не заслуживал. Цицерон вообще упоминает о нем крайне бегло71; Саллюстий, правда, излагает историю заговора более подробно72, но оба они ничего не говорят об участии в нем Цезаря или Красса. В 65 г. до н. э. Катилина был привлечен к суду по жалобе африканской делегации. Его снова оправдывают, но процесс затягивается настолько, что он не может участвовать в консульских выборах и на 64 г. до н. э. Все это происходит как раз в то время, когда Цицерон собрался было выступать в качестве его защитника, хотя и не сомневался в его вине73.
      Итак, Катилина терпит неудачу с выборами уже второй раз. Но это обстоятельство его не обескураживает, и он начинает активно готовиться к выборам на 63 г. до н. э. Видимо, в это время он и выдвигает свой основной лозунг: новые долговые книги, то есть отмена всех старых долгов. Это был смелый шаг. Имя Катилины становится теперь популярным в самых различных слоях римского общества; у него появляются приверженцы как среди обремененных долгами аристократов (главным образом "золотая молодежь"!) и разорившихся ветеранов Суллы, так и среди низов - обезземеленные крестьяне, деклассированное население города. В разгар предвыборной кампании летом 64 г. до н. э. Катилина собирает своих наиболее видных сторонников. По словам Саллюстия, на этом собрании присутствовали представители как высшего, то есть сенаторского, так и всаднического сословия, кроме того, многочисленные представители муниципиев и колоний. В Риме распространился слух о благосклонном отношении Красса к новому заговору74. Катилина, обратившись с речью к собравшимся, старался всячески их воодушевить, вновь обещая кассацию долгов, проскрипции богачей, государственные и жреческие должности. В заключение он заявил, что Писон, находящийся с войском в Ближней Испании, и Публий Ситтий Нуцерин в Мавритании разделяют все пункты его программы, как и Гай Антоний, который, судя по всему, будет вместе с ним, Каталиной, избран консулом. Стоит отметить, что даже в этой речи, вкладываемой ему в уста Саллюстием, Катилина собирается реализовать свою программу только по достижении консульства, то есть вполне легальным и "конституционным" путем75.
      Во время консульских выборов на сей раз (то есть на 63 г. до н. э.) соревновались между собой 7 претендентов. Наилучшие шансы действительно были у Катилины и у Гая Антония. Позиции их наиболее серьезного соперника Цицерона ослаблялись, как уже говорилось выше76, его незнатным происхождением. Возможно, Цицерон так бы и не был избран, если бы не одно совершенно неожиданное обстоятельство. Один из незначительных участников заговора, промотавшийся аристократ Квинт Курий, желая произвести впечатление на свою любовницу, посвятил ее в планы заговорщиков, а от нее слух о намерениях Катилины и его окружения распространился по всему городу. Это и было, как считает Саллюстий, главной причиной, изменившей отношение знати к Цицерону и склонившей чашу весов в его пользу. В результате Катилина оказался забаллотированным, а консулами на 63 г. до н. э. избраны Цицерон и Гай Антоний. Но и теперь Катилина еще не хочет отказаться от легального пути. Он начинает готовиться к консульским выборам на 62 г. до н. э. Правда, наряду с этим он вербует новых участников заговора, заготовляет оружие, снабжает деньгами Манлия, который должен был собрать войско в Этрурии. Однако ни к каким открыто противозаконным действиям он пока еще не прибегает, что заставляет и Цицерона, в свою очередь, занимать явно выжидательную и осторожную позицию.
      И хотя в дальнейшем, когда уже начинается открытая борьба Цицерона с Катилиной и Цицерон в своих речах громоздит одно обвинение на другое, тем не менее из тех же катилинарий видно (во всяком случае, из первых двух), что далеко не все верили в справедливость этих обвинений77 и что обвинителю явно не хватало фактов, которые он и спешил заменить патетикой. О том же свидетельствует согласие Катилины поселиться в доме самого Цицерона, дабы доказать, что ничем противозаконным он не занимается и, в частности, против Цицерона не злоумышляет78.
      Однако чем ближе подходил срок новых выборов, тем напряженнее становилось положение. Предвыборная борьба разгоралась. Речь шла о соревновании четырех претендентов: Катилины, юриста Сульпиция Руфа, видного военачальника Лициния Мурены и Децима Юния Силана. В ходе предвыборной кампании Сулыгаций Руф неожиданно заявил о том, что он снимает свою кандидатуру в связи с решением возбудить дело против Мурены по обвинению его в подкупе избирателей.
      Такой неожиданный оборот дела значительно повышал шансы Катилины. Но чем энергичнее он добивался консульства, тем более настойчиво распространялись по городу порочащие его слухи. Говорилось, что он собирается привести на выборы сулланских ветеранов из Этрурии, что снова проводятся тайные собрания заговорщиков, что подготовляется убийство Цицерона. Возможно, что именно в это время Катилина и предлагал взять его под наблюдение в чьем-либо доме, в частности в доме Цицерона. Дело доходит до открытого разрыва с сенатом. На одном из заседаний Катон заявил о своем намерении привлечь Катилину к суду. В ответ на это Катилина произнес весьма неосторожную и "дерзкую" фразу: если, мол, попытаются разжечь пожар, который будет угрожать его судьбе, его благополучию, то он потушит пламя не водой, а развалинами79. Общая ситуация настолько накалилась, что Цицерон счел возможным перейти к более решительным действиям. На заседании сената 20 октября 63 г. до н. э. он поставил вопрос об опасности, угрожающей государству, и предложил в связи с этим отсрочить проведение избирательных комиций. На следующий день сенат заслушал специальный доклад консула о создавшемся положении, причем в конце доклада Цицерон обратился непосредственно к Каталине, предлагая высказаться по поводу предъявляемых ему претензий и обвинении. К крайнему удивлению и даже возмущению присутствующих сенаторов, последний вовсе и не пытался оправдываться; наоборот, вызывающе заявил, что, по его мнению, в государстве есть два тела: одно - слабое и со слабой головой, другое же - крепкое, но без головы; оно может найти свою голову в нем, Катилине, пока он еще жив80.
      После этого заявления Катилина демонстративно (а по словам Цицерона, с ликованием81) покинул заседание сената. Впечатление, произведенное его словами, было, видимо, настолько велико, что сенаторы тотчас же вынесли решение о введении чрезвычайного положения и вручили консулам неограниченные полномочия по управлению государством. Это была крайняя мера, к которой в Риме прибегали лишь в исключительных случаях. Через несколько дней после этого заседания были все же созваны избирательные комиций. Откладывать их на еще более поздний срок уже не было возможности, зато Цицерон постарался сделать все, чтобы оправдать декрет сената о чрезвычайном положении. Марсово поле, на котором и происходило собрание, было занято вооруженной стражей; сам консул, желая подчеркнуть грозившую лично ему смертельную опасность, явился на выборы вопреки всем правилам и обычаям в панцире и латах. Однако выборы прошли спокойно. Катилина снова был забаллотирован, консулами на 62 г. до н. э. избраны Децим Юний Силан и Луций Лициний Мурена. Таким образом, четвертая по счету попытка Катилины добиться консульства легальным путем, в рамках законности, снова окончилась провалом.
      6. "Отец отечества"
      Только теперь, после этой новой неудачи, Катилина вступает на иной путь борьбы. На срочно созванном совещании заговорщиков он сообщает о намерении лично возглавить войска, собранные в Этрурии одним из его наиболее ярых приверженцев, Гаем Манлием. Два видных участника заговора заявляют о своей готовности завтра же расправиться с Цицероном. Но покушение это не удается: предупрежденный осведомителями, Цицерон окружил свой дом стражей, а заговорщикам, когда они явились к нему с утренним визитом, было отказано в приеме. 8 ноября снова было собрано экстренное заседание сената, в котором вместо обычного доклада консул неожиданно выступил с эффектной речью. Это и была так называемая первая речь против Катилины, первая катилинария. Построенная по всем правилам ораторского искусства, она имела большой успех. Основной тезис этой речи - требование Цицерона, чтобы Катилина покинул Рим, поскольку между ним, желающим опереться на силу оружия, и консулом (то есть Цицероном), опирающимся только на силу слова, должна находиться стена82. Катилина, видя, что подавляющее большинство сената настроено по отношению к нему крайне враждебно, почел за благо внять совету и в тот" же вечер покинул Рим.
      Во всяком случае, выступая на следующий день (то есть 9 ноября) со своей второй речью перед народом, Цицерон начал ее именно с того, что в свойственной ему манере, с использованием всех риторических приемов заявил; "Он ушел, он удалился, он бежал, он вырвался!"83. Во второй речи повторены, в общем, те же довольно расплывчатые обвинения, что и в первой. Это даже не столько обвинения, сколько снова некая характеристика, или портрет Катилины. Зато дан довольно детальный анализ его окружения, или, как говорит Цицерон, его "войск": перечислено шесть разных категорий сторонников Катилины84. Вскоре после всех этих событий в Риме становится известно, что Катилина, прибыв в лагерь Манлия в Этрурии, присвоил себе знаки консульского достоинства. Тогда сенат объявляет его и Манлия врагами отечества и поручает консулам произвести набор армии. Начинается последний месяц пребывания у власти консулов 63 г. до н. э. Но именно в этом месяце развитие событий, именуемых заговором Катилины, принимает трагический оборот. Катилинарцы, оставшиеся в Риме без своего вождя, не пали духом, проявив определенную организованность, решимость, энергию.
      Руководящую группу заговорщиков возглавил теперь Публий Корнелий Лентул. Ему якобы было предсказано, что он тот третий представитель рода Корнелиев - до него уже были два: Цинна и Сулла, - которому уготованы "царская власть и империум" в Римском государстве85. Был разработан следующий план действий: народный трибун Луций Вестия подвергнет в комициях резкой критике деятельность Цицерона, возлагая на него ответственность за фактически уже начавшуюся гражданскую войну, что и послужит сигналом к решительному выступлению. Большой отряд заговорщиков во главе со Статилием и Габинием должен поджечь город одновременно в 12 местах, Цетегу поручается убийство Цицерона, а ряду молодых участников заговора из аристократических семей - истребление их собственных родителей. В это время в городе находились послы галльского племени аллоброгов, которые прибыли в Рим, дабы подать жалобу, на притеснения магистратов и действия публиканов, сумевших довести общину аллоброгов почти до полного разорения. У Лентула явилась идея привлечь это галльское племя к участию в заговоре, и он дает поручение одному из своих доверенных людей вступить в соответствующие переговоры с послами. Сначала представителю Лентула как будто удается соблазнить послов-аллоброгов всякими заманчивыми обещаниями. Но, поразмыслив, они все же предпочли надеждам на радужное будущее более надежные позиции в настоящем. Поэтому обо всех предложениях заговорщиков они сообщили своему патрону, некоему Фабию Санге, а тот, в свою очередь, немедленно доложил обо всем Цицерону. Последний посоветовал аллоброгам во что бы то ни стало получить от главарей заговора письма, адресованные вождям их племени. Лентул, Цетег, Статилий и Габиний оказались настолько неопытными конспираторами, что охотно вручили компрометирующие их документы послам-аллоброгам за всеми полагающимися подписями и печатями. Все дальнейшее было разыграно, как по нотам. Когда в ночь со 2 на 3 декабря аллоброги с сопровождавшим их представителем заговорщиков Титом Вольтурцием пытались выехать из Рима, они по распоряжению Цицерона были задержаны на Мульвийсвом мосту и доставлены обратно в город. Имея теперь на руках документальные доказательства преступной, антигосударственной деятельности заговорщиков, Цицерон распорядился об их аресте.
      На утреннем заседании сената заговорщикам был учинен допрос. Тит Вольтурций, допрашиваемый первым, сначала все отрицал, но когда сенат гарантировал ему личную безопасность, охотно покаялся и выдал всех остальных. Аллоброги подтвердили его показания: с этого момента арестованные главари заговора оказались в безвыходном положении. Сначала речь шла о четырех: Лентуле, Цетеге, Габинии и Статилии, - но затем к ним был присоединен некто Цепарий, который, по планам заговорщиков, должен был поднять восстание в Апулии. Слух об окончательном раскрытии заговора и об аресте его вождей распространился по всему городу. К храму богини Согласия, где и происходило заседание сената, собрались огромные толпы народа. Цицерону была устроена овация, и он обратился к народу с новой речью против Катилины (третья катилинария). В этой речи уже звучат ноты торжества, и именно этой речью открывается кампания безудержного самовосхваления, за что над ним издевался еще Плутарх86. Начиная свою речь, Цицерон сравнивал себя всего-навсего с Ромулом, а заканчивая ее, - с Помпеем87.
      На следующий день в сенате были заслушаны показания некоего Луция Тарквиния, который тоже направлялся к Катилине, но по дороге был задержан и возвращен в Рим. Он подтвердил показания Вольтурция, говоря о готовившихся поджогах, убийствах сенаторов и о походе Катилины на Рим, но зато когда он заявил, что был направлен к последнему самим Крассом, чтобы ускорить намечавшийся поход, это вызвало бурю возмущения среди сенаторов, значительная часть которых, по словам Саллюстия, находилась от Красса в полной зависимости88. Однако дело еще не было доведено до логического конца. Теперь следовало решить судьбу заговорщиков, тем более что, по распространившимся в тот день слухам, вольноотпущенники Лентула и Цетега якобы замышляли освободить арестованных при помощи вооруженной силы. Цицерон снова созывает - 5 декабря - заседание сената, на котором ставит вопрос о том, как следует поступить с теми, кто находится под арестом и уже признан виновным в государственной измене. Знаменитое заседание сената 5 декабря подробно описано всеми авторами, повествующими о заговоре (наиболее подробно, конечно, Саллюстием). Первым при обсуждении вопроса получил слово избранный консулом на 62 г. до н. э. Децим Юний Силан. Он высказался за высшую меру наказания. К нему присоединился другой консул предстоящего года - Луций Лициний Мурена - и ряд сенаторов. Однако когда очередь дошла до избранного претором на 62 г. до н. э. Гая Юлия Цезаря, то прения приняли иной и неожиданный оборот. Отнюдь не обеляя заговорщиков, Цезарь высказался тем не менее против смертной каши как меры противозаконной (без решения народного собрания) и, кроме того, как весьма опасного прецедента. Он предложил пожизненное заключение (распределив арестованных по муниципиям); имущество же осужденных должно быть конфисковано в пользу казны. Предложение Цезаря произвело резкий перелом в настроении сенаторов. Не помогло даже то, что Цицерон, нарушая процессуальные нормы, выступил сам с очередной речью против Катилины (четвертая катилинария). Собственно говоря, он как председатель не должен был оказывать давление на собрание и навязывать свою точку зрения. Поэтому он выступил крайне дипломатично: призвал членов сената голосовать по совести, не заботясь о его безопасности, но руководствуясь лишь интересами государства. Слишком уклончивая речь не достигла цели. Было внесено предложение отложить окончательное решение о судьбе заговорщиков до победы над Катилиной и его войском. Снова выступил Децим Силан и разтяснил, что под высшей мерой наказания он подразумевал именно тюремное заключение. Неясно, каково оказалось бы в этой сложной ситуации окончательное решение сената, если бы не крайне резкая, решительная и убежденная речь Марка Порция Катона, который обрушился на заговорщиков, на всех колеблющихся, а Цезаря весьма прозрачным намеком изобразил чуть ли не соучастником заговора. После его выступления большинство сенаторов проголосовало за смертную казнь.
      Поздним вечером 5 декабря Цицерон лично препроводил Лентула в подземелье Мамертинской тюрьмы; преторы доставили туда же остальных четырех арестованных. Все они были удушены рукой палача. После этого консул обратился к толпе, которая вновь собралась на форуме и не расходилась, несмотря на поздний час. Его речь не была на этот раз чересчур пространной, она состояла всего лишь из одного слова. Консул торжественно произнес: "vixerunt", - что означает: "они прожили" (обычный в Риме способ оповещения о чьей-либо смерти в смягченной форме). А через 150 лет после этих событий Плутарх так описывал этот триумфальный успех Цицерона: "Было уже темно, когда он через форум двинулся домой. Граждане не провожали его в безмолвии и строгом порядке, но на всем пути приветствовали криками, рукоплесканиями, называя спасителем и новым основателем Рима. Улицы и переулки освещались огнями факелов, выставленных чуть ли не в каждой двери. На крышах домов стояли женщины со светильниками, чтобы почтить и увидеть консула, который с торжеством возвращался к себе в блистательном сопровождении самых знаменитых людей города. Едва ли не все это были воины, которые не раз со славою завершали дальние и трудные походы, справляли триумфы и далеко раздвинули рубежи Римской державы и на суше и на море, а теперь они единодушно говорили о том, что многим тогдашним полководцам римский народ был обязан богатством, добычей и могуществом, но спасением своим и спокойствием - одному Цицерону, избавившему его от такой великой и грозной опасности"89.
      Вскоре особым решением народного собрания спасителю-консулу была вынесена благодарность и присвоен почетный титул "отец отечества". Торопливая и беззаконная казнь пяти видных участников заговора была, пожалуй, предпоследним актом разыгравшейся драмы. Очень многие из сторонников Каталины стали покидать его лагерь, как только до них дошла весть о судьбе Лентула, Цетега и других казненных. И хотя сам Катилина еще существовал и войско его еще не было разбито, исход движения был, в общем, предрешен, И действительно, в самом начале 62 г. до н. э. на севере Италии, около г. Пистория, произошло решающее сражение между войском Катилины и направленной против него сенатом армии. Этой армией командовал его бывший единомышленник - консул Гай Антоний. Не желая, видимо, выступать против Катилины лично, он поручил ведение боя своему легату, опытному военачальнику Марку Петрею. Сражение было крайне ожесточенным. Катилина был разбит. Сам он погиб, ринувшись, как простой воин, в гущу боя. Его тело нашли далеко от своих, среди трупов вражеских воинов, и, по словам Саллюстия, "на лице его выражалась все та же непреклонность характера, которой он отличался и при жизни"90.
      7. Вместо эпилога
      Приведенное выше изложение событий основано на показаниях наших главных источников, то есть того же Цицерона и Саллюстия (а частично и Плутарха). И поэтому нетрудно убедиться в наличии определенного разрыва, даже противоречия между фактической стороной дела и оценкой или толкованием самих фактов этими авторами. В чем же причина подобного несоответствия? На первый взгляд кажется, что историк, желающий изучить заговор Катилины, находится в особо благоприятном положении. Действительно, немного найдется событий древней истории, которые были бы столь подробно освещены, да еще самими современниками. Но в данном случае это бесспорное преимущество оказывается одновременно и крупнейшим недостатком. Не говоря уже о Цицероне, который выступает как открытый, яростный враг Катилины и от которого и не приходится ожидать объективности, следует отметить крайне пристрастное освещение событий Саллюстием. Последний не был, насколько известно, личным врагом Катилины, но зато для него руководитель заговора - не что иное, как персонификация, живое воплощение того тезиса, на котором держится вся историко-философская концепция сочинения Саллюстия, - тезиса о моральном разложении римского общества, в частности нобилитета.
      Вот так и возникает определенная историческая аберрация, в результате которой общая картина заговора не только не проясняется, но скорее выглядит искаженной. Не случайно поэтому в новейшей историографии - как в зарубежной, так и в отечественной - существуют самые противоречивые оценки и движения в целом и его вождя. Заговор Катилины нередко интерпретируется как последнее крупное выступление римской демократии, а сам Катилина предстает чуть ли не в образе беззаветного борца за свободу; но не менее часто говорится и о том, что он стремился к захвату единоличной власти, к режиму диктатуры, а движение в целом имело авантюрный и даже реакционный характер. Какова же должна быть подлинная оценка этого движения? Следует ли квалифицировать его как движение демократическое или, наоборот, как стремление вождя (а быть может, вождей) заговора установить личную диктатуру? На наш взгляд, нет достаточных оснований ни для того, ни для другого вывода.
      Прежде всего - вопрос о движущих силах заговора, о составе заговорщиков. Основной лозунг, под которым развертывалось выступление, - кассация долгов - лозунг как бы вполне демократический, на самом деле привлекал и разорившихся аристократов, и сулланских ветеранов, и "золотую молодежь", не говоря уже о деклассированных низах населения Рима. Примерно эти общественные категории и перечисляются Цицероном, когда он анализирует состав заговорщиков во второй катилинарии. Он насчитывает шесть различных групп или категорий участников заговора, "полчищ Катилины". Первая категория - это те, кто, несмотря на огромные долги, владеет крупными поместьями и не в состоянии расстаться с ними. Вторая - те, кто, будучи обременен долгами, стремится все же к достижению верховной власти и почетных должностей. Третья - в основном разорившиеся колонисты, ветераны Суллы. Четвертая - самого пестрого, смешанного состава, то есть люди, безнадежно залезшие по тем или иным причинам в долги и находящиеся под вечной угрозой вызова в суд, описи имущества и т. п. В эту группу входят как те, кто живет в самом Риме, так и живущие в сельской местности. Пятая - всякого рода преступные элементы, которых не вместит никакая тюрьма. И, наконец, последняя, шестая категория - преданнейшие приверженцы и любимцы Катилины, то есть вылощенные щеголи, бездельники и развратники из среды "золотой молодежи"91.
      Таков анализ Цицерона. Этот анализ, очевидно, - наиболее интересное и объективное наблюдение, совпадающее не только с картиной, изображенной Саллюстием92 (подобное обстоятельство само по себе еще не имело бы доказательной силы), но и со всем тем, что известно о социальной дифференциации римского общества того времени. Последнее соображение можно считать решающим. Поэтому наиболее объективной и вместе с тем наиболее осторожной оценкой движения будет, пожалуй, вывод о том, что заговор Катилины - типичное движение эпохи кризиса и разложения полисной демократии, в котором принимали участие различные социальные группировки, вплоть до деклассированных слоев населения, и в котором демократические лозунги и тенденции были приправлены значительной долей политического авантюризма, демагогии.
      Что касается политического облика самого руководителя заговора, то он тоже достаточно характерен. О чем говорят его действия? Что он представляет собою, если отвлечься от тех страшных, но все же весьма малоправдоподобных обвинений морально-этического порядка, которые так искажают для позднейших историков его образ? Известно, что он четырежды пытался легально добиться консульского звания, то есть действовал всецело в рамках неписаной римской конституции, в рамках полисных традиций и норм. Только после четвертой неудачи, видя резко отрицательное к себе отношение со стороны сената, провоцируемый к тому же Цицероном, он решается наконец сойти с "конституционного" пути. Но и в воинском лагере, куда он бежит из Рима, он тем не менее стремится придать какую-то видимость законности и "легальности" своей власти, появляясь всюду с отличительными знаками консульского достоинства. Ничто, ни один известный факт не свидетельствует о том, что он стремился к единоличной диктатуре, хотя, с другой стороны, нет никаких оснований утверждать - в особенности после того прецедента, каковым была диктатура Суллы, - что он наотрез отказался бы от такой возможности, будь она подсказана реальной ситуацией. Но тут историк вступает уже на зыбкую почву догадок. Бесспорно одно: Катилина как истинный представитель своего класса и эпохи принадлежал к тому поколению политических деятелей Рима, которые еще находились во власти полисных, а следовательно, "республиканских" норм, традиций и даже иллюзий.
      Такова общая оценка движения Катилины. Но в данном случае это движение, этот факт римской истории интересует нас не только как таковой, не только сам по себе, но и как определенный этап политической деятельности и карьеры Цицерона. Тем более что окончательное разоблачение заговора, бесспорно, - кульминационный пункт его успехов на государственном поприще. Именно в ходе борьбы против Каталины и его окружения складывается, точнее, окончательно формируется тот политический лозунг, верность которому Цицерон сохраняет затем на протяжении всей своей жизни, лозунг "согласие сословий" или "объединение всех достойных". Впервые намек на возможность блока между двумя высшими сословиями - сенаторским и всадническим - проскальзывает еще в речи за Клуенция, то есть в 66 г. до н. э.93, затем в какой-то мере при защите Рабирия94, однако развернутая картина единения сенаторов и всех "честных и достойных людей" дана "крупным планом" лишь в катилинариях. Причем если в первой речи против Катилины говорится главным образом о необходимости подобного объединения95, то в последней развертывается совершенно апологетическое изображение того согласия сословий, которое якобы уже охватило все слои населения, начиная от "возродившегося" в момент опасности союза между сенаторами и всадниками и кончая отношением к заговору вольноотпущенников и даже рабов96. Вряд ли следует сейчас касаться вопроса о том, насколько сам Цицерон верил в реальность "согласия сословий", или вопроса о пропагандистском значении и политической актуальности этого лозунга. Важнее отметить, что Цицерон берет его "на вооружение" фактически во время и в ходе борьбы с Каталиной. Не менее важен и другой момент. Речь идет о концепции "меча и тоги". Эта концепция, очевидно, была связана с ориентацией на Помпея. Вполне вероятно, что она зародилась в период борьбы Цицерона за достижение консульской должности97, однако более или менее четко выявилась несколько позднее - в связи с движением Катилины. Так, вторая катилинария завершается эффектным обещанием Цицерона пресечь начинающуюся гражданскую войну (а такие войны издавна считаются наиболее жестокими и кровопролитными), не снимая с себя мирной тоги98. Некое принципиальное изложение концепции, а потому и не связывающее ее с какими-либо "персоналиями", содержится в речи за Мурену, которая, по всей вероятности, была произнесена после удаления Катилины из Рима, но еще до ареста и казни заговорщиков99.
      В последних катилинариях мотив "меча и тоги" не только настойчиво повторяется, но и конкретизируется применительно к Помпею, а также и к самому автору речей. В третьей катилинарии не раз подчеркивается, что государство своим спасением, а народ римский своей победой впервые обязаны "императору, носящему тогу"100, а в конце речи прямо говорится об одновременном наличии в Римском государстве двух выдающихся граждан: "один из которых провел границы нашей державы не по земле, но по небу, а другой спас оплот и самое ее средоточие"101. В последней речи против Катилины снова встречается упоминание о тоге в связи с благодарственным молебствием, которое сенат назначил от имени Цицерона, причем подчеркивается, что подобный почет впервые оказан магистрату, носящему тогу102, а затем, когда "под занавес" идет перечисление выдающихся полководцев и упоминается наряду с другими Помпеи, то звучит уже совершенно новая нота: не только сопоставление своих заслуг перед государством с заслугами Помпея и других завоевателей, но и определенный намек на то, что еще неясно, чьи заслуги, по существу, важнее. Ибо здесь говорится: "Среди похвал, расточаемых этим людям, найдется, конечно, место и для моей славы, так как заслуга завоевания новых провинции, куда мы можем выезжать, не может оказаться выше заботы о том, чтобы у отсутствующих после их побед было куда возвратиться"103.
      Это отнюдь не случайный момент, не единичное высказывание, но упоение своей победой, начало головокружения от успехов. Пока исход борьбы с Каталиной был еще не совсем ясен, Цицерон говорит о двух родах деятельности, которые могут возвести человека на высшую ступень достоинства, о двух равновеликих силах - "меч" и "перо", или "меч" и "тога", и даже отдает некоторое предпочтение "мечу", "лагерю"; но, как только победа и конечный успех перестали вызывать какое-либо сомнение, он уже готов провозгласить приоритет "тоги" над "мечом". Собственно говоря, именно так он и поступает в будущем, причем чем дальше отодвигается от него этот день блистательного его триумфа, тем более уверенно говорит он, что именно тогда и произошло величайшее, достославное событие - "оружие отступило перед тогой"104. Все это свидетельствует о том, что Цицерон не в меньшей степени, чем Каталина, находился в плену полисных традиций и иллюзий. Он не мыслил борьбы иным оружием, чем власть консула или авторитет сената; он не представлял себе иного плацдарма этой борьбы, чем римский форум. Но оружие из арсеналов Римской республики выглядело теперь оружием устаревшего образца, а дальнейшие судьбы государства решались уже отнюдь не речами или голосованием на форуме.
      Вот почему и Цицерон в момент, казалось бы, наибольшего успеха в своей политической карьере оказывается, по существу, лишенным серьезной опоры. Он никогда не искал ее в демократических слоях римского населения, да сейчас это, пожалуй, уже и не имело смысла. Подавление заговора Каталины показало всю слабость так называемой римской "демократии": ее социальную разнородность, распыленность ее сил, отсутствие организации. Судьба заговора только подтвердила полную безнадежность попыток захватить власть, опираясь на эти распыленные, неустойчивые, бесформенные группы населения. Но и сенат не был достаточно надежной опорой. Конечно, Цицерон всей своей деятельностью на посту консула стремился заслужить доверие сенатских кругов, добиться, наконец, того, чтобы стать "своим" в их среде, и в значительной мере преуспел в этих стараниях. Но сложность вопроса заключалась теперь в другом. Изменилось положение самого сената, его роль в государстве. Прежний непререкаемый авторитет был им утрачен. Сенат перестал быть единственным средоточием политического руководства. Поддержка сената и опора на сенат не всегда гарантировали теперь устойчивость положения. В этой ситуации концепция Цицерона, концепция содружества "меча" и "тоги" или даже приоритета "тоги", выглядела более чем сомнительно. Развитие событий подсказывало скорее обратное соотношение. И если в ходе только что ликвидированного заговора обращение Каталины к армии можно было рассматривать как вынужденный шаг, почти как акт отчаяния, то вместе с тем все более прояснялось значение армии как самой организованной силы, а потому и единственной реальной опоры в политической борьбе. Однако это был путь не только не предусмотренный, но и решительно отвергаемый всеми республиканскими нормами и традицией, всей системой полисной демократии. Избрание подобного пути неизбежно вело к коренной ломке самой этой системы. Не всякий мог понять неизбежность и необходимость такой ломки, а поняв - отважиться, наконец, отважившись - суметь произвести ее.
      Излишне говорить, насколько чужд был Цицерону подобный образ и мыслей, и действий. Наоборот, он был еще уверен в своем успехе, верил в него и не понимал всей иллюзорности одержанной победы. Для него еще не развеялся угар восторженных кликов, приветствий, бурных рукоплесканий. Он - отец отечества, "император в мирной тоге", второй Ромул, если и не основавший Рим, то спасший его от верной гибели. Безусловно, полагал он, судьбой назначен один и тот же срок (и этот срок продлится вечно) как для процветания Римской республики, так и для памяти о его консульстве105. Но, как показало ближайшее будущее, это действительно были лишь иллюзии. Уже вставал призрак тирании, призрак империи.
      ПРИМЕЧАНИЯ
      1. Plutarchos. Cic., 1.
      2. Ibid.
      3. Cicero. De leg., 3, 36; Brut., 308.
      4. Cicero. Ad. fam., 16, 26, 2.
      5. Cicero. De leg., 2, 3.
      6. Plutarchos. Cic, 40.
      7. Cicero. De leg., 1, 13.
      8. Cicero. Brut., 89.
      9. Cicero. Cael., 72; Brut.. 308.
      10. Cicero. De orat., 1, 2, 5.
      11. Cicero. Quin., 1, 4.
      12. Cicero. Rosc. Am., 1, 2.
      13. Ibid., 45, 130 - 132; 47, 136.
      14. См., например, M. Gelzer. Cicero. Wiesbaden. 1969, S. 23.
      15. Plutarchos. Cic, 3.
      16. Ibid, 4.
      17. Ibid., 5.
      18. Cicero. Planc, 64 - 66.
      19. Cicero. In Verr., 1, 12.
      20. Ibid., 2, 5, 170.
      21. Cicero. Att., 1, 6, 2.
      22. Ibid., 1, 10, 3 - 4.
      23. Q. Cicero. Comm. pet., 4.
      24. Cicero. Man., 6.
      25. Ibid., 19.
      26. Ibid., 28.
      27. Ibid., 36.
      28. Ibid., 70 - 71.
      29. Ibid., 52.
      30. M. Gelzer. Die Nobilitat der romischen Republik. Leipzig. 1912.
      31. См., например, M. Gelzer. Caesar. Munchen. 1942.
      32. M. Gelzer. Cicero, S. 13, 15, 22, 45, 63.
      33. См. Н. А. Машкин. Римские политические партии в конце II и в начале I в. до н. э. "Вестник истории", 1947, N 3, стр. 126 - 139.
      34. Cicero. Sest., 96.
      35. Ibid., 97.
      36. Ibid., 98.
      37. Ibid., 137 - 138.
      38. Ibid., 103.
      39. Cicero. Rep., 2, 12, 23.
      40. Cicero. De har. resp., 40 - 41.
      41. Ibid., 53 - 54.
      42. Ibid., 53.
      43. Ср.: Cicero. Flacc, 58; Cat., 1, 3, 7.
      44. Cicero. Rep., 1, 48; 50; 65; 2, 23; 41; 3, 47; Leg. 2, 30; 3, 10; 33, 38.
      45. Cicero. Att., I, 20; 9, 11; 14, 21; Q. fr. 1, 1.
      46. Cicero. Rab., 15; Cat., 4, 9.
      47. Cicero. Cat, 4, 9; ср.: Leg. agr., 2, 6 - 7.
      48. Cicero. Rep., 1, 42; 47; 3, 28.
      49. См., например, Cicero. Rep., 1, 31.
      50. Cicero. Leg. agr., I, 23; 2, 6; 7; 9; 15; 102.
      51. Q. Cicero. Comm. pet., 5.
      52. Cicero. Mur., 30.
      53. Ibid.
      54. Cicero. Att., I, 1, 1 - 2.
      55. Ibid., I, 2, 1; ср. Att., I, I, 1.
      56. См. М. Gelzer. Cicero. Wiesbaden. 1969, S. 66 (Anm. 63).
      57. Q. Cicero. Comm. pet., 16.
      58. Ibid., 53.
      59. Ibid., 53; 2; 54.
      60. Cicero. Leg. agr., 2, 4; ср.: Vat., 6; Pis., 3.
      61. Sallustius. Cat., 5.
      62. Ibid.
      63. Ibid., 15.
      64. Cicero. Cat., 1,3.
      65. Ibid., I, 12.
      66. Ср.: ibid., 2, 1: 3, 1 - 2; 4, 2; 4; 14.
      67. Ibid., I, 12; 30; 2, 7.
      68. Ibid., 2, 7 - 9.
      69. Plutarchos. Cic., 10; ср. Sallustius. Cat., 22.
      70. Sallustius. Cat., 18.
      71. Cicero. Cat., I, 15.
      72. Sallustius. Cat., 18.
      73. См. выше, стр. 125.
      74. Sallustius. Cat., 17.
      75. Ibid., 21.
      76. См. стр. 125, а также "Вопросы истории", 1972, N 2, стр. 126.
      77. Cicero. Cat., 2,3; 14; ср.: 3, 7.
      78. Ibid., I, 19.
      79. Cicero. Mur., 51; Sallustius. Cat., 31.
      80. Cicero. Mur., 51.
      81. Ibid.
      82. Cicero. Cat., I, 10; ср.: Plutarchos. Cic, 16.
      83. Cicero. Cat., 2, I.
      84. Ibid., 2, 18 - 23.
      85. Ibid., 3, 9; ср.: 4, 2; Sallustius. Cat., 47.
      86. Plutarchos. Cic, 24; 51.
      87. Cicero. Cat, 3, 2; 26.
      88. Sallustius. Cat., 48.
      89. Plutarchos. Cic, 22.
      90. Sallustius. Cat., 61.
      91. Cicero. Cat., 2, 18 - 23.
      92. Sallustius. Cat., 14; 16.
      93. Cicero. Cluent., 152.
      94. Cicero. Rab., 20.
      95. Cicero. Cat., 1, 21; 32; ср.: 2, 19.
      96. Ibid., 4, 14 - 16; 18 - 19; 22.
      97. См. выше, стр. 124.
      98. Cicero. Cat., 2, 28.
      99. См.: Cicero. Mur., 24; 29; 30.
      100. Cicero. Cat., 3, 15; 23. "Император" здесь - республиканский титул победоносного полководца.
      101. Ibid., 3,26.
      102. Ibid., 4, 5.
      103. Ibid., 4, 21.
      104. См., например, Cicero. Off., I, 77.
      105. Cicero. Cat., 3, 2; 26.